Роберт Маккаммон

Они жаждут

Robert R. McCammon

THEY THIRST

Copyright © 1981 by Robert R. McCammon

BLOOD IS THICKER THAN HOLLYWOOD

Copyright © 2020 by McCammon Corporation

All rights reserved

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

© С. Б. Удалин, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Они жаждут

Салли, без чьей поддержки я не смог бы осуществить задуманное

Было за полночь в Топанге,

И сказал диджей:

«Полнолуние сегодня.

Кто со мной в Эл-Эй?»

Уоррен Зивон

Я убью за любовь.

Я убью за любовь.

Господом Богом поклясться готов,

Я убью за любовь.

Рори Блэк

Тени скачут по стене,

Полоса за полосой,

И сливаются в густой

Безысходности теней.

Огастес Джулиан Рекьер

Я хотел бы выразить признательность людям, которые помогли мне собрать материал для этой книги: доктору медицины У. Б. Макдональду, доктору медицины Джеймсу Р. Флетчеру, комендор-сержанту Морской пехоты США Ларри Року, капитану Морской полиции США Полу Т. Тейлору; сержанту полиции Уильяму Ладлоу, Раду Флореску и Рэймонду Т. Макнелли за то, что хранят легенды, а также Майку и Элизабет.

Р. М.

Пролог

В пламени печи плясали демоны.

Они кружились, извивались и плевались в глаза мальчику, который сидел у самого огня, машинально подогнув под себя ноги, как обычно делают очень гибкие дети. Он подпер руками подбородок и молча смотрел, как языки пламени сходятся, сливаются и распадаются на части, с шипением раскрывая свои тайны. Мальчику всего шесть дней назад исполнилось девять лет, но, поскольку отец еще не пришел домой, он ощущал себя совсем взрослым, а огненные демоны смеялись над ним.

– Останешься за старшего до моего возвращения, – сказал отец, наматывая веревку на свою медвежью лапу. – Позаботься о матери и о том, чтобы все было в порядке, пока мы с твоим дядей будем далеко. Ты меня понял?

– Да, папа.

– Приноси ей дрова, когда она попросит, и аккуратно складывай у стены, чтобы просохли. И вообще делай все, что она скажет, хорошо?

– Сделаю.

Мальчик все еще видел морщинистое, обветренное лицо отца, нависшее над ним, чувствовал твердокаменную руку на своем плече. Тяжелая отцовская хватка словно бы передавала его безмолвный наказ: «Я иду на серьезное дело, сынок. Не обольщайся насчет этого. Присматривай за матерью и сам будь осторожен».

Уверившись, что мальчик все правильно понял, отец удовлетворенно кивнул.

Следующим утром мальчик сидел у кухонного окна и смотрел, как дядя Йожеф запрягает двух сивых коней в семейный фургон. Родители отошли в дальний конец комнаты, к запертой на засов двери. Отец надел шерстяную шапку и тяжелый овчинный полушубок, которую жена сшила ему на Рождество много лет назад. Потом забросил на плечо моток веревки. Мальчик уныло ковырялся в миске с мясным бульоном и прислушивался к разговору родителей, хотя и понимал, что они нарочно говорят шепотом, чтобы он ничего не услышал. А даже если и услышит, то все равно ничего не разберет.

«Так нечестно, – подумал он, запуская пальцы в бульон и выуживая оттуда кусок говядины. – Раз уж я остаюсь за старшего, то должен знать и все тайны».

Внезапно мама перестала следить за своим голосом.

– Прошу тебя, пусть этим займется кто-то другой!

Но отец приподнял ее подбородок и посмотрел в серые, как то утро, глаза.

– Я должен все сделать сам, – сказал он, и вид у мамы стал такой, как будто она очень хотела заплакать, но никак не получалось.

Все свои слезы она выплакала прошлой ночью, лежа на пуховой перине в соседней комнате. Мальчик всю ночь напролет слушал ее рыдания. Эти тяжкие часы словно разбили его сердце; и сколько бы времени ни прошло по другую сторону сумерек, его уже не излечишь.

– Нет, нет, нет, – повторяла мама опять и опять, как будто это было волшебное слово, которое не позволит отцу выйти на залитый солнцем заснеженный двор, как будто оно могло превратить деревянную дверь в каменную стену, способную удержать отца внутри дома, а все его тайны – снаружи.

Когда мама затихла, отец взял двустволку с ружейной стойки у двери. Открыл казенник, зарядил оба ствола и аккуратно поставил ружье на место. Потом обнял маму, поцеловал и сказал:

– Я люблю тебя.

Мама прильнула к нему, словно вторая кожа, но тут дядя Йожеф постучал в дверь и крикнул:

– Все готово, Эмиль! Пора ехать!

Отец на мгновение задержал маму в объятиях, потом взял купленную в Будапеште винтовку и открыл дверь. Он остановился на пороге, и снежинки запорхали вокруг него.

– Андре! – позвал он мальчика, и тот вскинул голову. – Позаботься о матери и проследи, чтобы дверь всегда была заперта на засов. Ты меня понял?

– Да, папа.

Уже в дверях, стоя на фоне выцветшего неба и багряных зубцов далеких гор, отец бросил взгляд на жену и тихо произнес всего три слова. Почти неразличимых, но мальчик сумел уловить их, и сердце его забилось от смутного беспокойства.

– Отслеживай мою тень, – сказал отец.

Он вышел из дома, и ноябрьский ветер занял его место. Мама стояла на пороге, ее волосы засыпа́ло снегом, отчего она словно бы старела с каждой минутой. Она не отрывала глаз от фургона, а двое мужчин гнали коней по мощеной дороге, торопясь встретиться с остальными. Стояла долго, с изможденным лицом на фоне обманчиво-белой чистоты мира за дверью. Когда громыхающий фургон скрылся из виду, она вернулась в дом и заперла дверь на засов. Подняла глаза на сына и проговорила с улыбкой, больше похожей на гримасу боли:

– А теперь садись за уроки.

Прошло три дня после отъезда отца. И вот теперь демоны со смехом плясали в огне, а в доме поселилось какое-то ужасное, неосязаемое существо. Оно то занимало пустующий стул возле печи, то усаживалось между мальчиком и женщиной за ужином, преследуя их повсюду, словно туча черного пепла, поднятого странствующим ветром.

В углах обеих комнат становилось все холодней, запас дров постепенно уменьшался, и было заметно, как призрачный туман вырывается из ноздрей матери при каждом выдохе.

– Я возьму топор и наколю дров, – сказал мальчик, поднимаясь со стула.

– Нет!

Мать мгновенно вскинула голову, их серые глаза встретились и не расходились несколько секунд.

– Переночуем с тем, что у нас есть. Сейчас слишком темно, подожди, пока рассветет.

– Но этого же не хватит…

– Я сказала: «Подожди до утра!»

Она почти сразу отвела взгляд, как будто устыдившись чего-то. В отблесках пламени сверкали вязальные спицы, а из-под них постепенно появлялся свитер для мальчика. Он сел на место и увидел ружье в дальнем углу комнаты. Двустволка тускло светилась красным огнем, словно чей-то глаз в темноте. Вдруг огонь вспыхнул, взвился и затрещал, поднявшийся пепел закрутился в дымоходе и вылетел наружу. Жар волнами окатывал скулы и переносицу мальчика, а его мать качалась в кресле у него за спиной, время от времени поглядывая на профиль своего сына.

Причудливые картины сплетались в пламени, образуя живую фреску: мальчик увидел черную повозку, которую везли две белые лошади с траурными плюмажами, увидел облака пара от их дыхания. В повозке лежал незатейливый маленький гроб. Следом шли мужчины и женщины в черной одежде, кого-то сотрясали рыдания, кто-то всхлипывал. Сапоги хрустели по снегу. Приглушенные звуки. Печать тайны на лицах. Пугливо-прищуренные взгляды в сторону багряно-серой горы Джегер. В этом гробу лежал маленький Гриска, и траурная процессия везла то, что от него осталось, на кладбище, где уже поджидал лелкес[1].

Смерть. Она всегда казалась мальчику чем-то холодным, чуждым и далеким, не принадлежавшим ни его миру, ни миру отца с матерью, а скорее тому, в котором жила бабушка Эльза, когда стала совсем больной, с пожелтевшей кожей. Тогда отец и произнес это слово: «Умирает». В ее комнате нужно было вести себя тихо, потому что она не могла больше петь тебе и хотела теперь только одного – спать. Смерть казалась мальчику временем, когда умолкают все песни и ты счастлив только тогда, когда закрываешь глаза. И вот теперь он смотрел на ту похоронную повозку в своей памяти до тех пор, пока не просело полено и язычок пламени не появился в другом месте. Мальчик вспомнил, как перешептывались одетые во все черное жители Крайека: «Какой ужас! Всего восемь лет. Бог забрал его».

Бог? Остается только молиться и надеяться, что Ивона Гриску и в самом деле забрал Бог.

Мальчик продолжал вспоминать. Он видел, как гроб опускали на веревках в темный квадрат в земле, а лелкес читал молитвы и помахивал распятием. Крышку гроба заколотили гвоздями и обмотали колючей проволокой. Перед тем как могилу засыпали землей, лелкес перекрестился и бросил туда свое распятие. Это случилось неделю назад, до того как потерялась вдова Янош, до того как семья Шандор исчезла снежной воскресной ночью, оставив все свое имущество, до того как Иоганн-отшельник рассказал, что видел обнаженных людей, танцующих на открытой всем ветрам вершине Джегер с огромными волками, что охраняют эту населенную призраками гору. Вскоре после этого Иоганн тоже пропал вместе со своей собакой Видой. Мальчик вспомнил суровое лицо отца, искры глубокой тайны в его глазах. Однажды он слышал, как отец сказал маме: «Они снова зашевелились».

В печи со вздохом осели поленья. Мальчик моргнул и отодвинулся подальше. Спицы в руках матери замерли, она наклонила голову в сторону двери и прислушалась. Ветер ревел, принося с собой снег со склонов горы. Утром нужно будет сильно постараться, чтобы дверь открылась и твердый наст разлетелся вдребезги, словно стекло.

«Папа уже должен был вернуться, – подумал мальчик. – На улице такой холод, такой холод. Конечно же, папа не мог задержаться так надолго».

Казалось, тайны окружали со всех сторон. Только вчера ночью кто-то пришел на кладбище Крайека и раскопал двенадцать могил. Включая ту, в которой лежал Ивон Гриска. Гробов так и не нашли, но ходили слухи, будто бы лелкес разыскал в снегу кости и черепа.

Кто-то постучал в дверь, словно молот ударил по наковальне. Раз, потом еще. Мама вскочила со стула и обернулась.

– Папа! – радостно закричал мальчик.

Он вскочил, тут же забыв об огненном лице в пламени печи, и бросился к двери, но мать ухватила его за плечо.

– Тш-ш-ш! – прошептала она, и они вместе замерли в ожидании, а тени их расплылись по всей дальней стене.

Снова стук в дверь – тяжелый, как свинец. Ветер завывал совсем как мать Ивона Гриски, когда заколоченный гроб ее сына опускали в промерзшую землю.

– Открывайте скорее! – сказал папа. – Я совсем замерз!

– Слава богу! – воскликнула мама. – О, слава богу!

Она подбежала, отперла засов и распахнула дверь. Снег лавиной налетел на нее, искажая очертания глаз, носа и рта. Сгорбленная фигура отца в полушубке и шерстяной шапке шагнула в тусклый свет печи, на его бровях и в бороде сверкали бриллианты льда. Он обхватил маму ручищами, и она едва не утонула в его объятиях. Мальчик тоже бросился к нему, радуясь возвращению отца, потому что быть старшим оказалось труднее, чем он думал. Отец провел ладонью по волосам мальчика и крепко хлопнул по плечу.

– Слава богу, ты дома! – сказала мама, повиснув на нем. – С этим покончено?

– Да, покончено, – ответил отец, развернулся и закрыл дверь на засов.

– Иди сюда, ближе к огню. Боже милосердный, какие холодные у тебя руки! Снимай шубу, пока не промерз до смерти.

Она взяла полушубок, потом шапку. Отец подошел к печи и протянул руки к огню, пытаясь согреться. Пламя отражалось в его глазах рубиновыми искрами. Когда он проходил мимо сына, мальчик сморщил нос. Странный запах принес с собой отец. Запах… чего? Трудно сказать.

– Он весь в грязи!

Мама дрожащими руками отряхнула отцовский полушубок и повесила на крючок у двери. Она чувствовала, что слезы облегчения вот-вот хлынут из глаз, но не хотела плакать при сыне.

– В горах лютый холод, – тихо проговорил отец и двинул носком разодранного сапога полено, из-под которого тут же взвился язычок пламени. – Просто лютый.

Мальчик смотрел, как начинает таять ледяная крошка на побелевшем от мороза отцовском лице. Вдруг отец прикрыл глаза, вздрогнул и тяжко вздохнул: «Уф-ф-ф». Потом снова открыл глаза, обернулся к сыну и посмотрел на него:

– Что ты так на меня вылупился, малыш?

– Ничего. Просто так.

Такой странный запах. Что бы это могло быть?

Отец кивнул:

– Подойди ко мне.

Мальчик сделал один шаг и остановился. Ему вспомнились лошади, везущие гроб, и причитания плакальщиц.

– Ну же! Иди сюда, говорю.

Мать в дальнем углу комнаты все еще держала в руках полушубок. Ее улыбка скривилась, как будто она только что получила пощечину от чьей-то вынырнувшей из тени руки.

– Все в порядке? – спросила она, и в голосе ее прозвучала нотка органа из будапештского собора.

– Да, – ответил отец, протягивая руку к сыну. – Все замечательно, потому что я дома, со своей семьей, там, где и должен быть.

Мальчик заметил, как тень коснулась лица матери и как оно мгновенно потемнело. Рот ее приоткрылся, а глаза расширились в озера, полные недоумения.

Отец взял сына за руку. Кожа на отцовской ладони была твердой, со следами ожогов от веревки. И ужасно холодной. Отец подтянул мальчика ближе. Еще ближе. Пламя огня извивалось, как разворачивающая свои кольца змея.

– Да, – прошептал он, – все в порядке.

Его взгляд остановился на жене.

– Как ты допустила, чтобы в моем доме было так холодно?

– Я… прости меня, – пробормотала она и задрожала, а глаза ее сделались глубокими ямами, полными ужаса.

– Лютый холод, – сказал отец. – Я чувствую, что промерз до костей. А ты, Андре?

Мальчик кивнул, глядя на темное отцовское лицо, выхваченное из тени огнем, и на свое отражение, плавающее в его глазах, более темных, чем прежде. Да, гораздо темнее, словно горные пещеры, и с серебристым налетом по краям. Мальчику пришлось приложить такое усилие, чтобы отвести взгляд, что у него заболела шея. Он задрожал точно так же, как мама. Мальчик и сам не смог бы объяснить, почему его охватил страх. Он только знал, что запах от одежды, кожи и волос отца был точно такой же, как в той комнате, где бабушка Эльза заснула навсегда.

– Мы поступили неправильно, – проворчал отец. – Я, твой дядя Йожеф и другие люди из Крайека. Не стоило нам забираться в горы…

Мама охнула, но мальчик не смог повернуть голову и посмотреть на нее.

– …потому что мы ошибались. Все мы. Это совсем не то, что мы думали…

Мама заскулила, как попавший в капкан дикий зверь.

– …понимаешь?

А отец улыбнулся. Теперь он уже стоял спиной к печи, но белизна его лица пробивалась сквозь тени. Рука крепче сжала плечо сына, и мальчик вздрогнул, словно бы северный ветер с ревом пронесся сквозь его душу. Мама всхлипнула, и мальчик хотел оглянуться и посмотреть, что с ней случилось, но он не мог шевельнуться, не мог повернуть голову, не мог даже моргнуть.

– Мой милый, маленький сынок, – с улыбкой произнес отец. – Мой милый, маленький Андре…

И он нагнулся к сыну.

Но в следующий миг его лицо исказилось, а глаза вспыхнули серебром.

– НЕ СМЕЙ! – гаркнул он.

Мальчик вскрикнул и вырвался из отцовской хватки. Он увидел маму с дробовиком в трясущихся руках и раскрытым в отчаянном крике ртом. И как раз в тот момент, когда он подбежал к ней, мама нажала сразу на оба спусковых крючка.

Заряды просвистели над мальчиком и угодили в голову и в горло отцу. Яростно и раскатисто взревев, он отлетел назад и повалился на пол, лицо его скрылось в тени, а сапоги зарылись в красные угли.

Мама выронила ружье, сдавленное рыдание превратилось в приступы безумного смеха. Отдача едва не раздробила ей правое плечо и отбросила к двери так, что из ее глаз хлынули слезы. Мальчик замер с бешено колотящимся сердцем. Густой запах пороха забил его ноздри. Он смотрел на обезумевшую женщину, только что застрелившую его отца, – на ее искаженное лицо, пузырящуюся на губах пену и мечущиеся от одной тени к другой глаза.

И тут с другого конца комнаты послышался долгий, тягучий скрежет.

Мальчик обернулся.

Отец поднимался на ноги. Половина его лица исчезла; подбородок, челюсть и нос свисали белыми, бескровными волокнами. Уцелевшие зубы сверкали в отблесках пламени, а превратившийся в месиво глаз болтался на толстой вене над развороченной дырой на месте бывшей скулы. Пошатываясь, он стоял на корточках, а его огромные пальцы скрючились, словно когти. Он попытался усмехнуться, и оставшаяся половина рта нелепо изогнулась вверх.

И только в это мгновение мальчик и его мать заметили, что из ран не течет кровь.

– Чудовище! – закричала мама, прижимаясь спиной к двери.

Слово ворвалось в голову мальчика, выдирая крупные куски его сознания, так что он застыл и онемел, словно огородное пугало зимой.

– Чудовище! – повторяла мама. – Чудовище!

– Э, не-е-ет, – прошипело обезображенное лицо, и тварь заковыляла к ней, шевеля когтями в голодном нетерпении. – Не так просто, драгоценная моя супруга…

Она схватила сына за руку и отодвинула дверной засов. Тварь была уже близко, когда завывания ветра и стена снега ворвались в дом. Тварь попятилась, прикрывая ладонью единственный глаз. Мама потащила мальчика за собой в ночь. Снег цеплялся им за ноги, пытаясь остановить.

– Бежать! – пробился сквозь рев ветра крик матери. – Нам нужно бежать!

Они пробивались вперед сквозь резкие, как удары кнута, снежные порывы, и мама так крепко обхватила запястье мальчика, что, казалось, ее пальцы стали одним целым с его костями.

Где-то в ночи закричала женщина, пронзительно и испуганно. Затем мужской голос взмолился о пощаде. На бегу мальчик оглянулся на сбившиеся в кучу дома Крайека, но не смог ничего различить сквозь вьюгу. И все же ему показалось, что к сотне голосов ветра примешивается хор жутких воплей. Прерывистая какофония хохота нарастала и нарастала до тех пор, пока не заглушила призывы к Богу и милосердию. Мальчик мельком разглядел свой дом, скрывающийся вдали. Тусклый красный свет вытекал за порог, словно последний уголек угасающего в печи огня, о котором он так заботился. Неповоротливая полуслепая тварь проковыляла во двор через дверной проем. А потом мальчик услышал яростный рев, вырвавшийся из бескровного, изуродованного горла:

– Я НАЙДУ ВАС!

Мама снова дернула мальчика за руку, и он едва не споткнулся, но она все тащила и тащила его за собой, вынуждая перейти на бег. Ветер со свистом хлестал их по лицу, и черные волосы мамы уже побелели от снега, как будто она состарилась в считаные минуты или обезумела, подобно какому-нибудь психу из сумасшедшего дома, что принимает свои кошмары за оскал лишенной теней реальности.

Внезапно из гущи присыпанных снегом сосен показалась чья-то фигура, хрупкая, тонкая и белая, как озерный лед. Ветер трепал длинные волосы и раздувал изъеденные червями лохмотья. Оборванец постоял на заснеженном пригорке, поджидая их, а затем, прежде чем мама успела как следует разглядеть его, заступил им дорогу и с детской улыбкой протянул ладонь, словно бы высеченную изо льда.

– Мне холодно, – сказал Ивон Гриска, по-прежнему улыбаясь. – Я ищу дорогу домой.

Мама остановилась, вскрикнула и выбросила руку перед собой. На мгновение мальчик замер под взглядом Ивона Гриски и услышал в своей голове эхо его шепота: «Ты ведь будешь со мной дружить, Андре?» И он едва не ответил: «Да, о да», но тут мама крикнула что-то, что было унесено ветром. Она потянула его за собой, и он оглянулся с холодным сожалением. Ивон уже забыл о них и медленно зашагал по снегу в сторону Крайека.

– Папа! – позвал мальчик, но услышал в ответ лишь отдаленный, насмешливый вой ветра. – Папа!

Его слабый, усталый голос сорвался. Ресницы отяжелели от снега. Но тут мама с трудом поднялась на ноги и снова потащила его за собой, хотя он отбивался и пытался вырваться. Она отчаянно встряхнула его и закричала:

– Он умер! Неужели ты ничего не понял? Нам надо бежать, Андре, бежать, пока хватит сил!

Ледяные дорожки белым кружевом перечертили ее лицо, и мальчик вдруг понял, что мама сошла с ума. Папа тяжело ранен, потому что мама выстрелила в него. Но он не умер, нет. Он там, он ждет.

А затем пелену тьмы разорвал слабый огонек. Дым из трубы. Они разглядели занесенную снегом крышу и ринулись на этот свет, насквозь промерзшие, спотыкающиеся. Мама что-то бормотала себе под нос, истерически смеялась и подгоняла мальчика. Он боролся с костлявыми пальцами холода, сжимавшими горло.

«Ложись, – шептал ветер ему в затылок. – Остановись и усни прямо здесь. Эта женщина сделала плохо твоему папе, и тебе тоже может. Ложись прямо здесь и согрейся немного, а утром папа придет за тобой. Да, малыш, спи и забудь обо всем».

Потрепанная непогодой вывеска дико скрипела, раскачиваясь туда-сюда над тяжелой дверью. Мальчик разобрал слабые следы слов: «ТРАКТИР „ДОБРЫЙ ПАСТЫРЬ“». Мама бешено заколотила в дверь, в то же время встряхивая мальчика, чтобы он не заснул.

– Впустите нас, пожалуйста, впустите! – кричала она, продолжая стучать по дереву онемевшим кулаком.

Мальчик споткнулся и завалился на нее, свесив голову набок.

Дверь распахнулась рывком, и к ним потянулись длиннорукие тени. Колени мальчика подогнулись, и он услышал, как закричала мама, когда холод – запретным прикосновением любящего чужака – нежно поцеловал его перед сном.

Котел

Пятница, 25 октября

I

Усеянная звездами ночь, черная, как асфальт шоссе, который пузырился, как варево в котле под полуденным солнцем, теперь густо покрывала длинный сухой участок трассы Техас-285 между Форт-Стоктоном и Пекосом. Тьма, плотная и неподвижная, словно глаз бури, зажатая между убийственной жарой сумерек и рассветом. Плоская, как сковорода, земля по обеим сторонам трассы заросла колючим кустарником и свечевыми кактусами. Под брошенными корпусами старых автомобилей, которые солнце и внезапные песчаные бури объели до металла, укрывались свернувшиеся кольцами гремучие змеи, все еще чувствующие ужасные следы укусов солнца.

Возле одного из таких остовов – ржавого и искореженного, с разбитым ветровым стеклом и дырой на месте двигателя, унесенного каким-то умельцем-оптимистом, – обнюхивал землю в поисках воды заяц. Почуяв скрытую глубоко в земле прохладу, он принялся копать передними лапами, но через мгновение остановился, и нос его дернулся в сторону днища машины. Зверек напрягся, уловив змеиный запах. Из темноты донеслось тонкое дребезжание, и заяц отскочил назад. Ничего не произошло. Инстинкт подсказывал зайцу, что внизу скрыто гнездо, и писк змеиных детенышей привлечет охотящуюся где-то мать. Вынюхивая змеиный след, заяц отбегал все дальше от машины в сторону шоссе, и только песок шуршал под его лапами. Он уже добрался до середины дороги, возвращаясь в свою нору к зайчатам, когда внезапная дрожь под лапами заставила его замереть на месте. Заяц повернул голову к югу, длинные уши вздернулись, ловя отдаленный шум.

Сверкающий белый шар медленно восходил над дорогой. Зверек завороженно смотрел на него. Заяц не раз наблюдал, стоя над своей норой, как эта белая штуковина парит в небе, иногда она казалась больше, чем сейчас, иногда – желтее, иногда ее вообще не было, порой из нее торчали усики и она оставляла в воздухе дразнящий запах дождя, который никогда не прольется. Заяц не испугался, потому что привык к виду этой штуковины в небе, но дрожь, которую он сейчас ощущал, взъерошила мех на его спине. Белый шар все рос и рос, неся с собой шум, похожий на раскаты грома. Через мгновение шар ослепил зайца, нервные клетки послали сигнал опасности в мозг. Зверек метнулся к спасительной обочине, оставляя за собой длинную полосу тени.

Заяц был уже, наверное, в трех футах от спасительных колючих зарослей, когда черный как ночь чоппер[2] «Харлей-Дэвидсон 1200СС», летящий под восемьдесят миль в час, вильнул прямо на него, раздробив позвоночник. Зверек завизжал, крохотное тельце забилось в предсмертных судорогах. Рессоры почти не почувствовали сотрясения от короткого удара, и огромный мотоцикл с ревом понесся дальше на север.

Несколько минут спустя к остывающей заячьей тушке волнообразно подползла гремучая змея.

Укутанный в кокон грохота и ветра мотоциклист, вглядываясь в белый конус света, отбрасываемый мощной передней фарой, едва уловимым движением направил машину к центру дороги. Он вскинул над головой кулак в черной перчатке, машина заурчала, словно сытая пантера, и рванулась вперед, наращивая скорость, пока стрелка спидометра не зависла чуть ниже отметки девяносто. Гонщик ухмыльнулся под защитным стеклом видавшего виды черного защитного шлема. Он был одет в черную облегающую кожаную куртку и потертые джинсы с кожаными вставками на коленях. На спине старой, исцарапанной куртки раздувала капюшон ярко-красная королевская кобра, светящаяся краска на ней шелушилась, словно змея сбрасывала кожу. Машина с ревом мчалась вперед, раздвигая стену тишины и оставляя позади испуганных обитателей пустыни. Слева от дороги показался яркий рекламный щит, весь изрешеченный ржавыми дырами от пуль – синие музыкальные ноты, парящие над двумя опрокинутыми рыжими пивными бутылками. Гонщик бросил на щит быстрый взгляд и прочитал: «НАЛИВАЙКА ПРЯМО ПО КУРСУ», и чуть ниже: «ЗАПРАВЬСЯ, ПРИЯТЕЛЬ!»

«Ага, – подумал он, – самое время заправиться».

Две минуты спустя во тьме слабо замерцали голубые неоновые вспышки. Гонщик начал сбрасывать скорость, стрелка спидометра стремительно опускалась до восьмидесяти, семидесяти, шестидесяти. Впереди, над дверью приземистого деревянного здания с плоской грязно-красной крышей, виднелась вывеска: «НАЛИВАЙКА». Три легковых автомобиля, внедорожник и грузовой пикап с частично облупленной до грунтовки синей краской сгрудились вокруг него, словно усталые осы вокруг улья. Мотоциклист свернул на заросшую перекати-полем стоянку и выключил двигатель, рев мотора сменил гнусавый голос Фредди Фендера, поющего про «напрасно потраченные дни и ночи». Гонщик выдвинул подножку, и его черный «харлей» чуть подался назад, как притаившийся зверь. Он слез с мотоцикла с напряженными, как струны рояля, мускулами, ощущая меж ног нетерпеливые толчки эрекции.

Он расстегнул ремешок и снял шлем, обнажив хищное, резко очерченное лицо, бескровное и белое, как мрамор. В глубоких впадинах глаз виднелись белые зрачки со слабыми красными прожилками. Издали они казались розовыми, кроличьими, но вблизи превращались в змеиные – холодно горящие, немигающие, гипнотизирующие. Желтовато-белые волосы были коротко подстрижены. Синие полоски вен на висках пульсировали, с небольшой задержкой повторяя ритм музыкального автомата. Он пристегнул шлем к рулю и направился к зданию, по пути бросив взгляд на припаркованные автомобили: в кабине грузовика стояла винтовка, к заднему крылу одной из машин была прилеплена наклейка с рокерской «козой», а на зеркале заднего вида внедорожника болталась пара зеленых игральных костей.

Когда он прошел через сетчатую дверь в большую, наполненную табачным дымом и духотой комнату, все шестеро находившихся там – трое за покерным столом, двое играющих в пул в ореоле подвесной лампы и еще один за стойкой – одновременно подняли головы и замерли. Мотоциклист-альбинос поочередно встретил взгляд каждого из них, а затем уселся на барный стул, красная кобра на его спине казалась в тусклом свете кричаще-яркой. После нескольких мгновений тишины бильярдный кий щелкнул по шару с резкостью пистолетного выстрела.

– Вот черт! – сказал один из игроков, широкоплечий, в красной клетчатой рубашке и пропыленных левисах, вероятно тысячу раз цеплявшихся за колючую проволоку. – Ну, по крайней мере, я запорол тебе верный шар, так ведь, Мэтти?

– Еще бы! – согласился Мэтти, приблизительно сорокалетний долговязый и неуклюжий мужчина с короткими рыжими волосами под пропотевшей ковбойской шляпой, надвинутой на морщинистый лоб.

Он задумчиво пожевал зубочистку, чуть сдвинулся, чтобы лучше рассмотреть расположение шаров, и снова пожевал, все это время краем глаза наблюдая за белобрысым пижоном.

Бармен, здоровенный мексиканец с татуировкой на плечах и черными глазами под тяжелыми веками, склонился над стойкой, кругами водя мокрой тряпкой.

– Чем-нибудь помочь? – спросил он, посмотрев в лицо альбиносу, и тут же почувствовал себя так, словно ему в спину воткнули нож для колки льда.

Он оглянулся туда, где Слим Хокинс, Бобби Хейзелтон и Рэй Коуп уже третий час сидели за своим обычным пятничным покером. Бобби пихнул Рэя локтем в ребра и ухмыльнулся, косясь в сторону бара.

– Пива, – коротко произнес альбинос.

– Да-да, конечно, сейчас.

Бармен Луис, облегченно вздохнув, отвернулся. Вид у мотоциклиста был странноватый, неприятный, раздражающий. Он не выглядел взрослым мужчиной – лет девятнадцати-двадцати, не больше. Луис взял с полки стеклянную кружку и бутылку «Лоун стар» из тарахтящего под баром холодильника. В музыкальном автомате Долли Партон как раз запела «Гори, детка, гори». Луис пододвинул кружку альбиносу и снова вернулся к выписыванию тряпкой кругов по полированному дереву барной стойки. Он вспотел, словно под жарким полуденным солнцем.

На зеленом сукне бильярдного стола застучали друг о друга шары. Один с грохотом упал в угловую лузу.

– Вот так, Уилл! – протянул Мэтти. – Теперь ты должен мне тридцать пять, правильно?

– Ага, ага. Черт возьми, Луис, выключи уже этот долбаный музыкальный ящик, а то люди не могут толком сосредоточиться на игре!

Луис пожал плечами и показал рукой на покерный стол.

– Я люблю, когда громко, – сказал Бобби Хейзелтон, зыря в свои короли и десятки.

Этот парень со стрижкой ежиком и выступающим вперед золотым зубом подрабатывал ковбоем на родео. Три года назад он едва не стал чемпионом Техаса, но один паршивый черный жеребец выбросил его из седла, так что Бобби сломал ключицу сразу в двух местах.

– Музыка помогает мне думать. Иди-ка лучше сюда, Уилл, и я отберу у тебя немного тяжелых монет, которые ты притащил с собой.

– Нет уж, на фиг! Мэтти сегодня и без тебя с этим прекрасно справляется!

Уилл убрал кий на подставку, бросил быстрый взгляд на альбиноса, а потом на Бобби.

– Вы, парни, лучше приглядывайте за стариной Бобби, – предупредил он. – В пятницу вечером он нагрел меня больше чем на пятьдесят баксов.

– Просто повезло, – сказал Бобби и выложил карты на стол.

– Че-о-орт! – мрачно протянул Слим Хокинс.

Бобби сгреб со стола мелочь.

– Иди ты в жопу со своим везением! – буркнул Рэй Коуп. Он наклонился и выплюнул кусочек табака «Рэд мэн» в пустой бумажный стаканчик.

– Боже, как здесь жарко сегодня!

Коуп скользнул взглядом по красной кобре на куртке странного парня. «Байкер хренов, – подумал он, прищурив голубые, как лед, глаза, окруженные мелкими морщинками. – Небось понятия не имеет, что значит честно зарабатывать себе на жизнь. Не иначе один из тех оболтусов, что ограбили на днях магазинчик Джеффа Харди в Пекосе».

Альбинос поднял кружку с пивом и отхлебнул, и Рэй смог разглядеть его руки.

«Ладони под этими перчатками наверняка такие же белые и мягкие, как ляжки Мэри Рут Кэннон».

Его собственные ручищи за десять лет работы на ранчо стали грубыми, мозолистыми и рубцеватыми.

Песня Долли Партон умолкла. Ее место заняла другая пластинка и зашипела-затрещала, словно горячий жир на сковородке. Уэйлон Дженнингс запел о том, что хорошо бы вернуться в Луккенбах, штат Техас. Мэтти заказал еще одну бутылку «Лоун стар» и пачку «Мальборо».

Альбинос допил пиво, посидел немного, уставившись в пустую кружку. Потом усмехнулся, словно только ему одному понятной шутке, но усмешка эта была холодной и жуткой, так что уловившего ее Луиса передернуло. Альбинос повернулся на стуле, размахнулся и запустил кружкой прямо в музыкальный автомат. Цветное стекло и пластик разлетелись вдребезги, как будто по ним одновременно выстрелили сразу из нескольких двустволок. Голос Уэйлона Дженнингса сначала превратился в режущий уши фальцет, а потом загрохотал басом, когда диск проигрывателя пошел вразнос. Замигали лампочки, пластинка зажужжала и остановилась. Бар погрузился в полную тишину, нарушаемую только звоном падающих осколков.

Луис, склонившийся над пивом для Мэтти, поднял голову и оторопело посмотрел на разбитый автомат. «Пресвятая Богородица! – подумал он. – Пять лет назад эта штуковина обошлась мне в триста долларов». Потом перевел взгляд на альбиноса, который наблюдал за ним с дьявольской усмешкой оскалившегося черепа.

– Совсем рехнулся, чувак? – закричал Луис. – За каким хреном ты это сделал?

Стулья со скрежетом отодвинулись от покерного стола. Комната тут же наполнилась, словно озоном, запахом опасности и зашкаливающих эмоций.

Глаза альбиноса казались глыбами льда с кровавыми прожилками.

– Мне не нравятся эти песенки говномесов, – заявил он.

– Ты чокнутый? – завопил Луис, и на лбу у него выступил пот.

Бобби Хейзелтон сжал кулаки и процедил сквозь зубы:

– Ты заплатишь за эту машинку, придурок.

– Как пить дать заплатишь, – поддакнул Рэй Коуп.

Альбинос нарочито медленно повернулся на стуле и посмотрел на них. От его усмешки все вмерзли в пол, кроме Уилла Дженкса, отступившего на шаг.

– Не при деньгах, – сказал альбинос.

– Тогда я вызову шерифа, придурок!

Луис двинулся вдоль стойки к телефону-автомату на стене, но негромкий вымораживающий душу голос альбиноса остановил его:

– Не вызовешь.

Луис замер на месте с бешено колотящимся сердцем.

– Зря ты раздолбал эту машинку, – сказал Мэтти, забирая с подставки бильярдный кий. – У нас тихое местечко.

– Было, – добавил Бобби. – Что ты вообще здесь делаешь, придурок? Может, собрался ограбить кого-то? Позабавиться с чьей-нибудь женой или дочкой, пока мужчины на работе? А?

– Я проездом в Эл-Эй.

Альбинос все с той же едва заметной усмешкой оглядел каждого по очереди. Под прицелом его глаз у Рэя Коупа застыла в жилах кровь, у Уилла Дженкса застучало в висках, а у Слима Хокинса по спине пробежали мурашки.

– Решил остановиться и заправиться, как написано на вывеске.

– Ты мне заплатишь, – пригрозил Луис, но голос его дрогнул.

Под стойкой лежал дробовик, но, чтобы достать его, пришлось бы подойти ближе к альбиносу, и что-то подсказывало бармену, что делать этого не следует.

– Никто не просил тебя останавливаться, белобрысый! – Рэй Коуп набрался смелости и двинулся в обход бильярдного стола к альбиносу. – Придурки-байкеры нам здесь ни к чему!

– Сами говномесы мне тоже не нравятся.

Альбинос сказал это спокойно, почти небрежно, словно речь шла о неприятном суховатом привкусе пива «Лоун стар», но волна напряжения мгновенно облетела комнату. Бобби Хейзелтон выпучил глаза от ярости, под мышками расплылись пятна пота. Альбинос начал медленно расстегивать куртку.

– Что ты сказал, придурок? – прошипел Бобби.

Альбинос с безразличным видом шепнул:

– Говно… месы.

– Ах ты, сукин сын! – прокричал Бобби и бросился на мотоциклиста с кулаками.

Но в следующий миг куртка альбиноса распахнулась. Дальше были жуткий грохот, шквал голубого дыма и огромная дыра на месте правого глаза Бобби Хейзелтона. Он завопил и схватился обеими руками за лицо, но пуля с плоской головкой уже разнесла ему затылок, обсыпав окружающих осколками его костей и забрызгав каплями мозга. Бобби завертелся перед покерным столом и рухнул на королей, джокеров и тузов, а ноги на полу продолжали дергаться, как будто покойник еще пытался убежать.

В голубоватом дыму, что вился между ним и остальными, альбинос вытащил из-под куртки пистолет с длинным тонким стволом, черной прямоугольной коробкой магазина и рукояткой, напоминающей отпиленную ручку метлы. Из смертоносного дула все еще вытекал дым. Глаза альбиноса раскрылись чуть шире обычного, когда он посмотрел на изувеченный труп.

– Ты убил его! – не веря своим глазам, воскликнул Слим Хокинс и принялся соскребать кровь Бобби со своей белой ковбойки с перламутровыми пуговицами. – Господи боже, ты же его убил…

Вдруг его горло сжалось, дыхание перехватило, и он блеванул прямо сквозь растопыренные пальцы.

– Господь всемогущий! – произнес разинувший рот Уилл.

Он уже видел штуковину вроде той, что держал в руках этот парень, на оружейной выставке в Хьюстоне. Это был старый автоматический пистолет, какие были у немцев во время Второй мировой войны. «Маузер Брумхэндл» – так, кажется, он назывался. Десять пуль в обойме, и эта проклятая штука может перестрелять их быстрее, чем успеешь моргнуть глазом.

– У этого парня пистолет-пулемет!

– Ага, так и есть, – негромко проговорил альбинос.

Сердце Луиса колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Он глубоко вдохнул и нырнул под стойку за дробовиком. И тут же испуганно вскрикнул, когда мокрый пол ушел из-под ног. Но в тот момент, когда пальцы его все-таки дотянулись до оружия и сжали холодную сталь, альбинос с налитыми жаждой крови глазами повернулся кругом. Луис поднял голову навстречу двум пулям, и через мгновение они снесли ему макушку. Бармен отлетел назад и ударился спиной о шкаф с пивными кружками, мозги его вытекли наружу. Он испустил тихий, жуткий вздох и мешком рухнул на пол.

– О господи! – выдохнул Уилл.

Желчь подступила к горлу, и он едва не задохнулся.

– Держитесь, парни… Только держитесь… – снова и снова повторял Мэтти, словно заезженная пластинка из музыкального автомата.

Лицо его стало таким же белым, как у альбиноса, а ковбойскую шляпу забрызгало кровью Бобби Хейзелтона. Он поднял руки, как будто умолял о пощаде, и так оно и было на самом деле, потому что в это ужасное мгновение все они поняли, что сейчас умрут.

Альбинос шагнул вперед сквозь клубящуюся завесу дыма. Он улыбался, как ребенок, которому не терпится посмотреть, что высыплется из пакетов с рождественскими подарками, если их разорвать.

– Прошу тебя, – хрипло проговорил Уилл с круглыми от ужаса глазами. – Прошу тебя… не убивай нас…

– Я ведь говорил, что остановился, чтобы заправиться, – равнодушно ответил мотоциклист. – Когда попадете в ад, парни, передайте дьяволу, что вас прислал Кобро. Через «о».

Он ухмыльнулся и дал очередь. Окровавленная ковбойская шляпа взлетела к потолку; тела вертелись, корчились и падали, как марионетки на обезумевших нитях; по полу зацокали чьи-то зубы, выстрелом вырванные изо рта; клочки серой рубашки с перламутровыми пуговицами дыханием вулкана отнесло в дальний конец комнаты.

А затем все стихло, если не считать негромкого шлепанья капель.

У Кобро звенело в ушах. Он щелкнул предохранителем маузера и положил пистолет, сверкающий, словно черный бриллиант, на барную стойку. Затем несколько минут с ленивым удовлетворением рассматривал застывшие в нелепых позах трупы. Жадно вдыхал запах крови и наполнялся энергией жизни. «Бог ты мой, как же хорошо! – думал он. – Дьявольски хорошо!» Эрекция прекратилась. Кобро обогнул стойку, достал из холодильника еще одну бутылку пива, осушил ее в два глотка и отшвырнул в кучу пустой посуды. «Может, взять с собой пару-тройку? – задумался он. – Нет, не стоит так нагружаться. Да и места все равно нет. Хочу оставаться быстрым и свободным». Он подобрал свое оружие и засунул в кобуру, пришитую к подкладке куртки. «Эта безделушка обошлась мне в Салинасе в кругленькую сумму, – сказал он себе. – Но она того стоит». Кобро нравилась его пушка, он купил ее у одного хитрого старикана, который клялся, что она не просто пылилась в антикварной оружейной лавке, а побывала в руках у настоящего гестаповца. Правда, магазин пару раз заклинивало, но в остальном она слушалась идеально. Чертовски легко пробивала тело до костей. Кобро застегнул куртку. Пистолет выжег свой отпечаток на его боку, словно клеймо страсти. Он вдыхал и вдыхал запах крови, пока легкие не наполнились горячей сладкой медью. А потом принялся за работу, первым делом очистив кассу. Там лежали купюры номиналом в один, пять и десять долларов – всего чуть больше сорока. Забрать мелочь он не удосужился. Потом перевернул трупы и пошарил у них в карманах, стараясь не оставлять следов в лужах засыхающей крови. В сумме набралось около двухсот долларов. Кобро уже поднимался с корточек, когда заметил золотой зуб, сияющий, как самородок, в полураскрытой пещере рта того парня, которого он пристрелил первым. Выбив зуб прикладом маузера, он вернул пистолет в кобуру, а зуб положил в карман.

Теперь он готов был отправиться дальше.

Воздух пустыни снаружи показался Кобро слабым и разбавленным в сравнении с насыщенным запахом смерти в «Наливайке». Шоссе исчезало в темноте по обе стороны от него, позади над головой мерцала неоновая вывеска, впереди на земле синела его собственная тень. «Скоро кто-нибудь обнаружит этих говномесов, – сказал он сам себе. – И все демоны ада сорвутся с цепи. Ну и ладно. К тому времени, когда появятся патрульные, я буду уже далеко отсюда по дороге в Эл-Эй». Кобро повернул голову к темному небу на западе, все его тело слегка пощипывало.

Ощущение было сильней, чем в Сьюдад-Акунье, сильней, чем в Соноре, и даже сильней, чем в Форт-Стоктоне, всего в нескольких милях отсюда. Как легкое онемение, как мгновенный кайф от понюшки кокса, как мучительно-сладкое предвкушение варящегося в ложке герыча. И с каждым разом становилось все лучше и лучше, постепенно усиливаясь по мере продвижения на запад. Временами ему казалось, что он теперь постоянно чувствует этот запах крови, когда смотрит на запад, как будто весь Тихий океан наполнился кровью и ты можешь купаться в ней сколько душе угодно, пока не напьешься допьяна и не пойдешь ко дну. Как будто ему каплю за каплей скармливали величайший наркотик в мире, и с каждой милей этой поездки безумная жажда Кобро заполучить полный удар по венам только возрастала.

А еще он видел сон, который, возвращаясь снова и снова, тянул его из Мексики обратно в Штаты. В первый раз он приснился Кобро неделю назад и повторялся три ночи подряд, совершенно одинаковый, и это чертовски… жутко: во сне он катил на своем чоппере по длинному извилистому шоссе с высокими пальмами и огромными небоскребами по обочинам. Освещение казалось странным – красноватым и тусклым, словно солнце прилипло к горизонту. Он был в черной куртке, джинсах и черном защитном шлеме, а следом за ним ехала целая армия громил-байкеров на самых разных мотоциклах, какие только может вообразить себе измученный разум, – огнедышащие твари, сверкающие ярко-красным хромом, раскрашенные фиолетовыми, неоново-голубыми и золотыми металлическими блестками, с ревущими, как драконы, моторами. Но эта армия байкеров позади Кобро выглядела как-то странно и походила на скелеты: бледнокожие существа с обведенными тенями глазами, не мигающими в миазматическом свете. Их были сотни, может быть, даже тысячи. Обесцвеченные тела прикрывали лохмотья курток из оленьей кожи; рваные джинсы с кожаными заплатами на коленях; списанные армейские бушлаты, выгоревшие на солнце до болезненно-болотного цвета. На ухмыляющихся черепах некоторых из них позвякивали шлемы со светящейся краской и покрытые трещинами и вмятинами нацистские каски. Кое-кто носил защитные очки. Сквозь стиснутые зубы пробивался зловещий рев, звучавший все громче и громче: «Кобро! КОБРО! КОБРО!» А еще в этом сне он видел белые буквы, выложенные на холмах, что возвышались над широко раскинувшимся городом: «ГОЛЛИВУД».

Жутко.

А две ночи назад он сделался лунатиком. Дважды он открывал глаза в жаркой духоте перед рассветом и понимал, что стоит – на самом деле стоит, черт побери! – во дворе жалкой деревянной лачуги, где он скрывался последние три недели, с тех пор как покинул страну после той вечеринки под Новым Орлеаном без малого месяц назад. Оба раза он просыпался, услышав усталый голос тринадцатилетней проститутки, с которой он тогда жил, – худющей девчонки, с черными, блестящими, как нефть, волосами и глазами сорокалетней женщины, – зовущий его из-за двери: «Señor! Señor!»[3] Но за мгновение до того, как этот голос отложился в его мутном сознании, он, кажется, слышал другой – далекий и холодный, словно канадский ветер, шепчущий прямо ему в душу: «Следуй за мной». Оба раза он открывал глаза, стоя лицом на запад.

Кобро моргнул. Внезапный порыв пустынного ветра швырнул песок ему в лицо. Пора двигаться дальше. «А уж когда я доберусь до места, – подумал он, шагая через стоянку к своему чопперу, – там начнется адская вечеринка». Он оседлал свой «харлей», нахлобучил шлем, застегнул ремешок и опустил шлем словно дьявольский рыцарь перед битвой. Надавил на педаль стартера, и грохочущая машина выкатила со стоянки, оставляя позади притихшую «Наливайку» с ее последними клиентами. В животе чувствовалась приятная тяжесть.

На шоссе он разогнался почти до восьмидесяти. Придется ехать по худшей из пустынных дорог, чтобы разминуться с полицией штата. «Осторожность и в самом деле не помешает, – сказал он себе. – Но мне нужно поторапливаться».

Потому что Кобро был убежден в одном: он следует за настойчивым зовом смерти.

II

Энди Палатазин открыл глаза в прохладной темноте собственной спальни с одной леденящей душу мыслью: «Таракан здесь». Он лежал неподвижно – медвежье тело, закутанное в голубые простыни, – и ждал, когда уймется сердцебиение. Лежал и прислушивался к тихим звукам ночи: скрипу лестницы внизу, приглушенному гудению холодильника, тиканью будильника на столике у кровати и всяким другим шепотам, шорохам и потрескиваниям. Он вспомнил, как в детстве мама рассказывала ему сказки про эльфов, что ночью появлялись из темноты верхом на мышах, чтобы устроить праздник, а потом исчезали на рассвете. Рядом с ним шевельнулась Джо, придвигаясь ближе. «Что же разбудило меня? – гадал он. – Раньше я никогда так не просыпался!»

Палатазин чуть приподнял голову – посмотреть на часы. Ушла целая минута на то, чтобы рассмотреть крохотные светящиеся цифры: одиннадцать пятьдесят. «Нет, Таракана здесь нет, – сказал он себе. – Таракан где-то в Лос-Анджелесе и творит все, что ему вздумается». Его замутило от ужаса и отвращения при одной мысли о том, что может принести это утро. Он лег на спину, и пружины кровати сразу провисли и заскулили, как плохо натянутые струны арфы. В любой момент они могли впиться в спину или ягодицы. Матрас был слишком тонкий, свалявшийся за те долгие годы, что нес на себе его нешуточный вес, который колебался от двухсот десяти фунтов летом, когда Палатазин поигрывал в гольф с другими полицейскими, до двухсот тридцати под Рождество, когда он объедался запеканкой с говядиной и сметаной, что готовила для него Джо.

Он лежал, уставившись в потолок. Из-за угла Ромейн-стрит выехал автомобиль, свет фар скользнул по стене и исчез. «Совсем скоро начнется новый день», – сказал себе Палатазин. Октябрь в Лос-Анджелесе. Не похожий на те, что он помнил из детства. То были настоящие октябри, с диким ветром и беспорядочным снегопадом, холодными серыми небесами и градом, стучавшим по подоконнику. Калифорнийские октябри были фальшивыми, пустыми, не приносящими удовольствия: холодный бриз по утрам, а потом еще раз ночью, но при этом жаркое солнце в полдень, если только небо не закрывали облака, что на самом деле случалось крайне редко. Трудно поверить, что где-то идет снег, когда видишь людей в рубашках с короткими рукавами на улицах Эл-Эй. Это был город вечного лета, страна золотой юности. Иногда ему до боли в сердце хотелось увидеть хотя бы одну снежинку. О да, он мог посмотреть на снег осенью и зимой, в ясный день, когда пурпурные склоны гор Сан-Габриэль не скрыты туманом или смогом, но пальмы, раскачивающиеся повсюду, куда ни кинешь взгляд, портили эту картину. В прошлом году температура на Рождество была выше шестидесяти градусов[4]. Палатазин припомнил рождественские праздники своего детства, при десяти или даже двенадцати градусах ниже нуля, когда окна были залеплены снегом и льдом, и папе приходилось выламывать дверь с помощью…

Воспоминания внезапно оборвались. Он вернулся мыслями к тому, что разбудило его: Таракан. Этот taplo[5] ползал где-то по восьмимиллионному городу, ожидая удобного момента для удара. Или, может быть, уже нанося удар. В пятницу ночью молодые проститутки выстраиваются вдоль бульваров Сансет и Голливуд. «Возможно, сегодня он совершит ошибку, – сказал себе Палатазин. – Возможно, он клюнет на одну из женщин-полицейских, и тогда кошмар закончится». Четыре девушки за две недели, и все сначала задушены сильными руками, а потом изнасилованы. А записки, которые это мерзкое чудовище оставляло на трупах! Бессвязные, написанные от руки сообщения, где одновременно говорилось и о Божественном замысле, и о том, что проститутки – в записках они именовались «греховодницами» – лживые посланницы ада, которых может усмирить только смерть. Палатазин помнил текст записок почти слово в слово. Он изучал их снова и снова с самого утра 27 сентября, когда рыбак из Венис обнаружил на берегу, под прогнившим причалом, труп Китт Кимберлин – девятнадцатилетней разведенки с двумя детьми.

«Бог призвал меня в ночи, – говорилось в записке. – Бог прямо сейчас находится среди нас, и из всех людей этого города он призвал меня исполнить его промысел!» Эта первая записка, торопливо накорябанная синими чернилами на обычной машинописной бумаге из аптекарского магазина, не была подписана. Но полицейский из Вениса по фамилии Дуччо заметил, что рот покойницы набит дохлыми тараканами; история просочилась в прессу, и «Лос-Анджелес тэттлер» первой напечатала передовицу, которую, разумеется, написала Гейл Кларк, под заголовком «ГДЕ ТАРАКАН НАНЕСЕТ СЛЕДУЮЩИЙ УДАР?». Зловещие фотографии с места убийства, сделанные Джеком Киддом, были разбросаны по всей странице, и на той неделе поганая газетенка разошлась, наверное, миллионным тиражом. Когда следующую жертву – шестнадцатилетнюю чикано[6] – нашли под брезентом на пустыре в Голливуде, там снова оказались мертвые тараканы, и другие газеты подхватили это прозвище.

Третье сообщение было подписано: «Таракан. Ха-ха! Мне нравится». Последняя записка, найденная на трупе голубоглазой блондинки, сбежавшей из Сиэтла, тревожила сильней остальных: «Мастер зовет меня. Теперь он обращается ко мне по имени, и я должен ответить. Он говорит, что я нужен ему, и у меня перестает болеть голова. Он сказал, что я все делаю неправильно и что он научит меня такому, о чем я даже не мечтал. Больше вы обо мне не услышите». Она тоже была подписана прозвищем Таракан, и рот девушки опять был забит насекомыми.

Это случилось 10 октября. И вот уже тринадцать дней о нем ни слуху ни духу. Где он? Что он задумал? Прятался, ждал своего часа и посмеивался над тем, как полицейский департамент Эл-Эй роет землю, проверяя каждую наводку; каждый слух; каждую услышанную в баре или бильярдной историю о том, что кто-то знает кого-то, кто якобы знаком с парнем, который по пьяни хвастался, что прикончил какую-то девку и ему все сошло с рук; каждый рассказ сутенера о попавшемся ему той ночью по-настоящему стремном клиенте со странным горящим взглядом, который говорил, что у него есть с собой горстка тараканов для Китт Кимберлин; каждый послеполуденный телефонный звонок испуганной жены, шептавшей в трубку, что она не может понять, что произошло с ее Гарри, или Томом, или Джо, но ведет он себя очень странно и возвращается домой почти на рассвете. Палатазин словно бы слышал коллективное: «Да, мэм, спасибо, что позвонили, мы все выясним» – от дюжины разных полицейских в разных участках по всему городу, произнесенное именно в это мгновение.

Все газеты, от «Таймс» до «Тэттлер», нацелились исключительно на Таракана и его преступления. Вечерние телевизионные новости постоянно напоминали о нем, на что-то намекали, на кого-то ссылались. Какое-то время торговля телом на бульварах Сансет и Голливуд после полуночи затихла, но теперь дело кипит как обычно. Правда, никто ничего не забыл: шутка о том, что полиция Эл-Эй не в состоянии отыскать даже таракана, кое-кому показалась очень смешной. Эти два слова преследовали Палатазина повсюду, не выходили из головы даже по ночам, хихикали, лежа возле его кровати, как разлагающийся труп, чтобы он запнулся о них, когда отправится поутру чистить зубы: «Найди Таракана!»

Как? Разумеется, этот парень псих. Животное, fattyu[7], маньяк. Но при этом хитрый и осторожный. А город такой огромный, такой безграничный, в нем полно потенциальных убийц. Как? Над этим вопросом Палатазин бился постоянно, потому что именно он – капитан отдела по расследованию убийств в Паркер-центре[8] в даунтауне Эл-Эй – отвечал за это дело. Он видел страх и недоверие на лицах горожан, когда те стояли кучками на бульварах или размышляли об изменчивых поворотах жизни и смерти в прокуренных барах. По своей омерзительности действия этого маньяка превосходили все, что совершили Хилсайдские душители[9]. Но если что-то и могло привлечь внимание всего Эл-Эй, то только шоу ужасов.

«Мерзкая тварь», – думал Палатазин, глядя в потолок и пытаясь представить себе внешность этого человека. Судя по синякам на шеях жертв, у него должны быть чрезвычайно большие и сильные кисти рук; вероятно, предплечья и плечи тоже хорошо развиты. Возможно, у него еще и очень быстрые рефлексы – только одна из женщин сумела впиться ногтями ему в кожу, но даже по этому крошечному кусочку специалисты из полицейской лаборатории установили, что Таракан был черноволосым белым мужчиной, скорее всего – моложе сорока лет. Психически больной человек, садист, казалось наслаждавшийся новообретенной известностью. Но что вынудило его залечь на дно? Что заставило его прекратить убийства так же внезапно, как они и начались? «Тринадцать дней, – подумал Палатазин. – След все остывает и остывает. Чем он сейчас занят? Где прячется?»

И тут Палатазин вдруг осознал, что слышит какой-то посторонний шум. Тот звук, который, как он интуитивно понял, как раз и разбудил его.

Это был легкий, тихий скрип, будто кто-то прохаживался по полу возле кровати. Рядом снова шевельнулась и вздохнула Джо, погруженная в сон.

У Палатазина заледенела кровь. Он поднял голову.

В ногах кровати, перед окном, выходившим на Ромейн-стрит, вдоль которой стояли плечом к плечу, словно давние друзья, старые дома с деревянными перекрытиями, сидела в кресле-качалке Нина, мать Палатазина, сидела и раскачивалась взад-вперед. Она была маленькой, морщинистой и усталой на вид, но глаза ее сурово сверкали в темноте.

Сердце бешено заколотилось в груди Палатазина. Он сел, выпрямившись, и услышал свой собственный шепот, сначала на родном венгерском, а потом уже на английском:

– Anya… мама… Боже мой!

Взгляд матери остался непреклонным. Она словно бы пыталась что-то сказать, он видел, как шевелятся ее губы, а впалые щеки подрагивают от напряжения. Она приподняла слабую руку и махнула ею так, будто хотела, чтобы сын немедленно встал, словно бы говоря: «Опоздаешь в школу, лежебока».

– Что случилось? – спросил он с посеревшим лицом. – Что случилось?

Чья-то рука схватила его за плечо. Он охнул и обернулся, по спине забегали мурашки. Его жена, маленькая, милая женщина сорока с небольшим лет, с тонкими, как фарфор, костями, глядела на него затуманенными темно-синими глазами.

– Пора вставать? – еле ворочая языком, спросила она.

– Нет еще, – ответил он. – Спи.

– Что тебе приготовить на завтрак?

Он наклонился, поцеловал ее в щеку, и она положила голову обратно на подушку. Ее дыхание мгновенно успокоилось. Он обернулся к окну, и на лбу выступили бисеринки холодного пота.

Кресло-качалка стояло в углу, на своем обычном месте, и было пустым. На мгновение ему показалось, что оно дернулось, но, приглядевшись, он понял, что кресло не качается. И вообще не качалось. Еще один автомобиль проехал по улице, послав короткий отблеск света гоняться за вцепившимися в потолок тенями.

Палатазин долго смотрел на кресло, а потом снова лег на кровать. Натянул простыню до самой шеи. Мысли дико вертелись в голове, словно обрывки разодранной в клочья газеты. «Конечно же, это все давление. НАЙДИ ТАРАКАНА. Но я же видел ее, видел! Утром снова начнется беготня, опросы свидетелей и телефонные звонки. НАЙДИ ТАРАКАНА. Я видел, как моя мать сидела в этом кресле… День начнется рано, так что тебе нужно поспать… закрой глаза… я видел ее… закрой глаза… да, да, видел!»

Наконец веки отяжелели, и глаза закрылись. Сон принес кошмарную тень, которая преследовала женщину и маленького мальчика по равнине, заваленной высокими сугробами. Последняя связная мысль, перед тем как он бросился наутек по заснеженному полю, была о том, что мать умерла в первую неделю сентября.

III

Приблизительно в то же время, когда Энди Палатазин смотрел на пустое кресло-качалку, Митчелл Эверетт Гидеон, сорокачетырехлетний предприниматель высшего разряда, недавно избранный вице-президентом Клуба миллионеров Лос-Анджелеса, прикурил темнолистовую двухдолларовую сигару «Хойя де Никарагуа» от золотой зажигалки «Данхилл». Этот был бойкий низкорослый мужчина с объемистым брюшком и лицом, которое можно было бы посчитать невинным, как у Шалтая-Болтая, если бы не глубоко посаженные темные глаза и жесткая линия тонкогубого рта. Сидя в устланном золотистым ковром кабинете своего особняка в стиле пуэбло, располагавшегося в Лорел-Каньоне, Гидеон изучал полдюжины счетов, разложенных на антикварном столе из красного дерева. Это были счета на поставку самых обычных товаров: пара составов необработанных дубовых досок определенной длины и ширины, прибывших на фабрику в районе Хайленд-Парка; контейнеры с олифой и морилкой; несколько рулонов шелка от «Ли Вон и K°» из Чайна-тауна; тюки хлопкового тика; шесть бочек с бальзамирующей жидкостью.

– Чтоб вы подавились, грабители! – проворчал он, выдавая свое нью-йоркское происхождение простым скруглением языка. – Грязные, подлые грабители! Особенно Ли Вон. Пятнадцать лет веду дела с этим китайцем, – продолжил он, прикусив сигару. – А теперь вдруг старый усёрок в третий раз за год поднимает цену. Господи!

И остальные ничуть не лучше. Дуб в нынешние времена стоит столько, что можно без штанов остаться, и на прошлой неделе Винченцо со склада лесоматериалов братьев Гомес позвонил Гидеону, чтобы поплакаться о том, чем он пожертвовал, продавая товар так дешево.

«Задницей ты моей пожертвовал! – подумал Гидеон, жуя сигару. – Еще один чертов грабитель! Ну ничего, через два-три месяца наступит время перезаключения контрактов. Тогда и посмотрим, кто хочет иметь со мной дело, а кто нет!»

Он набрал полный рот дыма, выдохнул в потолок и смел со стола счета рукой с бриллиантовым кольцом на пальце.

«Накладные расходы в этом году просто убийственные, – сказал он себе. – Пожалуй, только одна бальзамирующая жидкость не взлетела в цене, хотя ребята из лаборатории Де Витта тоже угрожающе шумели об этом. Как, черт побери, вести достойную жизнь в такие времена?» Зажав сигару в зубах, Гидеон поднялся из-за стола, прошел в дальний конец кабинета и налил себя изрядную порцию «Чивас Ригала» из графина. Он был в отглаженных до хруста брюках цвета дубовой коры, огненно-алой рубашке, расстегнутой на груди и открывавшей вид на золотые цепочки на шее, и коричневых мокасинах от «Гуччи». На кармане рубашки белыми буквами была вышита монограмма: МГ. Прихватив с собой сигару и стакан с «Чивасом», Гидеон вышел через стеклянную дверь на длинную террасу с коваными чугунными перилами. Прямо под ним был пятидесятифутовый обрыв в темноту, заросшую деревьями и кустарниками, а слева едва различимые за густой стеной сосен мерцали огни дома другого обитателя каньона. Впереди, словно куча крикливых украшений, разбросанных по черному бархату стола, открывалась головокружительная панорама разноцветных огней – Беверли-Хиллз, Голливуд и Эл-Эй, справа налево и куда дотянется взгляд. Крошечные фары игрушечных автомобилей двигались по бульварам Голливуд, Сансет и Санта-Моника; неоновые огни дискотек, баров и рок-клубов на Стрипе пульсировали каждый в своем ритме. Извилистые улицы Беверли-Хиллз были унизаны сверкающими белыми искрами, как будто огромное множество звезд упало с неба на землю и теперь медленно угасало. Этот электрический гобелен прерывали черные квадраты парков и кладбищ. Гидеон вдохнул сигарный дым, наблюдая за тем, как светофор на Фаунтейн-авеню, размером с булавочную головку, сменил цвет на зеленый. Потом повернул голову на долю дюйма и увидел, как сверкающая голубая пылинка свернула по пандусу на широкую полосу Голливудского скоростного шоссе и помчалась в сторону Эл-Эй. «Миллионы людей там, внизу, – подумал Гидеон, – сейчас спят, пьют, дерутся, беседуют, обманывают и обманываются, любят и ненавидят. И рано или поздно каждому из них понадобится то, что я продаю». От этой мысли настроение слегка улучшилось. «Мир все вращается и вращается, – сказал он себе. – И каждый день уносит с собой горстку новых неудачников. Автомобильные аварии, убийства и самоубийства – старуха-природа берет свое. Но я знаю, что тебе нужно, детка, и у меня большие планы».

Иногда здесь, на Скай-Виста-роуд, Гидеон чувствовал себя богом, и ему казалось, что он может дотянуться до небес и написать на этой огромной черной классной доске: «МИТЧ ГИДЕОН», чтобы это увидели все старые пердуны во всех государственных школах (и в особенности Четырехглазый Граймс, утверждавший, будто бы из него не получится ничего, кроме бандита). «Разумеется, они все уже умерли, – думал он. – И, надеюсь, похоронены в сосновых ящиках, пропускающих воду, которая капает на их мертвенно-бледные седые головы». Но все же ему хотелось, чтобы все эти люди, говорившие, что ему прямая дорога в воспитательный дом или прямо в Томбс[10], каким-то образом узнали, что он теперь на вершине мира, владеет испанским особняком за миллион баксов на Скай-Виста-роуд, курит сигары по два доллара за штуку, носит туфли от «Гуччи», пьет «Чивас Ригал» из хрустального стакана и смотрит сверху на маленьких людишек, суетящихся в долине. Теперь он – Митч Гидеон, «похоронный король Лос-Анджелеса».

Из каньона прилетел холодный ветер, раскачал сосновые ветви и завихрился вокруг него, сдув с сигары дюймовый столбик пепла. Темно-каштановая накладка фальшивых волос, приклеенная над седыми бакенбардами, осталась на месте. Казалось, Гидеон улавливал в этом ветре насыщенные ароматы матерого дуба, морилки, олифы, шеллака и комочков воска, застрявших в ветоши, сырых опилок и жевательного табака – ароматов его юности, поделенной между исправительным домом и обучением у Джейкоба Ривина, бруклинского гробовщика. Золотые были денечки…

Гидеон затушил сигару о перила и зашвырнул окурок в ночь. Он уже собирался вернуться к домашнему теплу, но вдруг повернул голову вправо и замер, глядя вдаль, мимо россыпи белых огней Николс-Каньона на придавленные тьмой холмы над «Голливудской чашей»[11].

Он ощущал магнетическое притяжение замка Кронстина, как будто был стрелкой компаса, и сознавал, что его взгляд прикован к этому месту за двумя милями сосен, карликовых пальм, крыш домов и голых скал. Замок уже больше сорока лет стоял, словно струп, на том месте, где земля вспучилась вершиной горы, в конце Блэквуд-роуд. И уже в пятый раз за последние дни Митч Гидеон внезапно ощутил страстное желание выйти из дома, сесть в «мерседес» шоколадного цвета и направиться по этой разбитой, забытой Богом дороге к огромному готическому собору. Он прошел вдоль террасы так далеко, как только мог, и остановился, обхватив одной рукой холодные перила и глядя в пустоту. Холодный ветер снова налетел на него, покрыв пупырышками обнаженную кожу, и уже прошелестел мимо, когда Гидеону почудилось, будто его окликают по имени из невообразимой дали. Все вокруг стало расплывчатым, словно он смотрел через огромное, залитое дождем оконное стекло; огни Николс-Каньона превратились в длинные размытые полосы белого и желтого света. В висках запульсировало, словно огромная невидимая рука надавила на его голову с двух сторон. И на мгновение Гидеон решил, что и в самом деле видит вдалеке зловещий стокомнатный замок под белой свечой луны, мерцающей за испанским кружевом облаков. Он крепче вцепился в перила, и теперь ему привиделась бесконечная река простых, необработанных гробов, плывущая к нему вдоль черных берегов конвейерной ленты. Рядом с ним стояли другие люди – мужчины, женщины и даже маленькие дети, но густая паутина теней мешала рассмотреть их лица. Конвейерная лента несла гробы к погрузочной площадке, где их поджидали трейлеры с урчащими моторами. Казалось, что все эти люди знакомы друг с другом, но по какой-то причине никто ни с кем не разговаривал. Длинные ряды люминесцентных ламп горели едва ли вполнакала, и люди вокруг Гидеона двигались словно лунатики, словно лишенные лиц тени. Конвейерная лента катилась все быстрей и быстрей, поднося все больше и больше гробов для погрузки в трейлеры. В руках у Гидеона откуда-то взялась лопата. Когда гроб приближался, стоявший перед ним рабочий наклонялся и откидывал крышку. Гидеон зачерпывал лопатой бурую песчаную землю из огромной кучи, что была навалена у него за спиной, и бросал в гроб; следующий рабочий делал то же самое, как и следующий за ним. Дальше по конвейеру гроб снова закрывали, к нему с грохотом подъезжал погрузчик и перекладывал его в трейлер. Гидеон понял, что испачкал свою рубашку.

– Митч! – проговорил кто-то прямо ему в ухо.

Он услышал, как что-то упало на бетон, и решил сначала, что это была его лопата. «Я не успеваю! Нужно поднажать!» – подумал он. Но потом ощутил на щеке октябрьский ветер с запахом духов «Шанель»; Эстель Гидеон стояла рядом с мужем со слегка припухшими от сна карими глазами, в свитере, наброшенном на плечи поверх серебристого платья, которое плохо скрывало живот и бедра, подаренные ей годами изысканных обедов. Ее прискорбно жабообразное лицо было густо намазано зелеными и белыми косметическими кремами из «Элизабет Арден» на Родео-драйв. Гидеон моргнул и поглядел себе под ноги на осколки хрустального стакана.

– Ох! – тихо сказал он. – Я его уронил.

– Что ты здесь делаешь, милый? – спросила жена. – Тут же холодно!

На мгновение Гидеон задумался, что он здесь делал.

– Я… я работал, – вспомнил он. – В кабинете.

Гидеон протер глаза и посмотрел туда, где, как он хорошо знал, притаился в темноте замок Кронстина. По спине пробежал озноб, и Гидеон поспешно отвел глаза.

– Я просто вышел подышать. Тебе не спится?

– Я спала, – сказала она и зевнула. – Но мне захотелось немножко мороженого. Когда ты собираешься лечь?

– Через несколько минут. Я просматривал счета. Этот кровосос Вон словно заноза в моей заднице.

Гидеон посмотрел на мерцающий вдали город и подумал: «Прямо сейчас там кто-то умирает. Сказать тебе, что я сделаю? Я предложу тебе особую цену на тот тенистый участок, обитый шелком дубовый гроб в конкистадорском стиле и добавлю бесплатную услугу „Золотая вечность“».

Он вдохнул кисло-сладкий запах полировочного воска и опустил взгляд на руку, державшую лопату.

– Ты устроил здесь настоящую помойку, – сказала жена и зацокала языком. – Сколько ты принял?

– Что? А, всего один стакан. Смотри под ноги, крошка. Черт возьми, оставь, Натали утром все уберет. Должна же она заниматься чем-то еще, кроме вытряхивания пепельниц и просмотра дурацких мыльных опер!

Эстель несколько мгновений молча смотрела на него.

– Ты какой-то странный сегодня, Митч. С тобой все в порядке?

– Странный? Чем?

– Озабоченный или встревоженный, не знаю. Если бы дела пошли плохо, ты ведь сказал бы мне?

– Конечно сказал бы.

«Черта с два!» – подумал Гидеон. В последний раз, когда он пытался рассказать ей о трудностях в своем бизнесе, она уснула прямо на нем, продолжая бессмысленно кивать. Казалось, его проблемы больше вообще никого не интересуют. За исключением Карен, двадцатилетней любовницы Гидеона, живущей в Марина-дель-Рее. С ней он не только опять почувствовал себя мальчишкой, но и провел много ночей за разговорами, вместо того чтобы тупо трахаться. У Эстель тоже были любовники, и Митч без труда мог определить, когда к ней присасывался кто-то новый, потому что она каждый раз снова начинала посещать занятия в Оздоровительном клубе Беверли-Хиллз. Каждый раз это были молодые загорелые красавцы – теннисисты, пляжные бездельники, спасатели. Он не возражал, зная, что у Эстель хватит ума не подпускать их слишком близко к кошельку. Это было полюбовное соглашение: он получал свое, она – свое. В каком-то смысле они даже любили друг друга, пусть даже и не физически. Оставались добрыми друзьями. А бракоразводный процесс встал бы ему поперек горла, поскольку он построил свой бизнес на деньгах ее папаши из Нью-Йорка.

– Холодно, – сказала Эстель. – Пойдем спать.

– Хорошо, хорошо, иду.

Гидеон стоял неподвижно, спиной чувствуя, как замок Кронстина притягивает его, словно магнит.

– Какая-то жуть! – прошептал он.

– Что еще за жуть, Митч? Ты слышал по радио новости об этом убийце Таракане?

– Нет, не в этом дело. Черт возьми, что случилось с Митци? Вроде бы пора уже нам что-то о ней услышать!

Эстель пожала плечами:

– Собаки иногда убегают.

– Но сторожевые собаки не должны убегать! Я заплатил за эту суку больше трехсот баксов! Ты хочешь сказать, что она сбежала от меня спустя четыре года?

– Тогда, может быть, ее кто-то украл? Я слышала про такое. Похитители собак любят красть доберманов.

– Задницу мою они любят красть! Митци оттяпала бы руку любому, кто попытался бы запихнуть ее в машину! Просто жить в этом долбаном городе стало опасно! Грабители вламываются в дома по всему каньону, вокруг шастают всякие психи вроде этого Таракана, а копы не знают, в какую сторону смотреть.

Его глаза потемнели.

– А ты помнишь, что случилось в замке Кронстина?

– Это было одиннадцать лет назад, – напомнила она.

– Одиннадцать лет или одиннадцать минут, но это ведь все равно произошло. Господи, я должен все разузнать! Я видел тело этого старика… то, что от него осталось.

У Гидеона пересохло во рту, он ощутил привкус чего-то, напоминающего бальзамирующую жидкость. И пожалел, что разбил стакан, потому что сейчас ему просто необходим был глоток «Чиваса». Гидеон справился с настойчивым побуждением обернуться и уставиться, как завороженный, в темноту, где в двух милях отсюда высилась эта груда камней и бетона. «Если и есть в Лос-Анджелесе лучший вид на город, чем из моего дома, – подумал он, – то это именно замок».

– Копы тогда тоже не нашли маньяков, которые это сделали. Видимо, никогда и не найдут.

– Это Калифорния, милый, – тихо произнесла Эстель. – Рай для всякой твари.

– Особенно для маньяков и убийц. Не знаю, крошка, в последние дни я чувствую себя чертовски неуютно. Какой-то беспокойный, что ли. Испуганный.

Он провел ладонью по лбу. Кончики пальцев онемели, как в той детской игре «Рука мертвеца», когда ты нажимаешь на большой палец до тех пор, пока не выступит кровь, и он становится холодным и чужим, будто бы вообще не человеческим.

– То, что случилось со стариной Кронстином, может произойти и с нами. С любым из нас.

– Он был безумцем, – вздрогнув, сказала она. – Один безумец убил другого. Не стой на ветру, замерзнешь.

– Митци, – прошептал он. – Что за хрень приключилась с моей собакой?

– Купишь себе другую. – Она взяла его под локоть. – Пойдем спать.

Ее ладонь оказалась восхитительно теплой. Он посмотрел на жену и уже открыл было рот, чтобы рассказать о том, что недавно испытал, – о странных видениях, где он работал на уходящем в бесконечность конвейере, по которому один за другим прибывали гробы; о том, как ему почудилось, что ветер, проносясь поздно ночью над каньоном, шептал его имя; о том, как даже днем в любом из шести своих моргов, разбросанных по всему городу, он вдруг ловил себя на том, что стоит у окна и смотрит на холмы, на этот замок звезды фильмов ужасов – безмолвный и безучастный к солнцу, ветру или дождю. Гидеону хотелось признаться ей, что он теперь боится сильней, чем когда-либо в жизни.

Но глаза Эстель уже потускнели, веки начали закрываться, словно живые жалюзи. На бело-зеленом лице проступила сонная улыбка, а губы прошептали:

– Пойдем, мой сладкий, пора баиньки.

– Ага, – кивнул он. – Хорошо.

Он зашел в комнату, повернулся, чтобы запереть дверь, и подумал: «Как можно вообразить себе, чтобы я, похоронный король Митч Гидеон, портил годный товар, набрасывая в него полные лопаты земли! Господи, это же смертный грех!» Он задернул занавески и поплелся вслед за женой в спальню, золотые цепочки звякали на его шее, словно высохшие кости.

А темный силуэт, скорчившийся на крыше прямо над террасой дома Митча Гидеона, расправил сверкающие черные крылья и поднялся в воздух.

IV

– Уф-ф-ф! – выдохнула, глядя в потолок, Гейл Кларк. Сладкий огонь бурлил в ее венах. – Это та-а-ак чудесно!

– Я знал, что тебе понравится, – тихо проговорил мужчина, лежавший у ее раздвинутых в виде буквы V ног.

Он погладил медленными круговыми движениями ее живот, затем подался вперед и продолжил прерванное занятие. Его язык сновал туда-сюда, возбуждая и дразня; она все крепче впивалась ногтями в кожу на его плечах. Он довел ее до кипения убийственно медленной восьмеркой, и она задрожала от чистого наслаждения, когда третий за ночь оргазм приливной волной накатил на нее.

– О боже! – сказала она. – Это… это…

Больше она ничего не смогла выговорить, потому что бессилие добралось и до ее языка, и она почувствовала себя листком, занесенным на эту кровать мощным ураганом.

Еще через минуту Джек Кидд лег рядом с ней и обнял тонкими, но сильными руками. Гейл уткнулась носом ему в грудь, придвинулась ближе, как всегда делала в жарком любовном похмелье. Темные волосы щекотали ей нос.

Джек поцеловал ее в нос, а потом потянулся за бутылкой шарли к пластиковому охладителю, стоявшему у кровати. Лед уже весь растаял. Джек налил вино в бокал, отпил немного, а потом принялся нежно облизывать ухо Гейл, пока она не дернулась и не спросила:

– Что это ты делаешь?

– Вино и мочка уха. Волшебное сочетание.

– Не сомневаюсь. – Она протянула руку к его бокалу и тоже глотнула. – Ох, как я устала! И все благодаря тебе.

– Не стоит благодарности. Всегда к твоим услугам.

– Каламбур отмечен и отклонен.

Она зевнула и потянулась так, что хрустнули суставы. Гибкая и стройная, хотя и совсем невысокая – всего около пяти футов ростом, она временами уступала непреодолимой тяге к печенью «Орео» и батончикам «Марс». Она часто играла в теннис, изредка делала пробежки и коротала одиночество, слушая «Джефферсон старшип» и читая Франца Кафку. В сентябре ей исполнилось двадцать два; и если даже она не считалась настоящей калифорнийской красавицей из-за чересчур большого рта и неизменной нотки раздражения в темно-карих глазах, ее, по крайней мере, можно было назвать жизнерадостной. Длинные каштановые волосы, искрящиеся рыжеватыми перьями, локонами спадали на плечи, а лоб прикрывала короткая челка.

– Который час? – спросила она.

– Еще и полуночи нет, – ответил Джек.

– Да, но восемь утра наступает ужасающе быстро.

Она помолчали, прижимаясь друг к другу, а потом Джек тихо сказал:

– Мне было важно, чтобы этот фильм о китах тебе понравился. Правда.

Она подняла голову и провела пальцем по его темной бороде и усам.

– Он мне понравился. Плотный монтаж, потрясающий закадровый текст… Но ты ведь за него не переживаешь, правильно?

– Нет, но… Если бы мне удалось получить национальный прокат, то, возможно, это был бы прорыв, которого я так долго добивался. Черт возьми, продать бы его какой-нибудь сети! Я был бы просто счастлив! – Он слегка нахмурился. – Нет, забудь об этом. Они подадут это так, как будто люди из «Гринписа» – фанатики, или еще хуже. Не хочу, чтобы кто-то завалил мой фильм.

– Тогда о чем беспокоиться? Фридман может хоть сейчас подписать университетский контракт.

– Ага.

– Национальный прокат пусть сам о себе позаботится. Кроме того, вряд ли можно просто взять и запретить показ фильма. Кстати, о фильме: ты выполнил то задание, которое дал тебе Трейс?

Джек вздохнул:

– Завтра закончу. Надеюсь. Сегодня я сделал несколько хороших снимков старого дома Клифтона Уэбба. Утром съезжу на Голливудское мемориальное, и, думаю, на этом все.

– Я уже вижу передовицу Трейса. – Гейл подняла вверх два пальца, как будто выравнивала шрифт на макете первой полосы. – «Призрак Клифтона Уэбба поселился на Голливудском кладбище?» Или, может быть, анонс: «Только „Эл-Эй тэттлер“ знает правду!» Броская фраза.

– Просто чумовая! – Он замолчал, и Гейл, казалось, слышала, как в его голове защелкали шестеренки. – Знаешь, что я думаю сделать дальше? Фильм о домах кинозвезд прошлого. Не новые дома, а особняки с историей, понимаешь, о чем я? И первый – дом Уэбба; прямо чувствуется, как дух старого Голливуда сочится из его стен. Следующими будут Флинн, Валентино, Берримор и… о господи, да!.. замок Кронстина! Это дьявольски атмосферное место!

– Что в нем такого особенного?

– Нераскрытое убийство, детка. Много лет назад старине Кронстину прямо там отрубили голову, и с тех пор дом пустует. Это настоящий средневековый замок, стены, башни и все такое. Теперь туда приезжают только старшеклассники. Боже, да я мог бы снять целый фильм только об одном этом доме!

– Никогда о нем не слышала, – сказала Гейл.

– Тебя здесь еще не было, детка. Меня тоже, но как-то раз я ездил туда с приятелем и парой цыпочек из Голливудской средней школы. Только не надо так ерошить перья, это было давным-давно.

– Ладно, не парься.

– Чак знал этот район, а я нет. Мы проделали чертовски долгий путь по Аутпост-драйв и свернули на узкую дорогу, уходящую прямо в небо. Блэквуд-роуд или что-то в этом роде. Было жутко, как в преисподней. Я тогда принял немного кислоты – и готов поклясться, что слышал ту тему Лысой горы из «Фантазии» и видел летающих вокруг демонов, самых невозможных цветов. Стремное было путешествие.

– Представляю. Но прежде чем ты снова начнешь изображать из себя молодого Копполу, лучше займись поплотней картинками для Трейса. У меня такое ощущение, что «Тэттлер» не собирается подстраивать дедлайн под сроки твоих киносессий.

– Почему он всегда дает мне самую дерьмовую работу? – насупился Джек. – На прошлой неделе был шанс для ошеломляющего фоторепортажа о вандализме в Музее восковых фигур. Кто-то вырезал свои инициалы у Фэрры на сиськах, снес голову Элизабет Тейлор и поиграл в крестики-нолики на черепушке Юла Бриннера. Господи! Если бы я мог хоть чуть-чуть выдвинуться, то, возможно, кто-нибудь заинтересовался бы моими фильмами, или… Мне нужен прорыв, вот и все. И это случится, я знаю.

– Я тоже знаю, но капелька терпения тебе бы не помешала. Так что́ там с этой пургой про разгуливающего на кладбище призрака Клиффа Уэбба?

– О, каждый год находятся люди, которые утверждают, будто бы они видели, как кто-то похожий на Уэбба бродит по Голливудскому мемориальному. Ничего нового. На прошлой неделе он… или оно… опять померещился кладбищенскому сторожу после полуночи…

– Разумеется, – сказала Гейл. – Какой уважающий себя призрак появится раньше колдовского часа?

– Точно. Вот Трейсу и втемяшилось в голову, что я должен сделать фотографии для статьи Сэнди. Будь я проклят, если знаю, о чем в этой статье говорится, я просто щелкаю затвором.

– Ну и?

– Что «ну и»?

– Ну и что там с этим призраком? Что произошло, когда сторож его увидел?

Джек пожал плечами:

– Думаю, он сделал то же, что и все призраки. Растаял, или распался на тысячу сверкающих огоньков, или… хе-хе… повернулся к фонарику сторожа, и глаза его вспыхнули холодным алым пламенем. Ты ведь на самом деле не веришь во все это?

– Нет, совершенно не верю. Может, мы сменим тему, если ты не против?

Он усмехнулся и лизнул ее локоть, вызвав волну мурашек.

– Я только «за», мисс Кларк.

Он приподнял простыню и начал покусывать ее левую грудь. Сосок быстро затвердел, и Гейл задышала чаще.

– Это лучше, чем любые мочки ушей в прежние времена, – не без труда выговорил Джек.

И тут вдруг кто-то яростно зацарапал снаружи в закрытую дверь спальни.

Джек поднял голову от груди Гейл и уставился на дверь.

– Конан, прекрати! – громко сказал он.

Царапанье продолжалось, время от времени сопровождаясь низким подвыванием.

– Он ревнует, – сказала Гейл. – И хочет войти.

– Нет, он уже два дня с ума сходит.

Джек встал с кровати, взял лежавший на стуле халат и надел его.

– Он царапает входную дверь. Возможно, у него появилась подружка. Я сейчас вернусь.

Он открыл дверь и вышел в короткий коридор, увешанный фотографиями в рамках. В маленькой гостиной с коричневым диваном и парой плетеных стульев он увидел своего трехлетнего боксера, когтями отдирающего куски от входной двери. Крупный пес, способный, встав на мощные задние лапы, положить передние на плечи хозяина, казалось, пытался проскрести древесину насквозь. Щепки разлетались во все стороны.

– Эй! – прикрикнул на пса Джек и шлепнул его по заду. – Прекрати немедленно!

Конан даже не оглянулся, продолжая неистово царапать дверь.

– Черт возьми, что с тобой стряслось?

Джек наклонился, чтобы оттащить Конана от двери, но пес развернулся, тихо зарычал и оскалил зубы. У Джека замерло сердце. Конан был ласковым псом, и еще вчера Джек учил его ловить летающую тарелку во дворе апарт-отеля «Сандал». А теперь при взгляде на эти зубы у Джека все внутри сжалось от страха. Пес не мигая смотрел на него, побуждая человека к действию.

– Это же я, – тихо проговорил Джек. – Конан? Это я, малыш. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Пес развернулся обратно и царапнул когтями дверь. Деревянная поверхность напоминала поле боя.

Джек быстро протянул руку и открыл дверь. Конан услышал, как щелкнул замок, и с тяжелым сопением попятился. Но как только дверь приоткрылась, пес бесшумно проскользнул в щелку и побежал через двор к Лексингтон-авеню. Джек смотрел вслед, все еще не веря, что его питомец мог зарычать на хозяина. Пальмовые листья колыхались на ветру, словно медлительные веера. Снизу стволы деревьев подсвечивались разноцветными огоньками, и возле одного из них – зеленого – Джек различил силуэт Конана, вытянувшийся в мощном стремительном прыжке и тут же исчезнувший из вида.

Гейл, успевшая надеть обтягивающие джинсы «Джордаш» и клетчатую блузку, показалась из тени коридора и окликнула:

– Джек, что все это значит?

– Сам не знаю. Конан просто… взбесился. Он рычал на меня. По-настоящему оскалил зубы. Он и раньше проявлял характер, но так не вел себя никогда.

Она встала рядом с ним у двери и выглянула наружу. В остальной части отеля было абсолютно тихо.

– Может, у него сейчас брачный сезон или что-то еще. Он вернется.

– Не знаю. Думаешь, стоит его поискать?

– Только не среди ночи. – Она взглянула на часы и поморщилась – Мне пора домой, Джек. Ведущий репортер «Тэттлер» должен отправиться на встречу с копами со свежей головой.

Джек еще минуту смотрел во двор, надеясь, что Конан прискачет назад, а потом повернулся к Гейл:

– А может, останешься? Я проснусь к завтраку.

– Последний раз, когда я осталась на завтрак, я сожгла яичницу. Нет уж, спасибо.

– Тогда подожди минутку. Я оденусь и отвезу тебя.

– Хочешь оставить мою машину здесь на всю ночь? Мистер Кидд, что подумают ваши соседи?

– Плевал я на них. – Он поднял Гейл на руки и закрыл дверь ногой. – С кем ты завтра встречаешься?

– Мой любимчик – капитан отдела по расследованию убийств Палатазин. Подозреваю, что это будет еще одна сессия «без комментариев».

Она провела пальцами черту на лбу Джека, почувствовала, как его тело отозвалось под тонким халатом, и ее собственное тоже ответило.

– У меня такое ощущение, что он считает статьи «Тэттлера» в некотором роде падкими на сенсации.

– Могу себе представить. – Джек уткнулся носом ей в шею и начал медленными круговыми движениями облизывать яремную ямку. – Да здравствует желтая пресса.

Она то ли охнула, то ли вздохнула и почувствовала, как перышко желания щекочет ее бедра. «На улице та-а-ак холодно, – подумала она. – И та-а-ак темно. А это звучит очень заманчиво».

Джек взял ее за руку и повел обратно в спальню.

– Завтрак в восемь? – тихо спросила она.

V

Сочась голубоватыми выхлопными газами, серый «фольксваген-жук» с помятым задним крылом направлялся вверх по Аутпост-драйв к ярко-оливковым холмам над Голливудом. Дорога поднималась все круче, и мотор «фольксвагена» начал дребезжать со слабым, раздраженным механическим фырканьем. Слегка скошенные фары отбрасывали причудливые тени позади качающихся на ветру сосен и гранитных валунов с острыми, как разделочный нож, кромками. Невысокие, но просторные дома из стекла и красного дерева по обеим сторонам дороги скрывались в темноте, и лишь изредка в сторону города проезжала случайная машина. «Фольксваген» свернул с Аутпост-драйв на узкую, покрытую трещинами бетонную дорогу, которая изгибалась, как змея, и карабкалась вверх под углом в сорок градусов. По правую сторону высились неприступные, мрачные нагромождения потрескавшегося гранита, слева – там, где дорога внезапно спускалась в череду оврагов, – стояли сотни корявых, карликовых мертвых деревьев.

Хотя никаких знаков или указателей не было, водитель правильно выбрал поворот на Блэквуд-роуд.

Звали водителя Уолтер Бенефилд, соседнее сиденье занимала семнадцатилетняя девушка-чикано Анжела Пэвион, голова которой свешивалась набок при каждом резком крене машины. Глаза ее были полуоткрыты, так что белки чуть виднелись, и время от времени она тихо постанывала. Бенефилд даже заинтересовался, что же ей снится.

В салоне автомобиля пахло миндалем, запах был густой, почти аптечный. Под сиденьем Бенефилда лежала скомканная ткань, побуревшая после пропитки раствором химикатов, которые он украл с работы. Глаза под очками в черной оправе немного слезились, хотя Бенефилд опустил боковое стекло, как только девушка уснула. «По крайней мере, все прошло лучше, чем раньше», – сказал он себе. В первый раз девушка умерла, потому что раствор оказался слишком концентрированным, во второй раз он еле успел высунуть голову из машины, когда его вырвало, и голова на следующий день ужасно болела. Теперь он управился быстрее, но скучал по работе руками. Свои огромные, мощные клешни он натренировал, сжимая упругий кистевой эспандер. Часто, лежа в своей кровати и разглядывая вырезанные из журналов «Мускулы и фитнес» и «Стронгмэн» и развешенные на стенах фото мужчин в эффектных позах с бугрящимися на спине и груди мышцами, он думал, что мог бы сжимать этот эспандер вечно. А в дальнем углу комнаты, в клетках из металлической проволоки, копошились, спаривались, дрались и спали тараканы. Последний раз он насчитал более сотни, и среди них попадались огромные самцы-каннибалы, выросшие до трех дюймов в длину.

Бенефилд подобрал эту девушку полчаса назад, в нижней части бульвара Сансет. Сначала она заупрямилась и не хотела садиться в машину, но он помахал мятой пятидесятидолларовой купюрой, которую хранил для таких случаев, и она проскользнула на переднее сиденье так, словно ее задница была смазана маслом. Она не очень-то хорошо говорила по-английски, да и понимала не лучше, но его это мало заботило. Она была по-своему симпатичной, хотя в ее красоте чувствовалось что-то грубое, вульгарное, и принадлежала к тем немногим бедовым женщинам, которые еще отваживались в эти дни гулять по улицам. «Тем хуже для нее, – подумал Бенефилд, – надо было читать газеты». Он отвез ее на пустующую стоянку возле супермаркета и расстегнул ширинку. Девушка наклонилась, чтобы исполнить то, о чем он просил, а Бенефилд набросился на нее так стремительно, что она не успела ни крикнуть, ни увернуться. Достал пропитанную химикатами тряпку из-под сиденья и крепко прижал к лицу девушки. Другой рукой Бенефилд, словно тисками, схватил ее сзади за шею. «Это было бы так легко, так легко, – думал он. – Только чуть-чуть сжать – почти без усилий – и полюбоваться тем, как ее глаза выскакивают из орбит, как тогда у Бев. Но нет. Ведь Мастер хотел, чтобы я сделал другое, правильно?»

Она трепыхалась всего несколько минут. Бенефилд убрал тряпку с ее лица, усадил девушку так, чтобы она не сползала на пол, и поехал на север, к подножию гор Санта-Моника – высокому хребту, разделяющему Эл-Эй пополам. Он шумно дышал от возбуждения. Девушка исхитрилась оцарапать ему правую руку, из раны потекли две дорожки крови. Он подчинялся гласу божьему, священной воле своего господина и Мастера, и сейчас, вглядываясь в темноту, куда не дотягивался свет фар, повторял самому себе, тихо и взволнованно, как ребенок, ожидающий награды за хорошее поведение: «Быстрее. Нужно ехать быстрее, он не любит ждать».

Уклон уменьшился на несколько градусов, но «жук» по-прежнему забирался все выше и выше. Время от времени Бенефилд различал внизу город, поблескивающий у горизонта, пока наполовину грунтовая, наполовину покрытая потрескавшимся бетоном дорога вилась над обрывом. За последние две недели он часто проезжал здесь, но это была сложная, коварная трасса. В первый раз, когда он вез с собой хорошенькую рыжеволосую девушку никак не старше шестнадцати лет, Бенефилд заблудился и долго петлял, пока глас божий не вывел его обратно на правильный путь.

Сейчас голос снова говорил с ним, шепотом повторяя в буйстве ветра его имя. Бенефилд улыбнулся со слезами радости на глазах. «Я иду! – отозвался он. – Я иду!» Порыв ветра налетел на машину и слегка качнул ее. Девушка проскулила что-то по-испански и снова затихла.

В свете фар сверкнула натянутая между деревьями цепь, которой здесь раньше не было. На цепи висела металлическая табличка: «ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ – ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН». Сердце Бенефилда учащенно забилось, он прижался к обочине, выключил фары и остановился. Голос пролился охлаждающим бальзамом на его воспаленный лихорадкой мозг, голос, приходивший к нему теперь почти каждую ночь, когда он лежал на матрасе в сером забвении между сном и бодрствованием в своей крохотной квартирке-студии неподалеку от Макартур-парка; в те ужасные, мучительные ночи, когда ему снилось, как мать поднимает голову с коленей чужого мужчины, сжимая в руке его подрагивающий пенис размером с питона, и открывает рот в пьяном крике: «ВОН ОТСЮДА!». Голос шелестел в голове, словно морской бриз, обволакивал, защищал. Но иногда даже глас божий не в силах был остановить кошмарную картину, что во всех подробностях разворачивалась в его сознании: чужак ухмыляется и говорит:

– Мелкий хочет посмотреть, Бев. Иди сюда, Уолти, погляди, что у меня есть!

И маленький Уолтер замирает в дверном проеме, словно его руки и ноги прибили гвоздями к косяку, он весь трясется, как в агонии, а чужак нагибает голову матери все ниже, пока ее смех не становится глуховатым, полузадушенным. Мальчик смотрит на все это, его живот и пах словно стягивает тугим узлом, а когда они пресыщаются, его мать – добрая старушка Бев, которая никогда не говорит «нет», никогда, никогда, – отхлебнув из бутылки «Фо роузеса», что стоит на полу рядом с диваном, обнимает чужака и заплетающимся языком просит:

– Теперь ты ублажи меня, сладенький мой.

Ее платье, то самое, в белый горошек, задирается над длинными, бледными бедрами, а под ним голое тело. Маленький Уолтер не может оторвать взгляд от потайного места, которое, кажется, подмигивает ему, словно греховный глаз. Руки его опускаются к промежности, и через мгновение чужак заходится в хохоте, фыркая, как рассвирепевший бык:

– У мелкого стоит! Маленький Уолти взвел курок! Иди сюда, Уолти. ИДИ СЮДА, Я СКАЗАЛ!

Мать поднимает голову и, улыбаясь, смотрит на него опухшими, остекленевшими глазами:

– Кто это? Фрэнк? Это Фрэнк?

Это имя отца. Старина Фрэнк ушел из дому и пропал так давно, что Уолти помнил только то, как отец бил его ремнем.

– Фрэнк? – снова спрашивает мать с той же улыбкой. – Ты вернулся, малыш? Подойди и поцелуй меня, крепко-крепко…

Глаза чужака сверкнули, как осколки темного стекла.

– Иди сюда, Уолти. Нет, Фрэнк. Иди сюда, Фрэнк. Это Фрэнк, детка. Твой муж вернулся. – Он тихо рассмеялся, его недобрые глаза налились кровью. – Снимай штаны, Фрэнк.

– Милый? – шепчет мать и ухмыляется. – Мне от тебя кое-что та-а-ак нужно.

– Подойди и поцелуй свою малышку, Фрэнк, – тихо говорит чужак. – О боже, я хочу это видеть!

Когда приходил этот кошмар, даже глас божий не мог охладить его лихорадку. И Бенефилд был благодарен, бесконечно благодарен голосу, который сказал, что все будет хорошо, если он отправится в ночной поиск, найдет другую смеющуюся Бев, вырвет ее из лап грязно-ухмыляющихся чужаков и доставит на священную гору.

Он поморщился от дурных видений, скачущих в его голове. Виски ломило, и Бенефилд пожалел, что не захватил с собой буфферина. Иногда, когда голос говорил с ним, Бенефилду казалось, что его мозги перемешивают в огромном котле, готовящем густое магическое зелье, которое изменит всю его жизнь, обратив во что-то по-настоящему важное и наполненное высоким смыслом – служение во имя Мастера. Бенефилд повернул голову вправо и посмотрел на мерцающий внизу город. Он задумался, нет ли там внизу еще кого-нибудь, кто тоже был бы ингредиентом этого зелья, частичкой магии, разливающейся сейчас в его душе и во всем его естестве, воспламеняя сладостным холодным огнем. Конечно же, это была магия, ибо пути Господа праведны и он осветит город ночи своей магией и погубит всех Бев в кипящем зелье котла, – иначе чем еще это могло быть?

Приближался какой-то автомобиль. Бенефилд различил вдалеке мерцание фар, спускающихся с горы к нему. Он вылез из машины, обошел ее и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья. Одурманенная девушка едва не вывалилась наружу, но Бенефилд подхватил ее, словно поваленное сухое дерево. А затем обернулся к подъезжающему автомобилю.

Это был длинный черный «линкольн», начищенный так тщательно, что крылья и капот блестели как стекло. Машина остановилась в десяти футах от цепи. Зажженные фары, словно голодные глаза, впились в Бенефилда и жертву у него на руках.

Он улыбнулся, на глаза навернулись слезы.

Водитель вышел из лимузина и направился прямо к нему вместе с молодой блондинкой, которую Бенефилд сразу узнал. Ее длинные волосы растрепало ветром, а платье испачкалось в земле. Бенефилд догадался, что водитель был слугой Господа, – старик в коричневом костюме и белой рубашке, с длинными седыми волосами, развевающимися на ветру, с бегающими, глубоко запавшими глазами хорька на бледном, морщинистом лице. Он слегка прихрамывал и горбился, словно взвалил на себя непосильную ношу. Подойдя к цепи, он сказал Бенефилду срывающимся усталым голосом:

– Передай ее мне.

Бенефилд поднял девушку. Блондинка улыбнулась и с легкостью приняла ее, напевая, словно мать, баюкающая младенца.

– А теперь возвращайся домой, – велел старик Бенефилду. – Твоя работа на сегодня окончена.

Внезапно в глазах блондинки вспыхнул огонь. Она посмотрела на оцарапанную руку Бенефилда, а затем подняла взгляд к его лицу. Ее улыбка треснула, словно расколотое зеркало. Он моргнул и вытянул ладони перед собой.

– НЕТ! – сказал старик и замахнулся, как будто собирался ударить ее.

Она вздрогнула и поспешила к машине со своей добычей.

– Возвращайся домой, – повторил старик Бенефилду и отвернулся.

Лимузин задом выехал на свободное место, сделал крутой разворот и вскоре исчез из виду на склоне горы.

Бенефилда мучительно тянуло отправиться следом, но шепот Голоса сделался теперь тихим и мягким, принося ощущение тепла, нужности и защищенности, унося прочь головную боль. Он постоял еще минуту под пронзительным свистом и хлесткими порывами ветра, а затем вернулся к машине. Спускаясь с горы, Бенефилд включил радио, настроил на канал, транслирующий религиозные песни, и начал подпевать – счастливый и уверенный в том, что воля Мастера будет исполнена.

Беспокойство

Суббота, 26 октября

I

Солнце поднялось на горами Сан-Габриэль рыжевато-оранжевым взрывом, окрасив небеса в серо-стальные тона, которые с наступлением рассвета постепенно разгорятся до ярко-голубых. Повисший низко над землей смог цеплялся желтоватыми осьминожьими щупальцами за небоскребы из стекла и стали, мелко дрожащие бетонные стены фабрик и затейливый серпантин полудюжины шоссе, уже забитых транспортом. Остатки ночи холодными тенями убегали прочь, как разбитая армия перед победно марширующими лучами солнца.

Стоя перед раскрытым шкафом в своей спальне, Энди Палатазин размышлял, какой галстук выбрать. На нем были темно-синие брюки, немного тесноватые в талии, и светло-голубая рубашка с тщательно выглаженным, но потертым воротником. Он остановил выбор на зеленом галстуке в красную и синюю крапинку, вышел в коридор и чуть перегнулся через перила лестницы. С кухни, где хлопотала Джоанна, доносился дразнящий аромат жареных сосисок с картошкой.

– Джо, – крикнул он. – Погляди-ка сюда!

Через мгновение появилась она, в темно-зеленом халате и домашних тапочках, с туго стянутыми на затылке седеющими волосами.

– Ну-ка посмотрим, – сказала Джо.

Он приподнял галстук и вскинул брови.

– Iszonyu! – ответила она. – Ужасно. Совсем не подходит к этой рубашке. Надень сегодня темно-голубой.

– На нем пятно.

– Тогда полосатый, красно-синий.

– Мне он не нравится.

– Потому что его тебе подарил мой брат, – проворчала она, качая головой.

– А что плохого в этом?

Палатазин потянул галстук, заставив его извиваться змеей.

– Ничего – если ты хочешь выглядеть как клоун. Ну давай же, надень его! И ходи как клоун. Но… этого… не… будет! – Она принюхалась. – Картошка подгорела! Вот видишь, что из-за тебя получилось!

Джоанна развернулась и умчалась на кухню.

– Твой брат здесь вовсе ни при чем! – крикнул он ей вслед.

Она что-то пробубнила в ответ, но Палатазин, так ничего и не разобрав, пожал плечами и вернулся в спальню. Его взгляд зацепился за кресло-качалку возле окна, и он на мгновение замер. Затем подошел ближе, положил толстый палец на подлокотник и слегка нажал. Кресло со скрипом закачалось вперед-назад. «Это был сон прошлой ночью, – спросил он себя, – или я действительно видел megjelenes, привидение, сидевшее в этом кресле? Нет, конечно же это сон. Мама умерла и упокоилась с миром. Наконец-то». Он глубоко вздохнул, посмотрел на зеленый галстук в руке и шагнул к шкафу. Вернул галстук на вешалку и покосился на другой, в полосочку, который подарил ему на День святого Стефана брат Джо, адвокат, живущий в Вашингтоне, округ Колумбия. «Ни за что!» – упрямо подумал Палатазин. Он отыскал ярко-красный галстук в крупный синий горошек, который не надевал уже несколько месяцев, задвинутый так глубоко, что Палатазин подумал, не нарочно ли спрятала его Джо. «Когда-нибудь она сожжет их все, как и грозилась», – сказал он себе. Повязывая галстук, он заглянул на верхнюю полку и увидел плоскую коробочку, полуприкрытую парой поношенных шляпок с маленькими печальными перышками, приклеенными к лентам. Палатазин быстро отвел взгляд и прикрыл дверцу шкафа.

В маленькой уютной кухне в задней части дома, откуда открывался вид на садик во дворе, Джо расставляла тарелки с завтраком на небольшом столике. Когда вошел муж, принеся с собой запах одеколона «Виталис» и лосьона для бритья «Олд Спайс», она подняла взгляд и уже начала улыбаться, но вместо этого скривилась, увидев, что́ висит у него на шее.

– Ешь свои сосиски, – сказала она. – Должно быть, тебе в твоем цирке предстоит нелегкий день.

– С удовольствием. Ох, выглядят очень аппетитно.

Он уселся за стол и принялся за еду, жадно набивая полный рот кусками сосиски и картошкой. Джо поставила рядом чашку горячего кофе и села с другой стороны стола.

– Вкусно, – проговорил Палатазин с набитым ртом. – Очень вкусно.

– Не спеши, а то у тебя будет приступ, – предупредила она.

Он кивнул и продолжил уминать завтрак. Когда он прервался, чтобы отхлебнуть кофе, Джо сказала:

– Энди, тебе стоило бы иногда брать выходной по субботам. Ты должен отдохнуть, а то работа и постоянное беспокойство не доведут тебя до добра. Может, позвонишь и скажешь, что остаешься дома? Мы бы прекрасно провели время на пляже.

– Не могу, – ответил он, запивая картошку глотком кофе. – Разве что в следующую субботу.

– Неделю назад ты говорил то же самое.

– Ой, ну так ведь я и в самом деле так думал, но… – Он поднял взгляд на нее. – Ты же понимаешь, почему я должен идти. Возможно, кто-нибудь что-нибудь раскопает.

– Если раскопают, то обязательно тебе позвонят.

Она внимательно наблюдала за ним, ее ярко-голубые глаза смотрели настороженно. Джо сильно беспокоили недавно появившиеся под глазами Энди темные круги и новые морщины, змейками расползающиеся по лицу. В последнее время он и спал неважно, даже во сне преследуя этого ужасного убийцу по темным каньонам города. Она прикоснулась к его грубой медвежьей лапе и с нежностью произнесла:

– Пожалуйста. Я устрою нам сегодня пикник.

– Меня ждут, – ответил он и погладил ее по руке. – А в следующую субботу у нас будет замечательный пикник. Договорились?

– Нет, не договорились. Тебя загоняют до смерти. Ты уходишь из дому рано утром и возвращаешься глубокой ночью. Работаешь каждую субботу, а часто и по воскресеньям. Сколько еще это будет продолжаться?

Палатазин вытер рот салфеткой и вонзил вилку в гору картошки.

– Пока не найдем его, – тихо ответил он.

– Это может вообще никогда не случиться. Возможно, его уже нет в городе или даже в стране. Так почему же именно ты должен пахать как лошадь, отвечать на все вопросы и не слезать с первых полос всех газет? Мне совсем не нравится то, что некоторые о тебе говорят.

Он поднял брови:

– И что они говорят?

– Сам знаешь. Что ты не делаешь всего того, что должен делать, что ты на самом деле не заинтересован в его поимке и вообще плохой полицейский.

– Ох, с этим ничего не поделаешь.

– Пошли их всех к дьяволу! – с ожесточением сказала Джо, и глаза ее засверкали. – Что могут знать о тебе все эти люди? О том, что ты работаешь как каторжный. Тебя должны наградить медалью! Ты пролил кофе на галстук. – Она наклонилась вперед и вытерла пятно салфеткой. – Если не расстегивать пиджак, то ничего не будет видно.

– Хорошо, я постараюсь. – Он отодвинул тарелку в сторону и положил ладонь на раздувшийся живот. – Через пару минут мне нужно уходить. Сегодня в офис должна прийти та девчонка из «Тэттлера», Гейл Кларк.

Лицо Джо скривилась от отвращения.

– Что, хочет еще раз облить тебя грязью? Зачем ты вообще разговариваешь с этой женщиной?

– Я выполняю свою работу, она – свою. Иногда ее заносит, но в целом она безобидна.

– Безобидна? Ха! Именно такие статьи, как у нее, и пугают людей больше всего. Описывать во всех жутких подробностях, что сотворил этот кошмарный gyilkos[12] с бедными девочками, а потом заявлять, будто у тебя не хватает ума, чтобы его остановить! Меня от нее просто тошнит!

Джо поднялась и поставила тарелку в раковину; она пыталась себя сдерживать, чтобы не показать мужу, как ее буквально трясет от возмущения. Кровь сотни поколений венгерских цыган в ней звенела от гнева.

– Люди прекрасно понимают, что это за газета, – сказал Палатазин, облизывая указательный палец и затирая пятно от кофе. Наконец он сдался и отпустил галстук. – Они не верят этим статьям.

Джо хмыкнула, но осталась стоять лицом к раковине. За последнюю пару недель в ее голове постепенно сложилась новая мысленная картина: Энди с пистолетом в руке крадется по коридорам какого-то незнакомого здания, в одиночку выслеживая Таракана, и вдруг огромные цепкие руки тянутся к нему сзади, сжимаются на горле и душат, пока его глазные яблоки не выскакивают из орбит, а лицо не становится сине-багровым. Она покачала головой, отгоняя назойливое видение, и прошептала:

– Избави господи!

– Что?

– Ничего, – ответила Джо. – Я просто думаю вслух.

Она обернулась и убедилась, что лицо его не посинело и глаза остались на своем месте. Наоборот, вид у него был сейчас такой же, как у собаки с логотипа «Хаш папис»: толстые щеки и грустные глаза под густыми, черными с сединой бровями.

– Ты ведь не собираешься затевать сегодня что-то опасное? – тихо сказала она.

– Конечно нет, – ответил он, а сам подумал: «Откуда мне знать?»

Этот вопрос Джо задавала ему каждое утро и каждый раз получала тот же ответ. Палатазин задумался о том, сколько жен спрашивали своих мужей-полицейских о том же самом, сколько коллег отвечали так же и сколько из них потом погибло от пули грабителя, насильника или наркомана. Слишком много, можно не сомневаться. И что ответил на этот вопрос утром 6 июля, двенадцать лет назад, Джордж Грин, первый напарник Палатазина. В тот ужасный день ему четыре раза выстрелили в лицо на глазах у Палатазина, который в это время покупал двенадцатидюймовую пиццу с грибами и маслинами, чтобы отнести ее потом через улицу в патрульную машину. Они вдвоем следили за человеком, подозреваемым в убийстве и ограблении чернокожего героинового дилера, и только гораздо позже, когда выстрелы стихли, а Палатазин высморкал остатки порохового дыма, он сообразил, что этот тип, должно быть, заметил слежку, запаниковал и приставил краденый сорок пятый калибр через открытое боковое стекло прямо к лицу Джорджа. Палатазин гнался за ним пять кварталов и, когда наконец на лестнице многоквартирного дома убийца остановился и приготовился защищаться, нажал на спусковой крючок измазанным в пицце указательным пальцем.

Мать Палатазина долго плакала, когда он рассказал, как пуля просвистела у него над головой. А потом сказала, что пойдет к комиссару и попросит, чтобы ему больше не давали таких опасных заданий. Но ничего такого, конечно же, не произошло. На следующий день она уже забывала все, что он рассказывал, и говорила о том, какие красивые цветы растут, должно быть, летом вдоль улиц Будапешта.

А сейчас Палатазин уставился на руку, сжимавшую пистолет тогда, 6 июля. «Анья, – подумал он – по-венгерски это означало „мама“. – Прошлой ночью я видел призрак матери».

Он заглянул в глаза Джо.

– Вчера я видел странный сон, – сказал он с легкой улыбкой. – Мне почудилось, будто мама сидит возле окна в кресле-качалке. Она давно уже мне не снилась. Странно.

– И что было дальше?

– Ничего. Она повела рукой. Думаю, хотела на что-то показать. Но не уверен.

– Что показать?

– Откуда мне знать? – пожал он плечами. – Я не умею разгадывать сны.

Палатазин встал из-за стола и посмотрел на часы – пора.

– У меня идея, – сказал он, обнимая жену за талию. – Я вернусь с работы пораньше и поведу тебя ужинать в «Будапешт». Хочешь?

– Я хочу, чтобы ты остался дома, вот и все. – Она на мгновение надула губы, а потом подняла руку, чтобы разгладить нимб седых волос у него на макушке. – Но думаю, сходить в «Будапешт» тоже было бы здорово.

– Хорошо. И музыка! Чудесная ciganyzene![13] Правда?

– Да, правда, – улыбнулась она.

– Значит, у нас сегодня свидание.

Он любовно погладил ее по заду, а потом ущипнул. Она насмешливо поцокала языком и вышла вслед за ним в гостиную. Палатазин достал из шкафа темно-синий пиджак и черную шляпу, видавшую лучшие дни. Пока он пристегивал к подмышке черную кожаную кобуру, Джо держала его пиджак, с отвращением поглядывая на «детектив спешл» тридцать восьмого калибра. Он натянул пиджак, увенчал себя поношенной шляпой и вышел из дома.

– Хорошего дня, – сказал он на ступеньках крыльца и поцеловал ее в щеку.

– Будь осторожен! – крикнула Джо, когда он уже направлялся к старенькому белому «форду-фалькон» у обочины. – Я люблю тебя!

Он помахал рукой и забрался в машину. Через мгновение «форд» загрохотал по Ромейн-стрит. Из-за живой изгороди выскочила бурая дворняга и бежала за ним, пока автомобиль не скрылся из виду.

Джо заперла дверь. «Таракан», – подумала она и едва не сплюнула, почувствовав отвращение от одного только этого слова. Она вернулась в кухню, собираясь вымыть посуду, подмести пол, а потом кое-что прополоть в саду. Но ее беспокоило еще что-то, помимо Таракана, и прошла не одна минута, прежде чем она отыскала спрятавшуюся глубоко внутри причину тревоги. Сон Энди о матери. В душе Джо ожили любопытство и острые цыганские инстинкты. Почему Энди опять думает о матери, видит ее во сне? Конечно, старуха была сумасшедшей, и всем даже лучше оттого, что она умерла и не чахнет день за днем в доме престарелых «Золотой сад». «Энди сказал, что не умеет разгадывать сны, – подумала Джо. – Но возможно, мне стоит порасспросить того, кто умеет? Может оказаться, что это предзнаменование».

Она повернула кран горячей воды и на мгновение закрыла мысленную дверь в кладовую древнего искусства толкования снов.

II

Черный микроавтобус «шевроле» Джека Кидда – настоящая фотолаборатория на колесах с напыленными аэрографом изображениями варваров с мечами и полуголых девиц а-ля Фрэнк Фразетта – остановился у Голливудского мемориального кладбища. Через распахнутые настежь ворота Джек разглядел, что в сторожке горит свет, хотя было уже без малого восемь тридцать и солнце ослепительно ярко светило над зелеными пригорками кладбищенских лужаек. Джек с висящим на шее «кэноном» пару раз просигналил, но сторож не вышел встретить его. Гейл на соседнем сиденье зевнула и сказала:

– Никого нет. Проезжай.

– Мне нужно сперва поговорить с этим парнем.

Джек снова надавил на клаксон.

– Может быть, он свернулся где-нибудь калачиком и отсыпается после того, как ему привиделся разгуливающий здесь старина Клифтон. – Он мельком улыбнулся Гейл, открыл дверцу и вышел из машины. – Вернусь через минуту.

Джек направился к белой бетонной сторожке с красной черепичной крышей. Заглянул в окно, выходящее к воротам, и бегло осмотрел интерьер. Над застеленным бумагой столом горела лампа, стул был слегка отодвинут, как будто кто-то недавно с него встал. На столе рядом с раскрытым «Спорт иллюстрейтед» стояли недопитая чашка кофе и заваленная окурками пепельница.

Джек подергал дверь, и она легко открылась. Он зашел внутрь, заглянул в маленькую туалетную комнату, убедился, что там пусто, и вернулся к своему фургону.

– Его там нет, – сказал Джек, усаживаясь на свое сиденье, и завел мотор. – Чертовски неудачно! Этот парень знал, что я приеду сегодня утром. Как мне теперь найти могилу старины Клифтона?

– Слушай, ты не мог бы тут закруглиться по-быстрому и отвезти меня в Паркер-центр?

Гейл нетерпеливо постучала по стеклу наручных часов.

– Хорошо, но сначала я попытаюсь отыскать этого парня. Здесь дел на пять минут. Три снимка надгробия – вот и все, что мне нужно.

Он въехал на кладбище мимо высоких пальм вашингтония. По обеим сторонам извилистой главной дороги были расставлены мраморные надгробия, мавзолеи и статуи ангелов в окружении могучих дубов и зарослей карликовых пальм; ярко-зеленая трава искрилась от капель росы, а над землей зависла тонкая, мерцающая пленка тумана. По ту сторону кладбища Гейл разглядела монументальные корпуса студии «Парамаунт», так близко, что какое-нибудь исстрадавшееся заплаканное дитя, провалившее кастинг и потерявшее всякую надежду, могло запросто оступиться и упасть в могилу. «Забавно, что офисы большинства ведущих голливудских студий выходят фасадами на кладбище», – подумала Гейл.

Ей вспомнились сплетни, которые она слышала пару дней назад в редакции «Тэттлер».

– Знаешь, что некоторые болтают про Уолта Диснея? – спросила она и посмотрела на Джека. – Что его прах вовсе не лежит на Форест-Лаун, что его тело якобы хранят в жидком азоте, чтобы когда-нибудь оживить. Трейс хочет написать об этом статью.

– Не удивлен.

– Хотя это и вправду немного странно. На всем кладбище только на могиле Диснея нет никаких дат.

– Ты что, изучала на досуге историю кладбища?

– Нет, но это куда интересней твоей чепухи про Клифтона Уэбба.

Гейл оглянулась и увидела широко раскрытые глаза Джека.

– Господи! – сказал он и ударил по тормозам так резко, что резина на покрышках едва не задымилась. – Что это там?

Он уставился прямо перед собой.

Гейл проследила за его взглядом и судорожно втянула в себя воздух.

На дороге лежал скелет в длинном пастельно-зеленом платье. Клочья темно-русых волос еще цеплялись за расколотый череп. Обе ноги и одна рука были оторваны и лежали в стороне белыми кривыми корягами. Уцелевшая рука тянулась растопыренными пальцами к небу. Вдоль дороги на аккуратно подстриженных газонах и под декоративными карликовыми пальмами были разбросаны фрагменты других скелетов. Черепа, руки, ноги, позвоночники и тазовые кости валялись по всему кладбищу. «Свалка костей», – подумала Гейл, и у нее застучало в висках. Она не могла оторвать взгляд от отвратительных в своей будничности поз этих скелетов. Среди них попадались и целые, в строгих костюмах и вечерних платьях, лежавшие друг на друге, как будто они принялись танцевать, когда пробило полночь, но попадали на землю в безжалостный миг рассвета. Другие выглядели гораздо хуже – свежие трупы, еще не окончательно превратившиеся в набор костей, засиженные черными мухами. Десятки надгробий были опрокинуты, могилы – раскопаны, кучи сырой земли лежали вдоль неровных, пустых ям.

– Бо-о-о-же! – повторил Джек, уловив порыв ветра, принесший с собой пышный запах гниения. – Кто-то выпустил здесь всех демонов ада!

Он снял крышку с объектива своего «кэнона» и выбрался из фургона.

– Джек! – крикнула ему вслед Гейл.

Кожа ее сделалась холодной и липкой, как старая мокрая тряпка. Что-то лежало в тени дерева – должно быть, всего в десяти футах справа от нее, – что-то такое, на что невыносимо было даже взглянуть. Ей послышалось звонкое жужжание заинтересованных мух.

– Черт побери, Джек, куда тебя понесло?

Но Джек уже защелкал фотоаппаратом.

– Трейс непременно захочет получить эти снимки! – Голос его чуть ли не искрил от возбуждения, но лицо посерело, как глина, а палец на затворе объектива мелко дрожал. – Как ты думаешь, сколько могил разрыто? Двадцать? Тридцать?

Она не ответила. Затвор все щелкал, щелкал и щелкал. С тех пор как Джек, больше двух лет назад, подписал контракт с «Тэттлером», он снимал аварии на дорогах, самоубийства, жертв перестрелки, а однажды – целую семью чикано, которую взрыв из-за утечки газа зажарил, превратив в черные чипсы. Трейс отправлял в печать все эти фотографии, сохраняя верность девизу «Тэттлер»: «Мы печатаем все, что видим». Джек привык к подобным вещам, он был профессионалом, и ему нужны были деньги на документальное кино. «Тэттлер» оставался одним из последних таблоидов, работающих по принципу «кровь ведрами», и порой то, что Джек должен был снимать, выглядело действительно жутко, но он приучился щелкать затвором на рефлексах, стиснув зубы. «Если это часть человеческого существования, для него всегда найдется место в „Тэттлер“», – любил повторять Трейс. «Но это нечто совсем иное, – думал Джек, продолжая снимать женский скелет в зеленом платье. – То, что здесь произошло, – это чистое и, несомненно, древнее зло. Нет, не так. Это зло, черней которого ничего не может быть». Он вздрогнул всем телом. «Добро пожаловать в „Сумеречную зону“!»

Подошедшая Гейл коснулась его руки, и он дернулся от неожиданности так резко, что сфотографировал небо.

– Что здесь произошло? – спросила она. – Какой… сделал это?

– Вандалы. Может быть, байкеры, или сатанисты, или еще кто-нибудь. Я и раньше видел вандализм на кладбищах – ну, знаешь там, поваленные надгробия и прочее дерьмо, – но ничего похожего на это! Господи, посмотри сюда!

Он по широкой дуге обогнул пару разбитых на куски скелетов и подошел к массивному, украшенному резьбой каменному склепу. Крыша усыпальницы была сорвана целиком. Джек заглянул внутрь, но не увидел ничего, кроме пыли и клочков темной ткани на полу. Пахнуло чем-то затхлым, словно из пустого колодца. «Интересно, чей это склеп?» – подумал он. В любом случае здесь осталась только горстка серой пыли. Джек отступил на шаг, чтобы сделать снимок, и едва не споткнулся об оскалившийся скелет в темном костюме.

В нескольких метрах от него Гейл разглядывала раскопанную могилу. На надгробии была видна надпись затейливым шрифтом: «МЭРИ КОНКЛИН». На дне ямы лежали желтые кости, обернутые в паутину тонкого кружева.

– Джек, – тихо произнесла Гейл. – Мне кажется, это не просто вандализм.

– А? Что ты говоришь?

Она посмотрела на него, смутно осознавая, что на ветвях соседних деревьев распевают птицы, безразличные к заботам смертных.

– А гробы? – сказала она. – Куда делись гробы?

Джек застыл с опущенной камерой. Посмотрел на сдвинутую с места бетонную плиту склепа, в котором лежал древний прах, – сколько сотен фунтов могла весить такая штука? Там тоже не было гроба.

– Гробы? – переспросил он, и струйка ледяного пота пробежала по его спине.

– Ни одного нет, нигде. Думаю… гробы похитили, а останки просто вытряхнули.

– Это какое-то безумие, – тихо возразил он.

– Тогда загляни в эти пустые могилы, черт побери! – Теперь Гейл почти кричала, в животе у нее все перевернулось. – Попробуй найти там хоть один гроб! Ну же, загляни!

Джеку незачем было туда заглядывать. Он посмотрел на рябящий пятнами солнечного света пейзаж, напоминающий старинное поле битвы: погибшие солдаты остались гнить на том месте, где они пали, на поживу стервятникам и собакам. «Нет гробов? – Фотоаппарат болтался у него на шее, отяжелевший от свидетельств отвратительного жуткого зла. – Нет гробов?»

– Думаю… нужно позвонить копам, – услышал Джек собственный голос.

Он попятился прочь от оскверненной гробницы, наступил на отделенный от тела череп, и тот затрещал, словно испуская полный муки предсмертный крик.

III

– Вы не возражаете? – спросил Палатазин у сидевшей по другую сторону стола юной блондинки с блестками на веках, доставая когда-то превосходную пенковую трубку, ныне превратившуюся в оцарапанный кусок древесного угля.

– Что? А, нет, дядь, все нормально.

У девушки был гнусавый среднезападный акцент.

Он кивнул, чиркнул спичкой и поднес огонь к чаше. Эту трубку Джо подарила ему на первую годовщину их свадьбы, десять лет назад. На чаше был изображен мадьярский князь – один из тех диких воинов-кочевников, что захлестнули Венгрию кровавым потоком в девятом веке. Часть носа и бровь позже откололись, и теперь изображенное лицо больше подошло бы нигерийскому боксеру. Палатазин позаботился о том, чтобы дым уходил в сторону от девушки.

– Итак, мисс Халсетт. – Он заглянул в лежавший на столе блокнот; чтобы освободить для него место, Палатазину пришлось убрать целую охапку газетных вырезок и пожелтевших папок. – Во вторник вечером ваша подруга вышла работать на бульвар Голливуд, у тротуара остановился автомобиль, и что случилось потом?

– В машине сидел какой-то парень. Странный тип.

Девушка нервно улыбнулась ему, теребя фиолетовую замшевую сумочку, которую пристроила у себя на коленках. Ногти у нее были обгрызены до крови. В кресле у двери, в другом конце кабинета, сидел детектив Салливан Рис, мощный, как пожарный гидрант, и черный, как обугленная венгерская трубка. Детектив скрестил руки на груди и наблюдал за девушкой, время от времени поглядывая на Палатазина.

– Сколько лет было этому мужчине, мисс Халсетт?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Помоложе тебя. Она говорит, что не может сказать точно, потому что, понимаешь, фонари на бульваре светят по ночам так ярко, так странно. Трудно рассмотреть человека, пока не столкнешься с ним лицом к лицу.

Палатазин кивнул:

– Черный, белый, чикано?

– Белый. У него были очень толстые стекла в очках, и от этого глаза казались огромными и смешными. Это был… моя подруга Шейла говорит… крупный парень… не то чтобы высокий или что-то еще, а просто… толстый. У него были черные или темно-каштановые волосы, подстриженные ежиком, почти как щетина. Да и самому ему побриться не помешало бы.

– Во что он был одет? – спросил Рис мощным, утробным голосом.

Когда-то он учился в Школе Дюка Элингтона и пел в хоре басовые партии, сотрясая пол во всем зале.

– Э-э… синяя ветровка. Светлые брюки.

– На ветровке были какие-нибудь буквы? Логотип фирмы?

– Нет, не думаю.

Она снова посмотрела на Палатазина и вздрогнула. Ее пугало такое близкое соседство копов. Линн и Пэтти назвали ее дурой, когда она отправилась в Паркер-центр, чтобы поделиться информацией с копами, ведь они не сделали для нее ничего хорошего, только дважды арестовали по обвинению в домогательстве. Но она подумала, что, может быть, если ее снова загребут, этот грустный коп, который здесь за главного, вспомнит ее и как-нибудь все уладит. Приглушенный звон телефонов и стук пишущих машинок за дверью начали действовать ей на нервы, потому что перед визитом в полицию ей пришлось отказаться от всего – ни кокса, ни травы, ни таблеток. А теперь она так волновалась, что не могла вынести шума.

– Хорошо, Эми, – мягко сказал Палатазин, почувствовав ее беспокойство. Девушка напоминала сейчас оленя, учуявшего запах оружия. – А что вы скажете о машине? Какой марки она была?

– «Фольксваген-жук». Серый или зеленовато-серый, кажется.

Палатазин сделал пометку в блокноте, записав оба цвета.

– Что случилось дальше с… э-э… вашей подругой?

– Этот парень открыл дверь и спросил: «Торгуешь или как?» – Девушка беспокойно повела плечами. – Ну, ты понимаешь…

– Он сделал вашей подруге непристойное предложение?

– Ага. И еще показал полусотенную. Потом сказал что-то вроде: «У Уолли для тебя кое-что есть…»

– Уолли?

Рис чуть подался вперед на своем стуле. В солнечном свете, льющемся через открытые жалюзи за спиной Палатазина, скуластое лицо детектива блестело, как полированное красное дерево.

– Вы уверены, что не перепутали имя?

– Нет, не уверена. Послушай, дядь, как я могу быть уверена, если все это случилось не со мной, а с моей подругой Шейлой?

Палатазин записал в блокноте: «УОЛЛИ?» А ниже строчкой: «УОЛТЕР?»

– А потом что было?

– Он сказал: «Тебе не придется делать ничего особенного. Просто сядь, и мы поговорим». – Девушка замолчала и уставилась на дома позади Палатазина. – Она едва не села. Полсотни баксов – это полсотни баксов.

– Верно, – сказал Палатазин.

Он посмотрел в ее встревоженные глаза и подумал: «Деточка, как ты вообще там ухитряешься выжить?» Если ей исполнилось хотя бы шестнадцать, Палатазин готов был станцевать чардаш перед всем отделом.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Она едва не села в машину, но в последний момент почувствовала запах, какой-то… странный. То ли лекарство, то ли… э-э… отец Шейлы моет этим руки. Он доктор.

«ДОКТОР?» – записал Палатазин. А следом: «БОЛЬНИЧНЫЙ ПЕРСОНАЛ?»

– Тут Шейла испугалась и убежала. А когда оглянулась, этот тип уже отъезжал. Вот и все.

– А когда до твоей подружки дошло, что этот тип мог быть Тараканом? – спросил Рис.

– Я слежу за тем, что пишут в газетах. Думаю, все следят. Весь бульвар только об этом и говорит, поэтому я решила, что вы, копы, должны об этом узнать.

– Если это случилось во вторник, почему ты ждала так долго, а не сообщила сразу?

Она пожала плечами и принялась грызть ноготь большого пальца.

– Я боялась. Шейла боялась. Чем дольше я думала, что это мог быть он, тем сильнее боялась.

– Ваша подружка случайно не запомнила номер автомобиля? – спросил Палатазин, держа ручку наготове. – Или что-нибудь особенное в этой машине?

Девушка покачала головой:

– Нет. Все случилось слишком быстро.

Она посмотрела в беззлобные серые глаза грузного копа, который так напоминал ей того полицейского, что работал с трудными подростками в Холте, штат Айдахо. Только этот коп был почти лысым, говорил с забавным акцентом и забрызгал кофе свой ярко-красный галстук с синими горошинками.

– На самом деле это ведь не он?

Палатазин откинулся на спинку крутящегося кресла, завитки голубоватого дыма витали вокруг него. Эта молодая проститутка была такой же, как десятки других, опрошенных за последние недели: измотанная и перепуганная, с хорошими мозгами, позволяющими уцелеть на улице, но не настолько хорошими, чтобы порвать с такой жизнью. Казалось, у них у всех одинаковое выражение глаз: с резким оттенком пренебрежения, маскирующим спрятанную где-то глубже и ближе к сердцу усталость. В последнее время он едва сдерживался, чтобы не встряхнуть какую-нибудь из этих уличных выживальщиц и не заорать: «Неужели вы не понимаете, что вас там ждет? Убийцы, насильники, садисты… или еще хуже. То, о чем вы боитесь даже подумать, потому что это сведет вас с ума; то, что прячется в тени человечества и ждет на его кошмарной обочине своего часа, чтобы нанести удар. То извечное зло, что должно выделять зло и поглощать зло, чтобы самому выжить…»

«Хватит!» – мысленно прикрикнул на себя Палатазин. Внутри у него все было напряжено до предела, и он сам понимал, как близок к тому, чтобы сорваться.

– Это вполне возможно, – сказал он Эми.

– О господи! – Кровь отхлынула от ее лица, и она стала похожа на куклу Кьюпи, раскрашенную снаружи и пустую внутри. – Я хотела сказать, что… У меня были свидания со странными типами, но ни один из них не пытался…

Она схватилась за горло, представив себе, как жутко ухмылялся тот тип, когда она залезала в его машину.

– Эми, – тихо проговорил Палатазин, отбросив всякое притворство. – У нас есть художник, который может составить фоторобот того типа, который пытался вас снять. Я пока не говорю, что он и есть Таракан, это только подозрение. Мне бы хотелось, чтобы вы вместе с детективом Рисом сходили к художнику и описали этого человека. Все, что сможете вспомнить, – волосы, глаза, рот. Хорошо?

Он поднялся с кресла, а Рис встал рядом с девушкой.

– Еще мне хотелось бы, чтобы вы подумали про эту машину. Чтобы вы мысленно представили ее и вспомнили о ней как можно больше. В особенности ее номер. Возможно, вы его все-таки видели и неосознанно сохранили в памяти. Спасибо, что пришли поговорить с нами, Эми. Салли, ты отведешь ее к Маку?

– Конечно. Идемте со мной, мисс Халсетт.

Детектив открыл перед девушкой дверь, и в кабинет вломился рабочий шум отдела по расследованию убийств – визг телефонов, безжалостные удары по двум пишущим машинкам, стук открывающихся и закрывающихся ящиков картотеки, монотонный стрекот телекса. Девушка остановилась на пороге и обернулась к Палатазину:

– Я кое-что вспомнила. Его руки. Они были… очень большие, понимаешь? Я видела, как он сжимает руль.

– Он носил какие-нибудь кольца?

– Я… нет, не думаю.

– Ну ладно, все в порядке. Салли, как только получишь фоторобот, принеси его мне, хорошо?

Салли кивнул и повел девушку по просторной, заставленной картотечными шкафами и столами комнате с линолеумом на полу. Палатазин, чувствуя, как забился в висках пульс надежды, пробрался сквозь лабиринт столов туда, где сидел детектив Брашер, ожидавший звонка осведомителя. Молодой человек с песочными волосами и глубоко посаженными зелеными глазами, смотрящими с каждым годом все жестче и жестче, бился над кроссвордом в свежей «Таймс». Увидев, что к нему приближается капитан, Брашер мгновенно отбросил газету в сторону.

– Непохоже, чтобы ты был чем-то сильно занят, Брашер, – сказал Палатазин. – Мне нужно подобрать кое-какие папки. Просмотри всех, кого мы опрашивали в связи с убийствами Таракана, и найди среди них тех, у кого есть «фольксваген» и кто проходит под именем Уолли или Уолтер либо имеет такие клички. Еще я хочу, чтобы ты просмотрел дела по изнасилованиям и уличным нападениям и отобрал то же самое. Приблизительно за три последних месяца.

– Да, сэр. – Он записал задание в блокнот и встал из-за стола. – Я ожидал звонка от сутенера, с которым недавно разговаривал.

– Пусть Хейден ответит за тебя. – Палатазин указал на мужчину за соседним столом. – Мне нужны эти папки, и как можно скорее.

Он отвернулся от Брашера, увидел шагнувшую в комнату Гейл Кларк и почувствовал мгновенный прилив гнева и раздражения. Она опоздала на час с лишним, и сейчас ему совсем не хотелось выслушивать ее глупые вопросы. Пару раз, когда он отказывался с ней разговаривать и отсылал ее в отдел связи с прессой, «Тэттлер» выдавал бьющие по больному передовицы о том, как капитан Эндрю Палатазин еле передвигает ноги, расследуя дело Таракана. В любое другое время он не возражал бы против этой беседы, но сейчас все газеты давили на мэра, тот в свою очередь давил на комиссара полиции, топтавшегося двумя ногами на спине у шефа полиции Гарнетта, который приходил к Палатазину, жуя зубочистку, и требовал ответа, почему дело до сих пор не раскрыто. А Палатазин мог только жевать таблетки от изжоги и бродить по отделу, словно раненый, разъяренный медведь. Он знал, что его сотрудники работают, напрягая все силы, но высокопоставленные политики начинали нервничать. Поэтому комиссар отдал строгую директиву: сотрудничать с прессой.

«Теперь мало быть просто полицейским, – желчно подумал Палатазин, направляясь навстречу Гейл Кларк. – Ты должен быть социальным работником, психологом, политиком и угадывателем мыслей в одной упаковке».

– Вы опоздали, – коротко бросил он. – Что вы хотите?

– Мне очень жаль, – ответила она, но по ее тону этого не было заметно. – Меня немного задержали дела. Мы можем поговорить в вашем кабинете?

– Где же еще? Но прошу вас, давайте побыстрей. У меня много работы.

Палатазин проводил ее в кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Имя Уолли шершнем гудело у него в голове.

– Я могу только повторить вам то, что уже говорил сегодня утром для «Таймс» и «Леджер»: у нас пока нет главного подозреваемого, но за некоторыми людьми ведется наблюдение. И нет, я не заметил ничего общего между Тараканом и Джеком-потрошителем. Мы увеличили количество подсадных уток на улицах, но мне бы не хотелось, чтобы вы предавали это огласке. Вы сделаете это?

– А я должна?

Она приподняла бровь и достала из сумочки шариковую ручку «Флэр».

«Спокойно, – сказал себе Палатазин. – Не дай ей поддеть тебя, у нее это хорошо получается».

– Мисс Кларк, – тихо проговорил он, отодвинув трубку в сторону и положив руки на стол. – Последние недели нам с вами, по несчастному стечению обстоятельств, приходилось работать в тесном контакте. Я знаю, что не нравлюсь вам, но мне это безразлично. Я не испытываю особого уважения к вашей газете.

Он повернулся к стопке бумаг на столе, покопался в ней, нашел выпуск «Тэттлер» недельной давности и подтолкнул к ней. Заголовок передовицы кричал кроваво-красными буквами: «ГДЕ СКРЫВАЕТСЯ ТАРАКАН? КТО СТАНЕТ ЕГО СЛЕДУЮЩЕЙ ЖЕРТВОЙ?»

Легкая улыбка Гейл Кларк чуть дрогнула, но не исчезла.

– Вы должны помнить, как две недели назад я рассказал вам, что отправил нескольких женщин-полицейских изображать проституток на улицах города. То же самое я сообщил всем городским газетам и попросил их не публиковать эту информацию. Вы должны помнить, что и вас я попросил о том же. Так почему же, открыв вашу газету, я натыкаюсь на заголовок «Смогут ли женщины-полицейские заманить Таракана в ловушку?». Он не совершил ни одного нападения с тех пор, как эта информация была опубликована. Не думаю, что он настолько болен на голову, чтобы читать вашу газету, но предполагаю, что он узнал от кого-то об этих подсадных утках и решил залечь на дно. Могут пройти месяцы, прежде чем он всплывет опять, но к тому времени его след совсем остынет.

– Я пыталась умолчать об этом в своей статье, – сказала Гейл. – Но главный редактор заявил, что каждая новость должна быть опубликована.

– О, тогда, может быть, вашего главного редактора нужно назначить на мое место, раз уж он так хорошо разбирается в работе полиции?

Он снова порылся в бумагах, нашел другой выпуск «Тэттлер» и подтолкнул его Гейл, словно кусок гнилого мяса. Заголовок трубил: «БЕЗУМНОЕ МАССОВОЕ УБИЙСТВО». Ниже была фотография, во всех ужасных подробностях показывающая, как работники морга забирают Шарлин Маккей. Остальные заголовки пытались перекричать друг друга: «В ОКРЕСТНОСТЯХ ЭЛ-ЭЙ ПРИЗЕМЛИЛОСЬ НЛО?», «НЕ СТАРЕЙТЕ НИКОГДА – ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ ДИЕТА НА ОСНОВЕ МОРСКИХ ВОДОРОСЛЕЙ!», «КАК ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА РОК-ЗВЕЗДУ?».

Палатазин презрительно фыркнул:

– Люди на самом деле подписываются на эту чушь?

– Триста тысяч, по данным за прошлый год, – невозмутимо ответила она. – Я бы могла сказать, что сожалею о попавшей в печать информации о подсадных утках, но не думаю, чтобы из этого что-нибудь вышло.

– Вы правы. У меня такое ощущение, что ничего не изменится, если мы попробуем все это повторить. Неужели вы не понимаете, сколько вреда приносят эти необдуманные статьи о Таракане? Люди пугаются, начинают подозревать друг друга, не решаются даже просто выйти из дома вечером. А еще они не очень помогают расследованию. – Он взял трубку и вставил ее между зубов, едва не прокусив мундштук. – Я думал, что могу положиться на ваш профессионализм. А теперь вижу, что ошибся.

– Какого черта?! – неожиданно взорвалась она, подавшись вперед и гневно сверкая глазами, словно собиралась наброситься на Палатазина через стол. – Я пишу хорошие статьи! Чертовски хорошие! Я не могу ничего поделать с заголовками и не могу указывать главному редактору, что нужно печатать, а что нет! Ну хорошо, я понимаю, что «Тэттлер» старается выдоить из этой коровы все до последней капли, но так же поступают все остальные городские газеты! Все решают деньги, капитан, и любой, кто утверждает, что это не так, либо дурак, либо лжец. Но если вы прочитаете мои статьи, то поймете, что я чертовски хороший журналист и говорю людям правду такой, какой ее вижу!

Палатазин помолчал немного. Прикурил трубку и посмотрел на Гейл сквозь пелену табачного дыма.

– Зачем вы тратите время на «Тэттлер»? – спросил он наконец. – Они недостойны вас. Неужели вы не можете работать где-нибудь в другом месте?

– Я зарабатываю себе имя. – Румянец понемногу сошел с ее лица. – Такова жизнь. Большинство из тех женщин, что закончили два года назад факультет журналистики Юси Эл-Эй, сидят на попе ровно, переписывая или редактируя чужие статьи, или бегают в кафе на углу за кофе и бутербродами с ветчиной для настоящих репортеров. Возможно, «Тэттлер» и не предел моих мечтаний, но, по крайней мере, здесь я набираю себе поклонников, которые покупают газету только для того, чтобы прочитать мою статью.

– Горстку поклонников. Из числа тех, кто любит полюбоваться авариями на дороге.

– Их деньги ничем не хуже. Даже лучше, чем у большинства остальных. И не смотрите на них свысока, капитан. Они и есть великий американский средний класс. Те самые люди, которые оплачивают ваше жалованье, между прочим.

Палатазин задумчиво кивнул. Оттенок гнева еще тлел в темно-карих глазах Гейл, сверкающих, словно поверхность глубокого озера, потревоженная брошенным камнем.

– Что ж, – сказал он, – тогда мне лучше заняться делами, чтобы отработать свое жалованье. Так зачем вы хотели меня видеть?

– Да так, пустяки. Вы уже ответили на мои вопросы. Я только хотела уточнить, почему вы решили, что Таракан спрятался. – Она закрыла свою «Флэр» колпачком и положила обратно в сумочку. – Возможно, вам будет интересно узнать, что на следующей неделе главной новостью станет не он.

– Вы меня успокоили.

Она встала со стула и забросила сумочку через плечо.

– Хорошо. Скажите, не для публикации, вы хоть немного приблизились к его поимке за эту неделю?

– Не для публикации? Нет, не приблизились. Но, возможно, у нас появились кое-какие новые зацепки.

– Какие, например?

– Пока слишком рано говорить об этом. Нужно подождать и посмотреть.

Она слабо улыбнулась:

– Больше не доверяете мне?

– Отчасти поэтому. Но еще и потому, что мы работаем с информацией, которая поступила с улицы только сегодня, и вы лучше других должны понимать, насколько ненадежной она может оказаться.

Он встал и проводил ее к выходу. Она остановилась, едва дотронувшись до ручки двери.

– Я… я не должна была так горячиться. Но сегодня я столкнулась с чем-то отвратительным. Чем-то диким. Вы считаете, что я слишком сильно на вас давлю?

– Да, считаю.

– Это потому, что я не хочу всю жизнь оставаться в «Тэттлер». Я должна быть рядом, когда вы его поймаете, капитан, потому что довести эту историю до конца – это моя единственная возможность подняться выше. Хорошо, я действительно чертовски амбициозна и беспринципна, но и практична при этом. Такая тема выпадает журналисту раз в сто лет. Посмотрим, сумею ли я обернуть это себе на пользу.

– Мы можем так никогда и не поймать его.

– Я могу процитировать это ваше заявление?

Глаза Гейл округлились, и по серьезному выражению ее лица и пронзительному взгляду Палатазин никак не мог понять, шутит она или нет.

– Думаю, не стоит. – Он открыл ей дверь. – Уверен, что мы с вами еще поговорим об этом. Кстати, а что же вышибло Таракана с первой полосы? Какая-нибудь пожилая леди нашла у себя на чердаке завещание Говарда Хьюза?

– Нет.

По ее спине пробежал холодок. Она еще чувствовала запах гниения тех трупов с кладбища, пропитавший всю ее одежду.

– Разграбление могил на Голливудском мемориальном. Поэтому я и опоздала. Мне нужно было продиктовать статью по телефону и побеседовать с голливудскими копами.

– Разграбление могил? – чуть слышно повторил Палатазин.

– Ага. Или, скорее, похищение гробов. Что бы это ни было, но примерно двадцать гробов выдрали из земли и разбросали вокруг… их содержимое.

Палатазин вынул трубку изо рта и уставился на нее, и только где-то под горлом глухо бился пульс.

– Что? – чужим, хриплым голосом, больше похожим на кваканье лягушки, спросил он.

– Да, дикость какая-то.

Гейл шагнула за дверь, но Палатазин неожиданно схватил ее за руку, сжав почти до боли. Она взглянула на него и моргнула. Лицо Палатазина сделалось восковым, губы шевелились, но не издавали ни звука.

– Что вы сказали? – с усилием проговорил он. – Когда это случилось?

– Думаю, где-то посреди ночи. Эй, послушайте… вы… вы делаете мне больно.

Он посмотрел на свою руку и тут же отпустил Гейл.

– Простите. Голливудское мемориальное? Кто первым оказался на месте происшествия?

– Я. И фотограф из «Тэттлер» – Джек Кидд. Что вас так обеспокоило? Вандализм – это ведь не ваш профиль?

– Нет, но…

Он казался опустошенным и растерянным, как будто мог в любую секунду рухнуть на пол безжизненной кучей тряпья. Взгляд его остекленевших глаз напугал Гейл до дрожи в позвоночнике.

– С вами все в порядке? – нерешительно спросила она и не услышала мгновенного ответа.

– Да, – кивнул он наконец. – Да, все хорошо. Все хорошо. Не могли бы вы уйти, мисс Кларк? У меня много работы.

Палатазин придержал дверь для нее, и она прошла в рабочую комнату отдела. Потом обернулась, чтобы попросить Палатазина не забыть о ней, когда – и если – у него появится крепкая версия насчет Таракана. Но дверь захлопнулась прямо у нее перед носом. «Какого черта?! – подумала она. – В чем дело? Может быть, то, что я слышала, – правда? Может быть, он начал трещать под давлением? Если так, из этого должна получиться пикантная и трогательная статья». Она развернулась и вышла.

А за дверью Палатазин сжимал телефонную трубку побелевшими пальцами. Наконец дежурный полицейский ответил ему.

– Это Палатазин, – сказал он. – Дайте мне лейтенанта Киркленда из Голливудского дивизиона.

Голос его был требователен и полон ужаса.

IV

Солнце перевалило через свою высшую точку и начало опускаться, углубляя тени, что цеплялись драгоценной осенней прохладой за восточные фасады массивных зданий из камня и стекла, стоявших в центре Лос-Анджелеса. В медленном угасании света и дня оно окрасило алыми тонами гладкую поверхность прудов в Макартур-парке. Чистые золотые лучи заплывали в витрины магазинов и бутиков на Родео-драйв в Беверли-Хиллз. Пыль лениво колыхалась в воздухе между сбившимися в кучу кубами многоквартирных домов Восточного Эл-Эй, а развешенное на веревках от одного окна к другому белье захватывало крупицы летящего песка. К набережной Венис, по которой живыми волчками носилась и крутилась на роликах детвора, все ближе подкатывал тихоокеанский прибой, постепенно приобретая сначала оранжевую окраску, потом алую и, наконец, сгущаясь в фиолетовую. На бульварах Сансет и Голливуд засверкали огни, словно раскаленные драгоценные камни. Горы Сан-Габриэль казались сваленными вперемешку грудами света и тьмы, скалистые выступы на западных склонах горели багрянцем, а восточные уже сделались почти черными.

А над всем мегаполисом с восемью миллионами разных жизней и судеб расселся на каменном троне замок Кронстина. Это было огромное, раскинувшееся на большой площади сооружение из выветренного черного камня с высокими башенками, готическими арками крыш, поврежденными горгульями, скалящимися с высоты или созерцающими лоскутную человеческую мозаику внизу. Многие окна были разбиты и заколочены досками, но некоторым верхним удалось пережить вандализм, и те, что были изготовлены из цветного стекла, переливались теперь красными, синими и фиолетовыми огнями в яростном, напористом свете закатного солнца. В темнеющем воздухе сгущался и накапливал злобу ночной холод. Ветер, проносясь между бойницами каменных стен, что-то шептал и насвистывал, словно сквозь сломанные зубы.

И в какое-то жуткое, леденящее кровь мгновение многим там, внизу, почудилось, будто их окликают по имени из-под опускающейся завесы ночи.

V

Горячий неон обжигал мозги Рико Эстебана. Вокруг грохотали моторы, мощные звуки электронной музыки разрезали воздух. Он понимал, что должен что-то сказать темноволосой девушке, вжавшейся в пассажирское сиденье автомобиля, но в голове вертелись только два слова, говорить которые точно не следовало: «гребаное дерьмо». Кроме этой грубой оценки собственных ощущений, его гудящие от перегрузки мыслительные цепи ничего выдать не могли.

«Prenado? – мысленно повторил он. – Она сказала, что беременна?» Всего несколько минут назад он притормозил свой огненно-красный лоурайдер[14] – «шеви» возле фасада дома, в котором жила Мерида Сантос, на Дос-Террос-стрит, в мрачном, заставленном многоквартирными домами баррио[15] Восточного Лос-Анджелеса. Из коридора, в котором единственная тусклая лампочка выхватывала из темноты шаткую лестницу и покрытые граффити стены, почти сразу же выскочила Мерида и запрыгнула в машину. Он поцеловал ее и тут же подумал, что с ней что-то не так. Взгляд у нее был какой-то непривычный, немного печальный, а под глазами появились темные круги. Его «шеви» рванул вперед, наполнив Дос-Террос-стрит грохотом, от которого задрожали оконные стекла, а два-три старикана возмущенно завопили, но машина уже с визгом понеслась к бульвару Уиттиер. Мерида отодвинулась от него и уставилась на свои руки, ее длинные черные волосы волнами ниспадали на плечи. На ней было голубое платье с серебряным распятием на цепочке, которое Рико купил ей неделю назад на день рождения.

– Эй! – Он наклонился к ней и указательным пальцем приподнял ее подбородок. – Что случилось? Ты плакала? Эта шизанутая perra[16] тебя опять побила?

– Нет, – ответила Мерида чуть дрожащим мягким голосом.

В свои шестнадцать лет она все еще была скорее девчонкой, чем женщиной. С гладкой смуглой кожей, подтянутым и стройным, как у жеребенка, телом. Обычно ее глаза искрились застенчивой, смешливой невинностью, но сегодня что-то изменилось, и Рико никак не мог понять, что именно. Если эта сумасшедшая старуха, мать Мериды, не отлупила ее снова, тогда в чем же дело?

– Луис опять убежал из дома? – спросил Рико.

Она покачала головой. Рико откинулся в удобную чашу красного сиденья и отбросил со лба прядь черных волос.

– С этого Луиса глаз нельзя спускать, – тихо проговорил он, объезжая парочку пьяных гуляк, отплясывающих прямо посреди улицы, и нажал на клаксон, на что один из танцоров показал ему средний палец. – Парень еще слишком молод, чтобы водиться с «Головорезами». Я ему раз сказал, потом еще сто раз сказал, чтобы он не связывался с этими ladrones[17]. Они его до добра не доведут. Где ты хочешь сегодня поужинать?

– Мне все равно, – ответила Мерида.

Рико пожал плечами и повернул на бульвар, в яркий неоновый карнавал, перемигивающийся над порнокинотеатрами, барами, дискотеками и винными магазинами. Было чуть больше половины седьмого, но лоурайдеры уже вовсю бились за места для стоянки, пыхтя при этом, как локомотивы современной обтекаемой формы. Машины всех цветов радуги, от синего «электрик» до кислотно-оранжевого, с полосатыми, как зебра, или пятнистыми, как шкура леопарда, крышами и антеннами высотой с башню. Они продвигались ползком, подпрыгивая и раскачиваясь, словно брыкливые дикие скакуны, а вдоль бульвара выстроились толпы подростков-чикано, ищущих развлечений в этот субботний вечер. Транзисторы и автомобильные радиоприемники ревели во всю мощь, стараясь перекричать друг друга в бешеном угаре рока и диско. Их заглушали только громовые басы, прорывающиеся сквозь открытые двери баров. В приторно-сладком жарком воздухе с ароматами выхлопных газов, дешевого парфюма и марихуаны трещали жестяные голоса. Рико прибавил громкость своего радио, довольная ухмылка расколола его смуглое лицо. Рев Тигра Эдди с Кей-Эй-Эл-Эй превратился в гипнотическое заклинание: «Разнесем этот город в ПРАХ и сровняем его с землей, разнесем под ОРЕХ, ведь мы круче ВСЕХ, это наша СУБ-БОТ-НЯЯ ночь. Могучее Кей-Эй-Эл-Эй идет к вам с „Волками“ и „Рож-ж-жденными для крутизны“».

Мерида выключила радио. «Волки» продолжали завывать из дюжины других динамиков.

– Рико, – сказала Мерида, на этот раз глядя ему прямо в глаза, и ее нижняя губа задрожала. – Оказывается, я беременна.

«Гребаное дерьмо! – подумал Рико. – Беременна? Она сказала „беременна“?» Он чуть было не спросил: «От кого?» – но сдержался. Рико прекрасно знал, что последние три месяца она спала только с ним, даже после того, как у него появилась эта квартира в нижней, бедной части бульвара Сансет. Она добрая, порядочная и верная женщина. «Женщина? – мысленно повторил он. – Ей только исполнилось шестнадцать. Да, девушка, но во многом и женщина тоже». Рико был так ошарашен, что не мог ничего сказать. Волны лоурайдеров заколыхались перед ним, словно металлический океан. Он почти всегда пользовался резинками и считал, что соблюдает все предосторожности, и вдруг… «Что теперь делать? – спросил он самого себя. – Из-за твоего большого мачо у этой женщины теперь проблемы, и что ты собираешься делать?»

– Это точно? – спросил он наконец. – Откуда ты узнала?

– У меня не началось вовремя, я пошла в клинику, и доктор мне все объяснил.

– А он ничего не напутал? – пытался привести мысли в порядок Рико. – Когда я мог не предохраниться? Когда мы пили вино той ночью или когда торопились…

– Нет, – сказала она, и от ее категоричного тона у него засосало под ложечкой.

– Твоя мать знает? Она меня убьет. Она и так меня терпеть не может. Недавно сказала, что если снова увидит нас вместе, то пристрелит меня и сама вызовет копов…

– Она не знает, – тихо ответила Мерида. – Никто больше не знает.

Она сдавленно всхлипнула, словно полузадушенный кролик.

– Не плачь, – сказал Рико слишком громко и слишком резко, но тут же понял, что она уже плачет, опустив голову, и по щекам ее катятся крупные капли слез.

Он всегда ощущал себя ее защитником, скорее старшим братом, чем любовником. «Люблю ли я Мериду?» – спросил он себя, и этот простой вопрос, заданный в лоб, поставил его в тупик. Рико не мог с уверенностью сказать, знает ли он, что такое любовь. Может быть, она похожа на хороший секс? Или это ощущение, что рядом с тобой есть кто-то, с кем запросто можно поговорить? Или это такое же тихое и благоговейное чувство, какое испытываешь, сидя в церкви?

– Пожалуйста, не плачь, хорошо? – сказал Рико, остановившись на светофоре вместе с другими лоурайдерами.

Водители уже нажимали на педаль газа, бросая ему вызов, но он не обращал на них внимания. Через мгновение Мерида перестала плакать, но так и не взглянула на него, разыскивая в сумочке носовой платок. «Шестнадцать! – думал Рико. – Ей только исполнилось шестнадцать!» А вот он – такой же, как и все остальные в этой самодовольной толпе на бульваре в субботу вечером, одетый в зауженные чинос[18] и бледно-голубую рубашку, и золотая цепочка с крошечной ложечкой для кокса свисает с его шеи. Жеребец-мачо, который собирался отвести свою женщину куда-нибудь поужинать, заглянуть с ней на одну-две дискотеки, а потом затащить к себе в кровать и по-быстрому заняться сексом. Только теперь все круто изменилось – Мерида забеременела от него, он сделал ребенка ребенку и теперь почувствовал себя отягощенным годами и серьезными проблемами, какие не снились ему даже в самых страшных кошмарах. Он представил, что смотрит на себя со стороны – на свое худое лицо с высокими скулами, привлекательное на особый, мрачный и опасный манер из-за дважды сломанного и дважды плохо вправленного носа, и видит тонкие бороздки вокруг глаз и морщины на лбу. В этот миг ему снова захотелось стать маленьким мальчиком, играющим с красной пластмассовой машинкой на холодном полу, пока его мать и отец обсуждают, как мистер Кабрильо сбежал с женой мистера Эрнандеса, а старшая сестра крутит туда-сюда настройку транзисторного приемника. Он хотел бы навсегда остаться ребенком, без груза проблем на шее. Но мать и отец умерли почти шесть лет назад, погибли во время пожара, который начался с одной искры в старой, неисправной электропроводке и пронесся огнедышащим смерчем по всему многоквартирному дому, так что три этажа обрушились еще до того, как приехали пожарные. Рико в это время свел дружбу с уличной бандой «Костоломов» и как раз пил под лестницей красное вино с тремя приятелями, когда услышал вой пожарных машин. Он до сих пор иногда просыпался среди ночи в холодном поту от этого воя. Его сестра Диана стала теперь моделью в Сан-Франциско, или, по крайней мере, так она сообщала ему в нечастых письмах. Она всегда писала, что собирается сниматься для какого-нибудь журнала или встретила мужчину, который возьмет ее в рекламный бизнес. Однажды Диана похвасталась, что станет моделью июня, но, конечно же, на обложке «Плейбоя» в том месяце оказалась голубоглазая блондинка, живущая за тридевять земель от баррио. Рико не видел сестру уже два года, а последнее письмо от нее пришло больше полугода назад.

Светофор мигнул, сменив цвет на зеленый. Вокруг с визгом срывались с места лоурайдеры, оставляя позади густой след резины. Рико внезапно понял, что очень крепко сжимает руку Мериды.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Вот увидишь.

А потом она быстро скользнула по сиденью и прижалась к нему плотно-плотно, словно вторая кожа, и если любовь – это что-то вроде жалости, то да, Рико любил ее.

– Слушай, хочешь гамбургер или что-нибудь еще? Я могу остановиться прямо здесь.

Он показал на закусочную «Толстый Джим» с огромным сине-лиловым неоновым гамбургером, парящим в небе. Мерида покачала головой.

– Ладно, поужинаем потом.

Рико взял с приборной панели пачку «Уинстона» и закурил. Мимо проскользнула в обратную сторону черно-белая патрульная машина, и Рико на какое-то ледяное, остановившее сердце мгновение встретился взглядом с сидевшим за рулем копом. В коробке, спрятанной в специально вырезанном углублении под резиновой подкладкой багажника, Рико вез несколько граммов кокса и кучку пятидолларовых пакетиков с чистейшим «колумбийским красным». Такая у него теперь была работа – снабжать коксом малолеток, что ошивались возле рок-клубов на Сансет-Стрип. Хоть он и занимался одной мелочовкой, на крутой прикид этого заработка вполне хватало. А его поставщик, лысый парень, щеголявший в костюмах от Пьера Кардена и называвший себя Джон-Цыган, говорил, что при своих стальных нервах и честолюбии Рико вполне может стать когда-нибудь большим человеком в этом деле. Не таким, как сам Джон-Цыган, разумеется, но достаточно большим. Рико безучастно отвел взгляд от копа и ловко перестроился в хвост разрисованного в тигриные полоски «тандерберда». Кто-то окликнул его с тротуара, он обернулся и увидел Феликса Ортегу и Бенни Грациона, стоявших вместе с двумя симпатичными лисичками у входа в дискотеку «Давай-давай». Рико поднял руку и крикнул: «Как дела, amigos?»[19] – но не остановился, потому что эти парни были живым напоминанием о времени, проведенном с «Костоломами».

Наконец Мерида задала вопрос, которого так страшился Рико:

– Что мы будем делать?

С блестящими глазами она внимательно наблюдала за ним, выискивая любой намек на предательство.

Он пожал плечами, сигарета повисла на нижней губе.

– А что ты хочешь, чтобы мы сделали?

– Это твой ребенок.

– И твой тоже! – громко ответил Рико.

Поначалу лицо его налилось кровью от раздражения – почему она не принимала таблетки или что-нибудь еще, но затем щеки окрасил румянец горячего стыда.

– О боже! – хрипло проговорил он. – Я не знаю, что теперь должен делать.

– Ты ведь любишь меня? Ты говорил, что любишь. Если бы ты так не сказал, я бы ни за что не согласилась. Ты у меня первый и единственный.

Он мрачно кивнул, вспомнив, как овладел ею в первый раз. Это случилось на заднем сиденье его машины в автокинотеатре рядом с Саутгейтом. Когда все кончилось, Рико очень гордился собой, потому что она была у него первой девственницей, а он знал, что не может считаться настоящим мужчиной, пока не сломает целку. Однажды Ортега так и сказал ему на заброшенном складе, который «Костоломы» превратили в свою штаб-квартиру: «Трахни девственницу, чувак, и она будет любить тебя вечно».

«О господи! – подумал он. – Вечно? С одной цыпочкой? Мне нужно думать о делах. Очень скоро я смог бы покупать себе шелковые рубашки, туфли из крокодиловой кожи или отличный черный „порше“. Смог бы жить в таком же пентхаусе, как у кинозвезд. Я в самом деле смог бы стать кем-то в этом городе, кем-то даже большим, чем Джон-Цыган!» Но теперь Рико видел свой путь, который сворачивал прямо в черное, горькое сердце баррио. Через десять лет он будет работать в каком-нибудь гараже и в пять часов вечера возвращаться домой, в двухкомнатную квартирку, где его будут ждать Мерида и двое-трое детей с сопливыми носами и прочими радостями. Его руки почернеют от моторной сажи, а живот разбухнет от всего того пива, что он будет выпивать с приятелями по субботам. Мерида станет измотанной и костлявой, дети, все время путающиеся под ногами, и теснота маленькой квартиры сделают ее раздражительной и сварливой, совсем не похожей на ту красавицу, какой она выглядит сейчас. Они будут ругаться из-за того, что он не может найти более денежную работу, что у него не осталось никакого честолюбия, – и такая жизнь начнет затягиваться петлей на его шее, пока не задушит до смерти. «НЕТ! Я НЕ МОГУ НА ЭТО ПОЙТИ!» – сказал Рико самому себе и включил музыку громче, чтобы не слышать собственных мыслей.

– Мерида, – сказал он, – я хочу, чтобы ты была уверена. То есть… я хочу, чтобы ты не сомневалась, что… ну, понимаешь… что это мой ребенок.

Рико пытался нащупать, отыскать что-нибудь такое, чем можно отгородиться от решения, которое он должен принять. И тут же почувствовал себя предателем, насквозь прогнившей трусливой душонкой. Но он понял главное: что не любит Мериду настолько, чтобы изменить свою жизнь ради нее.

Она отвернулась, отодвинулась от него, перестала горбиться и села совершенно прямо, сцепив руки на коленях.

«Ну вот, – сказал себе Рико. – Теперь она все поняла. О господи, какое же все это дерьмо, чувак! Ты обошелся с ней как с обычной девкой, какой-нибудь фанаткой „Костоломов“ или одной из размалеванных неоном шлюх, что сами выкрикивают свою цену по обеим сторонам бульвара».

Вдруг из горла Мериды вырвалось рыдание, и она выскочила из «шеви», прежде чем Рико сообразил, что происходит. Она побежала прямо по улице в обратном направлении, лоурайдеры объезжали ее, а водители выкрикивали проклятия и оскорбительные предложения.

– Мерида!

Рико круто вывернул руль, заехал на поребрик и выдернул ключ из замка зажигания. Потом вылез из машины и побежал по Уиттиеру, пытаясь отыскать ее в свете сотен ослепительно-белых фар, равнодушно глазевших на него.

– МЕРИДА! – позвал он, бросаясь прямо на зеленый «форд», водитель которого пообещал, что засунет его голову ему же в задницу.

Рико бежал среди движущихся машин, проклинаемый на всех языках и со всеми интонациями, но его это ничуть не волновало. Мерида была слишком молода, слишком невинна для того, чтобы оказаться субботним вечером в неоновой преисподней бульвара. Она по своей доверчивости совершенно не понимала, какая ей угрожает опасность. «Она всегда полагалась на меня, – с горечью подумал Рико. – А я оказался худшим из насильников – я надругался над ее душой». Полуослепший от яростных атак фар, он помчался дальше, еле успев отскочить в сторону, когда мимо пронесся здоровенный рыжебородый байкер на синем чоппере. Что-то сверкнуло на тротуаре, и Рико наклонился подобрать находку. Это было серебряное распятие Мериды, его подарок на ее день рождения. Застежка лопнула, когда Мерида сорвала цепочку с шеи, металл все еще хранил тепло ее тела.

– Мерида! – крикнул Рико, вглядываясь в сияющее море огней. – Прости меня!

Но ночь поглотила ее, она исчезла, и Рико понимал, что даже если она расслышит его зов сквозь этот безумный шум, то все равно не повернет назад. Нет, она была слишком гордой для этого, и в сравнении с ней Рико ощущал себя отвратительной тварью, покрытой заразными язвами.

Он заметил голубой огонь патрульного автомобиля, который приближался, скользя между лоурайдерами. Холодная паника пронзила его, как только он подумал о товаре, лежавшем в багажнике «шеви», – легкая добыча для копов, если они решат полюбопытствовать, что он везет. Рико развернулся кругом и, расталкивая людей, помчался по тротуару наперегонки с патрульной машиной. Заметив приближение копов, сутенеры в павлиньих костюмах и их девки в обтягивающих шортах шмыгали за двери. Луч синего света кружился и кружился, электризуя воздух, но копы пока не врубили сирену. Рико запрыгнул в «шеви», вдавил в гнездо ключ зажигания и попятился с поребрика, а потом резко крутанул руль и влился в поток медленно движущихся к западу машин. Впереди, примерно за квартал от него, столкнулись посреди бульвара два лоурайдера, и двое парней схватились между собой, подзуживаемые плотным кольцом зевак. Проезжая мимо них, Рико услышал душераздирающий визг полицейской сирены, посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как патрульный автомобиль остановился, чтобы разнять дерущихся. Он надавил на газ и плавно проскользнул мимо полицейской машины. «Не хватало мне еще сегодня проблем с копами, – сказал себе Рико. – Черт, у меня их и так выше крыши!»

И тут он вспомнил, что Мерида сейчас одна на бульваре. Нельзя ее оставлять этой своре хищников, охочих до свежего мяса. Рико нашел свободное место, быстро сделал u-образный разворот и поехал обратно, мимо патрульной машины, туда, где Мерида выскочила на улицу. Мутные личности, исчезнувшие в темных переулках и дверях, снова вылезли торговать своим товаром. Тротуары переполняла ненасытная толпа, и в этой давке худенькая беременная девушка-чикано мало что значила. Тревожась за нее, Рико сжал в кулаке серебряную цепочку с распятием; и хотя он никогда не был особо религиозным, сейчас очень жалел, что Мерида не оставила ее при себе, на удачу. «Я найду ее, – думал он. – Даже если придется искать до самого утра, я все равно найду ее».

Его «шеви» умчался в ночь и вскоре растворился в море металла.

VI

В тот момент, когда Мерида Сантос выпрыгнула из красного «шеви» на бульваре Уиттиер, Палатазин стоял у запертых ворот Голливудского мемориального кладбища. Он сжимал руками прутья решетки и смотрел, как холодный вечерний бриз шелестит пальмовыми листьями над его головой. Было уже почти семь, и он вспомнил, что обещал Джо заехать за ней в шесть тридцать и отвезти поужинать в «Будапешт». Палатазин решил, что расскажет ей о каком-то происшествии в департаменте, а историю с кладбищем будет держать при себе. Вдруг он ошибся? Тогда он и в самом деле выкажет себя сумасшедшим, как считает лейтенант Киркленд.

– Установить наблюдение за кладбищем? – недоверчиво переспросил Киркленд по телефону. – Зачем?

– Потому что я вас попросил, – объяснил Палатазин. – Этого должно быть достаточно.

– Сожалею, капитан, – ответил Киркленд, – но мне необходимо нечто большее. Как вам известно, субботний вечер в Голливуде может оказаться чертовски напряженным. И все-таки как это связано с вандализмом?

– Это… это настолько важно, что вы обязаны сделать так, как я говорю. – Палатазин понимал, что это кажется полным безумием, что его голос звучит слишком высоко и взволнованно и что лейтенант Киркленд, вероятно, сейчас ухмыляется одному из своих детективов и крутит указательным пальцем у виска. – Пожалуйста, лейтенант. И никаких вопросов, пожалуйста, во всяком случае сейчас. Я просто прошу послать туда сегодня вечером одного-двух человек.

– Капитан, у Голливудского мемориального есть свой сторож.

– А что случилось с тем сторожем, что дежурил прошлой ночью? Кто-то нашел его? Нет, не думаю.

– Простите, но почему бы вам не послать кого-то из своих людей, раз уж вы хотите, чтобы за кладбищем наблюдали?

В голос Киркленда прокралась нотка раздражения.

– Все мои люди работают день и ночь, чтобы поймать Таракана. Я не могу просить никого из них…

– Вот и у меня то же самое, сэр. Я не могу. Нет никаких оснований. – Он тихо рассмеялся. – Не думаю, чтобы эти мертвецы доставили нам сегодня ночью какие-то неприятности, сэр. Мне пора, капитан, если вы больше ничего не хотите сказать.

– Нет, больше ничего.

– Приятно было побеседовать с вами, капитан. Сожалею, что не могу помочь вам. Счастливой охоты. Надеюсь, вы скоро пришпилите этого парня.

– Ага. До свиданья, лейтенант.

Палатазин услышал, как Киркленд повесил трубку.

И вот он уже второй раз за сегодняшний день стоял у ворот кладбища. Днем он наблюдал, как там расхаживают, переступая через трупы, полицейские из Голливудского дивизиона. Потом подъехали страховые агенты и сотрудники морга в сопровождении самосвалов и бригады грузчиков. Теперь картина снова выглядела безмятежной: поросшие травой холмы белели в лунном свете, и только свежие кучи земли напоминали о том, что прошлой ночью здесь происходило нечто ужасное.

– Чем могу вам помочь? – спросили из темноты за воротами, включили фонарик и направили прямо в лицо Палатазину.

Он достал бумажник и показал свой жетон.

– Ой, простите.

Луч фонарика скользнул вниз, и из ночного мрака материализовался сторож в темно-серой униформе – высокий седой мужчина с голубыми дружелюбными глазами. На рубашке у него висел значок Голливудского мемориального.

– Меня зовут Кельсен, – сказал он. – Так чем я могу вам помочь?

– Спасибо. Не стоит беспокоиться. Я просто зашел… посмотреть.

– Посмотреть? Тогда приходите лучше в понедельник и закажите экскурсию – вам покажут могилы знаменитостей. – Кельсен улыбнулся, но Палатазин ничего не ответил, и улыбка сторожа погасла. – Вы хотите посмотреть какое-то конкретное место?

– Нет, я уже был здесь сегодня, когда полиция проводила расследование.

– Ах вот оно что! Самая жуткая история, какую мне только приходилось слышать. Сам я ровно ничего из этого не видел, но наслушался, когда меня вызвали. Обычно по субботам я не работаю. Моя жена закатила такой вой!

– Представляю себе, – тихо проговорил Палатазин. – А тот человек, что дежурил прошлой ночью? Насколько я помню, его звали Закари?

– Да, старина Зак. – Кельсен прислонился к воротам, из окна сторожки у него за спиной струился свет. – Обычно по выходным бывает его смена. Но теперь он пропал, и вызвали меня. – Он пожал плечами и снова улыбнулся. – Я не против, деньги мне нужны. Послушайте, вы ведь со своими ребятами не думаете, будто бы Зак как-то замешан в том, что случилось прошлой ночью?

– Не знаю. Я не служу в Голливудском дивизионе.

– Ох! – Кельсен нахмурился и снова качнул лучом фонаря в сторону Палатазина. – Тогда почему это вас интересует? То есть это все, конечно, чертовски странно, хотя, как мне кажется, копы сегодня уже с этим закруглились. Вандализм, правильно? Детишкам из какой-нибудь секты понадобились гробы для… не знаю, чем они обычно развлекаются. Я слышал, что то же самое случилось неделю назад на кладбище Хоуп-Хилла. Кто-то срезал замок на воротах, разрыл пять-шесть могил, вытащил оттуда гробы и смылся. Понимаете, кладбище в Хоуп-Хилле маленькое, сторожа они себе позволить не могут, поэтому никто толком и не знает, что там произошло. Думаю, это просто какие-то чокнутые подростки. Безумный мир.

– Да, безумный.

– Послушайте, вы хотите войти – или как? Осмотреть территорию? У меня есть запасной фонарик.

Палатазин покачал головой:

– Спасибо, не нужно. Я все равно ничего не нашел бы. – Он посмотрел на сторожа, глаза его внезапно потемнели и стали холодней. – Мистер Кельсен, на двери вашего домика есть замок?

– Ага, есть. А что?

– Я предлагаю вам кое-что сделать и хочу, чтобы вы меня выслушали очень внимательно. – Руки Палатазина крепче сжали прутья решетки. – Если бы я попытался объяснить, чего хочу от вас, вы бы ничего не поняли. Так что просто выслушайте меня, пожалуйста.

– Хорошо, – сказал сторож и отступил на шаг от стоявшего за воротами человека, чей взгляд стал жестким и ледяным.

– Если кто-нибудь еще подойдет сегодня ночью к этим воротам – мужчина, женщина или ребенок, заприте дверь и опустите жалюзи. Если вы услышите, что ворота открываются, – включите музыку так громко, чтобы ничего больше не слышать. И не выходите наружу, чтобы взглянуть, что происходит. Пусть они делают все, что только пожелают. Только не пытайтесь – ни в коем случае не пытайтесь – выйти и остановить их.

– Но это… это моя работа, – тихо проговорил Кельсен с застывшей на лице кривой усмешкой. – Вы меня разыгрываете? Скрытая камера? Что все это значит?

– Я убийственно серьезен, мистер Кельсен. Вы верующий?

«Никакой он не коп, – подумал Кельсен. – Урод шизанутый!»

– Я католик, – сказал он вслух. – Послушайте, как вас зовут?

– Если кто-то подойдет к этим воротам сегодня ночью, – продолжал Палатазин, пропуская мимо ушей его вопрос, – молитесь. Очень громко молитесь и не слушайте, что вам говорят. – Он прищурился от ударившего в лицо света фонарика. – Если вы будете молиться истово, возможно, вас никто не тронет.

– Думаю, вам лучше уйти, мистер, – сказал Кельсен. – Убирайтесь отсюда, пока я не вызвал настоящего копа!

Глаза сторожа больше не казались дружелюбными, лицо исказила злобная гримаса.

– Давай, приятель, уматывай! – Он направился к стоявшему на столе в сторожке телефону. – Я вызову копов прямо сейчас!

– Хорошо, хорошо, – сказал Палатазин. – Я уже ухожу. Но пожалуйста, не забудьте о том, что я вам говорил. Молитесь, и не переставайте молиться.

Кельстен остановился и оглянулся, фонарь дрожал в его руке.

– Ага, ага, я помолюсь за тебя, шизанутый урод!

Кельсен скрылся в сторожке и захлопнул дверь.

Палатазин развернулся, быстрым шагом дошел до машины и уехал. Он весь дрожал, живот медленно скручивало. «Это человек говорил про кладбище в Хоуп-Хилле, – подумал он, пытаясь сдержать поднимающуюся волну тошноты. – Значит, такое уже случалось раньше? Боже мой, прошу тебя, не надо! Не дай этому повториться! Только не здесь, не в Лос-Анджелесе!»

Палатазину хотелось надеяться, что это он сошел с ума, что на его психике начинает сказываться давление из-за убийств Таракана, что он видит ухмыляющиеся тени там, где на самом деле нет ничего, кроме извращенных забав – как это сказал Кельсен? – «детишек из какой-нибудь идиотской секты». Справиться даже с сотней, с тысячей таких сект было бы проще, чем с тем, что, как он начал опасаться, вырвало эти гробы из земли. Когда это случилось, Палатазин спал в собственной постели всего в шести кварталах от места происшествия, и, возможно, в тот момент, когда он проснулся, увидев свою мать, все еще продолжалось.

С большим опозданием Палатазин сообразил, что, свернув с бульвара Санта-Моника, проехал мимо Ромейн-стрит и теперь движется на юг по Вестерну. Он лишь на мгновение надавил на тормоз, а затем поехал дальше, потому что понял, куда направляется.

Здание из серого кирпича на Первой улице теперь стояло пустым – его признали аварийным много лет назад, и в окнах поблескивали осколки стекол. Дом выглядел ветхим и жалким, давным-давно заброшенным. Стены были измазаны старыми граффити – Палатазин разглядел выцветшую белую надпись: «Выпуск-59». Где-то под этими рисунками были нацарапаны жестокой мальчишеской рукой две злобные надписи: «Палатазин отстой» и «Гори в аду для шизиков, старуха П.».

Он поднял взгляд на окна верхнего этажа – теперь разбитые, темные и пустые, но на мгновение ему показалось, будто он видит там мать, и она, конечно же, намного моложе, с совершенно седыми волосами, но не такими дикими и затравленными глазами, какими они запечатлелись в памяти Палатазина в последние годы ее жизни. Она смотрела на угол Первой улицы, где маленький Андре, уже шестиклассник, переходил дорогу с зеленым армейским рюкзаком, набитым тетрадями, карандашами, задачником по математике и учебником истории. Дойдя до этого угла, он всегда поднимал голову, и мать всегда махала ему из окна. Трижды в неделю женщина, которую он звал миссис Гиббс, приходила помогать ему с английским, который все еще давался Андре с трудом, хотя большинство учителей в его начальной школе говорили по-венгерски. В маленькой темной квартирке наверху были почти невыносимые перепады температуры. В разгар лета она превращалась в духовку, даже с открытыми окнами, а когда холодный зимний ветер задувал с гор, сотрясая оконные рамы, Андре легко мог различить призрачную, тонкую струйку дыхания матери. Каждую ночь, независимо от времени года, она со страхом смотрела на улицу, проверяла и перепроверяла все три крепких запора на двери и бродила по комнате, бормоча и всхлипывая, пока соседи снизу не начинали стучать рукояткой щетки в потолок с криками: «Да ложись ты уже спать, ведьма!»

Соседские дети, пестрая смесь из еврейских, польских и венгерских ребятишек, не любили Андре и не водились с ним, потому что их родители боялись его матери, часто обсуждали «ведьму» за обеденным столом и говорили своим чадам, чтобы те держались подальше от ее сына, у которого, возможно, тоже не все дома. Его друзьями становились неуклюжие, робкие или отсталые дети – из тех, кто не смог сойтись с другими, кто не находил себе другого места, кроме как на задворках, и чаще всего играл свою мелодию в одиночестве. Порой «ведьмин сын» Андре, разволновавшись, начинал говорить с сильным акцентом, то и дело сбиваясь на венгерский. И тогда целая орава гнала его из школы домой, бросаясь камнями и весело хохоча всякий раз, когда он спотыкался и падал.

Ему было очень тяжело, потому что и дома он не находил спасения. Это была тюрьма, где мать красным мелком процарапывала на стенах распятия, кричала по ночам из-за тех видений, что опаляли ее мозг, а порой целыми днями лежала на кровати, свернувшись в позе эмбриона и бессмысленно уставившись в стену. Постепенно ей становилось все хуже и хуже, и даже дядя Майло – мамин брат, который перебрался в Америку в конце тридцатых и владел теперь прибыльным магазином мужской одежды, – навещая ее, спрашивал, не хочет ли она поселиться в таком месте, где ей ни о чем не придется больше волноваться, где о ней будут заботиться и делать все, чтобы она была счастлива. «Нет! – закричала она во время одного из ужасных споров, после которого дядя Майло не объявлялся много недель. – Нет, я не хочу, чтобы мой сын остался один!»

«Если я войду, то что там увижу? – спросил себя Палатазин, заглядывая в прихожую. – Разрезанные на клочки газеты, лежащие в толстом слое пыли? Или два-три старых платья в шкафу? То, что было бы лучше забыть». Возможно, на стенах все еще видны распятия рядом с дырками от гвоздей, на которых когда-то висели иконы в нелепых золоченых рамках. Взрослый Палатазин поднял взгляд на окно, в котором ему привиделось бледное, призрачное лицо женщины, дожидавшейся возвращения сына. Он не любил вспоминать о ее последних месяцах. Его сердце разрывалось на части, когда он отправил мать в «Золотой сад» и оставил там умирать, но как еще можно было поступить? Заботиться о себе она больше не могла, ее нужно было кормить, как младенца, а она, как младенец, часто выплевывала пищу или пачкала свои ужасные, похожие на резиновый подгузник панталоны. Она чахла день ото дня, все время либо молясь, либо плача. Казалось, на лице у нее остались одни глаза. Когда она днями напролет сидела в своем любимом кресле-качалке, глядя на Ромейн-стрит, ее глаза светились, как две огромные бледные луны. Вот Палатазин и отправил ее туда, где о ней могли позаботиться врачи и медсестры. Она умерла от инсульта в маленькой комнате с зелеными, как лес, стенами и окном, выходящим на площадку для гольфа. Когда в шесть утра медсестра пришла проведать ее, она уже два часа как была мертва.

Палатазин вспомнил прощальные слова матери, сказанные в последний вечер перед смертью.

– Который час, Андре? – спросила она, обхватив его руку хрупкими белыми пальцами. – Сейчас день или ночь?

– Вечер, мама, – ответил он. – Почти восемь вечера.

– Ночь приходит слишком быстро. Всегда слишком быстро. Дверь заперта?

– Да.

Конечно, это была неправда, но от его слов она успокоилась.

– Хорошо. Андре, хороший мой, никогда не забывай… запирать дверь. Ох, мне так хочется спать, глаза прямо слипаются. Сегодня утром я услышала, как черная кошка скребется в парадную дверь, и отогнала ее. Нельзя впускать в дом эту кошку.

– Да, мама.

Черную кошку держали их соседи на Первой улице. Прошло столько лет, что она наверняка обратилась в прах.

Потом глаза матери осоловели, и она долго молча смотрела на сына.

– Андре, мне страшно, – проговорила она наконец шуршащим, словно старая, пожелтевшая бумага, голосом.

В ее глазах заблестели слезы, и, когда они покатились по щекам, Палатазин заботливо вытер их платком. Она крепко сжимала его руку сухой, шершавой ладонью.

– Один из них… один из них шел за мной следом, когда я возвращалась с рынка. Я слышала его шаги за спиной, а когда обернулась… увидела его усмехающуюся рожу. Я заглянула в его глаза, Андре, в его горящие жутким огнем глаза! Он хотел… чтобы я взяла его за руку и пошла с ним… из-за того, что я сделала с твоим папой…

– Ш-ш-ш, – сказал Палатазин, вытирая с ее лба крохотные бисеринки пота. – Ты ошиблась, мама. Здесь никого нет. Тебе все это привиделось.

Он вспомнил ту ночь, о которой говорила мать. Она выронила сумку с продуктами и с криком побежала домой. И с тех пор больше не выходила из дома.

– Они ничего нам не сделают. Мы очень далеко от них, им никогда нас не найти.

– НЕТ! – Ее глаза округлились, лицо стало белым, как фарфоровая тарелка, полумесяцы ногтей впились в его кожу. – НЕ ВЗДУМАЙ ПОВЕРИТЬ В ЭТО! Если ты не будешь постоянно настороже… ПОСТОЯННО!.. они отыщут тебя и придут за тобой. Они все время были здесь, Андре… ты просто не можешь их увидеть.

– Может быть, тебе лучше поспать, мама? Я посижу с тобой немного, а потом мне нужно будет уйти, хорошо?

– Уйти? – внезапно запаниковала она. – Уйти? Куда ты собрался?

– Домой, мне нужно вернуться домой. Джо меня ждет.

– Джо? – удивленно посмотрела на него мать. – А кто это?

– Это моя жена, мама. Ты ее знаешь, вчера вечером она приходила проведать тебя вместе со мной.

– Ох, перестань! Ты ведь просто маленький мальчик! Даже в Калифорнии маленьким мальчикам не разрешается жениться. Ты принес молоко? Я просила тебя купить молоко по дороге из школы.

Он кивнул и попытался улыбнуться:

– Принес.

– Вот и хорошо.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Через минуту ее хватка ослабла, и он высвободил руку. А потом долго сидел и смотрел на нее. Она так изменилась, но в чем-то осталась той самой женщиной, которая много лет назад сидела в небольшом каменном доме в Крайеке и вязала свитер своему сыну. Когда он собрался уходить и встал, мать снова открыла глаза и на этот раз взглядом прожгла ему душу.

– Я не брошу тебя, Андре, – прошептала она. – Я не брошу тебя одного.

А потом уснула опять, очень быстро, приоткрыв рот, с шумом вдыхая и выдыхая воздух. В комнате пахло почти увядшей сиренью.

Палатазин тихо вышел из комнаты, а в шесть утра ему позвонил врач по фамилии Ваккарелла.

«Боже мой! – внезапно вспомнил Палатазин и посмотрел на часы. – Джо ждет меня дома!» Он завел мотор, оглянулся на пустое теперь окно верхнего этажа – разбитые стекла отразили слабый огонек из какого-то другого дома – и направился к Ромейн-стрит. Когда он остановился на светофоре двумя кварталами дальше, ему послышался отдаленный и на удивление дружный вой собак. Но как только цвет светофора сменился, Палатазин перестал его слышать или просто побоялся прислушаться. Мысли о Голливудском мемориальном вспыхнули так быстро, что он не успел их оборвать. Руки на руле тут же вспотели.

«Они ничего нам не сделают, – повторял он. – Мы очень далеко. Очень далеко. Очень».

Но тут из глубины памяти долетел в ответ голос матери: «НЕ ВЗДУМАЙ ПОВЕРИТЬ В ЭТО!..»

VII

Мерида Сантос бежала так долго от шумного многоголосья бульвара Уиттиер, что у нее заболели ноги. Она остановилась, прислонилась спиной к полуразрушенной кирпичной стене и потерла себе икры. Легкие горели, глаза слипались от слез, из носа текло. «Будь он проклят, этот Рико! – приговаривала она. – Ненавижу его! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!» Она задумалась о том, как поступить с ним. Сказать Луису, будто бы он избил ее и изнасиловал, и тогда «Головорезы» придут за ним и разорвут на куски? Пожаловаться матери, что он напоил ее и сделал свое дело, чтобы она заявила на него в полицию? Или самой позвонить копам, сообщить, что ей известно, кто продает кокаин подросткам на Стрипе, и поинтересоваться, не хотят ли они узнать имя этого человека?

Но уже через миг рыдания разбили вдребезги все планы мести. Ничего из этого она не сможет сделать. Просто не вынесет вида его страданий. Легче умереть, чем думать о том, что его избили или посадили в тюрьму. От горькой искры гнева и обиды взвилось горячее пламя любви и тяги к нему – в равной мере и физической, и эмоциональной, и от безумной яркости этого огня по щекам снова потекли слезы. Она задрожала и долго не могла с этим справиться. Где-то глубоко в животе разверзлась пропасть, и Мерида боялась, что ее засосет туда, вывернет наизнанку, и тогда весь мир увидит крохотный зародыш, только-только образовавшийся у нее внутри. Она надеялась, что это будет мальчик, с глазами такого же кофейно-сливочного цвета, как у Рико.

Но что же ей теперь делать? Рассказать маме? Она поежилась от одной этой мысли. Мать стала сама на себя не похожа с тех пор, как в прошлом году умер папа. Она с подозрением относилась к каждому шагу Мериды и с двойным подозрением – ко всему, что делал Луис, отчего тот еще больше старался держаться подальше от дома. А в последнее время она начала будить Мериду среди ночи и расспрашивать о парнях, с которыми она водит компанию, о том, что они делают. Курят мерзкую травку? Хлещут вино? Луис рассказал маме, что Мерида встречается с Рико, и о том, что Рико не последний человек в торговле коксом на бульваре Сансет. Луису всего двенадцать, но он теперь почти каждый вечер болтается вместе с «Головорезами», и все бандиты в баррио ненавидели Рико за то, что когда-то он был там же, где сейчас они, но сумел выбраться наверх. Мать закатывала истерики, грозилась запереть Мериду дома или обратиться в социальную помощь, если дочь и дальше будет встречаться с этим Эстебаном mugre[20]. А что будет, если Мерида признается матери, что носит в животе его ребенка?

Или навестить сначала отца Сильверу, и он, возможно, поможет ей объясниться с матерью? Да, так и нужно поступить.

Мерида вытерла опухшие от слез глаза и огляделась, чтобы понять, где находится. Она совершенно не соображала, в какую сторону бежит. Перед ней протянулась узкая улочка, по обеим сторонам которой стояли заброшенные и разграбленные дома из красного кирпича, пострадавшие от пожаров и разборок враждующих уличных банд. Среди обломков сверкали куски битого стекла, желтоватый туман слоями висел над пустырями, по которым из одной тени в другую пробегали крысы, размером с доброго суслика. Некоторые дома словно бы раскололи пополам огромным топором, так что можно было рассмотреть маленькие комнаты и коридоры, а также металлические изгибы труб, ванны и унитазы. И повсюду виднелись дикие каракули, нанесенные аэрозольной краской: «Зорро-78», «Головорезы из Эл-Эй» (а чуть ниже, другим цветом – «Отстой»), «Конкистадоры из Рафаэль-Хай», «Здесь был Гомес», «Анита любит делать 69». Они перемежались с грубыми сексуальными рисунками. Со стены одного из обвалившихся домов на Мериду равнодушно смотрело нарисованное красной краской огромное лицо с капающей из уголков рта кровью.

Мерида поежилась, становилось все холодней, ветер яростно извивался в лабиринте развалин, как будто искал выход. И теперь она уже догадывалась, что забежала слишком далеко, но не имела ни малейшего понятия, куда именно. Она обернулась и увидела зарево в небе над бульваром Уиттиер, но ей показалось, что до него сотни миль. Мерида прибавила шагу, слезы вновь увлажнили ее глаза. Она миновала один перекресток и свернула на другом. Эта улица оказалась еще уже, и здесь так же пахло закопченным кирпичом. Конечно же, ее улица, ее дом не могли быть очень далеко – возможно, всего в нескольких кварталах отсюда. Мама наверняка дождется ее, чтобы выяснить, где она пропадала.

Когда за спиной раздались шаги, Мерида раздумывала о том, как объяснить матери свои заплаканные глаза. Затаив дыхание, Мерида обернулась. Что-то темное юркнуло в тень, словно крыса, не настолько крупное, чтобы его можно принять за человека. Мерида прищурилась, пытаясь лучше его разглядеть, и постояла неподвижно, как ей показалось, не меньше часа. Затем двинулась дальше, теперь уже быстрей, с испуганно бьющимся сердцем. «Такую молодую, красивую девушку, как ты, на улице могут изнасиловать, – вспомнились ей слова матери. – Изнасиловать или много хуже того». Она зашагала еще быстрей и на следующем безлюдном перекрестке снова повернула в сторону далеких огней Уиттиера. Потом оглянулась и заметила уже два силуэта, тут же запрыгнувших в проем двери. Мерида едва не закричала, но сдержалась. Ей показалось, что она разглядела лицо – бледное, как паутина, но с горящими в темноте, словно фары лоурайдера, глазами. Где-то рядом послышался стук шагов, отражавшийся от кирпичной стены, подобно приглушенным взрывам.

Мерида побежала, воздух с резким свистом вырывался из ее легких. Потом, набравшись смелости, оглянулась через плечо и увидела не меньше шести силуэтов, бесшумно бежавших следом за ней, словно стая волков. Они нагоняли ее, и у переднего из них лицо напоминало ухмыляющийся череп. Мерида споткнулась о кучу мусора, вскрикнула и чудом не упала. Теперь она бежала изо всех сил, а в голове эхом звенело предупреждение матери: «Изнасиловать или много хуже того». Она снова обернулась на бегу и взвизгнула от холодного ужаса. Они почти догнали ее, а передний попытался схватить ее за волосы.

А впереди из темноты улицы возникли еще три силуэта и остановились, поджидая ее. Мерида узнала одного из них – Пако Майлана, одного из приятелей Луиса по «Головорезам», только теперь лицо Пако было бледным, как брюхо дохлой рыбы. И ей почудилось, будто он говорил, хотя рот его оставался закрытым. «Не убегай, сестра, – шептал он, словно ветер шуршал в ветвях засохших деревьев. – Тебе некуда больше бежать». Он протянул к ней руки и усмехнулся.

Похожая на когтистую лапу рука ухватила Мериду за шею и дернула ее голову назад. Другая зажала рот, а ледяные пальцы вцепились в ее плоть. Ее поволокли к дверному проему, а вокруг плясали темные силуэты.

И там, в полуобвалившемся остове кирпичного дома, она узнала, что есть на свете кое-что хуже изнасилования. Много хуже.

VIII

Приближалась полночь, но вечеринка только начиналась. Чаши для гостей, наполненные квалутом и амфетаминами – «Черной красоткой», «Бенни» и «спидами» сотен различных цветов и размеров, – уже почти опустели. На серебряных подносах от перекрещенных белых дорожек первоклассного чистого кокаина осталась только пыль, а в керамических вазах почти закончились макдоналдсовские соломинки для питья с красной полоской. Дом был наполнен людьми всех возрастов и фасонов одежды, начиная с костюмов от Билла Бласса и дискотечных платьев от Ива Сен-Лорана и заканчивая обрезанными джинсовыми шортами и футболками с рекламой кроссовок «Адидас» или «Найк». В огромной, слегка заглубленной гостиной, к которой притягивало большую часть гостей, слоями висел густой, сладкий наркотический дым. Когда переполнились все пепельницы, окурки начал принимать на себя бежевый ворсистый ковер, и прожженные в нем пятна диаметром с десятицентовик уже казались естественным узором. Кто-то стучал по клавишам рояля возле зеркального окна, выходившего к залитому голубым светом бассейну, кто-то играл на гитаре и пел, и ко всему этому прибавлялся гомон сотен людей, соревнующихся с громовым голосом Боба Дилана из двух динамиков «Боуз», стоимостью в тысячи долларов. Стены тряслись от грохота бас-гитар и ритма барабанов, не переставая дребезжали стекла. Какой-то человек в ковбойской шляпе попытался забраться на рояль, поощряемый эффектной блондинкой в облегающем черном платье. Стайка женщин сняла свои блузки и щеголяла в толпе, хвастаясь своим имуществом, а за ними следом таскались молодые люди со вздутием между ног. Мужчины постарше, в дорогих костюмах, уверенные в силе своих тугих кошельков, согласны были и подождать. Голос Дилана внезапно превратился в визг, когда игла стереосистемы процарапала борозду поперек пластинки, и ту сменили на «карс».

«Будьте вы прокляты! – подумал Уэс Ричер. – Я люблю Дилана. Зачем так издеваться над моими дисками?» Он улыбнулся и затянулся толстым косяком, медленно тлевшим между пальцами. «А, не важно, – успокоил он сам себя. – Завтра куплю новый». Уэс оглядел зал затуманившимися голубыми глазами. «Класс! Классная вечеринка, мать ее!» Сегодня ему казалось, что он получил ответ на вопрос, который терзал его чуть ли не все двадцать лет жизни. Простой вопрос, адресованный Богу: «Бог, Ты вообще-то на чьей стороне?» И сейчас, глядя на огненный глаз своего косяка, он знал, что ответ у него в кармане, только что прибыл в печенье с предсказаниями «Космик»: «На твоей стороне, Уэс. Бог на твоей стороне».

«Но так было не всегда, – подумал Уэс. – Чертовски верно!» Он мысленно представил себе Бога – пожилого, чуть одряхлевшего, в белом пальто «Лондон фог» и золотом кашне, призванном отогнать лютующий на большой высоте холод. Бог был бы подозрительно похож на самого Уэса Ричера в эпизоде «Старик в парке», и – да, давайте оживим эпизод – он мог бы говорить, как тот усталый еврей, продающий пылесосы: «Уэсли, у Меня куча дел, и Я не могу поспеть всюду. Я кто, по-твоему, Санта-Клаус? Один парень из Нью-Джерси хочет отмазаться от наказания за небольшое жульничество с налогами. Одна дама из Чикаго донимает Меня просьбами вернуть ей пропавшую собаку, но та уже давно попала под автобус. Один прыщавый подросток из Де-Мойна хочет сдать экзамен по истории, иначе его пустят на вермишель. А одному приятелю нужно, чтобы его жена не узнала о трех женщинах, которых он завел себе на стороне… Все от Меня чего-то хотят, Уэс! И это только у вас, в США? Я вам что, „Дорогая Эбби“?[21] А тут еще ты, Уэс! Тебе все еще не терпится узнать, на чьей Я стороне, почему твой последний проект вылетел в трубу и почему ты больше не выигрываешь в блэк-джек! Oy Gevalt[22], как тут все запущено! Я сам себе надаю по рукам! Ладно, ладно, может быть, если я помогу тебе, ты перестанешь Мне надоедать и отвлекать от более важных дел? Хорошо, бабах, готово! Теперь ты счастлив! Так наслаждайся же прямо сейчас!»

Сегодня Бог явил ему себя: утром он выиграл больше двух тысяч баксов, поставив на Алабаму против Ю-Эс-Си, а премьера его нового шоу «Чистая случайность» неплохо смотрится на тридцать седьмом месте на Эй-би-си. По крайней мере, все смеялись в нужных местах и аплодировали, когда шоу кончилось. А потом началась настоящая вечеринка.

Теперь машины с грохотом отъезжали, и Уэс со своего кресла видел, как кое-кто уже купается голышом в бассейне. Он расхохотался, его подвижное лицо парня со Среднего Запада сморщилось от смеха. Уэс был среднего роста, с кудрявой рыжевато-каштановой шевелюрой, густыми бровями, которые тоже слегка кудрявились над светло-голубыми глазами, почти мальчишескими, когда не наливались кровью от наркотиков. У него был здоровый, дружелюбный, невинный вид – «благополучный вид», как сказал один из боссов Эй-би-си. Этот вид привлекал малолеток и в то же время убеждал их пап и мам, что он и в самом деле хороший парень, возможно немного дурашливый, но не настолько, чтобы о чем-то волноваться. «Всеамериканский комик», по оценке еще одного умника из Эй-би-си.

Кто-то подтолкнул его под локоть, и пепел просыпался на грязный ковер. Уэс поднял глаза и улыбнулся, хотя и не смог определить, кто стоит перед ним. На мгновение Уэсу почудилось, будто это его отец, – у незнакомца была такая же серебристая грива, но, конечно же, это не он, а кто-то другой. Отец сейчас дома, в Небраске, и наверняка спит в такой поздний час.

– Вот ты где, Уэс! – сказал незнакомец. – Я тебя уже обыскался! Шоу я пропустил, но слышал, что ты был просто великолепен.

Его рука нашла ладонь Уэса и сжала ее.

– Классное шоу, по-другому и не скажешь, мой мальчик. Приятно снова видеть тебя.

– А вы кто? – спросил Уэс, думая о тех придурках из бассейна, которые рискуют отморозить себя яйца, потому что никто не догадался включить обогрев.

Ряд зубов расколол лицо незнакомца пополам.

– Приятно снова видеть тебя, Уэс. Отличная вечеринка!

Затем он исчез, поглощенный толпой, вьющейся вокруг кресла, в котором курил Уэс.

«Я ведь не знаком с этим типом, – удивлялся Уэс. – Боже, откуда взялись все эти люди?» Он огляделся и не узнал никого из них. Кто они вообще такие? Какого черта? Все они были его друзьями или друзьями друзей. Или, мать вашу, еще чьими-то друзьями! В следующий миг над ним нависли две девушки, одна была в фиолетовом платье, с вываливающейся наружу грудью. Он уставился на эту грудь, по-прежнему улыбаясь, потому что девушки щебетали о том, какое хорошее шоу «Чистая случайность», что они никогда еще не видели такой чудесной вечеринки, и даже та, что была у Хэфа, к этой близко не стояла. Что это за девицы, черт их всех побери? Одна из них – Уэс, не был уверен, какая именно, – положила ладонь на его колено и всунула белую визитную карточку в карман его голубой ковбойской рубашки от Ральфа Лорена. Уэс прекрасно знал, что там должны быть написаны элегантным черным шрифтом ее имя и телефон. В нынешние времена все носят при себе такие карточки, это обязательный элемент гардероба.

Он успел мельком взглянуть на ее улыбку в стиле «Ультра-брайт»[23], прежде чем вечеринка снова сомкнулась вокруг нее. В стерео теперь грохотала группа под названием «1994», от вокала Карен Лоуренс дребезжали стекла. «Господи, вот это голосище, словно труба!» – расслабленно подумал Уэс. Потом уперся взглядом в косяк с марихуаной и сказал самому себе: «Ты сорвал банк. Уэс! Ты вернулся. Бог… на… твоей… стороне».

– Уэс? – позвал кто-то, сжав ему плечо.

Он поднял взгляд на своего менеджера Джимми Клайна, стоявшего над ним. Широкое лицо Джимми излучало блаженство, темные глаза под очками в проволочной оправе блестели, словно черные пуговки. Рядом с Джимми стояли двое мужчин постарше – в одном из них Уэс узнал Харва Чаппела, директора «Ариста рекордз». Уэс попытался встать, но Джимми усадил его обратно.

– Сиди, чувак, – проговорил он с густым бруклинским акцентом. – Ты ведь знаком с Харвом Чаппелом? А с Максом Беквортом? Им понравилось шоу, Уэс. Всем, мать твою, понравилось.

– Это было грандиозно, – с улыбкой сказал Харв.

– Фантастика. Три сезона как минимум, – с улыбкой добавил Макс.

Уэс кивнул:

– Надеюсь. Может, вам выпить чего-нибудь, ребята, слегка расслабиться?

– Мы хотели бы обсудить в понедельник твой контракт с «Аристой». – Глаза Джимми сияли все ярче и ярче, его ситцевая гавайка, дикая смесь пурпурного и оранжевого, казалось, пылала в тусклом свете гостиной. – Как тебе такой расклад?

– Прекрасно, просто прекрасно.

– Еще бы! – Джимми повернулся к директорам «Аристы» и улыбнулся им. – Кроме того, мы проведем переговоры с «Уорнерс» и «Эй-энд-Эм». Ты знаком с Майком Стилом из «Эй-энд-Эм», Макс? Он говорит о шестизначном контракте на одну запись с бонусами.

Макс пожал плечами.

– Записывать комедии – рискованное дело. – Он обвел присутствующих скептическим взглядом. – Сейчас только Стив Мартин и Робин Уильямс приносят прибыль, да еще иногда Ричард Прайер, если тема детишкам покажется интересной. В наше время с комедиями можно запросто сесть в лужу.

– В лужу? Кто говорит о гребаной луже? Я говорю о массовом интересе, чувак, от фермера Джонса до оравы молокососов. Уэс закроет все базы.

– Посмотрим, Джимми. Давайте сначала дождемся рейтинга «Чистой случайности», хорошо?

– Да-да. Э-э… Уэс, а где Соланж?

– Не знаю, – ответил Уэс. – Пару минут назад была здесь.

– Чаши для гостей опустели. Попрошу Джоуи наполнить их снова, хорошо?

Уэс улыбнулся и кивнул.

– Конечно. Делай все, что пожелаешь. А «Чистая случайность» прошла неплохо.

– Неплохо? Просто потрясающе. Она будет возглавлять рейтинг недели три подряд.

Джимми вместе с боссами «Аристы» уже собирался уходить, но Уэс схватил его за локоть.

– Не пудри мне мозги, – тихо проговорил он. – Она прошла неплохо.

– Классно прошла.

Джимми сверкнул торопливой улыбкой и ушел.

«Бог на моей стороне, – еще раз подумал Уэс, снова расслабляясь. А затем всполошился. – Соланж! Где ее черти носят?» Он неуверенно поднялся с кресла, и ему мгновенно расчистили дорогу. Его хлопали по спине, выкрикивали слова, которых он не слышал. Он блуждал по залу, отыскивая Соланж, остатки его косяка осыпались пеплом на ковер.

Мгновением позже он увидел Соланж, сидевшую вместе с какими-то людьми на длинном темно-коричневом диване в центре зала. Она пила вино, изящно обхватив ножку хрустального бокала длинными смуглыми пальцами. Перед ней на низеньком столике горели в медных подсвечниках три свечи, отбрасывая янтарные отблески на ее кожу и сверкая золотом в черных озерах миндалевидных глаз. Огромную вазу с высохшими цветами и доску для трик-трака[24] куда-то убрали, чтобы освободить место для другой доски – уиджи[25]. Соланж смотрела на белую планшетку рассеянно и в то же время напряженно. Сидевшие вокруг люди курили травку и пили вино, то и дело переводя взгляды с ее изящно вылепленного восточноафриканского лица на доску и обратно.

– Давай, Соланж, – услышал Уэс мужской голос. – Сделай это для нас. Вызови… э-э… вызови Мерилин Монро или еще кого-нибудь.

Соланж слабо улыбнулась.

– Ты ведь это несерьезно. Ты просто хочешь развлечься, – произнесла она холодным, как осенний ветер, тоном.

– Нет, я серьезно, – ответил парень, но улыбнулся при этом чересчур широко. – Клянусь. Давай, вызови… Шэрон Тэйт…

– О господи, нет! – сказала блондинка, знакомая Уэсу по последнему хиту Эн-би-си «Скейт-лихорадка». Волны ее длинных волос слегка колыхались, а глаза были полны ужаса.

– А если Освальда? – сказал кто-то еще, дунув на жасминовую ароматическую палочку, так что от нее полетели искры. – Этот подонок заговорит с кем угодно.

– Клифтона Уэбба. – Старлетка Эн-би-си придвинулась к доске уиджи, опасаясь, однако, прикоснуться к ней. – Я слышала, что он опять рыщет неподалеку отсюда.

– Нет. – Соланж прищурила кошачьи глаза, а пламя свечи мягко замерцало. – Не уверена, что хочу заниматься этим сегодня. Не здесь и не когда вокруг столпилось столько людей. – Свет отражался от сотни с лишним крошечных медных бусин, вплетенных в ее тугие эбеновые косы. – С таким настроением духи мне не ответят.

– А что не так с твоим настроением? – спросил тот парень, что хотел поговорить с Освальдом. Он размахивал ароматической палочкой, а глаза его потускнели, как у загипнотизированного. – По-моему, с ним все в порядке. Сделай это, Соланж. Вызови нам кого-нибудь.

– Духам не нравится, когда над ними смеются.

Соланж глотнула вина, не отводя взгляда от свечи. Уэс даже издали разглядел, как пламя слабо колыхнулось, и по спине у него пробежал внезапный холодок. Точно такой же, какой он ощутил, когда впервые посмотрел в глаза Соланж в президентском номере «Лас-Вегас Хилтон» почти год назад.

– Придумал, дорогуша, – сказал с лисьей улыбкой худощавый юноша, сидевший слева от Соланж. Это был Мартин Блю, британский молодой гений, который три года назад спродюсировал для «Уорнер» первый комедийный альбом Уэса. – Наколдуй нам этого… как же его звали?.. Кронстина. Орлона Кронстина.

Старлетка Эн-би-си – Мисси как-то-там, фамилии Уэс не помнил – нервно рассмеялась. За столом на миг установилась тишина, а вечеринка продолжала вихриться вокруг собравшейся здесь компании. Уэсу показалось, что все они теперь выглядели испуганно, за исключением переставшей улыбаться Соланж.

«Пришло время спасать ее задницу», – подумал Уэс и шагнул в круг отбрасываемого свечой света.

– Что тут у вас? – спросил он немного невнятно. – Рассказы о привидениях? Сегодня еще не Хеллоуин, детишки.

– Привет, Уэс, – сказал Мартин Блю. – Мы пытаемся уговорить твою подружку наколдовать нам…

– Я не колдую, – мягко возразила Соланж.

– Ага, я слышал всю эту чепуху. – Уэс плюхнулся на диван и потянулся. – Если тебе, Мартин, невтерпеж поговорить с Кронстином, так поднимись к той маленькой крепости, которую он построил, и позови его. Скорее всего, он выплывет к тебе с головой под мышкой.

– Ой, не надо! – Мисси заерзала по дивану. – Это не тот старый актер, который…

– Актер фильмов ужасов, – поправил ее Уэс. – Снялся примерно в сотне картин. По крайней мере, их хватило, чтобы разбогатеть. Некоторые до сих пор крутят в «Кричер-фичерсе»[26].

– А что с ним случилось? – спросила Мисси и посмотрела сначала на Мартина и Соланж, а потом снова на Уэса.

– Кронстин познакомился в Европе с девушкой из богатой семьи и женился на ней. Потом выяснилось, что у нее рак, лейкемия или что-то вроде того. После смерти жены он слегка тронулся умом и потратил остатки ее денег на то, чтобы перевезти из Европы этот замок. Спустя десять или одиннадцать лет какие-то люди раздели старину Кронстина догола, истязали горящими сигаретами и раскаленной кочергой, а затем, прикончив его, повесили труп на люстре. Ах да, те, кто это сделал, отпилили Кронстину голову ржавой ножовкой и, уходя, забрали ее с собой. Одна из тех легенд Голливуда, которая непременно заставит тебя, моя дорогая, купить электрический забор или пару сторожевых собак.

Мисси вздрогнула, и сидевший рядом с ней парень, тот, что размахивал ароматической палочкой, взял ее за руку.

– Теперь вы поняли? – спросил Уэс, оценивающе оглядывая всю компанию. – В этом городе хватает Тараканов, свихнувшихся убийц, и кое-кто из них был бы только рад побегать здесь, в Бель-Эйре, с мачете или ледорубом. Рано или поздно каждому из нас, знаменитостей, придется отгородиться ото всех стеной.

– Ты нарочно меня пугаешь. Это ведь все неправда – про Кронстина… про его голову.

– Сущая правда, дорогуша, – подтвердил Мартин с любезной улыбкой и обернулся к Соланж, водившей пальцем над пламенем. – Давай послушаем Орлона. Если, конечно, ты сможешь, если ты действительно медиум.

– Перестань, – сказал Уэс. – Это вечеринка, а не чертов сеанс.

– О, сеансы могут быть такими забавными. И такими познавательными. Возможно, Орлон расскажет нам, кто такой Таракан. Ведь призраки все видят, правильно? – Он бросил взгляд на свой золотой «Ролекс». – Две минуты до полуночи. Колдовской час.

– Засунь свою голову себе в задницу, Мартин, – с кислым видом проговорил Уэс, но, оглянувшись на Соланж, заметил, что та напряженно смотрит куда-то сквозь него.

– Ни к чему вызывать того, кто уже здесь, – прошептала Соланж.

– А? Что она сказала?

Мартин подался вперед, но Соланж целую минуту или около того хранила молчание. Наконец она тихим шепотом проговорила:

– Ты дурак, Мартин. Ты рвешься поиграть с тем, что выше твоего понимания. Духи все видят и все знают, и они всегда здесь – в тени свечи, в центре ее пламени, растворяясь в воздухе, словно дым. Они всегда стремятся прорвать границу и поговорить с теми, кто на этой стороне. Хотя нам часто и не нравится то, что они говорят.

Она обратила всю силу своего взгляда на Мартина Блю.

– Хорошо, – сказал он, но более высоким тоном, чем обычно. – Чего же мы тогда ждем? Давайте узнаем, кто такой Таракан, а? Или хотя бы что случилось с головой мистера Кронстина.

Соланж посмотрела на Уэса из-под отяжелевших век.

– Очень хорошо, – тихо проговорила она. – Уэс, ты не мог бы сесть рядом и помочь мне управляться с планшеткой?

– Давай лучше я? – тут же попросил Мартин. – Мне рассказывали, что ты способна на такое, но… я хочу убедиться, что это не надувательство. Без обид, конечно, дорогуша.

– Конечно. Никто и не собирался. Тогда подвинься вплотную ко мне, бедром к бедру. Теперь положи кончики пальцев на планшетку напротив моих. Нет, слишком тяжело, пусть твои пальцы чуть касаются ее. Ага, уже лучше.

Она прикрыла глаза и чуть улыбнулась:

– Я уже чувствую токи.

– А я ни хрена не чувствую, – объявил остальным Мартин.

– Соланж, – сказал Уэс, – тебе не нужно ничего никому доказывать…

– Думаю, нужно. Ты снова давишь, Мартин. Расслабь пальцы.

Уэс огляделся. Только сейчас он понял, как много людей собралось вокруг, с интересом наблюдая за ними. Грохот стереосистемы стих до глухого урчания, рояль умолк.

– Здесь слишком шумно, не могу сосредоточиться, – сказала Соланж.

По толпе пробежал ропот, и стерео затихло. Уэс расслышал доносящийся из бассейна пьяный смех. Он откинулся на спинку дивана, следя за тем, как темное лицо Соланж делается сонным, а Мартин улыбается и строит гримасы собравшимся вокруг него.

– Не уверена, что мне нравится… – нервно начала Мисси, но Соланж шикнула на нее:

– Тихо!

Уэсу почудился пронзительный свист ветра вдалеке, вдоль улиц Бель-Эйр, над выстриженными лужайками, кирпичными стенами и коваными воротами, вокруг острых углов особняков на миллион долларов. Глаза Соланж сжались до щелочек и закатились так, что Уэс разглядел белки, рот медленно приоткрылся. Мисси внезапно охнула, и многие в зале повторили этот звук. Сердце Уэса забилось быстрей, и он пожалел, что не приготовил себе еще один косяк.

– Мой разум открыт, – странным отчужденным тоном, чуть громче шепота, заговорила Соланж. – Путь открыт. Мы будем твоим голосом. Мой разум открыт. Путь открыт. Мы будем твоим голосом…

– Мне тоже что-нибудь спеть? – со смехом спросил Мартин, но никто не обратил на него внимания.

– …Путь открыт. Мы будем твоим голосом. Мой разум…

Глаза Мартина округлились, и если бы не напряжение, Уэс рассмеялся бы от этого зрелища.

– Боже! – проговорил Мартин. – Долго еще это будет… ЧЕРТ!

Он вздрогнул и отдернул пальцы от планшетки.

– …Мы будем твоим… Мартин, не прерывай контакт!.. голосом. Мой разум открыт…

Мартин снова прикоснулся к планшетке, но осторожно, дрожащими руками.

– Кажется, я почувствовал… ГОСПОДИ, ОНА ШЕВЕЛЬНУЛАСЬ!

Теперь он уже не убрал пальцев, и, когда планшетка нерешительно сдвинулась примерно на дюйм, по толпе зрителей снова пробежал шепот. Уэс подался вперед, сердце его колотилось. Планшетка замерла, а затем снова плавно заскользила поперек доски.

– Мы установили контакт, – прошептала Соланж, по-прежнему сидя с закрытыми глазами. – Пусть она движется. Мартин, ты пытаешься ее тормозить.

Планшетка начала описывать медленную широкую дугу.

– Кто ты? – спросила Соланж.

Планшетка скользнула к «да». Когда Соланж повторила вопрос, она какое-то мгновение лежала спокойно, а затем спустилась ниже, к ряду черных букв, отпечатанных на доске.

– Называй буквы вслух для меня, – попросила Соланж.

Уэс скользнул по дивану туда, откуда мог лучше видеть доску.

– «Б», – произнес он. – «О»… «Б»…

Планшетка нырнула ниже и завертелась, словно катилась по вощеной поверхности.

– Опять «Б»… «И»…

Планшетка остановилась.

– Бобби.

– Значит, Бобби будет нашим проводником, – прошептала Соланж. – Контакт усиливается, становится очень прочным.

– Твою мать, мои пальцы горят! – прохрипел Мартин.

– Чем ты занимался при жизни? – спросила Соланж.

Планшетка снова начала указывать буквы, быстрее, чем раньше. Уэс произносил их вслух:

– «С»… «О»… «О»… «Б»… «Щ»… «Е»… «Н»… «И»… «Е».

Слово повторилось еще дважды, с каждым разом все быстрее. А затем сложилось новое:

– «З», – называл буквы Уэс. – «Л»… «О». «ЗЛО». Это значит «зло».

– Это твое сообщение? – еле слышно прошелестел в притихшем зале голос Соланж. – Что это значит?

Планшетка закрутилась в безумном вихре, а затем снова опустилась к тем же буквам: «З Л О З Л О».

– С тобой есть еще кто-нибудь?

«Д А».

– Кто они?

«Т А К И Е Ж Е К А К Я».

– Господи! – выдохнула Мисси, потянулась за вином, но сначала закапала свои модельные джинсы и только потом донесла бокал до рта.

– Кто такой Таракан? – выпалил Мартин. – Как его зовут?

Планшетка не двинулась с места. Соланж медленно повторила оба вопроса, и почти тут же планшетка неуверенно указала:

«З Л О И С П О Л Ь З У Е Т Е Г О».

– Использует? – переспросил Уэс. – Как это понимать?

– Один из нас хочет поговорить с Орлоном Кронстином, – шепотом продолжила Соланж. – Он рядом с тобой?

И немедленный ответ: «ДА».

– Тогда пусть он отзовется.

Пауза затянулась, планшетка как будто умерла. А затем она внезапно едва не спрыгнула с доски.

– Черт! – сказал Мартин, когда она завертелась от «ДА» к «НЕТ» и «МОЖЕТ БЫТЬ», а потом обратно, то ли три, то ли четыре раза подряд.

– Рассеянная энергия, – спокойно произнесла Соланж. – Тише, тише. У тебя есть сообщение?

– Это даже лучше, чем «Кроссвитс»[27], – пробормотал себе под нос Уэс. Мартин оглянулся на него и нервно хихикнул.

Затем планшетка упала на нижнюю часть доски так быстро, что казалась всего лишь размытым пятном. Она начала бегать вдоль рядов букв. Уэс наклонился к ней.

– «З», «Л». – прочитал он. – «ЗЛО. ЗЛО». Он повторяет одно и то же снова и снова.

– Это Кронстин? – спросила Соланж.

«ДА. ДА. ДА». А потом: «ЗЛО. ЗЛО…» Опять и опять.

– Тихо, тихо. Что это за зло? Ты можешь рассказать нам?

Планшетка задрожала и словно бы закружилась в воздухе. Затем снова начала перемещаться, все набирая и набирая скорость, так что Уэс едва успел проговорить те новые буквы, которые она показывала:

– О Н И Ж А.

Планшетка остановилась, и Уэс поднял взгляд на Соланж:

– «ОНИЖА». Чудесное сообщение из мира духов.

Соланж открыла глаза и тихо проговорила:

– Она снова двигается.

Уэс снова посмотрел на доску. Планшетка опять приблизилась к Ж, затем к другим буквам, все быстрее и быстрее.

– «ЖДУТ», – прочитала Соланж. А планшетка снова начала выписывать «ОНИ». – «ОНИ ЖАЖДУТ» – вот какое было сообщение. Теперь она повторяет слова.

– И что же это может значить? – обеспокоенно спросил Уэс.

– Ты хочешь нам еще что-то… – начала Соланж, но тут планшетка внезапно остановилась.

Соланж прищурилась, и в какое-то мгновение Уэс уловил в ее глазах что-то похожее на смесь недоумения и страха.

– Бобби? – позвала Соланж. – Кто здесь? Кто хочет говорить?

И планшетка медленно, с пугающей решительностью указала новое слово.

– «ГЛУПЦЫ», – прочитал Уэс. – Во имя Господа, что же все-таки это…

Соланж пронзительно вскрикнула. Планшетка вырвалась из-под ее пальцев и вылетела с доски уиджи, словно снаряд, нацелившись острым концом в правый глаз Уэса. Он успел вскинуть руку, планшетка ударилась в ладонь, отскочила и упала на ковер мертвым куском пластика, чем она на самом деле и была. В зале кто-то опять закричал, эхо этого крика вырвалось из горла еще двух-трех гостей. Соланж вскочила на ноги.

– Уэс, с тобой все в порядке?

– Конечно в порядке, – раздраженно ответил Уэс, поднялся на дрожащие ноги и уставился на то, что едва не выкололо ему глаз. – Эта маленькая мерзость пыталась прикончить меня.

Он рассмеялся, но, оглянувшись, увидел, что никто даже не улыбнулся.

– Кажется… мне… нехорошо.

Смазливое личико Мисси приобрело желтоватый оттенок, и она поплелась в сторону ванной в сопровождении своего бойфренда.

– Она… двигалась! – объявил Мартин, покачивая головой. – Она в самом деле двигалась!

– Хватит об этом! – Соланж взяла Уэса за руку и принялась растирать его ушибленную ладонь. – Ты хотел салонную игру, и ты ее получил.

Мартин оглянулся в поисках выпивки.

– Точно. Салонная игра.

Вскоре вечеринка опять начала наполняться жизнью, но все-таки она была уже не та. Гости понемногу расходились. Казалось, в гостиную случайно угодил холодный ветер и теперь пытался вырваться наружу сквозь стены. Стерео загрохотало снова, Алисия Бриджес умоляла о тепле тела. Но все было не так, как раньше.

– Я в порядке, детка, – сказал Уэс и поцеловал Соланж в щеку, ощутив привкус перца и меда на ее коже.

Соланж посмотрела в его глаза, нахмурив выгнутые высокой дугой брови, и он почувствовал, что она дрожит.

– Мартин, – не выдержал наконец он, – ты действительно знаешь, как засрать хорошую вечеринку! Может, тебе лучше убраться отсюда?

Уэсу хотелось раздавить планшетку, разбить на сотню кусочков холодного пластика. Но он этого не сделал, потому что на какое-то мгновение ему показалось, что это голова кобры, лежавшей на ковре, и Уэс решил, что никогда – ни за что! – не прикоснется больше к этой мерзкой твари.

Соланж наклонилась, осторожно дотронулась до нее и положила обратно на доску уиджи.

Музыка замолчала, гости разошлись, и вечеринка очень быстро закончилась.

Ночные странники

Воскресенье, 27 октября

I

Большой зеленый фургон увез остатки субботнего мусора, и пологие холмы над зеленым лебединым прудом возле замка Спящей красавицы в Диснейленде заблестели яркими каплями росы. Со стартовых площадок Страны будущего нацелились на холодные звезды белые ракеты. Небесный лифт замер в неподвижности. Пароход «Марк Твен» стоял в доке, темная вода под ним казалась гладкой, как зеркало. Золотистого света горевших вполсилы газовых фонарей на Главной улице едва хватало на то, чтобы охранник на электрокаре мог что-то разглядеть перед собой. Было почти три часа утра, и огромный комплекс Диснейленда погрузился в тишину.

Если не считать приглушенного шума шагов в центре Страны фантазий. Тонкий силуэт, бредущий сквозь темноту, остановился на мгновение возле пиратского корабля Питера Пэна, а затем двинулся дальше, в сторону белой бетонной горы Маттерхорн. Это был темноволосый молодой человек в черном вельветовом костюме, черных туфлях от «Гуччи» и светло-голубой футболке «Бич бойз». На его резко очерченном тонкокостном лице не было морщин, но в волосах, особенно на висках и вдоль аккуратного косого пробора, виднелись желтоватые седые завитки. Белки глаз были цвета осевшей пыли, с красными прожилками. Худощавый и хрупкий, не дотягивающий нескольких дюймов до шести футов роста, он походил на семнадцатилетнего юношу, играющего Генри Хиггинса в школьной постановке «Моей прекрасной леди», только зрачки его глаз были зелеными, как мелководье Тихого океана, и вертикальными, как у кошки. Пока он разглядывал удивительные чудеса Страны фантазий, на его висках медленно пульсировала сеть голубых вен.

Он пересек дорожку, остановился у темной карусели в виде осьминога, щупальца которого соединялись с улыбчивыми слонятами Дамбо, и подумал, что без движения вся конструкция выглядит уныло и неестественно, теряя всю магию до последней капли.

Зрачки его глаз сузились от напряжения, и он описал в воздухе круг указательным пальцем левой руки.

Двигатель внезапно завыл. Вспыхнули и замигали искрящиеся белые огоньки. Карусель начала вращаться, улыбающиеся слонята мягко подпрыгивали в воздухе. С очарованной улыбкой он подумал, что хотел бы однажды встретиться с тем, кто построил это великолепие, и если бы этот парк принадлежал ему, он никогда бы не устал играть здесь, за всю вечность, что лежала перед ним. Однако через несколько минут его внимание рассеялось, белые лампочки потускнели и погасли, а слонята замедлили вращение и наконец остановились. Снова наступила тишина.

Он шел по тропинке, ведущей к Маттерхорну, вглядываясь в него и думая о доме. Фальшивая гора казалась холодной, покрытой густым снегом, и кое-где с ее выступов свисали бетонные сосульки. Его охватила тоска по снежным бурям юности, по дико свистящим ветрам, что гнали тучи снега вдоль скалистых перевалов, по которым не отваживался ходить ни один человек. В этой стране под названием Калифорния слишком жарко, слишком много солнца, но он дал клятву идти туда, куда позовет Учитель, и обратной дороги у него нет. Он закрыл глаза, и над ним с воем закружил стремительный вихрь ледяного воздуха, немного освежив его и тут же угаснув.

Он приехал сюда из города, чтобы побыть в одиночестве и подумать о Фалько. Старик устал и сделался ненадежным, пришло время принять решение. Хуже всего то, что искра угрызений совести, которую Фалько носил в себе почти пятьдесят лет, вспыхнула мучительным пламенем отчаяния. «Фалько такой же, как и все остальные, – подумал он, неохотно поворачивая прочь от Маттерхорна. – Постарев, он стал мягким и теперь ищет избавления, гадает, лежа в своей постели, не сможет ли молитва спасти его. Если он начнет молиться, я убью его. Как и всех остальных», – решил юноша. Ему не хотелось думать об этом, однажды ночью его голову уже обожгло имя бога, прозвучавшее в шепоте, что слетел с губ одного глупца.

Когда он приблизился к деревьям по другую сторону Маттерхорна, его кожу неожиданно начало покалывать. Под деревьями стояла пара ярко раскрашенных скамеек, и на одной из них юноша разглядел в темноте поджидавшего его Грандмастера. Он остановился и замер в полной неподвижности, с внезапным стыдом осознав, что его разум был слишком затуманен и он не смог ощутить присутствие своего Господина, своего Короля, строгого и непреклонного Учителя.

– Конрад, – мягким, бархатным голосом произнесло существо, сидевшее на скамейке. – Тебя ищет некто, пришедший с юга. Ты позвал его, и он явился.

Юноша на секунду закрыл глаза и сосредоточился: он услышал отдаленный рев мотора, уловил запах бензина и горячего асфальта.

– Человек-змея, – сказал он и открыл глаза, убедившись, что не ошибся.

– Да, твой лейтенант. Он проделал долгий путь, следуя твоему приказу. Скоро придет время действовать.

– Наш круг растет, – кивнул юноша, и в его ярко-зеленых глазах вспыхнуло нетерпение. – Мы становимся сильней с каждой ночью.

Существо на скамейке тонко улыбнулось, закинуло ногу на ногу и сложило на колене руки с черными когтями.

– Я потратил на тебя много времени, Конрад. Я научил тебя древнему искусству. И теперь ты готов использовать эти знания от моего имени. Мир может стать твоим, Конрад. Ты можешь пройти по нему, как Александр.

Конрад кивнул и повторил прекрасное имя:

– Александр.

– Александр тоже ощущал эту удивительную жажду, – прошептало существо. – Твое имя впишут в учебники истории нового мира. Нашего мира.

– Да. Да.

Взгляд юноши затуманился, в голове пронеслись тревожные мысли о Фалько.

– Фалько постарел, сильно постарел с того времени, когда мы разговаривали в последний раз. Ему известно слишком много моих секретов, и он становится слабым.

– Так найди другого помощника. Убей Фалько. Рядом с тобой уже есть человек, порвавший связь с человечеством.

Глаза существа, похожие на раскаленные добела круги, буравили лицо юноши.

– Да, – сказал Конрад. – Он приносит жертвы плоти.

– И тем предает свою расу ради грядущего нового мира. Ты Король для него, Конрад, вот и сделай его своим слугой. – Лицо существа, какое-то мгновение молча разглядывавшего юношу, перечеркнула усмешка. – Тверже шаг, Конрад. Используй от моего имени все, чему я тебя научил. Высеки свою легенду в анналах новой расы. Но будь осторожен – в этом городе есть люди, которым приходилось сталкиваться с подобными тебе. И уже скоро ты должен нанести удар.

– Скоро. Клянусь…

– Именем моим, – подсказало существо.

– Именем твоим, – повторил Конрад.

– Да будет так. Преданный слуга, ученик и правая рука, возлагаю на тебя эту задачу.

Все еще улыбаясь, существо как будто растворилось в темноте, пока не остался виден только его рот, словно улыбка Чеширского кота, но затем и он тоже исчез.

Юноша задрожал от восторга. Избран Учителем! Из всех ему подобных, что ходили по земле, скрывались в горных пещерах или прятались в городской канализации, он единственный, кого избрал Грандмастер! Теперь он сосредоточился на человеке-змее, про которого Учитель когда-то давно сказал, что тот идеально подходит для предстоящей задачи. Конрад углубился в себя, чтобы отыскать и увидеть человека на мотоцикле, дотягиваясь до самых отдаленных пределов огромного города. «ИДИ КО МНЕ», – мысленно приказал он и вызвал в памяти вид черного замка – так похожего на его собственный, далеко отсюда, – угнездившегося на скалах над Лос-Анджелесом. Он как раз складывал в голове изображение горной дороги, когда за спиной у него внезапно вспыхнули фары.

Юноша с шипением обернулся.

– Эй, парень! – крикнул ему человек на электрокаре. – Что ты здесь делаешь?

Охранник резко ударил по тормозам и завопил от ужаса. Никакого парня здесь больше не было, он превратился в нечто огромное и жуткое, рванувшее в небо с кожаным шуршанием черных крыльев. Электрокар юзом проскользил по тропинке, оставляя на свежеподстриженной траве отметины шин. Брюки охранника быстро пропитались мочой. Он вцепился в руль и, стуча зубами, старался смотреть только прямо перед собой. Наконец он вышел из электрокара и огляделся – вокруг не было ничего, вообще ничего. Тихо и безлюдно, как всегда бывает в воскресенье утром в Диснейленде. Внезапно его нервы лопнули, как истершаяся веревка. Он запрыгнул обратно в электрокар и помчался так, словно заранее увидел то, что ждет его в аду.

II

Кобро не мог толком сосредоточиться, голова напоминала кузнечную наковальню, по которой били молотом. Где-то внутри мозга пульсировало раскаленное докрасна затухающее эхо голоса, который гремел в нем парой миль раньше: «ИДИ КО МНЕ». Голос звучал отчетливо, разрушительно. Это было все равно что стоять прямо перед грохочущими динамиками на выступлении «Стоунз» в Альтамонте. Когда на него обрушился этот голос, он летел на север по автостраде Санта-Ана, удерживая скорость чуть ниже шестидесяти. Он открыл рот и вскрикнул от неожиданности, а черный чоппер вильнул через две полосы, прежде чем Кобро сумел укротить сукиного сына. И теперь, оставив позади Диснейленд и пророкотав по темному переплетению улиц Буэна-Парка, он понял, что скоро придется съехать с дороги и перехватить немного кофе, виски, «спидов», или что еще он сможет раздобыть, чтобы унять этот гром в голове. Вероятно, что-то обожгло веки, потому что стоило ему моргнуть, как он увидел странную картину, очерченную голубовато-синим на фоне непроглядной тьмы: что-то вроде охрененно большого собора с башнями, окнами из цветного стекла и дверями, больше похожими на девятифутовые плиты из красного дерева.

Он решил, что слегка поплыл от нервного перенапряжения, потому что был в дороге уже десять часов, проглотив только сэндвич с барбекю и пару ампул амилнитрата, чтобы поддержать силы. Но теперь его больше не волновало, галлюцинации это или нет. Вокруг него и под ним рассыпались светлячки огней, случайные подмигивания неоновых вывесок или янтарных сигналов светофора. Небо впереди сияло тускло-желтым, и это означало конец путешествия. «Или может быть, – сказал он себе, – на самом деле оно только начинается. Посмотрим, что уготовила старине Кобро судьба, этот призрак на золотом „харлее“, чье лицо может смотреть сразу на все четыре стороны. Первым доберусь наперегонки с этой ухмыляющейся стервой до самого финиша».

Равномерное мерцание красного неона справа от автострады привлекло его внимание. «МИЛЛИ… ДЕЛИКАТЕСЫ… СТЕЙКИ… ЗАВТРАКИ… РАБОТАЕТ 24 ЧАСА».

«Возьму яичницу и кофе, – подумал он, сворачивая на следующем съезде. – Дождусь, пока моя долбаная голова не перестанет звенеть. Может быть, прихвачу немного денег на дорогу».

«Милли» оказалось маленькой плоской коробкой из выбеленного кирпича с растущими под окнами кактусами. В воздухе пахло жиром от тысячи стейков, мисочек с чили и тарелок с яичницей, которые передавали через облупившийся прилавок из огнеупорного пластика. Однако на парковке, почти вплотную к зданию, стояли два старых «харлея-дэвидсона», и Кобро, перед тем как войти, потратил целую минуту, чтобы рассмотреть их. Оба имели калифорнийские номера, а на бензобаке одного из них была намалевана красная свастика.

Перед низкой белой стойкой были расставлены в линию барные стулья, а заднюю часть заведения занимали два ряда отдельных кабинок. За стойкой старик с лицом, похожим на ком наждачной бумаги, готовил два гамбургера. Он поднял на Кобро глаза, сверкавшие презрением, когда тот вошел в дверь и расстегнул ремешок черного шлема. Кобро занял один из стульев у края стойки, откуда мог в случае необходимости мгновенно метнуться к выходу.

В одной из кабинок в задней части сидели друг напротив друга двое парней. На обоих были байкерские куртки: на одном – из выцветшей коричневой кожи, на другом – такая же выцветшая, но оливково-зеленая, из армейских запасов. Какое-то время Кобро разглядывал их, пока старик шел вдоль стойки, остановившись по дороге, чтобы отхаркнуться и сплюнуть в стеклянную банку. Байкеры казались полной противоположностью друг другу, прямо Матт и Джефф[28] в бегах. Один – крепкий и широкоплечий, с давно не стриженными рыжими вьющимися волосами и бородой, доходившей почти до того места, где круглый пивной живот демонстрировал всем надпись «ПОШЕЛ НА ХРЕН» на футболке. Другой – тощий как скелет и бледный, как покойник, а вдобавок ко всему еще и совершенно лысый, с золотой серьгой в мочке правого уха. Байкеры в свою очередь уставились на Кобро. Атмосфера медленно закипала.

– Что будешь заказывать, приятель? – спросил старик.

Кобро повернулся к нему, и глаза старика округлились, словно он осознал присутствие странствующей смерти.

– Значит, ты и есть Милли? – тихо спросил Кобро, протянув руку к засаленному меню.

– Это моя жена. – Старик попытался рассмеяться, но выдал лишь хриплое карканье. – Все так спрашивают.

– Ага. Ну хорошо, Милли, как насчет чашки черного кофе и яичницы с ветчиной? Приготовь глазунью.

Старик поспешно кивнул и отошел. Он отнес Матту и Джеффу гамбургеры, потом соскоблил лопаткой с противня подгоревшие кусочки говядины и разбил на них пару яиц. Кобро понаблюдал за его работой, затем достал из-под прозрачного пластикового колпака на прилавке глазированный пончик и с жадностью съел его. Пончик хрустел на зубах и по вкусу напоминал штукатурку. Дожевывая пончик, Кобро думал о том голосе, что недавно слышал, о властном приказе, едва не расколовшем его голову пополам. Он все еще видел сияющий голубым собор, словно это изображение выжгли у него на подкорке.

«Что это была за хрень?» – гадал он. Дорожная лихорадка? Или глас судьбы, взывающий к нему с запада? Тот ли это голос, что шепотом звал его в тихой, влажной мексиканской ночи, что доносился сквозь тяжелый воздух вокруг бара на пустынном техасском шоссе? Он ясно ощущал, что там, в Эл-Эй, есть что-то важное для него. По крайней мере, так же отчетливо, как все, что он видел, чувствовал или понимал в своей жизни, которая за эти двадцать лет сводила его с байкерскими бандами, торговцами дурью и убийцами от Калифорнии до Флориды.

«Или, может быть, это вовсе не зов судьбы», – с усмешкой подумал он. Возможно, это зов смерти. Вот она подключается к телефонной линии, ведущей в мозг Кобро, набирает костяным пальцем его номер и шепчет: «У меня здесь, в Калифорнии, есть кое-что для тебя, Кобро. Кое-что важное, и доверить это я могу лишь тебе одному. Хочу, чтобы ты сел на свой чоппер и приехал сюда. Может быть, подбросишь мне по дороге парочку хороших драк. Я буду ждать тебя».

Да, может быть и так. Но какая, на хрен, разница между судьбой и смертью? Обе они в конце концов приведут в одну и ту же яму в земле.

Старик дрожащей рукой подтолкнул ему чашку кофе через прилавок. Кобро взглянул на него взглядом Медузы, от которого тот окаменел.

– Эй, старик, – сказал Кобро. – Я разыскиваю одно местечко. Может быть, оно где-то поблизости, а может, и нет. Это большая штуковина, по-настоящему большая. Возможно, церковь или что-то вроде того. С башнями и цветными стеклами в окнах, и еще… не знаю… похоже, что она стоит на скале. Здесь у вас ничего такого нет?

– В пресвитерианской церкви, в трех кварталах к западу, есть цветные витражи, – ответил старик. – И колокольня со шпилем. Но я не уверен.

Он пожал плечами, и вдруг его взгляд зигзагом поскакал влево. Продолжая улыбаться, Кобро начал расстегивать куртку, потому что уже почувствовал приближение тех двоих, что сидели сзади. Рука скользнула за пазуху и сжала рукоятку. Нетерпение нахлынуло на него, словно сладкий, обжигающий кокаин.

– Что ты там говорил, чувак? – спросил голос из-за спины.

Кобро обернулся. Говорливым оказался рыжеволосый, в бороде которого застряли крошки хлеба и кусочки гамбургера. Его черные, глубоко посаженные глаза уставились на лоб Кобро. Лысый байкер – он был постарше, лет около сорока – стоял сбоку от своего друга, словно прутик живой плоти рядом с пушечным ядром. Взгляд лысого типа был пустым, как будто скорость выжгла ему мозги.

– Не припомню, чтобы я что-то говорил тебе, – ответил Кобро.

– Эй, ребята, – сказал муж Милли. – Давайте без неприятностей. Я работаю здесь…

– Заткнись, на хрен!

Лысый тип говорил хрипло, словно кто-то пытался перерезать ему глотку, но отхватил только кусок голосовых связок.

– Я задал тебе вопрос, белобрысый. Послушаем, что ты скажешь.

Кобро уже почти нажал на спусковой крючок маузера, развернув его вместе с кобурой, но остановился, когда ему оставалось надавить всего на четверть унции сильней.

– Я скажу тебе, что ты услышишь, большой кусок дерьма. Ты услышишь, как на твоем лице зашкворчит пара пуль из маузера… НЕ ШЕВЕЛИСЬ!.. потому что именно этим сейчас займется мой палец. Хочешь проверить?

– Пожалуйста… – проскулил старик.

Бородатый тип несколько секунд рассматривал Кобро, а затем улыбнулся, продемонстрировав полный рот обломанных зубов. Улыбка становилась все шире, так что, казалось, еще немного – и лицо треснет.

– Обосраться можно! – прорычал он сквозь взрывы хохота. – Я понял, что это ты, как только увидел! Черт возьми, никогда не встречал никого похожего на тебя, так что я знал, что не ошибся. Ты ведь Кобро?

– Так меня называют.

Палец с крючка он пока не убирал.

– В чем дело? Ты меня не узнаешь? Ну да, я не подумал о том, что пару лет назад, после небольшого трам-пам-пам между «Ангелами» и «Охотниками за головами» во Фриско, у меня не было такой бороды и такого брюха. Я же Викинг, чувак! Не помнишь меня?

– Викинг?

Имя прозвучало в голове далекой нотой, но Кобро связал его с худым и жилистым «ангелом ада», повсюду носившим с собой клещи, которыми он выдергивал чужие зубы. А еще казалось, что Викинг способен убрать пару шестибаночных упаковок «Бада» раньше, чем ты успеешь открыть третью банку. Разумеется, Кобро помнил разборку между бойцами «Ангелов» и «Охотников за головами», потому что он был тогда восемнадцатилетним и рвался оставить свой огненный автограф в истории «Ангелов». На той заброшенной стоянке, посреди ночи, когда вокруг размахивали ножами и цепями, он отправил двух «Охотников» в преисподнюю из своего люгера, а третьему врезал по яйцам.

– Викинг? – повторил Кобро, сообразив, что готов был пустить в расход брата. – Господи, Викинг! Ты что, проглотил лошадь, дружище?

– Похоже, старина пивасик мне все-таки аукнулся, – сказал бородатый, любовно оглаживая свое пузо. – Эй, хочу познакомить тебя с моим дорожным дружбаном, Дикко Хансеном. Дикко, этот сучий альбинос может поймать пулю зубами и выстрелить ею из собственной задницы!

Он расхохотался, заливисто и громко. Кобро и Дикко обменялись рукопожатиями, обхватив своим большим пальцем большой палец другого и сдавив так, что затрещали суставы.

– Где ж тебя, господи боже в душу мать, носило? – спросил Викинг.

– Да так, мотался туда-сюда.

– Я слышал, несколько месяцев назад ты гонял с «Легионом Люцифера», а потом тебя грохнули в небольшой потасовке на Нью-Овлинской[29] трассе.

– Не-а, это я кое-кого грохнул. Потому и свалил на время в Мексику.

Старик побледнел так, что стал похож на Кобро, и выскочил из-за стойки, трясясь от страха и надеясь, что о нем никто не вспомнит.

– Принеси еду этого парня к нам в кабинку, – крикнул ему вслед Викинг так, что старика передернуло. – Идем, братан, нам есть о чем потолковать.

Кобро уплетал свою яичницу с ветчиной, слушая рассказ Викинга. Дикко сидел рядом с Кобро, потому что его дружок занимал почти всю скамейку по другую сторону стола.

– Мы с Дикко теперь гоняем с «Машиной смерти», – объяснял Викинг. – Понимаешь, мне пришлось изменить свой вид, потому что копы вышли на охоту за моей задницей. Многие братья откололись от «Ангелов» и собрали свои клубы или подались в другие штаты. Чтоб я сдох, «Ангелы» уже не те, что прежде, Кобро! Врубись, они стали респектабельными. Носят свои сраные костюмы и собирают пожертвования для сраных сироток! Тебя бы не стошнило, если бы ты увидел, как бывшие братья лижут копам задницу? Не понимаю.

Он запрокинул бутылку и выпил до дна, громко причмокнув губами под конец.

– В старые добрые времена было клево, правда же? Сотни «Ангелов» по всей ширине трассы, и ни у кого не хватало духу проскочить мимо. И боже ж ты мой, зайти бухну́ть и снова в пу-у-уть! А эти тусовки «Ангелов» во Фриско, чувак, после которых волосы еще неделями стояли дыбом? Ох, черт!

Он открыл следующую бутылку и взялся за нее.

– Что поделаешь, времена меняются, правильно? Люди стали слишком много думать о буги-вуги и наличности, а не о том, как круто ехать во главе стаи под девяносто миль в час и чувствовать на лице славный сырой ветер. А территория? Никому нет дела до территории. Банда чикано может драться с черномазым отребьем за какой-нибудь высохший клочок голого цемента в Эл-Эй, но никто не расчищает свои земли, как это делали мы.

Он снова хлебнул пива, и капли пены заблестели в его бороде.

– Всем на все насрать. Кроме «Машины смерти», ясен пень. Там собралась хорошая компания братьев. Мы со стариной Дикко возвращаемся из пробега в Сан-Диего. Ты бы посмотрел на лица этих засранцев, когда тридцать ребят из «Машины Смерти» проехали прямо через их лагерь, разбрасывая корзины для пикника и столики ко всем чертям, и обратно. Ага, это было круто, правда, Дикко?

– Конечно круто.

– А как ты, Кобро? Что ты нам расскажешь?

– Особо нечего рассказывать, – ответил Кобро. – На какое-то время я прибился к «Ночным всадникам» в Вашингтоне, потом почувствовал дорожную лихорадку и свалил. Думаю, я успел погонять с девятью-десятью клубами, с тех пор как ушел из «Ангелов».

Викинг наклонился ближе, в глазах его мерцали тусклые пивные огоньки.

– Эй, – заговорщицки прошептал он. – А кого ты грохнул в Нью-Овлине? Что за дело там было?

– Пару «Демонов Дикси»[30], прикончивших моего приятеля. Я убил их из милосердия.

– А как ты их убил, быстро или медленно?

Кобро ухмыльнулся:

– Первому я прострелил коленные чашечки. Потом локтевые суставы. И сбросил в могучую Миссисипи. Засранец еще немного побарахтался, как лягушка, пока не скрылся под водой. Второго я отловил в туалете на заправке. Сначала он у меня начисто вылизал унитаз, а потом – пух! – прямо ему в мотню. Кровищи было, как в болоте.

Взгляд его слегка затуманился.

– Плохо только, что он работал на копов, собирался дать показания против своих дружков-«Демонов». Все породы свиней устроили охоту на меня, начиная от ФБР и так далее. Дело случая, верно?

– Пожалуй.

Викинг откинулся назад и удовлетворенно рыгнул.

Кобро допил свой кофе, и тот забурлил у него в животе. Он чувствовал на себе взгляд Дикко, словно это была присосавшаяся к щеке пиявка.

– Викинг, – заговорил он чуть погодя. – А в Эл-Эй сейчас не творится ничего такого, что могло бы меня заинтересовать? Что-нибудь крупное? Ну, понимаешь, всякие там нелегальные делишки, или, может быть, кому-то позарез нужен стрелок не из города?

Викинг посмотрел на Дикко и покачал головой:

– Ничего такого не слышал. Ну хорошо, «Рыцари» затеяли небольшую войну с «Сатанинскими плясунами» в Ла-Хабре, но через несколько дней там все успокоится. А в чем дело?

– У меня такое ощущение, как будто что-то вот-вот прорвется.

Мелкие, как у хорька, глаза Дикко заблестели.

– Что это за ощущение? Что-то странное, дикое, как будто у тебя внутри гудит какая-то сила?

– Да, вроде того. Только оно становится все сильней, и совсем недавно мне почудилось… парни, вы случайно не знаете такого дома – он по-настоящему большой, возможно, на скале, с высокими башнями и цветными стеклами на окнах, или, может быть, это церковь?

Дикко испуганно уставился на него.

– Э-э… на скале. Высоко над Эл-Эй? Боже! Может быть, это замок?

Кобро кивнул.

Внезапно Викинг расхохотался:

– Гребаный замок? Разумеется, старина Дикко его знает! Ты говоришь про особняк Кронстина? Это там, где Дикко с кучкой придурков, у которых снесло башню от ЛСД и мескалина, устроили вечеринку и…

– Одиннадцать лет назад, – тихо проговорил Дикко. – Мы сделали это одиннадцать лет назад.

– Что вы сделали? – переспросил Кобро. – О чем ты?

– Ты хочешь попасть туда? – Глаза Дикко снова помертвели. – Зачем?

– Может быть, это не то место, куда я хочу попасть, – сказал Кобро. – Я пока не знаю. Но мне бы хотелось его увидеть. Далеко это отсюда?

– На Голливудских холмах. Но мы могли бы управиться еще до рассвета, если ты хочешь взглянуть на него. Я слышал, там кто-то поселился.

– Кто? – спросил Кобро.

«Ну и как тебе это нравится? – сказал он самому себе. – Замок, а не церковь».

Дикко пожал плечами:

– Какой-то приезжий засранец. Примерно месяц назад была статья в газете. Я сохранил ее.

– Отлично. Какого черта, мне все равно больше нечем заняться. Давайте сгоняем к этой хрени и посмотрим на нее.

Кобро вдруг загорелся этой идеей.

«Мое путешествие окончилось? – задумался он. – Или только началось?»

Кровь словно закипела в его венах.

– Погнали! – сказал Викинг и выволок свою тушу из кабинки.

III

Из мертвой синей тьмы на холмах над «Голливудской чашей» поднялись три луны. Кобро ехал слева от Дикко, следуя изгибам дороги с почти сверхъестественной уверенностью. Они хорошо посидели у Милли, хотя Викингу, ехавшему справа от Дикко на мотоцикле, хрипящем, как старый, отбегавший свое конь, приходилось через каждые две-три мили останавливаться и освобождать мочевой пузырь от выпитого пива. Теперь они втроем поднимались все выше под невероятным углом, рев моторов и хлопки глушителей разрывали тишину. Дикко резко свернул на узкую дорогу, вдоль которой стояли сотни мертвых деревьев. Потом троица продолжила подъем, а ветер завивался вокруг них, словно в водовороте.

Так они и добрались до протянутой поперек дороги цепи с табличкой: «ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ – ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН».

– Сейчас разберемся.

Кобро слез с чоппера и направился к дереву слева от дороги. Цепь была обернута вокруг ствола и скреплена навесным замком из тех, что вряд ли получится отстрелить. Кобро дернул за цепь. Она держалась крепче эрекционного кольца, и не было никакой возможности объехать ее – с левой стороны дороги открывалась пустота, а с правой путь преграждал валун величиной с целый дом.

– Дальше придется идти пешком, – сказал Кобро и решил перешагнуть через цепь. Но тут внезапно раздался щелчок, и цепь соскользнула на дорогу.

– Отлич-ч-чно! – обрадовался Викинг и газанул. – Как ты это сделал?

– Я… не знаю.

Кобро шагнул назад и наклонился, разглядывая зубья замка. Они были новыми, гладкими.

– Просто ржавый замок, – сказал он, выпрямляясь, и подумал: «Что ждет меня здесь: смерть или судьба?»

Он вернулся к своему мотоциклу. Ноги его слегка затряслись, но будь он проклят, если покажет это кому-нибудь!

– Ты уверен, что хочешь туда подняться? – спросил Дикко.

Под глазами у него в слабом свете проступили глубокие синие впадины, а рот скривился, словно серый червяк.

– Ага. Почему бы и нет?

– Выше дорога чертовски коварна. А я давненько здесь не бывал. Надеюсь, я не заведу вас прямо к краю пропасти и дальше вниз, к Эл-Эй.

– Хочешь повернуть назад, Дикко? – спросил Викинг с мягкой насмешкой в голосе и в глазах.

– Нет, – поспешно ответил Дикко. – Я готов. Но… понимаешь… я много думал о той ночи. Этот придурок Джоуи Тагг устроил тогда живодерню.

– Я слышал другое, – сказал Викинг, но продолжать не стал.

Дикко с ревом переехал цепь, Кобро не отставал от него. По дороге наверх пришлось огибать каменные глыбы, попадавшие с уступов у них над головами. Когда они подъехали к самой вершине, дорога повернула под углом в восемьдесят градусов, и сквозь просвет между деревьями Кобро разглядел всю сверкающую внизу долину, от каньона Топанга до Алхамбры.

А потом появился он, угнездившийся на вершине, словно каменный стервятник. Замок был огромен, намного больше, чем рисовалось в воображении Кобро. Его словно окатили холодной водой. Это было то самое место: устремленные в небо черные башни, остроконечные крыши, похожие на дурацкие колпаки, и мягкое голубое мерцание окон в шестидесяти футах от земли не оставляли никаких сомнений. Весь замок был окружен десятифутовой каменной стеной с протянутыми по верху кольцами колючей проволоки. Гигантские деревянные створки ворот были распахнуты настежь, и за ними Кобро разглядел заросшую сорняками дорожку, ведущую через открытый двор к каменному крыльцу. Над крыльцом виднелась входная дверь, высокая, как разводной мост. «Здесь должен быть ров с долбаными крокодилами», – подумал Кобро.

– Кто построил это непотребство? – спросил он у Дикко.

Дикко выключил мотор, остальные поступили так же. В тишине стало слышно, как шелестит листва у них над головами. Ветер холодными пальцами прикоснулся к их лицам, словно бы изучая их черты.

– Один безумный старый актер по фамилии Кронстин, – негромко ответил Дикко, слез с мотоцикла и поставил его на подножку. – Он перевез эту штуку из Европы по кусочкам. Ты не видел его фильмы?

Кобро покачал головой.

– Фильмы про монстров, – продолжал Дикко, ведя глазами по острым углам башен и парапетов. – Из-за них-то старик и спятил, так я думаю. Видел мертвые деревья, мимо которых мы проезжали? Кронстин нанял каких-то парней, и те опрыскали их черной краской, просто покрыли дерьмом, будто в каком-нибудь фильме ужасов.

– Давно он здесь стоит? – спросил Кобро, слезая с чоппера.

– Очень давно. Думаю, его поставили здесь в сороковых годах. Но он еще старше. Должно быть, стоял в Европе не один век.

– Но старина Кронстин оказался не настолько богат, как вам, болванам, хотелось? – с ухмылкой спросил Викинг, рыгнул и что-то пробормотал себе под нос.

Дикко долго молчал, а потом ответил:

– Там почти не было дорогой мебели. Не было золотых статуй и сундуков, набитых деньгами. Ничего не было, кроме пустых комнат.

Он обернулся к Кобро:

– Ты его увидел. Теперь пойдем.

Кобро сделал несколько шагов по дорожке, под ногами у него хрустел гравий.

– Подожди минутку.

«Что здесь происходит? – задумался он. – Что зовет меня сюда?»

– Идем, братан, – сказал Викинг. – Погнали… ЭЙ! ТЫ ВИДИШЬ ЭТО?

Он показал пальцем, и Кобро посмотрел вправо.

В одном из окон башни мерцала свеча, за цветным стеклом ее огонек казался оранжевым. Краем глаза Кобро заметил слева еще одну догорающую свечу. И вот они уже горели почти за каждым окном во всем замке. Крошечные огоньки светились зеленым, голубым и белым за цветными стеклами, словно фонари, указывающие охотнику дорогу домой.

Входная дверь бесшумно отворилась. На Кобро нахлынула волна радости и страха. Словно электрический заряд между двумя полюсами. Он еле передвигал ноги, как будто брел по липкой бумаге.

– Куда ты собрался? – крикнул ему вслед Викинг. – Кобро, что ты делаешь, чувак?

– Оно зовет меня, – услышал Кобро собственный голос.

Он оглянулся на Викинга и Дикко, стоявших у дальнего конца дорожки.

– Идемте, – сказал он, и дикая ухмылка пробежала по его лицу. – Идемте со мной. Оно зовет нас всех.

Ни тот ни другой не двинулись с места.

Рядом с огромным зданием Кобро казался карликом. Он уловил доносящийся через открытую дверь запах утробы этого замка – сухой, холодный, древний, как само время. На пороге Кобро остановился и оглянулся на своих друзей, и тут в голове у него ледяным ветром пронеслось: «ИДИ КО МНЕ». Он шагнул в темноту и услышал, как Викинг кричит ему из внешнего мира:

– КОБРО!

Он стоял в самой утробе тьмы, где не было ни стен, ни пола, ни потолка. Только вдалеке слышался какой-то шум – то ли падающих на бетон капель, то ли приглушенных шагов. Кобро двинулся дальше, ощупью находя дорогу, и ботинки его загрохотали, как брошенные на грубый каменный пол кости. Отголоски эха накатывались на Кобро и расходились, не задевая друг друга, словно разрывное течение у берега. Его глаза понемногу привыкали к темноте, и он различил гладкие каменные стены и геометрический узор грубо вытесанных стропил примерно в двадцати футах над головой. С потолка наискось свисала старая ржавая люстра, в которой чудом сохранились две лампочки, напоминающие слезинки. Где-то далеко, в глубине помещения, мерцали свечи, Кобро пошел на их свет, касаясь стены кончиками пальцев. Он пробирался вперед по длинному, высокому коридору, казалось уходившему в бесконечность, как в карнавальной зеркальной комнате. Что-то в нем съежилось от страха, как дворняжка, но что-то другое пошатывалось от пьяного восторга, и именно оно заставляло ноги не прекращать движения. «Я в доме с привидениями на ярмарке в Новом Орлеане, – сказал он себе. – Иду по Лабиринту безумца. Через минуту я почувствую паутину в волосах и увижу чучело в обезьяньей маске».

Наконец он добрался до свечи. Она стояла в сверкающем бронзовом подсвечнике на длинном столе из темного полированного дерева. Кобро ничего не видел за пределами круга света, но у него возникло ощущение, что это огромный, как пещера, зал, возможно, с каменной лестницей, вьющейся вдоль стены и скрывающейся из виду. Где-то высоко над ним свистел в разбитых окнах ветер.

Слева от себя он увидел еще одну свечу, плывущую в воздухе, словно ее нес призрак. Но затем разглядел в мерцании света лицо девушки с длинными вьющимися эбеновыми волосами и чувственными пухлыми губами. Лицо, прекрасное, как луна. По другую сторону появилась еще одна свеча. Ее держал юноша в футболке с надписью «Кисс». У него было вытянутое, худощавое лицо и глаза хищника. Третья свеча возникла за спиной у Кобро. Ее несла высокая улыбающаяся девушка с беспорядочно спадающими на плечи рыжими волосами. А потом еще и еще. Кобро заметил пару девушек-чикано, черного парня в бандане, мужчину и женщину средних лет, с нежностью смотревших на него, словно он был их давно потерянным сыном. Горящие свечи безмолвным кольцом окружали его.

И тут плеча Кобро коснулась чья-то рука, холодная и твердая, как глыба льда. Он обернулся, готовый пустить в ход свой маузер. Но рука рванулась белой стрелой и схватила его за запястье, не причиняя боли, а только удерживая на месте. В золотистом мерцании свеч Кобро разглядел белое лицо, выглядевшее одновременно очень юным и очень старым.

На нем не было морщин, но в древних и мудрых глазах горел огонь могущественных тайн. В том месте, где пальцы незнакомца касались запястья, Кобро ощутил электрическое покалывание, которое медленно разрасталось, пока он не подумал, что его, должно быть, подключили к той же розетке, что питала энергией всю Вселенную. Кобро чувствовал, что вот-вот взорвется от страха и радостного возбуждения, что он должен опуститься на колени на холодный каменный пол и поцеловать ледяную руку смерти.

ОН улыбнулся – мальчишеской улыбкой и глазами старика и произнес:

– Добро пожаловать.

Викинг и Дикко долго ждали снаружи, но Кобро так и не вернулся. Первые робкие лучи света расползлись по горизонту на востоке. Несколько раз друзья звали Кобро, но безуспешно, а потом Викинг вытащил изогнутый охотничий нож из кожаных ножен на боку.

– С Кобро что-то случилось, – сказал он Дикко. – Пойду узнаю, в чем дело. Ты со мной?

Дикко помедлил, а затем потянулся к пояснице и достал сорок пятый калибр из черной кобуры.

– Ага, – ответил он. – Я в деле.

Они вошли в замок, и тьма поглотила их.

Солнце постепенно захватывало горизонт, преследуя стоявшие на пути тени. Где-то перед самым рассветом дверь в замок захлопнулась, и лязгнул засов.

IV

Наступило воскресное утро, ясное и теплое. В сотнях церквей по всему Эл-Эй звонили колокола. Богу света поклонялись самыми разными способами, от официальных служб до простой молитвы в церкви Тихого океана на пляже Малибу. Священный орден Солнца зажигал конусы с благовониями, служились католические мессы. Буддисты преклоняли колени перед своими алтарями. Город выглядел тихим и спокойным, планета вращалась, как ей подобало, в упорядоченной Вселенной.

Митч Гидеон наблюдал со своей террасы в Лорел-Каньоне за стаей птиц, грациозно плывущей в небе, словно в замедленной съемке. Он стоял в теплом пятне солнечного света, курил сигару и думал о том сне с гробами на конвейерной ленте. Прошлой ночью ему снова это приснилось, и он вскочил с кровати так яростно, что с Эстель чуть не случился сердечный приступ. В первый раз сон казался какой-то причудой подсознания, над которой можно посмеяться. Теперь он был пугающим, подробности постепенно становились все ясней и ясней. Прошлой ночью он разглядел лица кое-кого из своих коллег по этой работе. Они походили на ухмыляющихся мертвецов, и холодная белизна их плоти выглядела так реально, что Гидеону пришлось с боем вырываться из сна, словно со дна глубокого, заросшего тиной пруда. Сегодня днем он собирался поиграть в гольф пара на пару в загородном клубе Уилшира и надеялся, разделывая под орех Слезинджера, отвлечься от этого сна, который становился по-настоящему поганым.

Энди и Джо Палатазин сидели на своих обычных местах в Венгерской реформатской церкви на Мелроуз-авеню, всего в нескольких кварталах от дома. Почувствовав озабоченность мужа, Джо сжала его ладонь. Он улыбнулся и сделал вид, что внимательно слушает, но его мысли метались между двумя мрачными проблемами: Тараканом, чье присутствие в городе казалось теперь таким призрачным и неосязаемым, и тем, что перевернуло вверх дном Голливудское мемориальное кладбище. Сделанный художником фоторобот человека, пытавшегося завлечь к себе Эми Халсетт, распечатали и раздали детективам и патрульным с приказом показывать его при разговорах с уличными обитателями. Конечно, может статься, что этот человек вовсе не Таракан, а просто парень, захотевший развлечься за свои кровные, но эту зацепку необходимо проверить. Тяжкие труды Брашера обернулись лишь тем, что внешность единственного подозреваемого, владеющего темно-синим «фольксвагеном», совершенно не совпадала с описанием, данным молодой проституткой. Для полной уверенности Палатазин все же выделил одного полицейского для наблюдения за ним.

Вторая проблема тревожила Палатазина гораздо больше. Он проехал мимо Голливудского мемориального по дороге в церковь – на первый взгляд там все было в порядке. Палатазин даже видел мельком сторожа Кельсена, отпиравшего ворота для утренних воскресных посетителей. Может, это и в самом деле был просто бессмысленный вандализм. Палатазин очень на это надеялся. Другой ответ, притаившийся в глубине его сознания, мог свести с ума.

А Уэс Ричер в огромной круглой кровати у себя дома в Бель-Эйр шевельнулся и протянул руку к прохладному коричневому телу Соланж. Но захватил пальцами лишь край простыни, на которой она должна была лежать. Он открыл глаза и тут же зажмурился. Окна были завешены толстыми бежевыми портьерами, но свет все равно оставался таким ярким, что зрительные нервы Уэса затрещали, как оголенные провода под нагрузкой. Он прикрыл глаза ладонями и перевернулся на спину, дожидаясь, когда пройдет первая волна раскалывающей голову боли.

– Соланж! – позвал Уэс, и от звука собственного голоса его барабанные перепонки едва не лопнули. – Соланж! – повторил он раздраженно.

«Проклятье, где же она?» – подумал он. В носовой пазухе смешались запахи марихуаны и жасминовых благовоний с доброй примесью холодного кокаина. «Как прошло шоу? – внезапно заволновался он. – Я был в ударе? „Чистая случайность“ опять зажгла. Ели ментально, доктор Бэтсон!» Уэс встал и натянул свои «Фрут оф зе лум»[31].

Он вошел в гостиную, огляделся и громко выругался. Испорченный от стены до стены ковер; кофейный столик из красного дерева, расцарапанный, словно брак из «Кей-марта»; обломки керамики инков, которые он вчера не заметил, потому что изрядно набрался; пустые чаши для гостей, наполнявшиеся по ходу вечеринки не меньше пяти раз; осколки стекла, сверкавшие на ковре между мерзкими пятнами и раздавленными окурками; следы каблуков на рояле – следы каблуков, во имя Христа! А еще… «Ой, да ну, к чертям собачьим! – подумал он. – Полный разгром!»

И посреди всего этого сидела Соланж в длинном белом пеньюаре с глубоким вырезом, открывающем нежные темные округлости грудей. Она сидела на диване, крепко обхватив себя руками, словно ей было холодно, и смотрела на доску уиджи.

– Доброе утро, – сказал Уэс и плюхнулся в кресло.

Через мгновение снова вскочил и убрал из-под себя наполненную окурками пепельницу, а на заднице у него осталось кольцо пепла.

– Господи! – тихо проговорил он, оглядывая разруху. – Как в таких случаях говорят, если бы только меня видели сейчас парни из клуба «Домино»!

Соланж не обращала на него внимания, ее взгляд был прикован к центру доски.

– Я не почувствовал, как ты встала. Давно ты здесь?

Она моргнула и посмотрела на него так, словно только сейчас заметила, что он вошел в комнату.

– Уэс, я… я уже давно встала. Не могу спать после рассвета. – Соланж долго разглядывала его, а затем одобрительно улыбнулась. – Ты выглядишь так, будто кто-то поразил тебя нгангой.

– Нга… чем? Что это такое?

– Злые чары. Очень сильные.

Соланж нахмурилась и повернулась обратно к доске. Затем подняла планшетку и потрогала ее обратную сторону кончиком пальца.

– Осторожней с этой гадостью, – сказал Уэс. – Как бы она тебя не укусила. Когда я в следующий раз увижу Мартина Блю, то обязательно дам ему пинка под зад. Он чуть мне глаз не выбил!

Соланж вернула планшетку на место.

– О чем ты, Уэс? Думаешь, это Мартин виноват в том, что случилось вчера вечером?

– Конечно он! Я видел его руки! Он смахнул эту штуку прямо с доски.

Не дождавшись ответа Соланж, он подошел к панорамному окну и посмотрел на бассейн. В воде плавали шезлонги в яркую желто-зеленую полосочку, в глубине виднелись пустые банки из-под пива «Курс».

– Хорошо, – произнес он наконец. – Я знаю, что значит это молчание. Так что думаешь ты?

– Мартин не делал этого, – сказала она. – Он ни в чем не виноват, и никто другой не виноват. Это было что-то очень сильное и агрессивное…

– Ой, вот только не надо! Послушай, я терпел всю эту мумбу-юмбу на вечеринке, но теперь, когда мы остались одни, забудь про мир духов!

– Ты мне не веришь? – холодно спросила она.

– Не-а.

– А Богу ты молишься?

Он повернулся от окна к ней:

– Да, но это совсем другое.

– Точно? Вспомни, как девять месяцев назад ты играл в покер по очень высокой ставке в номере «Лас-Вегас Хилтона». Ты играл с очень влиятельным и богатым человеком.

– Ну, было дело.

– А заключительную партию помнишь? Ты закрыл глаза, когда поднимал последнюю карту. Какому духу ты тогда молился?

– Я… я просил у госпожи удачи, чтобы это был туз. Это вовсе не дух.

Она улыбнулась, слегка раздувая ноздри.

– А я говорю, что дух. Все божества – это духи. А все, во что ты веришь, может стать божеством. Да, Уэс, ты веришь. – Она снова взглянула на доску. – Ты же видел. Ты сам произносил эти слова.

– Какие еще слова? Это была полная тарабарщина!

– Это было сообщение, – тихо сказала Соланж, вздрогнула и подняла на него взгляд. – Духи обеспокоены, Уэс. В воздухе чувствуется великая и ужасная нганга. Если бы в твоих венах текла кровь банту, ты сам бы почувствовал ее вибрации, ощутил бы запах, напоминающий вонь скисшего уксуса. Духам известны все тайны, они видят будущее и пытаются защитить нас от опасности, если только мы прислушаемся к тому, что они говорят.

Уэс усмехнулся, и глаза Соланж вспыхнули гневом.

– Я никогда не ощущала более могучего существа, чем то, что проявилось здесь прошлой ночью! Оно просто подавило голоса желающих нам добра, отбросило этих духов с такой легкостью, словно отгоняло мошкару! Именно это существо и оставило заключительное сообщение, именно оно завладело планшеткой и…

– Перестань, – резко сказал Уэс.

Несколько секунд Соланж молча смотрела на него тем напряженным взглядом, о котором Уэс говорил, что у нее не глаза, а расплавленные чернила, а потом грациозно поднялась.

– Я не хотела расстраивать тебя…

– Я ничуть не расстроен!

– …но я хочу, чтобы ты знал правду…

– Ой, ради Христа!

– …о том, что случилось вчера вечером. И я рассказала тебе правду.

– И правда освободит нас. – Усмешка Уэса стала еще шире. – Кажется, я уже слышал это раньше.

– Уэс! – Теперь ее голос звенел от напряжения. – Ты можешь стоять на сцене и отпускать шуточки для других людей, можешь гримасничать и менять голос, чтобы они подумали, будто ты живешь ради их смеха, но не вздумай даже на мгновение подумать, что ты можешь так же притворяться передо мной! Однажды шутки закончатся и смех стихнет. И ты столкнешься с миром, который поставит тебе свои условия, без всякого лукавства.

– О каком мире мы говорим, дорогая? Думаю, это царство духов?

Но Соланж уже отвернулась. Она стремительно вышла из гостиной, так что белый пеньюар шлейфом развевался за ней, и скрылась в коридоре. Уэс услышал слабый хлопок закрывающейся двери.

«Она не понимает шуток, и в этом ее проблема», – подумал он.

Поднявшись на ноги, Уэс прошел через гостиную и короткий коридор в кухню, где на верхней стойке была развешена кухонная утварь, а стены украшали африканские ксилографии. Он отыскал в холодильнике упаковку апельсинового сока и достал из шкафчика с витаминами несколько пластиковых бутылочек. Управившись с завтраком, он заметил, что его пульс бьется сильней обычного. Уэс вспомнил, как планшетка летела ему прямо в лицо, словно потерявшая управление ракета «Найк», и подумал, что проклятый Мартин Блю никак не мог этого сделать. Сучоныш и сам перепугался до потери рассудка. Чья же тогда это работа? Духов, как утверждает Соланж? Нет, это просто дерьмо собачье! Когда Соланж заводилась, она и в самом деле могла сгустить краски, сыпать всякими безумными названиями, вроде «сантерия», «брухерия», «нкиси» и «макуты». Однажды Уэс заглянул в украшенную восточной резьбой деревянную шкатулку, которую Соланж хранила под кроватью. Там лежала причудливая коллекция петушиных перьев, морских раковин, черных и красных свечей, кукурузной шелухи, белых кораллов и странных железных гвоздей, обмотанных нитками. Уэс долго терпел все суеверия Соланж, но несколько месяцев назад подвел черту, когда она пыталась повесить над каждой дверью в доме ветку с красной ленточкой.

Он не знал, какая у Соланж фамилия, и тот человек, который проиграл ее Уэсу в покер тогда, в Вегасе, тоже этого не знал. Она сказала, что родилась в Чикаго и была дочерью актрисы классического театра и африканца, практикующего сантеро[32], хорошего мага. По ее словам, она появилась на свет в седьмой день седьмого месяца, ровно в семь часов вечера. За день до ее рождения отцу приснилось, что она сидит на троне из слоновой кости и семь звезд кружат над ее головой, словно сверкающая диадема. Это, как объяснила Соланж, было хорошим предзнаменованием и должно было означать, что она унаследует отцовскую силу в белой магии, что ее следует считать живым талисманом. Соланж не рассказывала о том, чему научилась у отца в годы становления, но Уэсу представлялось, что она была довольно важной птицей. Соланж вспоминала, как люди приходили к ней и ожидали у дверей возможности коснуться ее и спросить о своих проблемах, связанных с любовью или деньгами.

Однажды, когда Соланж уже исполнилось десять лет, она возвращалась домой под тихим снегопадом, и вдруг к тротуару подъехала машина, и двое черных мужчин засунули ей в рот кляп и затолкали ее на заднее сиденье автомобиля. Ей завязали глаза – она отчетливо помнила грубую ткань на лице, – а потом машина везла ее куда-то всю ночь. Они ехали быстро, по разным дорогам. Когда повязку сняли, она увидела, что оказалась в большом доме, окруженном со всех сторон заснеженным лесом. Первые дни она провела взаперти, в богато обставленной спальне с окном, выходящим на скованное льдом озеро, а кормил ее чернокожий мужчина в белой одежде, который приносил еду на серебряном подносе. На третий день Соланж отвели в стеклянную комнату, наполненную лианами и распустившимися красными цветами, где ее ждал пузатый черный мужчина в сером полосатом костюме и с сигарой во рту. Он обращался с ней очень мягко, очень дружелюбно и даже предложил кружевной платок, чтобы утереть слезы, после того как объяснил, что она никогда не вернется домой, потому что ее дом теперь здесь. Еще он сказал, что его зовут Фонтейн и вдвоем с Соланж им предстоит кое-что сделать. Она должна принести ему удачу и защитить от зла, иначе с ее отцом и матерью может случиться что-то плохое.

Только со временем она узнала, что это был плохой человек, гангстер, который контролировал бо́льшую часть рэкета в Гарлеме. Власть начала ускользать от него, и тут один человек из Южного Чикаго рассказал ему о Соланж. Четыре следующих года она почти ничего не делала, только читала линии на его ладони и узнавала слабые места разных людей, прикасаясь к их фотографиям. Фонтейн ни разу не заходил к ней в спальню, даже не дотрагивался до нее. Он оставил Соланж в покое, во-первых, потому что начал бояться ее слишком точных предсказаний будущего и заклинаний, от которых его враги внезапно чахли. А кроме того, его мозг постепенно разъедал сифилис. По ночам она часто слышала, как Фонтейн бродил по длинным коридорам своего особняка, воя от безумной ярости, словно дикое животное. В конце концов вовсе не враги, а смертельная рука сифилиса подкралась к нему, и никакие заклинания и снадобья Соланж не могли остановить ее. Фонтейна заперли за массивной дубовой дверью, а вскоре в его дом пришли двое хорошо одетых белых людей, заплатили управляющему крупную сумму и забрали Соланж с собой на запад.

Ее новым хозяином стал престарелый капо[33] мафии, пожелавший держать ее при себе на удачу. Он слышал о том, что она делала для Фонтейна, и знал, что за это время прибыль главаря гангстеров выросла на восемьдесят процентов. Он тоже не прикасался к ней, но однажды ночью в ее комнату вошли двое его работников. И сказали, что перережут ей горло, если она осмелится рассказать, что они с ней делали. Так продолжалось до тех пор, пока Соланж не изготовила их куклы из кукурузной шелухи и не подожгла эти куклы. Оба они погибли, врезавшись на своем «линкольне-континентале» в бензовоз «Суноко» на шоссе Сан-Диего.

И так проходил год за годом, сменялись чередой могущественные и жадные люди. Еще один предводитель мафии, затем глава киностудии, затем режиссер, затем один из директоров студии звукозаписи, который обворовывал своих партнеров. Она была с ним, когда встретила Уэса, выступавшего в Вегасе со своим шоу. Денег оно приносило не так уж много, но, по крайней мере, помогало пережить нелегкое время после отмены второго сезона его сериала. Кроме того, он искал личные контакты и однажды добился приглашения на игру в покер в «Лас-Вегас Хилтоне» с денежными воротилами, среди которых был и директор Соланж. На всем протяжении долгой, изматывающей игры она сидела позади него. Уэс вспомнил синяк на ее щеке. Так или иначе, но удача отвернулась от парня, и дела его пошли под откос. Проиграв около тридцати тысяч, он отвел Соланж в заднюю комнату и дал просраться, а потом привел обратно и снова затолкал в кресло. Ее глаза покраснели и припухли, а директор по-настоящему вспотел. Еще через три часа в игре остались только они двое: перед Уэсом на столе стоял столбик красных фишек, а на лице директора появилось выражение животного ужаса. Однако он продолжал играть, пока у него не осталось ни фишек, ни денег, ни ключей от бледно-голубого, как яйца малиновки, «кадиллака». Уэс решил на этом закончить.

– СЯДЬ! – крикнул этот человек. – Я СКАЖУ, КОГДА МОЖНО БУДЕТ УЙТИ!

– Ты проигрался вдрызг, Морри, – устало проговорил один из зрителей. – Заканчивай.

– ЗАТКНИСЬ! Сдавай карты… НАЧИНАЙ!

– Ты пустой, – сказал Уэс. – Игра окончена.

– Нет, не окончена! – Он обернулся и до боли сжал руку Соланж. – Ставлю в заклад ее.

– Что? Забудь об этом!

– Думаешь, я с тобой шучу, Ричер? Слушай меня, сопляк. Эта сучка стоит дороже золота. Она может всосать твой член по самые яйца, она знает такие фокусы, что у тебя глаза на лоб полезут!

– А теперь ты послушай. Я не думаю…

– Начинай, паршивый мелкий сопляк! Что ты теряешь? Ты же купаешься в моих деньгах!

Со второго раза это слово все-таки подействовало на Уэса. Он помедлил немного, посмотрел на красивую избитую женщину, подумал о том, сколько раз ей приходилось терпеть подобное от этого мужчины. И наконец сказал:

– Хорошо, я принимаю ее в заклад на пятьсот долларов.

Соланж в ответ чуть кивнула.

А через десять минут все было кончено. Уэс выложил великолепный флеш-рояль. Директор вскочил на ноги, схватил Соланж за челюсть и сжал так сильно, что она всхлипнула.

– Убери руки, сукин сын! – негромко проговорил Уэс. – Ты портишь мой товар.

Тут парень совсем окрысился, начал сыпать всякими угрозами, сказал, что Уэс никогда больше не получит ни одного сериала, потому что у него хорошие связи со всеми сетями, а про звукозапись можно вообще позабыть навсегда. Кто-то принес этому жалкому недоноску выпивку и увел его из номера. Уэс долго смотрел на сидевшую по ту сторону покерного стола Соланж, не зная, что ему теперь, к чертям собачьим, делать и что сказать. Она первая нарушила молчание:

– Кажется, он сломал мне зуб.

– Хочешь, я найду тебе дантиста?

– Нет, все в порядке. Я видела тебя по телевизору, – сказала она и продолжила: – Вспомнила, я видела твое лицо на обложке «Звезд ТВ».

Он кивнул:

– Да, я попал на эту обложку и много куда еще. В «Роллинг стоун» тоже была статья обо мне. У меня вышла пара комедийных альбомов.

– Ты теперь работаешь здесь?

– Точно. Но мой агент вовсю старается заключить контракт на следующий сезон сериала, а еще я могу получить небольшую роль в новом фильме Мела Брукса. – Он нервно откашлялся и спросил: – Долго ты была… его любовницей?

– Почти год. Это очень неприятный человек.

– Ага, но я, похоже, обчистил его карманы. – Он уставился на пачку банкнот и долговых расписок на крупные суммы, лежавшую перед ним. – Господи, это же куча бабла!

– Уже поздно, – сказала Соланж. – Не пойти ли нам в твой номер?

– Ох, послушай, ты вовсе не обязана…

– Нет, обязана. Теперь ты мой хозяин.

– Твой хозяин? Эйб Линкольн давно уже освободил рабов, если ты вдруг…

– Я всегда кому-нибудь принадлежала, – сказала Соланж, и в ее голосе Уэсу почудился страх. – Я сделала так, что удача отвернулась от него. И могу сделать так, чтобы тебе она улыбнулась.

– А? Что ты хочешь этим сказать?

Соланж встала и протянула ему руку. Он взял ее ладонь в свою.

– В твой номер, – повторила она.

Это было почти год назад. Уэс поставил апельсиновый сок обратно в холодильник. Он знал, что ему нужно одеваться, потому что Джимми может зайти сегодня, чтобы обсудить кое-какие условия по тому фильму «Квоттлбаумс» Мела Брукса, пародию на популярные супермаркеты. Уэс зашел в гостиную и остановился на мгновение перед доской уиджи, раздумывая о том, как будет выкручиваться, если выбросит эту дрянь на помойку. Он не верил историям о духах, которые любила рассказывать Соланж, но, с тех пор как Уэс привез ее с собой в Голливуд, его беспокоила одна вещь. Меньше чем через неделю после того, как он внес первый взнос за этот дом, Уэс застал Соланж ночью в бассейне за тем, что она медленно выкручивала руки и ноги кукольному «солдату Джо», потом опустила его в воду и держала там несколько минут. Два дня спустя директора студии звукозаписи нашли утонувшим в его собственном, изогнутом в форме почки бассейне. «Варьете» опубликовала короткую заметку о его смерти. Врач, проводивший осмотр трупа, сказал, что мышцы этого парня были скручены узлом.

– Я выброшу тебя позже, дрянь, – мысленно пообещал Уэс доске уиджи и направился обратно в спальню – одеваться.

V

В два часа дня, когда зазвонил телефон, Палатазин сидел в своей берлоге и наблюдал за тем, как «Стиллерз» возят рылом по земле «Найнерз»[34]. Джо поднялась, чтобы ответить.

– Давайте же, доберитесь до него! – сказал Палатазин экрану, когда Терри Брэдшоу увернулся сразу от двух неповоротливых линейных и отвел руку для паса, словно поршень на холостом ходу. – Не дайте этому парню увеличить счет! Ох, ради…

Он хлопнул себя по бедру, когда мяч без помех пролетел тридцать четыре ярда.

– …Да, сейчас я доберусь до него, – послышался с кухни голос Джо. – Энди!

– Хорошо. – Он вытащил себя из мягкого кресла и взял у Джо трубку. – Да?

– Это лейтенант Рис, капитан. У нас тут сидит юная леди, которая видела того парня с фоторобота.

– Мне нужно больше. Может быть, ему просто нравятся шлюхи.

– У меня есть больше. Она говорит, что он обещал отвезти ее в отель, но вместо этого остановился на пустыре возле Юкка-стрит. Она испугалась и убежала, но он преследовал ее на машине. Это был сероватый «фолькс», и она частично запомнила его номер.

– Подержите ее там. Я буду через пятнадцать минут.

Положив трубку, он почувствовал недовольный взгляд жены.

– Мне нужно уйти, – сказал он и направился к двери.

– Я слышала. Ты хотя бы вернешься к ужину?

– Не знаю. – Палатазин расправил пиджак и поцеловал жену в щеку. – Я позвоню.

– Ты не вернешься, – сказала она. – И не позвонишь.

Но он к этому времени уже вышел за дверь.

VI

Когда Палатазин вешал трубку, Рико Эстебан поднимался по длинным пролетам лестницы многоэтажного дома в Восточном Эл-Эй, где солнечный свет приобретал мутную бледность, напористо вытекая в коридоры через грязные окна. Ступеньки под ногами скрипели, кое-где не было перил. Четырьмя этажами ниже Рико видел потрескавшуюся желтую плитку вестибюля. Вонючие помои вытекали из мусорных баков на лестничных площадках и блестели так, словно лестница была высечена изо льда. Рико все еще ходил в той же самой одежде, что и прошлой ночью, только теперь рубашка на спине промокла от пота. На ввалившихся от недосыпания глазах проступили красные прожилки. Воздух вокруг него распирало от сталкивающихся между собой разнообразных звуков: бульканья воды, пробивающейся сквозь засоренную сливную трубу туалета; криков мужчины и женщины, ругающихся по-испански, стараясь превзойти друг друга в оскорблениях; воя голодного ребенка и отчаянного «Тише!» его матери; чьего-то жестокого кашля, в конце концов сорвавшегося в хрип отхаркиваемой мокроты; грохота радио- и телеприемников, в которых сражались «пумс-пумс» диско, программа новостей на испанском языке и перестрелка из ковбойского или детективного фильма.

В коридоре пятого этажа стояла омерзительная, удушливая жара. К тому времени, когда Рико подошел к нужной двери, рубашка прилипла к груди и спине, словно вторая кожа. Он остановился с бешено бьющимся сердцем. Рико боялся женщины, которая жила в этой квартире. Она была сумасшедшей, и никто не мог бы заранее сказать, что она с ним сделает. Как-то раз старуха Сантос поклялась, что раздобудет пистолет и отстрелит ему яйца, если он доведет до греха ее дочь. И теперь он сомневался, стоит ли стучать в дверь; может, лучше повернуть назад и выбраться из этого душного свинарника. «Что, если Мерида вчера пришла домой и рассказала обо всем матери? – размышлял он. – Тогда у меня могут быть чертовски большие неприятности. Ну а если Мерида вообще не вернулась? А если с ней что-то случилось в джунглях бульвара Уиттиер?» Неуверенность наполняла его неясным страхом. Ведь этот подонок Таракан все еще на свободе. Но даже и без него хватает других, куда более гнусных подонков. Или, если монета упадет другой стороной, Рико встретит там Мериду с размазанными по щекам слезами и разъяренную безумную старуху с дешевой пушкой, направленной прямо ему в мотню. Madre de Dios![35]

Но он не мог уйти, ничего не узнав, не мог больше вынести и минуты неизвестности. Он сжал руку в кулак и постучал в дверь. Почти в то же мгновение открылась другая дверь, дальше по коридору, и пожилой чикано с подозрением уставился на него.

– Кто там?

Рико вздрогнул от этих слов, произнесенных с резким испанским акцентом.

– Э-э… это я, миссис Сантос. Рико Эстебан.

За дверью долго и напряженно молчали.

«Черт! – подумал он с внезапной паникой. – Она пошла за своей пушкой!»

Он уже собрался бежать, когда она спросила из-за двери:

– Что тебе нужно, а, мелкая тварь?

– Я бы хотел поговорить с Меридой. Пожалуйста.

– Ее нет дома.

Узел напряжения разорвался шрапнелью у него в животе. Рико чувствовал, как миссис Сантос прижимается ухом к двери за тонким слоем исцарапанного дерева.

– Вы знаете, где она сейчас? – спросил он.

Дверь приоткрылась, и Рико испуганно шагнул назад. Старуха выглянула в щель, и черные змеиные глаза с презрением посмотрели на него с обветренного, изрезанного морщинами лица.

– А тебе-то зачем знать?

– Я должен ее найти. Это очень важно.

Он не видел ее рук и опасался, что она и в самом деле может прятать чертову пушку за спиной.

Какое-то мгновение миссис Сантос молча разглядывала его.

– Я знаю, что она прошмыгнула в дверь у меня за спиной, надеясь, что это сойдет ей с рук. И я знаю, что она виделась с тобой, мразь! Когда она не вернулась к ночи домой, я решила, что она с тобой.

– Я… забрал ее у подъезда прошлой ночью, – с усилием проговорил Рико. – Но на Уиттиере она… она выпрыгнула из моей машины, миссис Сантос, и я искал ее всю ночь, объездил все места, о каких только мог подумать, я проспал всего два часа на заднем сиденье, и теперь не знаю, где еще…

– Что?!! – взвизгнула она, дико выпучив глаза. – Моя Мерида всю ночь была на бульваре? И ты, сучоныш, оставил ее там? Я прямо сейчас вызову копов – и ты не выйдешь отсюда!

Ее глаза сверкали черным пламенем. Она попыталась захлопнуть дверь перед носом у Рико, но он тут же подставил руку. Старуха уставилась на него, раскрыв рот, в глубине ее глаз замерцал страх.

– Вы не слушаете меня! – чуть ли не закричал он. – Если Мерида не пришла ночью домой, то я не знаю, где она! Она может попасть в беду! – «Она и так уже попала в беду, – мрачно подумал он. – Куда еще она могла пойти?»

Миссис Сантос замерла, и Рико прекрасно понимал, о чем она сейчас думает. Мерида была хорошей, послушной девочкой, никогда не убегала из дома и всегда приходила ночевать.

– Я боюсь за нее, – тихо сказал он.

– Я же говорила тебе, – начала старуха шепотом, постепенно повышая голос, – чтобы ты оставил ее в покое. Я предупреждала мою Мериду о том, что творится на улицах. От тебя всегда были одни неприятности, даже когда ты был еще розовощеким хитрожопым сопляком, увивающимся за «Костоломами». А теперь один только Бог знает, каких бед ты натворил!

– Послушайте, я пришел сюда не ругаться. Меня не волнует, что вы обо мне думаете. Я просто хотел убедиться, что с Меридой все в порядке…

– Зачем? Хочешь уговорить ее выйти на панель для тебя? Ты пачкаешь все, к чему прикасаешься! Ты прикоснулся к Мериде, и Бог видел это, а Ему известно, что ты грязная тварь, и поэтому Он… Подожди минутку! Ты только подожди минутку!

Старуха отшатнулась от двери, и Рико шагнул за ней с пылающим от гнева лицом. Она прошла через тесную, грязную комнату и выдвинула ящик стола рядом с раковиной и плитой.

– Подожди минутку, мразь! – провизжала она и обернулась к нему с зажатым в руке разделочным ножом. – Я убью тебя за то, что ты сделал с моей крошкой!

– Прошу вас, – сказал он, пятясь к двери. – Я только хочу узнать…

– Вот что ты сейчас узнаешь! – выкрикнула она и бросилась на него с ножом, занесенным для смертельного удара.

– Сумасшедшая… сука! – крикнул Рико.

Он шарахнулся к двери и сумел захлопнуть ее до того, как старуха до него добралась. Затем сломя голову промчался по коридору, услышав сухой, довольный смешок старика-чикано. Добежал до лестницы и поскакал вниз, а дом за спиной, казалось, наполнился криками и угрозами миссис Сантос.

«Визжит, как старая гарпия, – подумал Рико, – заглушая и радиоприемники, и детские вопли, и припадки супружеской ругани». Но затем ее крик начал слабеть, и Рико с облегчением понял, что она не погналась за ним с пятого этажа. И все же он бегом припустил к выходу, а когда очутился на улице, пот градом катился по его лицу. Пара каких-то малышей пыталась отодрать колпачки с колес его машины, и Рико отогнал их пинками и руганью. Они остановились посреди улицы, показали ему средний палец и убежали.

Он уже начал обходить машину, когда услышал холодный детский голос:

– Эй, Рико! Оставь эту мелюзгу в покое, чувак!

Рико обернулся. Луис, двенадцатилетний брат Мериды, сидел в тени на крыльце соседнего подъезда. С ним было еще двое мальчишек, не старше одиннадцати, но уже с жесткой одержимостью в глазах. Они играли в карты, а Луис курил самокрутку.

– Да? – сказал Рико, возвращаясь к тротуару. – Это почему же?

– Им нужно что-то есть, и они могли бы продать эти калоши. Две.

Ему сдали две карты, он взял их и тут же недовольно фыркнул.

– Их старики завели привычку тратить по пятьдесят баксов в день, и чем дальше, тем только хуже становится. Думаешь, оттого что ты переехал на Стрип, здесь что-то изменилось, чувак?

Эти слова, так спокойно сошедшие с губ ребенка, задели Рико за живое.

– Да что ты вообще знаешь? – сказал он. – Ты сам еще пацан.

– Я много чего знаю. – Луис поднял глаза от карт. – Например, что моя сестра была с тобой прошлой ночью и не вернулась домой. Моя старушка весь день бродит по комнате из угла в угол. Она говорит, что хочет заказать тебя «Головорезам».

– И кто же собирается перерезать мне глотку? Ты, что ли, Луис? Ага, ты ведь уже начал думать, как один из них. Чувак, если будешь и дальше водиться с этими отморозками, тебя или пырнут ножом, или упекут за решетку.

Луис раздал карты заново и по-лисьи ухмыльнулся:

– Жалко, что мы все не можем быть такими большими людьми, как ты, Рико. Чувак, ты такой большой, что перерос баррио. Ты теперь гигант с Сансет-Стрипа. – Он издал губами такой звук, будто испортил воздух, и остальные мальчишки захохотали. – Мейвен порвет тебе задницу одной левой! Не свалить ли тебе с этой улицы? Ты здесь больше не свой!

– Мейвен? Он все еще босс «Головорезов»?

– Точно. Раздаем по одной. Отлич-ч-чно, амигос! – Он не обращал внимания на Рико, пока не раздали все карты до последней. – Что ты делал в моем подъезде, чувак? Если ты попадешься на глаза моей старушке, она придет по твою задницу.

– Я уже видел твою мать, – сказал Рико. – Ей пора в la casa de locos[36]. Я пытаюсь найти Мериду, Луис. Не знаю, где твою сестру черти носят!

Луис вскинул на него глаза:

– О чем ты, чувак? Она же была с тобой прошлой ночью!

– Нет, не была. Это я и пытался объяснить твоей матери. Мерида выпрыгнула из моей машины на бульваре Уиттиер и убежала. Я искал ее почти всю ночь. Так где еще она может быть?

– Ты бросил ее одну? – не веря своим ушам, спросил Луис. – Совсем одну на бульваре? – Карты выпали из его руки: два усмехающихся короля и джокер. – Чувак, ты теперь живешь так далеко отсюда, что даже не знаешь, что здесь творится? «Гадюки» пытаются влезть на территорию «Головорезов»! В каких-то трех кварталах отсюда зона адских боев! «Гадюки» нападают на любого «Головореза», как только его увидят. На прошлой неделе они схватили Передоза Засу, Пако Майлана и Хуана Моралеса!

У Рико заколотилось сердце.

– Убили?

– Никто не знает. Они просто исчезли… пуф и все! Мейвен считает, что «Гадюки» напали на них из засады, а трупы куда-то утащили. В пятницу пропала Анита, девушка Мейвена, а вчера – Бенни, младший брат Паоло Леграна…

– Боже! – Страх заметался в голове Рико. – Так ты думаешь, что «Гадюки»… могли схватить Мериду?

– Они должны были знать, что это моя сестра.

Луис поднялся на ноги – с огнем в глазах, с лицом мужчины, рвущегося в бой, но голая грудь под дешевым кожаным жилетом была еще детской, тонкие ребра так и торчали наружу. Он провел по губам тыльной стороной ладони.

– Да, они могли ее схватить. Они могли подстеречь ее в переулке и напасть. Эти сучьи выродки могли изнасиловать ее прямо на месте, а потом оттащить куда-нибудь.

Внутри у Рико все всколыхнулось, и он подумал, что его вот-вот согнет пополам и вырвет.

– Они могли уже убить ее, – тихо произнес Луис и вложил все свои силы во взгляд, устремленный на Рико. – Если она мертва, значит это ты помог ее убить. Ты отдал ее прямо в руки «Гадюкам».

– Мы не знаем, что с ней случилось, – ответил Рико. – Мы можем позвонить копам, и пусть они…

Луиса била мелкая дрожь, он едва сдерживал слезы.

– Никаких копов! – выкрикнул он. – Это дело «Головорезов», моих братьев. Пошли! – сказал он другим мальчишкам, и они тут же вскочили с крыльца. – Мы должны разыскать Мейвена и рассказать ему!

Они пошли вдоль улицы с важным видом, словно молодые петушки. Внезапно Луис остановился и ткнул указательным пальцем в сторону Рико.

– Молись, чтобы с моей сестрой не случилось ничего плохого, – выкрикнул он, но голос его сорвался. – Молись и надейся, чувак!

Рико смотрел, как они пропадают из виду. Приступ тошноты поднялся от живота к горлу, и он долго стоял, наклонившись, возле входа в переулок, но его так и не вырвало.

«Мертва? – думал он. – Мерида мертва?» Убита «Гадюками», горсткой радующихся любой возможности повоевать молокососов, которые были еще детьми, когда сам Рико водил дружбу с «Костоломами»? Из окна высоко над головой на Рико хлынул дождь помоев. Он отпрыгнул и услышал тонкий, но злобный смех. Потрясенный, ежась от уколов холодного пота, он вернулся к машине и не мешкая поехал прочь из этого адского баррио.

VII

Чернокожая проститутка с маслеными глазами под тяжелыми веками и оранжевыми прядями в волосах подтолкнула распечатанный фоторобот по столу к лейтенанту Рису.

– Это тот самый придурок. Я бы узнала его где угодно. Пытался подкатить ко мне на Юкка-стрит. Пытался убить меня. Ага, это он.

Она затянулась сигариллой и выпустила дым из уголка рта.

– Он не говорил, как его зовут, мисс Коннорс? Что-нибудь вроде Уолли, Уолта или Уолтера?

– Нет. Он не сказал ни слова, только спросил мой… э-э… ценник. А теперь послушайте меня. – Она с беспокойством покосилась на медленно крутящуюся катушку магнитофона в дальнем углу стола. – Вы ведь не пытаетесь развести старушку Лиз? Мне не нравится, что мой голос останется в этой коробке, понимаете?

Она оглянулась через плечо на детектива Уэйкросса и капитана Палатазина, сидевших здесь же, в комнате для допросов, и наблюдавших за ней.

– Ты обещал мне, – сказала она Уэйкроссу. – Ты ведь притащил меня сюда не для того, чтобы подловить на слове и обвинить в домогательстве?

– Никто не собирается вас ни на чем подлавливать, – тихо проговорил Палатазин. – Нас не интересует, как вы зарабатываете на жизнь. Нас интересует тот мужчина, который подсадил вас к себе в среду вечером. Одна из проблем, с которой мы столкнулись по ходу этого дела, состоит в том, что вы, дамочки, обычно не горите желанием разговаривать с нами.

– Ну так и кто в этом виноват? Джон Ло[37] вечно не дает проходу сестрам. Ты ведь понимаешь, что мы тоже должны как-то зарабатывать бабки. – Она томно посмотрела на Риса. – Есть куда худшие способы.

– Думаю, да, – согласился Рис. – Но вы точно запомнили эти цифры? Два и семь?

– Ага. А последняя цифра то ли три… то ли пять. Не помню.

Рис кивнул и посмотрел в протокол, который он заполнил со слов девушки.

– А буквы? Вы сказали, что первая, кажется, «Т». А вторая?

Она пожала плечами:

– Понимаешь, у меня не было времени стоять там и разглядывать его номер. Я думала о том, как уберечь свою задницу. – Она выпустила еще одну струйку дыма в сторону ненавистного магнитофона. – Хорошо, что я вообще что-то запомнила.

– Дэйв, – сказал Палатазин Уэйкроссу, – что тебе мешает взять протокол и начать проверку номеров прямо сейчас? Попроси Маккаллоу и Прайса, чтобы помогли тебе, как только освободятся.

– Есть, сэр.

Уэйкросс забрал протокол и вышел из комнаты.

– Мне уже можно идти? – спросила девушка. – Я рассказала вам все, что смогла вспомнить.

– Через минуту, – ответил Палатазин и подался вперед в кресле. – Вы сказали, если позволите воспользоваться вашими собственными словами, что вам было «стремно» с этим мужчиной. Почему?

– Обычно мне без разницы, с кем встречаться, – сказала она. – Но от этого придурка у меня прямо мороз по коже прошел. Поначалу мне показалось, что он в порядке, типа спокойный и все такое. Думала, мы быстро съездим с ним в отель «Каса Лома», и я вернусь назад с полусотней баксов. Легкие деньги, потому что я не делаю ничего особенного, понимаешь?

Она приподняла брови и дождалась, когда Палатазин кивнет.

– Но глаза у него были по-настоящему странные, и он все время сидел, наклонив голову набок, как будто у него нервный припадок или еще что. Но потом, когда я вспоминала об этом, мне показалось, что он… как будто бы… слушал. Понимаешь?

– Слушал? А радио работало?

– Нет. Было похоже на то, как будто он слушает что-то такое, чего я слышать не могла, а однажды он как-то странно, по-особенному улыбнулся. Так вот, поворачивает он с Голливуда примерно за два квартала до «Касы Ломы», а я его и спрашиваю, куда это он собрался. А он не отвечает, только кивает вроде как. Странно. Потом останавливается на парковке, где раньше был магазин «7-Eleven», и глушит мотор. Ну, думаю, значит, хочет, чтобы я это сделала прямо сейчас, потому что он лыбится как болван. Тут он… э-э… начал расстегивать штаны. Мне стало немного стремно, но я подумала: «Какого черта?» И я… э-э… наклонилась и вдруг увидела, что он как-то уж очень быстро запустил руку под сиденье. Вот тогда-то я и унюхала запашок – вроде спирта, только намного сильней. Я понятия не имела, что это было, но старушке Лиз ничего такого не хотелось. Я выпрыгнула из его «жука» и побежала, а потом услышала, как заводится мотор, и сказала себе: «О боже, этот урод гонится за мной!» Тут-то я и вспомнила про Таракана. Но, понимаешь, он уже давно ни над кем не измывался, так что мы с подружками решили, что этот парень вдоволь натешился и уполз обратно под камень. Я добежала до угла, а «фолькс» пронесся мимо, повернул направо и пропал. Тогда я отправилась к телефону-автомату и позвонила своему парню, Тайрону. Он приехал и забрал меня.

– Вы сказали, что это вещество пахло как спирт? – спросил Палатазин. – А не мог это быть скипидар? Или что-то вроде этого.

– Точно сказать не могу. – Она затушила сигариллу в пепельнице. – Но запах был очень резкий. Я оказалась так близко к тому, что было под сиденьем, что мне начало жечь глаза. Что бы там ни было, это мерзкое дерьмо.

Рис невольно усмехнулся, но когда Палатазин оглянулся на него, закашлялся и отвел глаза.

– Хорошо, мисс Коннорс. Думаю, этого достаточно. – Палатазин поднялся с кресла и выключил магнитофон. – Вы ведь не собираетесь никуда уезжать в ближайшее время? На случай, если нам понадобится опознание?

– Не-а. Я буду топтаться здесь, в Эл-Эй.

– Хорошо. Спасибо, что зашли к нам. И будь я на вашем месте, то посоветовал бы подружкам соглашаться только на платонические свидания, пока мы не отправим Таракана за решетку.

– Будь спок.

Она забрала свою сумочку, слегка повиляла хвостом перед Рисом и вышла за дверь в общую комнату отдела. Палатазин снова сел, достал из-за кресла трубку и закурил.

– Как ты думаешь, – спросил он Риса, – это похоже на нашего клиента?

– Трудно сказать. Если это тот же самый парень, что пытался снять Эми Хаслетт, то он действует иначе, чем Таракан. Здесь не было никаких попыток изнасиловать или задушить.

– Если это наш клиент, зачем ему менять привычки? Не знаю, это что-то странное. Второй раз нам рассказывают о сильном запахе в машине у этого парня. Что это может быть?

– Любой из множества вариантов: от разлитого бензина до чистящей жидкости.

Палатазин немного посидел в молчании, покуривая трубку. Рис вспомнил просмотренное накануне новое телешоу «Чистое везение» о каком-то чокнутом частном сыщике, который считал себя реинкарнацией Шерлока Холмса и бегал вместе со своим психиатром, доктором Бэтсоном, по всему Эл-Эй, пытаясь раскрыть всевозможные тайны. Это было довольно забавно.

– Медэксперты осмотрели эти четыре трупа со всей возможной тщательностью. Они ведь должны были обнаружить опухоль или воспаление слизистой носа или глаз?

– Конечно.

– Но они ничего не нашли. То есть никаких необычных воспалений, которые могли быть следствием удушения. Правильно?

Рис кивнул.

– К чему вы клоните?

– Предположим, Таракан изменил свои привычки. Предположим, ему не понравилось, что девушки перед смертью царапали его. Возможно, он решил больше не давать им возможности для серьезного сопротивления. Как это сделать?

– Думаю, можно грохнуть молотком по голове.

– Принято. Но представь, что он промахнулся с первого удара, и девушка закричала. А теперь вспомни рассказ мисс Коннорс о том, как он потянулся куда-то под сиденье, откуда шел сильный запах. Какой напрашивается вывод?

– Ох! – вздохнул Рис. – Наркотик, возможно. Что-нибудь вроде… эфира?

– Или он, или какое-то похожее вещество. Но в любом случае оно должно быть очень сильным, чтобы вырубить взрослую женщину всего через несколько вдохов. А потом Таракан может насиловать, душить ее и вообще делать с ней все, что захочет, и так долго, как захочет.

– А что за дрянь обычно показывают в фильмах про сумасшедших ученых? Знаете, они там вечно размахивают какой-нибудь склянкой или тряпкой перед носом у кота, а потом бедное животное протягивает лапы. Хлороформ.

– Может быть. Но насколько я знаю, хлороформ нельзя купить без рецепта. Возможно, его до сих пор применяют в больницах. Но он должен быть крепким, возможно, даже концентрированным раствором или порошком. Где наш клиент мог бы его достать?

Палатазин выдохнул к потолку длинное щупальце голубого дыма и проследил, как оно вьется вокруг воздухозаборника кондиционера.

– Ты что-то такое говорил минуту назад, – прищурился он. – А как насчет бензина?

– Если надышаться бензином, может стошнить прямо на месте. Но чтобы пары бензина совсем тебя вырубили, на это, думаю, потребуется время.

– Правильно, а мы ведь говорим о чем-то таком, что должно подействовать меньше чем за минуту. Не знаю, – пожал плечами Палатазин. – Раз уж ты собираешься работать сегодня вечером, тогда обзвони больницы и аптеки и разузнай, какие вещества могли бы справиться с этой задачей. Думаю, нужно искать те, что отпускают без рецепта, но не мешало бы проверить еще и больничную отчетность по похожим на эфир лекарствам.

Он встал и направился к двери.

– Возможно, то, что учуяла мисс Коннорс, – это szeszes.

– А? Это еще что?

– Венгерский самогон.

Он вяло улыбнулся и взял со стола фоторобот. Но стоило ему взглянуть на по-беличьи пухлое лицо, как улыбка исчезла. Больше всего Палатазина встревожили глаза – такие пустые и отрешенные за толстыми стеклами очков.

«Где ты? – беззвучно спросил он. – Если ты еще выходишь на охоту, почему мы больше не находим трупы?»

Палатазин прекрасно сознавал тот печальный факт, что именно труп или, как в данном случае, его след в конечном счете указывает на убийцу. Клочок одежды, зажатый в мертвой руке, нитки или волосы под ногтями, картонные спички или салфетки, найденные в сумочке или кармане. Никакой отдел расследований не в силах остановить убийства, они могут только выяснить подробности и собрать все ужасные кусочки пазла одержимости. А без свежих трупов в головоломке не хватало крупных фрагментов.

Палатазин подтолкнул фоторобот обратно к Рису:

– Пришло время отослать это в газеты. Ты не подготовишь их мне для встречи с прессой?

– Да, сэр. Я займусь этим.

Палатазин прошел в свой кабинет через общую комнату – там сегодня было очень тихо, работали только несколько детективов. Он посмотрел на свои часы: пять двадцать. Солнце уже начало скользить вниз по небосводу, оставляя за собой холодные серые тени. Пора было возвращаться домой, к Джо, и внутренне подготовиться к новому рабочему дню. Завтра ему предстояла встреча с шефом полиции и комиссаром, а также множество не связанных с Тараканом дел, которых с каждым днем становилось все больше: в одном из переулков в центре города обнаружили забитого насмерть мужчину-чикано; в багажнике угнанной машины нашли девочку-подростка с перерезанным от уха до уха горлом; женщину средних лет застрелили прямо на тротуаре из проезжавшего мимо автомобиля; трехлетнего ребенка избили до неузнаваемости и засунули в мусорный бак. Палатазин поневоле превращался в зрителя ежедневного шоу ужасов. Некоторые дни, конечно же, были хуже прочих, а в худшие – обычно в разгар лета – его мучили красочные кошмары с разбухшими от жары трупами мужчин, женщин и детей, протягивающих к нему руки, словно прокаженные, что молят об исцелении. Орудия убийства в этом городе тоже ужасали бесконечным разнообразием: бейсбольные биты, пистолеты, разбитые бутылки, яды из дюжины стран, ножи различного вида и назначения, вешалки для одежды, бельевые веревки, колючая проволока и даже, в одном случае, латунный шарик, выпущенный из рогатки. Мотивы убийства были не менее сложными: ревность, деньги, свобода, ненависть и любовь. Город ангелов? Палатазин знал, что это не так.

Когда ему было четырнадцать, дядя Майло пристроил его на дневную работу уборщиком в полицейский участок своего района. Он тогда был очарован шоу в стиле «полицейские и воры», которое видел по телевизору в витрине магазина бытовой техники братьев Абрамс за квартал от дома, и потому с большим воодушевлением представлял себя частью этого мира полицейских в синей форме, сверкающих машин и требовательно потрескивающей радиосвязи. Детективам пришелся по душе его интерес, и они старались объяснить ему детали своей работы. Несколько лет подряд он жадно поглощал все истории о погонях и перестрелках, которыми кормили его полицейские. И лишь намного позже, когда уже сам надел хрустящую синюю форму, он понял, что мир вовсе не такой черно-белый, каким его показывают в телешоу. Он обходил свой район на Фаунтейн-авеню, когда толстый краснолицый мужчина в белом фартуке закричал, что его продуктовый магазин грабят. Палатазин сразу же увидел подозреваемого: худой чернокожий мужчина в длинном рваном пальто бежал в противоположную сторону, схватив в охапку две буханки хлеба и кусок польской колбасы. Палатазин, который был в те времена гораздо стройнее и легче на ногу, бросился в погоню и без труда догнал парня, ухватил за висящее мешком пальто и повалил на землю. Продукты рассыпались по всей улице, и проезжающая машина раздавила их в кашу. Палатазин завел задержанному руки за спину, защелкнул наручники и перевернул мужчину лицом вверх.

Только это был не мужчина. Это была женщина, ужасно худая, с раздувшимся на шестом месяце беременности животом. «Пожалуйста, – зарыдала она, – пожалуйста, не отправляй меня снова за решетку. Пожалуйста, не отправляй…» Потрясенному Палатазину стало стыдно, но тут краснолицый мужчина, у которого в животе было не меньше мяса, чем на полках его магазина, подошел и начал кричать о том, что эта «грязная шлюха» среди бела дня украла хлеб прямо с полки, и что теперь собираются делать копы? Палатазин не знал, что ответить, ключи от наручников, словно раскаленные добела, жгли его пальцы. Но прежде чем он успел что-то сделать, к тротуару свернула полицейская машина, крики мужчины привлекли внимание патрульных. Когда женщину посадили в машину, ее рыдания стихли, а глаза стали похожи на оконные проемы давно заброшенного дома. Один из патрульных похлопал Палатазина по плечу и сказал: «Хорошая работа, эта дамочка в последние две недели обшаривала все магазины на Фаунтейне».

Машина отъехала, Палатазин стоял и смотрел на размазанные по дороге хлеб и колбасу, а краснолицый мужчина хвастался перед зеваками, приговаривая, что никто не сможет ограбить его и уйти безнаказанным. Никто!

И вот теперь, за полмира от Фаунтейн-авеню, Палатазина захлестнула волна сожаления. Он снял со спинки стула пиджак и устало передернул плечами, надевая его. Почему все сложилось не так, как он планировал много лет назад? Он мечтал, что увезет жену и сына в маленький городок к северу от Сан-Франциско, где климат холодней, а самые опасные преступники – это дети, обворовывающие тыквенные грядки, и станет там руководить полицейским участком. Даже машина ему больше не понадобится, зато его будет знать и любить весь город. Джо откроет цветочный магазин, как всегда хотела, а сын станет квотербеком в школьной футбольной команде. Он застегнул пиджак и отпустил свои мечты, уплывшие прочь, словно облако мерцающей пыли. После второго мертворожденного ребенка врач сказал Джо, что еще одна попытка будет для нее очень опасной – как физически, так и эмоционально. Он предложил усыновить кого-нибудь и оставить все как есть. А Палатазина, как и всех вокруг, закрутил водоворот событий, который уносит тебя в сторону один раз, другой и в третий уже навсегда. Палатазин понимал, что, скорее всего, останется в этом городе до самой смерти, хотя временами, поздно ночью, ему казалось, что стоит закрыть глаза – и он увидит тот маленький городок с белыми штакетниками, чистыми улочками и трубами, долгой зимой выпускающими белые клубы вишневого дыма.

«Пора домой», – подумал он.

И тут что-то очень тихо прошуршало у него за спиной.

Вздрогнув, Палатазин обернулся к двери.

Там стояла его мать, такая же материальная, как и любой другой человек. В той же светло-голубой ночной рубашке, что была на ней в ночь, когда она умерла. Хрупкие кости отчетливо проступали под морщинистой бледной кожей. Она с пугающей пристальностью смотрела ему в лицо. Потом вытянула тонкую, как прутик, руку и указала пальцем на окно.

От потрясения кровь отхлынула от лица Палатазина, он попятился и наткнулся на острый край стола. Подставка для трубок опрокинулась, рамка с портретом Джо тоже. Папки с делами спланировали на пол.

Мать открыла рот, показав почти беззубые десны, и как будто попыталась что-то сказать. Ее пальцы дрожали, а лицо перекосилось от напряжения.

И тут Палатазин разглядел сквозь нее дверь и сверкающую дверную ручку, словно за пеленой сероватого дыма. Фигура матери заколыхалась, как паутина под сильным порывом ветра. И пропала.

Дыхание взрывом вылетело из легких Палатазина. Его колотил неудержимый озноб. Он вцепился пальцами в край стола и долго смотрел на то место, где только что стояла его мать. А когда провел над ним дрожащей рукой, ему показалось, будто воздух там на несколько градусов холодней, чем в остальных частях комнаты.

Он открыл дверь и высунул голову так резко, что детектив Цайтфогель, который сидел за ближайшим столом, пролил горячий кофе себе на колени. Цайтфогель выругался и вскочил, и тогда все остальные тоже заметили бледность и дико выкаченные глаза Палатазина. Он тут же снова юркнул в свой кабинет, но оставил дверь открытой. Он ощущал слабость и головокружение, как будто только что пришел в себя после выжигающей мозг лихорадки. Палатазин стоял и тупо смотрел на разбросанные по полу папки, потом нагнулся и принялся подбирать их.

– Капитан? – В дверях показался Цайтфогель, вытирающий брюки бумажными салфетками. – С вами все в порядке, сэр?

– В полном, – ответил он, не поворачивая головы, чтобы не выдать себя все еще подрагивающими от страха уголками губ.

Цайтфогель посмотрел на свои колени. «Господи! – подумал он. – Интересно, смогу ли я провернуть дело так, чтобы отдел оплатил мне счет за химчистку? Как же, дождешься от них!»

– Минуту назад у вас было такое лицо, будто вы увидели призрака, сэр!

– В самом деле?

Палатазин поднялся и бухнул папки на стол, поставил на место фотографию Джо и поправил развалившийся ряд трубок. Потом выудил из кармана ключи, торопливо покинул кабинет и запер дверь.

– Тебе разве нечем заняться? – бросил он на ходу Цайтфогелю и вышел из общей комнаты, простучав подошвами ботинок по плиточному полу.

«Странное дело», – подумал Цайтфогель, пожав плечами так, чтобы видели остальные, промокнул самое ужасное из пятен и сел обратно за свой стол. Прежде чем вернуться к работе, он задумался, нет ли доли правды в том, о чем пишут в газетах и шепчутся по всем углам: дескать, на капитана так давят из-за этой твари Таракана, что он под этим давлением начинает ломаться. Потом он продолжил печатать на машинке рапорт о молодом человеке, которого этим утром нашли застреленным в собственной постели. «Пусть лучше он, чем я».

VIII

Ночь залила баррио, как черная дождевая вода заливает воронку от взрыва, а то, что копошилось в глубине, не имело названия. Холодные мучительные ветры вгрызались в углы безмолвных полуразрушенных зданий, по узким переулкам шныряли в поисках еды крысы, и в их глазах отражались крошечные красные огоньки. Трое мальчишек-чикано в обтягивающих черных кожаных жилетах и черных банданах притаились за осыпью пыльных кирпичей и наблюдали за ветхим, размалеванным граффити домом меньше чем в сотне ярдов от них. Многоквартирные дома вдалеке, казалось, стояли под странными углами, как кривые ряды серых надгробий.

– Прошло больше часа, Мейвен, а там никто ни разу не шевельнулся, – хрипло прошептал левый из мальчишек, смуглый и тонкий, как плеть. – Нет там никого.

– А я говорю – есть.

Тот, что сидел по центру, был самым крупным из троих, на его руках бугрились мускулы. На левом бицепсе виднелась татуировка орла, вцепившегося когтями в змею, а ниже – имя: «МЕЙВЕН». Черные как смоль волосы выбивались из-под банданы, а глаза – глаза хитрого зверя – на плоском широкоскулом лице превратились в узкие щелки.

– Да-а, – прошептал он, – enemigos[38] там, и сегодня они за все заплатят.

– Должно быть, они перенесли свою штаб-квартиру, – сказал худой мальчишка. – Разведчики могли проглядеть.

– Они прячутся, – ответил Мейвен, – потому что до усеру боятся того, что мы им устроим.

Он оглядел крыши окрестных домов, где сидели другие «Головорезы», наблюдавшие за штаб-квартирой «Гадюк». Однако Мейвен никого не увидел, настолько хорошо они затаились. Затем он снова повернул голову в сторону дома и чуть сдвинулся, потому что висевший на поясе сорок пятый впился ему в живот. Двое его товарищей, Чико Мапазан и Джонни Паскаль, были вооружены примерно одинаково: Чико прихватил с собой девятидюймовый нож и пару шипованных бронзовых кастетов, а Джонни держал в руке бейсбольную биту с торчавшими из нее четырехдюймовыми гвоздями.

– Кто бы на их месте не обосрался от страха, зная, что «Головорезы» охотятся за ними? – тихо проговорил Мейвен.

– Выпотрошим этих засранцев, – шептал Джонни, сжимая биту и снова разжимая пальцы. – Они у нас поплатятся.

– Я выстрелю первым, – сказал Мейвен, и на его скулах заходили желваки. – Отомщу за то, что они сделали с Анитой. Должно быть, эти суки насиловали ее, пока она не умерла, а потом оттащили на свалку. Они хотят грубой игры, так мы им покажем, что это значит.

– Когда же мы начнем? – спросил Чико с нетерпеливым огнем в глазах.

– Когда я скажу. А пока ждем.

Примерно через пятнадцать минут входная дверь дома открылась. Мейвен напрягся, как туго натянутая колючая проволока. Двое мальчишек: один в армейской куртке, другой голый по пояс – вышли из дома и уселись на ступеньках крыльца. Похоже, они о чем-то разговаривали, и Мейвен в круговерти ветра различил их смех.

– Сучары! – выдохнул он. – Вы за все заплатите!

Эти двое сидели долго, потом одновременно поднялись и снова скрылись в доме.

Почти тут же, пригибаясь к земле и держась ближе к участкам густой тени, по стоянке прокралась крохотная фигурка. Это был Луис Сантос. Он пристроился рядом с Чико.

– Все готово, Мейвен, – сообщил он. – Зорро собрал бойцов вокруг задней двери.

– Отлично. Он принес свою «мамочку»?

– Ага.

«Мамочкой» Зорро называл обрез, украденный из оружейного магазина меньше месяца назад, но уже показавший себя в деле.

– Она может ему понадобиться, когда эти суки выбегут через заднюю дверь.

Мейвен вздохнул и сказал:

– Хорошо. Начинаем.

Он поднял голову, сунул два пальца в рот и пару раз резко, коротко свистнул.

– Ты пойдешь со мной, маленький боец, – сказал он Луису. – Заставь их заплатить за издевательства над твоей сестрой, чувак.

Мейвен протянул мальчишке выкидной нож с черной резной рукояткой. Потом издал еще один долгий и низкий свист, оборвав его на восходящей ноте. На парковке тут же зашевелились тени. Мейвен и остальные быстро поднялись и побежали сквозь темноту, готовые в любую секунду нырнуть в укрытие.

Они уже подобрались к самому дому, но никто так и не выскочил навстречу, не открыл огонь.

– Возьмем их спящими, – прошептал Мейвен. – Сотрем их в порошок.

Он добежал до дома первым, Луис не отставал. Мейвен выдернул чеку одной из двух гранат, купленных на черном рынке, и швырнул ее в ближайшее окно. Затем нырнул за угол и распластался на земле, успев заметить, что Луис сделал то же самое.

Граната взорвалась с глухим «бух!», и белые сверкающие осколки металла, словно шершни, с визгом вылетели из окна. Через мгновение Мейвен уже прыгал по ступеням с ордой «Головорезов» за спиной. Он выбил ногой дверь, запрыгнул внутрь и выпустил несколько пуль-сорокапяток раскаленной докрасна дугой. Луис щелчком выбросил лезвие, почувствовав отдачу в запястье. Он представлял себя солдатом Пломбиром, а Мейвена – сержантом Роком[39], кровь его кипела, а разум был кристально чистым. Он ворвался в открытую дверь, следом за ним – Джонни с Чико и остальные «Головорезы». Мейвен скорчился на полу в голубой дымке порохового дыма. В стене виднелись дыры от его пуль, но прихожая и коридор, проходящий через все здание, были пусты. Он не слышал ничего, кроме топота шагов и яростного дыхания своих бойцов.

– Здесь никого нет! – взвыл Чико.

– Заткнись! – крикнул Мейвен и встал на ноги, палец на спусковом крючке подергивался. – Они должны быть здесь! Где вы, засранцы?

Он различил очертания открытых дверей дальше по коридору.

– Гондоносы обосрались от испуга! – крикнул он. – Выходите – и мы немного повеселимся!

Он выстрелил вглубь коридора и услышал, как посыпалась дождем штукатурка.

– Чико, возьми Сальваторе и еще шестерых, поднимись по лестнице и проверь второй этаж. Не дай им сбежать. ЖИВЕЙ, ЧЕГО ТЫ ЖДЕШЬ? Остальные держитесь за мной!

Он пригнулся, словно пантера, и двинулся по коридору, заглядывая в одну комнату за другой.

– Эй, чувак, – произнес кто-то у него за спиной. – Не нравится мне эта…

– Закрой пасть и иди за мной! – крикнул Мейвен, но голос его на этот раз прозвучал неуверенно, и двое его бойцов застыли на месте.

Только Луис не отставал от своего сержанта Рока. На двери в самом конце коридора висел замок. Мейвен яростно прорычал и шагнул в соседнюю комнату, дважды выстрелил в закрытый шкаф, а потом рванул дверцу на себя, ожидая, что оттуда вывалится пара окровавленных трупов. Но там не было ничего, кроме висевшей на штанге вешалки для одежды. Луис воткнулся Мейвену в спину.

– Отойди, малыш! – сказал Мейвен и услышал стук шагов над головой – его бойцы осматривали верхний этаж.

А потом он посмотрел вверх.

Они уцепились за стропила, как летучие мыши.

Мейвен вскрикнул и поднял пистолет, но в этот момент сверху посыпались тела. Кто-то свалился ему на спину, дернул за волосы, и выстрел ушел в молоко. Мейвен упал и услышал шипение прямо над ухом. И вот уже по всему дому поднялись крики, призывы к Богу, ожесточенная ругань, стук падающих тел и грохот выстрелов, разносящих на куски деревянные брусья и штукатурку. Что-то тяжелое толкнуло Луиса в плечо и сбило с ног, он ударился головой об пол. Оглушенный, плывущий в красном тумане, Луис услышал, как бормочет Мейвен, умоляя о пощаде, как он жалобно, по-женски кричит. Громыхнул выстрел, и задняя дверь слетела с петель – в дом ворвались бойцы Зорро. Темные силуэты рванулись по коридору к ним навстречу, и теперь в темноте бушевала дюжина отдельных схваток. Трещали выстрелы, прорезая в воздухе короткие горячие полосы. Борясь с шумом в голове, Луис попытался подняться, но получил ногой по ребрам. Он согнулся пополам, слезы залили глаза, но пальцы пытались нащупать черную рукоять ножа. Кто-то еще закричал, и эхо пронеслось по всему дому. Кто-то набросился на Луиса и снова повалил его на пол. Он услышал стон, сопровождаемый странным, ужасающим… причмокиванием. «Я не хочу так умирать! – вспыхнуло в его мозгу. – Не хочу умирать, как…»

Ледяная рука схватила его за плечо и перевернула, словно соломенное чучело. Неясный силуэт с горящими глазами присел над ним, пригвоздив к полу. И тут Луис узнал в нем Передоза Засу, одного из предводителей «Головорезов», которого, как считалось, недавно убили «Гадюки».

– Передоз? – с облегчением проговорил он.

В конце концов, ему еще рано умирать, еще рано, еще…

Передоз оскалился в усмешке.

С четырех его желтых клыков, торчавших из верхней и нижней десны, капала жидкость. Нижние чуть загибались внутрь, как рыболовные крючки, верхние были скошены один к другому, образуя букву «V». Лицо Передоза сияло лунной белизной. Тонкие пальцы, напоминающие когти, глубоко впились в Луиса, не позволяя вырваться.

И вот Передоз подался всем телом вперед, глаза на жутком лице закатились в жадном нетерпении.

Луис выкрикнул единственное слово, вонзившееся в его мозг, словно раскаленное докрасна лезвие:

– Vampiro!

Передоз хихикнул и склонился над своим лакомством. Нижние клыки пронзили кожу и вцепились в горло. Передоз чуть повернул голову, удобней пристраиваясь к пылающей реке жизни, хлынувшей прямо из-под подбородка Луиса. Руки мальчишки взметнулись к голове Передоза, чтобы оттолкнуть его, но слишком поздно и слишком слабо. Клыки опустились буквой «V», и кровь брызнула Передозу в лицо. Он зажмурился и снова чуть изменил свою позицию, откуда-то из безмерного далека Луис услышал, как высасывают его кровь, – такой же звук, с каким пьют кока-колу через соломинку или втягивают носом с золотой ложечки чистый кокаин. Руки Луиса задрожали, палец вжался в уголок глаза Передоза. Но в то же мгновение он услышал голос в голове, мягкий и убаюкивающий: «Лежи тихо, маленький брат. Лежи очень тихо». Руки Луиса подбитыми птицами упали на пол.

Он ощутил холод, лютый холод, но там, где губы Передоза прижимались к его горлу, бушевал ад. Луис лежал очень тихо, а арктический холод проползал по венам безжалостно, дюйм за дюймом. Завывания ветра, поднявшегося в голове, оглушали его. А когда яремная вена сжалась и стала плоской, как раздавленный червяк, Луис уже спал непробудным сном.

Омерзительные высасывающие звуки эхом пробежали по всем комнатам и постепенно стихли. Но не прошло и пары минут, как их сменил другой шум – шорох перетаскиваемых по полу тел.

IX

Таракан – молодой, гораздо моложе, чем сейчас, но с уже забродившим в мозгу отчаянным безумием – толчком открыл дверь.

В маленькой спальне с горчично-желтыми обоями и едким запахом табачного дыма и пота еще один чужак, раздвинув ноги его матери, жестко объезжал ее чавкающими толчками. Ягодицы и бедра чужака механически напрягались и расслаблялись при каждом движении, как у бездумной машины. Пальцы Бев, цепляясь за его плечи, оставляли на широкой спине рельефные царапины. Кровать ходила ходуном, пружины визжали под удвоенным весом.

У изножья кровати стояла пустая бутылка из-под виски. Таракан подошел, нагнулся и поднял ее. Он разглядел лицо Бев – бессмысленное, пьяное, опухшее. Казалось, она смотрела прямо на него, но глаза были похотливыми и зазывающими. В паху у него ненавистным ритмом забился барабан вожделения. Он поднял бутылку за горлышко и шагнул вперед, выбирая место, куда нанесет удар. Уже опуская руку, он услышал крик Бев: «НЕТ!» А затем бутылка обрушилась, но не на темноволосый череп чужака, а поперек правого плеча, потому что Таракан дернулся от крика. Бутылка разбилась о лопатку, зазубренная кромка впилась в плоть.

– Будь ты проклят, чокнутый мелкий ублю… – взревел чужак и наотмашь ударил его, угодив в нос и опрокинув на пол.

С повисшими под носом кровавыми соплями, Таракан вскочил на ноги и, завывая по-звериному, бросился вперед. Забыв про бутылку, он готов был теперь задушить этого парня голыми руками. Чужак изогнулся, отпихнув Бев, и крепко засадил мальчишке прямо в подбородок. Удар подбросил Таракана в воздух, а затем опустил обратно, словно ворох грязного белья.

– Держись от меня подальше! – крикнул чужак, торопливо нагибаясь, чтобы поднять разбитую бутылку. – Держись от меня подальше, или, Богом клянусь, я убью тебя!

Таракан снова шагнул вперед, черные бусинки его глаз были мертвы, как мрамор, но тут Бев шевельнулась, и он остановился. Между ее обнаженными бедрами блестели половые губы, как врата ко всем наслаждениям, которые он только мог вообразить в своих извращенных мечтах. Таракан повернулся к ней, забыв про чужака, и побрел к кровати на дрожащих ногах. Лицо Бев залила краска. Она свела бедра и натянула простыню до самой шеи. Ее сын стоял возле кровати, словно окаменевший, и рука его по медленной дуге опускалась к промежности.

– Бог мой! – прошептал чужак под шлепки падающих на пол капель крови. – Бог мой… и как давно… это все у вас…

– Это не то, о чем ты подумал, Ральф! – сказала она, избегая смотреть в безжизненные глаза сына. – Пожалуйста…

– Ты… с ним? – Взгляд чужака скакал с нее на него и обратно. – Со своим собственным сыном?

– Недолго, Ральф… Клянусь Богом, совсем недолго!

И тут он все понял.

– Тебе… Тебе это нравится? Боже! Тебе нравится делать это с собственным сыном?

И вдруг, прежде чем Бев успела остановиться, из нее вырвалось все это: гнев, страх и черная вина, которую она оставляла в наследство сыну.

– ДА, МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ! – провизжала она. – Мне нравится, когда он меня трогает. Не смей на меня так смотреть… Убирайся отсюда! ЖИВО! УБИРАЙСЯ!

Чужак уже натянул штаны. Потом схватил рубашку со спинки стула и набросил на раненое плечо.

Бев снова закричала пронзительным пьяным голосом:

– И я довольна, что мы это делаем. В свои тринадцать он такой мужчина, каким ты никогда не будешь…

– Конечно, конечно, – сказал он, надевая ботинки. – Вы что, оба спятили? Господи, я знал, что он тронутый, но и ты, значит, тоже?

– УБИРАЙСЯ!

Чужак остановился в дверях, порылся в кошельке и бросил ей несколько купюр. Они закружились, как падающие листья, и опустились у ног мальчика.

– Может быть, тебе дадут такую же комнату в дурдоме, – сказал он и отвернулся.

Дверь открылась и захлопнулась снова, а затем наступила тишина, если не считать хриплого дыхания Бев. Она смотрела на сына, и слезы скользили по ее щекам.

– Это все не важно, – тихо проговорила она. – Ничуточки. Мы ведь нашли друг друга. И всегда будем рядом. Они просто не понимают, как плохо быть одной, правда же, Уолти? Больше ничего не важно. Начинай же. Скорее.

И он начал.

Спальня, Бев и стены горчичного цвета подернулись рябью, словно вода в пруду от брошенного камня. Волны усилились, задвигались все быстрей, и вся картина внезапно пропала, как будто ее засосало в темные глубины водоворота.

Таракан протер глаза и сел на кровати в своей сырой, холодной квартире. На улице было еще темно, где-то играл музыкальный автомат. В клетках шебуршали черные тараканы. Он встал, подошел к окну и посмотрел на Колорадо-стрит. Сон о матери так взволновал его, что на лице выступил пот. И разозлил, хотя он и не мог толком понять почему. Возможно, потому, что он знал, какой лживой она была. В конце концов, она его бросила, и это из-за матери его отправили в то ужасное место – сумасшедший дом, где люди все время смеялись и кричали, где его заставляли глотать таблетки и пить много воды. В глубине души он нуждался в матери и ненавидел эту нужду. Когда Таракан найдет свою мать – а Мастер пообещал, что однажды это случится, – ему больше не придется бояться, что он опять окажется в сумасшедшем доме. И все будет хорошо.

Он прошел через комнату к столу, на котором стояли маленькие клетки с тараканами. Их спины блестели в темноте, как черные доспехи. Он взял спички, чиркнул одной и поднес к клетке, тараканы расползлись подальше от нее. Когда пламя сжалось до крошечной красной точки, он услышал, как они снова забегали, перебираясь через сородичей.

Уолтера Бенефилда больше не было. Теперь его звали Таракан, и это имя ему нравилось. Получив четыре месяца назад работу дезинфектора в «Аладдине», он изучал их предсмертную агонию, после того как распылял дурсбан или диазинон в щели между стенами и полом. Порой тараканы выплескивались наружу в каком-то подобии танца, бегали, дергались и падали, когда начинали задыхаться от химикатов. Частенько среди них попадались крупные черные тараканы, настоящие быки в стаде, которые вдруг оживали и бросались наутек. Именно таких он ловил руками, бросал в пластиковый пакет и относил домой для экспериментов. Он преклонялся перед их силой, их невероятной стойкостью – мало что было способно справиться с мощным трехдюймовым быком. От диазинона они могли на время обезуметь, но без повторного опрыскивания быстро приходили в себя. Даже раздавить их было не так уж просто, на короткое время они притворялись мертвыми, а потом, словно неутомимые танки, уносились прочь, волоча за собой свисающие из брюха внутренности. Они были очень быстры, эти настоящие выживальщики, которые сохранялись практически неизменными миллионы лет. Месяц за месяцем он пытался сжечь их, потопить в унитазе, удушить, сварить в кипятке, проводил десятки других смертельных экспериментов. Мало что приносило результат. По чистой случайности пакетик с тараканами оказался при нем, когда он посадил к себе в машину ту первую девушку. Потом она умерла, а он задумался о том, задохнутся ли тараканы у нее во рту или нет, и взялся за работу. В конце концов они задохнулись, и он был очень доволен собой. И стал вдвое довольней, когда узнал из газет, что его прозвали Тараканом. Он посчитал это честью для себя и решил, что и дальше будет делать то же самое, просто забавы ради, потому что газеты и полиция, видимо, ожидали от него повторения.

Теперь, глядя на свое отражение в зеркале, он подумал, что становится похожим на них. Широкие, чуть сутулые плечи; большие, мускулистые руки, как стальные зажимы; тяжелый лоб с темными бровями и маленькие черные глаза, не пропускающие ничего. Когда-то у него были черные вьющиеся волосы, но, устроившись в «Аладдин», он коротко постригся, и остался лишь выпуклый, почти голый череп. Крохотные уши и костлявые, выпирающие локти довершали образ, который он сам себе представлял, – будто с ним происходят эволюционные изменения, которые преодолевают границу между человеком и насекомым, прибавляют ему силы и сообразительности, делают его почти непобедимым, как тараканы.

Он отклеил уголок вощеной бумаги, покрывавшей клетку, просунул руку и ухватил таракана большим и указательным пальцами. Таракан выскользнул, и пришлось потратить еще несколько секунд, чтобы поймать другого. Потом он приклеил бумагу на место, чтобы никто не смог сбежать, и, держа извивающегося таракана в левом кулаке, правой рукой включил освещение. Люстра наверху – полупрозрачный зонтик из грязноватого стекла – залила комнату резким светом, отбросив на пол огромную тень мужчины. Он подошел к плите, включил газ и подвесил таракана над пламенем. Насекомое отчаянно цеплялось за его пальцы. Он властвовал сейчас над жизнью и смертью – так же, как было с теми девушками, подружками Бев, которые смеялись над ним, когда думали, что он ничего не заметит. Он знал, что они смеются, потому что был намного умней, чем считал нужным показывать. Кое-кого из этих девушек он видел с Бев раньше, когда был еще маленьким и она часто выходила на панель. Они были ее подружками и прятали Бев от него.

Раньше он просто зажимал им рот ладонями, чтобы они больше не могли смеяться, но Мастер сказал, что это расточительство. Он сам хотел их заполучить и объяснил, что Таракан должен забрать с работы яд – жидкость или порошок – и с его помощью на время усыпить девушек. В субботу вечером Таракан брал со склада один из препаратов – сэвн даст, В-1, дурсбан, диазинон или какой-нибудь еще. Он мало что о них знал, за исключением того, что мистер Латруп велел надевать маску при работе с ними. Так он и поступал, когда смешивал химикаты в бутылочке над своей плитой. Потом отрывал кусок от старого полотенца, долго смачивал тряпку в растворе, сливая остатки коричневой маслянистой жидкости в бутылочку из-под апельсинового сока, которую хранил под раковиной. В первый раз он попробовал новый способ вечером следующего вторника, и Мастер очень рассердился на него, потому что девушка была уже мертва, когда Таракан привез ее на Блэквуд-роуд. С тех пор он разбавлял смесь вдвое большим количеством воды, и все получалось прекрасно.

Насекомое загорелось. Таракан понаблюдал, как оно поджаривается, а потом бросил в раковину корчиться от боли и бегать по кругу. Включил воду, и все еще дергающее лапами насекомое засосало в сливную трубу.

Вдруг глаза Таракана загорелись, он вскинул голову. Ему послышался слабый шепот, доносящийся сквозь щель в оконной раме и заполняющий собой комнату. Он подошел к окну, приложил ладонь к стеклу, вглядываясь в темноту, и стал слушать, наклонив голову набок. Мастеру понадобится еще одна жертва завтра ночью. А сегодня он желает, чтобы Таракан уснул и забыл обо всем плохом, думая только о завтрашнем дне и о грядущем новом царстве.

Несколько минут Таракан стоял, прижавшись лбом к стеклу, а затем подошел к стене и выключил свет. Уже оказавшись в постели, он подобрал с пола эспандер и принялся сжимать его. Сжать… держать… отпустить, сжать… держать… отпустить: он повторял это упражнение по двести раз перед сном. Пружины скрежетали в темноте, словно трущиеся друг о друга мандибулы.

Гробокопатель

Понедельник, 28 октября

I

Было без двенадцати три утра. Ноэль Алькавар закинул ноги на стол, а латинское диско из приемника перед ним гремело так, что могло бы разбудить даже мертвого. «Хотя нет, не совсем, – подумал Алькавар, надвинув на глаза серую кепку. – По крайней мере, эти покойники не поднялись из своих могил. А если бы и поднялись, я бы наподдавал им под задницы и отправил обратно в ад. О-хо-хо, ну и работка!» Он подергивал одной ногой в ритме диско, прикрыв глаза и пытаясь забыть о пяти десятках трупов, что лежали в темноте под огромными корявыми деревьями, поросшими зеленым испанским мхом.

Уже пятую ночь он подменял своего брата Фредди, носившего сомнительный титул старшего сторожа кладбища Рамона-Хайтс в округе Хайленд-Парк. Сомнительный потому, что Фредди Алькавар был единственным штатным сторожем и начальствовал над тощим пареньком-чикано, который был слабоумным, но все же достаточно сообразительным, чтобы то и дело притворяться больным. А теперь сам Фредди подцепил вирус, удерживающий его в кровати с перерывами на рывки до туалета, и доктор велел ему оставаться дома и лежать. Вот Ноэль и выручал его, громко включив диско, чтобы можно было представить, будто он отплясывает буги с симпатичными лисичками в «Диско-2000» на северном Бродвее. Фредди объяснил, что ему положено каждые полчаса вылезать из зеленой будки и обходить с фонариком кладбище. Ноэль проделывал это дважды, с той поры как заступил на дежурство в десять вечера, и этих двух раз хватило, чтобы заработать затяжной приступ озноба. В каждом шорохе ветра ему чудился звенящий призрачный смех, а на каждый зеленый холмик словно бы кто-то давил изнутри, и казалось, что земля вот-вот разойдется и оттуда вылезет костлявая рука, покрытая плесенью. «Нет, это не работа для молодого парня, – сказал себе Ноэль, поспешил вернуться в будку и запер дверь. – Готов поспорить, что Фредди придуривается. Готов поспорить, что он сейчас сидит дома и смеется до усрачки!»

Если бы он не жалел Фредди за то, как с ним обошлась при разводе жена, то ни за что не подписался бы на эти кладбищенские дежурства. Однако все шло к тому, что он застрянет здесь, пока Фредди не поправится, а на это может потребоваться еще два-три дня. Ноэль поежился от таких мыслей и включил радио еще громче.

Он уже хотел было снова закрыть глаза и уплыть в круговорот танцоров «Диско-2000», когда заметил огни фар примерно в тридцати ярдах от кладбищенских ворот. Ноэль потянулся в кресле и выглянул в окно. «Кого это еще черти принесли? – гадал он. – Может быть, старшеклашки остановились, чтобы немного выпить или курнуть? Нет, они бы не стали так включать фары». Он встал и подошел к окну. В тусклых отблесках он увидел большую машину, что-то вроде фургона с логотипом на борту. Она просто стояла, и все, но тут Ноэль различил, как два темных силуэта направились к воротам. Один из незнакомцев остановился и заглянул сквозь решетку. «Что бы это значило? – спросил Ноэль сам себя и вздрогнул от этой мысли. – Только неприятностей мне и не хватало!» Он вспомнил, что сказал Фредди перед очередным полетом в уборную: «Это простая работа, Ноэль. Никаких проблем, никто тебя не беспокоит. Просто обходишь вокруг с таким видом, будто знаешь, что делаешь. Все в порядке. Никаких проблем».

И вот теперь двое мужчин стояли у ворот и смотрели сквозь решетку. В свете фар их тени на кладбищенской дорожке казались тонкими, но гигантскими. Казалось, они чего-то ждали. Вдруг один из них заколотил в ворота, и живот Ноэля внезапно скрутило.

Он взял фонарик со стола и вышел из будки, повторяя, как заклинание, одну фразу: «Никаких проблем, никаких проблем». На подходе к воротам свет фар ослепил его, он прикрыл глаза ладонью и включил свой фонарик. Машина оказалась фургоном «Ю-Хоул»[40], а оба незнакомца были моложе его, лет восемнадцати-девятнадцати. Один – черный парень в бандане, другой – белый, с каштановыми волосами до плеч. На его футболке был рисунок «Большого Папочки» Рота[41] – пляжный бездельник с косяком во рту, а ниже надпись: «„Король Кахуна“[42] ждет тебя!» Ноэль неуверенно подошел к ним и только тогда заметил, что оба они улыбаются. Но легче от этих улыбок ему не стало, потому что глаза у них были холодные, как у дохлых рыб. Ноэль остановился и осветил их лица фонариком.

– Кладбище закрыто, – по глупости ляпнул он.

– Да, амиго, мы это видим, – сказал белый, дернул замок на воротах и ухмыльнулся. – У тебя есть ключ от него?

– Нет.

Ключ лежал в нагрудном кармане Ноэля, но ему не хотелось, чтобы незнакомцы знали об этом. Почему-то он не чувствовал себя в безопасности, даже когда между ними были ворота.

– Есть, – очень тихо сказал черный парень, буравя взглядом череп Ноэля. – У тебя ведь есть ключ? Он лежит прямо… прямо в твоем кармане. Ага.

– Нет. У меня нет. У меня… э-э… нет ключа.

– Открывай ворота. – Черный парень обвил пальцами прутья решетки. – Давай… Ноэль? Открывай ворота, Ноэль.

Ноэль замотал головой. «Мое имя? Откуда… он… знает… мое имя?» Он словно бы услышал, как кровь хлынула к голове. Потом почувствовал головокружение, слабость, растерянность. «Что плохого случится, если я открою ворота?» – спросил он себя, и другой слабый голос в голове прокричал: «Это не положено. Никаких проблем, никаких проблем…»

– У нас не так много времени, чувак. Подойди сюда…

Правая нога Ноэля дернулась. Он моргнул, голову наполнил грохот диско.

– …и впусти нас, хорошо?

На мгновение ему почудилось, будто он разгуливает по танцполу «Диско-2000» с самой симпатичной лисичкой – должно быть, с Дианой Валерио, и зеркальный шар под потолком разбрасывает тысячи различных цветов, электрически ярких, словно взорвавшаяся новая звезда. И вдруг с тихим «щелк!» музыка оборвалась.

– Вот и хорошо, чувак, – сказал черный парень, входя в открытые ворота.

Он ухватил ледяными пальцами запястье Ноэля и забрал ключ.

– Кто его возьмет? – спросил он у белого парня.

– У новенькой жажда, – ответил тот.

Они отвели Ноэля к заднему борту фургона, открыли дверцу и подсадили внутрь. Лицо Ноэля застыло в безумной кривой усмешке, сердце едва не выскакивало из груди. Ему показалось, что наступило шесть утра, дежурство закончилось и теперь его отвезут домой. «Вот и еще одну ночь продержался, – подумал он. – Не так уж и плохо».

– Только для девушки, – сказал кто-то.

Дверца захлопнулась.

В темном фургоне сидели пятеро или шестеро, и одна из них, тощая, как призрак, взяла его за руку. Он как будто попал в морозильную камеру для мяса. А затем чьи-то руки обхватили его, притягивая к самому сердцу стужи. Он запнулся обо что-то, похожее на кирку, ледяные губы поцеловали его, и холодный язык стремительно ворвался в рот, потом поцеловали в щеку, в подбородок, в горло.

И стало жутко.

Кто-то в темноте вздохнул и застонал.

Мотор ожил и заурчал, фургон проехал через ворота на кладбище Рамона-Хайтс, а парень в футболке с «Королем Кахуна» остался приглядывать за тихой улицей. Машина остановилась в глубине кладбища. Задняя дверца открылась, и из фургона вылезли темные силуэты с лопатами и кирками – пятеро, потому что девушка насытилась и обленилась. Они разбрелись среди деревьев и принялись раскапывать могилы, работая безостановочно, словно хорошо смазанные механизмы. Когда лопата ударила по первому гробу, двое работавших по соседству прервались и подошли помочь. Втроем они откопали гроб меньше чем за минуту и подняли из ямы с неровными стенками. Внутри лежал скелет в черном костюме и пожелтевшей рубашке. Они проворно перевернули гроб, вытряхнули из него кости и затолкали гроб в свой «Ю-Хоул». Потом звякнул второй гроб. Он оказался маленьким, как колыбель, с хрупкими детскими костями внутри. Их тоже высыпали на землю, и они хрустели под ногами, словно сухие ветки, когда второй гроб грузили в фургон.

К исходу часа туда сложили почти тридцать гробов. Кости и холмики земли разбросали по всему кладбищу, а одежда и лица гробокопателей покрылись грязью. Но они продолжали работу до тех пор, пока чернокожий парень в бандане не выпрямился над опустевшей могилой и не произнес тихим голосом:

– Хорош.

Инструменты отнесли в фургон. Темные силуэты забрались в него, и дверца закрылась. Машина подала назад по усеянной костями траве, развернулась и подобрала дозорного у ворот. Затем фургон набрал скорость, выехал с кладбища и повернул направо по Арагон-авеню, к торговому району Эл-Эй.

II

Щурясь от яркого утреннего солнца, Гейл Кларк поставила свой красный «мустанг» на общественную парковку возле бульвара Пико и прошла полквартала до большого серого здания, в прежних своих воплощениях побывавшего школой карате, оздоровительным клубом для домохозяек с избыточным весом, дзен-буддистским храмом и магазином здорового питания, который специализировался на различных морских водорослях. Теперь жирные синие фигурные буквы на витринном окне сообщали: «„ЛОС-АНДЖЕЛЕС ТЭТТЛЕР“. МЫ РАССКАЗЫВАЕМ ТАК, КАК САМИ СЛЫШАЛИ. МЫ РАССКАЗЫВАЕМ ТО, ЧТО САМИ ВИДЕЛИ». Еще там была изображена некая дева в безвкусном длинном платье с горящим факелом в руке.

«Этика кошелька», – подумала Гейл, заходя в парадную дверь.

По всему помещению редакции были разбросаны шесть столов, пребывающих в разной стадии беспорядка: стопки старых номеров «Тэттлер», а также других газет и журналов на полу; ряд картотечных шкафчиков, приобретенных на распродаже; книжный шкаф, набитый ветхими словарями и справочниками, либо унесенными из библиотеки, либо купленными на барахолке. На одной стене сохранилась еще со времен магазина водорослей нарисованная аэрографом картина: пускающие фонтаны киты, весело играющие среди водорослей каланы, сияющее солнце над пляжем, заполненным людьми с идеально здоровыми фигурами. Гейл возненавидела эту картину, поскольку каждый раз, объевшись на выходных «Твинки» и «Орео», приходила в понедельник на работу и вынуждена была смотреть на эти омерзительно здоровые тела. Холли Фортунато, как всегда в обтягивающем черном платье, подняла глаза от стойки администратора, что располагалась примерно в десяти футах от двери с табличкой «Гарри Трейс, редактор».

– Привет, Гейл, – улыбнулась Холли. – Ну ка-а-ак? Хорошо провела выходные?

– Как обычно, – ответила Гейл без всякого выражения, готовая к следующим ритуальным фразам.

– А у меня были чумовые выходные, – выдохнула Холли. Она пользовалась тенями для век с блестками, а груди ее колыхались, как две черные дыни. – Чу-мо-вы-е! Я только что рассказывала Максу…

– Привет, Макс, – сказала Гейл молодому человеку, с усердным видом сидевшему за соседним столом.

Он поднял голову от пишущей машинки и улыбнулся, продемонстрировав брекеты на зубах. Затем, так и не сказав ни слова, вернулся к работе, а Гейл уселась за свой стол в глубине комнаты рядом с подозрительно накренившимся книжным шкафом, повесила сумочку на спинку стула и принялась разглаживать гору газет и журналов, чтобы иметь на прямом прицеле свою пишущую машинку – старенький серый «Ройял» с собственным и, как правило, злобным нравом.

– Я познакомилась с одним парнем на вечеринке в Марина-дель-Рее, – продолжала Холли. – И представляешь себе? Он оказался режиссером. Год назад он снял фильм «Легко и свободно».

– Похоже на название порно, – сказала Гейл.

– Ах нет! Там рассказывается о паре, которая познакомилась на нудистском пляже.

– Вот я и говорю – порно, – ответила Гейл.

Она прошла в дальний угол комнаты и налила себе кофе. Сквозь тонкую, как ткань, стену было слышно, как что-то бормочет себе под нос Трейс.

– Не важно, все равно это был ограниченный прокат, но этот парень сказал, что сейчас работает над другим фильмом и хочет, чтобы я…

Гей отключила внимание и просто кивала всякий раз, когда, как ей казалось, это было уместно. Тем временем в комнату с охапкой «Роллинг Стоун» в руках вошла Бонита Карлин, худенькая девушка с рыжими вьющимися волосами, которая предпочитала одеваться в стиле панк и занималась в газете тем, что сама называла «миром рок-н-ро-о-олла». Холли тут же начала по новой:

– Привет, Бонита! Ну ка-а-ак? Хорошо провела выходные?

– Дерьмово, – ответила Бонита.

Гейл отхлебнула кофе и сверилась с доской заданий. Под каждым именем, написанным шариковой ручкой на клочке цветного картона, висела каталожная карточка с описанием будущей статьи. Гейл по очереди рассмотрела каждую из них, чтобы получить представление о том, что собирается предложить «Тэттлер» на следующей неделе. «Профессор биологии из Юси Эл-Эй, доктор Питер Уиллингэм, заявил, что употребление яиц может вызвать бесплодие. Тел.: 555-49-49, доб. 7»; «Род Стюарт: женатым блондинам живется веселей?»; «Получит ли Ким Новак в этом году „Оскар“ за лучшую роль второго плана? Ее агент хочет поговорить»; «Патруль опустят в нуль: группа автомобилистов обвиняет калифорнийский дорожный патруль в езде без правил. Позвонить миссис Джордан, тел.: 555-70-08».

«Боже мой!» – подумала Гейл, дойдя до своего имени.

На ее карточке было всего три слова: «Зайди. СРОЧНО! Трейс».

Она выпила половину чашки и только после этого постучала в дверь.

– Входи! – послышался из-за двери его голос.

Трейс говорил по телефону. Он махнул Гейл рукой, чтобы она прикрыла дверь и села в кресло рядом со столом. Перед ним лежал свежий номер «Тэттлер» за эту неделю.

– Хорошо, Уоррен, хорошо! – говорил Трейс. – Значит, я своей статьей взъерошил перышки птичкам с большими деньгами. Ну так что? То есть если «Тэттлер» не может говорить правду, то кто тогда может?

Он помолчал, наморщив высокий лоб. Ему было чуть больше сорока – хиппи, который так и не перерос прежний образ жизни. Почти лысый, не считая растрепанных клочков седеющих волос, торчавших за ушами. Очки с толстыми линзами то и дело сползали с невероятно крючковатого носа. Продолжая слушать, он открыл скляночку с витамином C, выдавил оттуда пару оранжевых пилюль, а потом предложил и Гейл, но та решительно замотала головой.

– Чудесно, – снова заговорил Трейс. – Уоррен, мне на них насрать! Эти ребята отгрохали многоквартирный дом, который сползет в Тихий океан, как только разлом Сан-Андреас задумает шевельнуться! И что они собираются делать – подавать в суд на землетрясение?

Он снова выслушал ответ, и лицо его покраснело.

– У него конструктивные дефекты, и экспертиза это подтверждает! И мне плевать, что люди уезжают из их домов. Господи, они и должны уезжать, пока не случилось следующее землетрясение! И все – буквально все наши экстрасенсы – предсказывают большой толчок в ближайшие пять лет. Так что пусть сваливают, пока есть возможность! Послушай, Уоррен, мне пора, мне нужно выпускать газету.

Он опять прервался, губы его по-прежнему шевелились, но не издавали ни звука.

– Что ты хотел мне сказать этой фразой? Мои ребята пишут так, как и не снилось твоей «Токин лиф»!

Трейс опустил трубку с такой силой, что стол задрожал.

– Подожди минутку, Гейл, – сказал он и размеренно задышал. – Негативная аура. Это был мой молчаливый компаньон, сегодня не такой уж и молчаливый.

Он пожал плечами и пододвинул газету к Гейл:

– Ты уже видела? Первая страница – это бомба!

Гейл развернула газету к себе и раскрыла. Там была фотография скелетов, сделанная Джеком на Голливудском мемориальном, занимающая всю страницу и в обрамлении красного пятна. А над ней – кричащий заголовок такого же красного цвета: «КТО ЭТОТ ГРОБОКОПАТЕЛЬ?» А ниже, уже мелким шрифтом: «Читайте шокирующую статью Гейл Кларк на третьей странице».

– Этот… Гробокопатель? – тихо проговорила Гейл, чувствуя, как растет где-то в животе тугой узел напряжения. – Трейс, что это… что это за дерьмо собачье про Гробокопателя?

– Это не дерьмо собачье, – ответил Трейс с искренне обиженным видом. – Я думал, такая раскрутка тебе понравится. Послушай, Гробокопатель вышибет Таракана с первых страниц всех газет этого города!

– Гробокопатель, – повторила Гейл, не веря своим глазам. Ей хотелось заползти в одну из этих ям с фотографии Джека. – Трейс, я не думаю, что моя статья заслуживает такого продвижения. Хорошо, я готова признать, что это жуткая история. Как мне кажется, ничего подобного раньше не случалось, по крайней мере в Эл-Эй, но зачем понадобились эти страшилки? Я ничего такого не подразумевала в своей статье.

– Таракан – это старая песня. Парень залег на дно. Из него уже ничего не выжмешь. Знаешь, что обеспечивает продажу газеты? Зло. Люди покупают журналы, таблоиды или даже «Таймс» в поисках какого-либо зла, которое можно обвинить во всех несчастьях их собственной жизни. И больше всего им нужен злодей – Никсон, или Дракула, или Хилдсайдские душители. Таракан исчез, и мы просто даем людям то, чего они хотят, – нового злодея. И мы можем создать его, Гейл, видит бог, можем! Гробокопатель, крадущийся по кладбищу глубокой ночью, выкапывающий гробы и разбрасывающий кости…

– Прошу тебя, я ведь была там, если ты помнишь. – Гейл вздрогнула и ощутила приступ тошноты, как будто снова вдохнула этот запах гнили под жарким, разнеживающим солнцем. – Копы считают, что это либо какой-то культ смерти, либо дети под наркотой, и то же самое написано в моей статье. Так зачем же нам говорить то, что может оказаться неправдой?

– Ох! Ты ведь не читала своего личного экземпляра, правильно? Посмотри на третьей странице.

Ее захлестнула волна паники. Она раскрыла газету и увидела прямо посреди своей статьи окруженную красной каймой врезку с другими жуткими фотографиями Джека. И заголовок статьи: «Побывал ли Гробокопатель и на кладбище Воскресения Господня?»

– Что это значит? – спросила Гейл, и голос ее дрожал, разрываясь между страхом и яростью.

– Думаешь, у меня нет своих знакомств? Я заинтересовался этим делом и сделал в выходные несколько звонков. То же самое, что случилось на Голливудском мемориальном, произошло в Хоуп-Хилле и на кладбище Воскресения Господня. Пропавшие гробы и все прочее. – Он пожал плечами. – Один мой друг из полиции кое-чем мне обязан, вот я и попросил его отплатить услугой за услугу. А потом сел в субботу вечером за машинку и набрал эту статью.

Гейл быстро просмотрела текст. Написано было ужасно, но основную мысль доносило четко: кладбище Воскресения Господня пострадало от точно такого же вандализма чуть больше недели назад.

– Теперь поняла? – Трейс многозначительно приподнял брови. – Рядом с Гробокопателем Таракан выглядит жалким любителем – во всяком случае, по части нагнетания ужаса.

– Господи! – Гейл положила газету на стол и посмотрела на Трейса в немом оцепенении. – Что же это происходит?

– Вот об этом ты мне и расскажешь. Я хочу, чтобы ты позабыла о старине Таракане и сосредоточилась на Гробокопателе. Может быть, он объявлялся где-то еще, прежде чем вскрыл могилы на кладбище Воскресения Господня, или, возможно, успел где-то поработать уже после Голливудского мемориального. Мне нужно все, что ты сумеешь разузнать, и не позднее чем в четверг вечером. Справишься?

– Трейс, это не может быть один человек. Никому не под силу так разворотить кладбище в одиночку!

– Предположим, он силач. Или, допустим, он приехал на каком-то особом бульдозере, кто знает? В любом случае сфокусируйся на этом отморозке, который поможет нам продать больше газет. Зло, детка, зло! – Он заметил проблеск сомнения в ее глазах. – А теперь что не так?

– Меня так затянуло дело Таракана, что… Трейс, мне кажется, что я не должна его бросать. Думаю, его еще рано списывать в архив. Почему бы Сэнди этим не заняться?

– Послушай, – стоял на своем он. – Никто не видел Гробокопателя в лицо, и ты, как ни крути, в три раза больше писатель, чем Сэнди. А теперь иди. Принимайся за работу.

Гейл неохотно поднялась с кресла.

– Мне хотелось продолжить…

– Гробокопатель, и точка. Ступай!

Она направилась к двери, не в силах поверить в столь дикий поворот событий. В голове стучало, живот скрутило в узел, ей было тошно до глубины души. «Это просто дерьмо собачье, – повторяла она себе. – По-настоящему важен именно Таракан. И вдвое важней, если не забывать о моей карьере. А это вот… дерьмо собачье!»

– Подожди минутку, – уже в дверях остановил ее Трейс. – Ты не видела Кидда? Мне нужно, чтобы он сделал сегодня пару снимков для «Мисс Калифорнийские Секвойи».

– Нет, давненько уже. В субботу вечером мы с ним ходили на концерт Джоан Баэз, но вчера я его вообще не видела. Возможно, он уехал на встречу с ребятами из «Гринписа».

– Парень немного разбрасывается, тебе не кажется? – хмыкнул Трейс. – Слушай, когда у тебя будет свободная минутка, набери его номер для меня, хорошо? Мне и правда очень нужно, чтобы он пришел заранее и сделал снимки.

Все еще не оправившись от потрясения, она кивнула и вышла из кабинета. Холли Фортунато рассказывала спортивному репортеру Биллу Хейлу о широком выборе кнутов, хранящихся в шкафу ее друга-режиссера. Гейл села за стол и принялась перекладывать бумаги, размышляя о том, как бы ей отвертеться от статьи, которую хочет получить от нее Трейс. И все же – меньше чем за две недели были осквернены три кладбища, и не просто осквернены, а разодраны в клочья. Возможно, даже больше. Кому можно позвонить, чтобы все выяснить? Она набросала на листке бумаги имена нескольких знакомых полицейских из отдела по борьбе с вандализмом. Кажется, капитана отдела звали Дэвис Тортиричи, но она не была в этом уверена.

Ее пугало кое-что еще, не всплывавшее на поверхность до тех пор, пока Трейс прямо на него не указал: где Джек? Он сказал, что намерен сорить деньгами и в воскресенье вечером поведет ее на ужин в «Мандарин», но так и не позвонил. Она провела вечер за бутылкой белого вина и чтением поганой книжонки под названием «Грех бессмертия»[43], до зевоты надоевшей и отброшенной прочь уже после четвертой главы. Ей хотелось быть с Джеком, действительно необходимо было оказаться рядом с ним, и она набирала его номер три или четыре раза за вечер. И каждый раз телефон гудел минут десять, прежде чем она клала трубку.

Так где же он?

«Да кто я ему? – спросила она себя. – Курица-наседка?» Но затем рука ее снова потянулась к телефону. Она набрала номер Джека и дождалась, когда в трубке зазвенели гудки.

Джек не ответил.

Он мог быть сейчас в любом из дюжины разных мест. Она уже привыкла к тому, что единственным постоянным его качеством было непостоянство. Он сам с гордостью говорил, что таким и должен быть по гороскопу – двойственным Близнецом.

Гейл повесила трубку, потратила пару минут на то, чтобы приготовить себе еще чашку кофе, а затем отправилась туда, где Кенни Морроу настукивал свою колонку «Советы для здоровья». На этой неделе его колонку открывало письмо читателя из Сакраменто, который полагал, что государство контролирует его сексуальные влечения при помощи лучей, передающихся по цветному ТВ. Гейл как раз подглядывала через плечо Кенни, когда ее телефон вдруг зазвонил, и она бросилась к трубке, решив, что это может быть Джек.

– Гейл? – произнес мужской голос на другом конце провода. – Это Том Чэпмен из «Таймс». Помните меня? Мы встречались на последней пресс-конференции Палатазина.

– Да, конечно. – Она смутно припомнила этого парня – лысеющий здоровяк в коричневом клетчатом пиджаке. – Как поживаете, Том?

– Прекрасно. Даже лучше, с тех пор как я… э-э… прихватил газетку с вашей статьей о том происшествии на кладбище. Кому пришел в голову этот трюк с Гробокопателем?

– Моему редактору.

– Это было круто. Так действительно можно продать пару лишних номеров…

– Чем я могу вам помочь, Том? – перебила Гейл, потому что дерьмовый сарказм в его голосе чертовски раздражал.

– А? Ох, послушайте, не обижайтесь, это же просто шутка. Нет, наоборот, я решил позвонить, чтобы помочь вам. Мы, журналисты, должны поддерживать друг друга. Правильно?

Он помолчал пару мгновений. Гейл так же молча закипала от гнева.

– О нашей истории уже говорят на улицах, вот я и решил поделиться с вами информацией. Мы только что опубликовали несколько рисунков на странице одиннадцать, но, может быть, вам…

– Том!..

– Хорошо, хорошо. Прошлой ночью кто-то перекопал кладбище Рамона-Хайтс в Хайленд-Парке. Украл что-то около двадцати или двадцати пяти гробов, поразбросал покойников к чертям поганым по всему кладбищу. Сторож, парень по фамилии… подождите, сейчас посмотрю в газете… Алькавар, теперь числится среди пропавших без вести. Копы Хайленд-Парка проверили кое-какие следы на траве. Похоже, Гробокопатель приехал в большом фургоне. И не говорите теперь, будто я вам ничего не сообщил.

Гейл быстро записывала информацию в блокнот. «Что за чертовщина у нас происходит?» – задумалась она. В ней впервые сверкнула искра интереса к этому делу.

– У вас есть адрес этого Алькавара? И как, кстати, его имя?

– Ноэль. Я узнал у копов адрес его брата, официально работавшего там сторожем: Коста-Меса-авеню, девятьсот девять, в Хайленд-Парке. Как вы думаете, не мог этот Алькавар сам погрузить гробы? И зачем они ему?

– Я пока ничего не думаю. Я просто ищу начальную точку. Спасибо, что позвонили, Том. Между прочим, все это не значит, что я забросила дело Таракана.

– Ага, я слышал, что вы таки пробрались на встречу с Палатазином, когда нам всем дали от ворот поворот. Думаю, что вы так или иначе разберетесь, что к чему. Э-э… послушайте, Гейл, помните, я вам рассказывал о моих затруднениях с женой? Так вот, я все-таки переехал и теперь, можно сказать, вольная птица. Как насчет того, чтобы поужинать сегодня со мной? Я получил ключ от «Плейбой-клуба», так что вы сможете взглянуть на мою новую квартиру и сказать, что там нужно…

– Сегодня? Э-э… нет, боюсь, что я не…

– Тогда завтра?

– Меня зовет редактор, Том. Поговорим об этом позже. И спасибо пребольшое за информацию. Пока-пока.

Она повесила трубку и перечитала свои записи. Рамона-Хайтс? Получается, что меньше чем за две недели осквернили четыре кладбища? Что за выродки могли пойти на такое? Сатанисты, адепты культа смерти, кто еще? Название «Гробокопатель» всего лишь несколько минут назад вызывало у нее отвращение, теперь же от него мороз пошел по коже. Она сложила в сумочку блокнот и пару биковских ручек и торопливо вышла из редакции, чтобы отправиться на кладбище Рамона-Хайтс.

III

Комиссар полиции Макбрайд сидел в конференц-зале на дальнем конце дубового полированного стола и читал текущий отчет Палатазина о расследовании дела Таракана. Раз в три-четыре минуты он вздыхал, и тогда шеф полиции Гарнетт многозначительно поглядывал на Палатазина через стол, как бы говоря: «Тебе остается лишь надеяться, что он в добром расположении духа, Энди, потому что в твоем отчете нет никакой конкретики».

Палатазин и сам прекрасно это понимал. Еще не было семи, когда он пришел на работу, чтобы допечатать отчет, и начал испытывать стыд уже тогда, когда передавал результат на ознакомление Гарнетту. Там не было ничего, кроме туманных рассуждений, предположений и никуда не ведущих зацепок. В самый конец отчета он включил информацию, полученную от Эми Халсетт и Лиз Коннорс, а также подробно описал работу, проделанную Салли Рисом и его командой в поисках серого «фольксвагена», но даже эта часть на бумаге выглядела удручающе беспомощной.

Макбрайд бросил быстрый взгляд на Палатазина и перевернул страницу. Оттуда, где сидел Палатазин, казалось, будто комиссар вставлен в рамку из государственного флага США с одной стороны и флага штата Калифорния с другой, а за спиной у него пробивался сквозь жалюзи золотой солнечный свет. Под глазами у Палатазина проступали темные круги, и, когда он раскуривал свою трубку в четвертый раз с начала совещания, рука немного подрагивала. Ночь он провел ужасно, сон наполняли неуклюжие чудовища, явившиеся за ним из снежной бури. Они подкрадывались все ближе и ближе среди открытых всем ветрам сосен, что окружали его. Палатазин видел их пылающие глаза, кривые серпы ухмыляющихся пастей с жуткими дьявольскими зубами. И в тот самый миг, когда чудища уже собирались лишить его жизни, откуда-то появилась, паря над снегами, мать Палатазина и схватила его за руку. «Беги! – прошептала она. – Беги, Андре!» Но где-то там, в маленьком домике, Палатазина ждала Джо, и он должен был вернуться за ней, пусть даже для этого требовалось прорваться сквозь строй ухмыляющихся чудищ. «Я не брошу тебя», – сказала мать, и в это мгновение твари вцепились в горло Палатазина.

Он проснулся в холодном поту, и утром за завтраком Джо пыталась разузнать, что ему приснилось. Палатазин рассказал ей что-то про Таракана, он еще не готов был открыть жене правду.

На дальнем конце стола Макбрайд закрыл рапорт и отпихнул в сторону. Его глаза над чашечкой кофе внимательно наблюдали за Гарнеттом и Палатазином и на мгновение ошеломленно замерли при виде ярко-зеленого полосатого галстука, который Палатазин надел со светло-коричневым пиджаком. Комиссар поставил чашку на стол и заговорил:

– Этого мало. Фактически здесь чуть больше, чем совсем ничего. «Таймс» настаивает на публичном освещении хода расследования. Если бы я взял за основу ваш отчет, это было бы пустое сотрясение воздуха. Так в чем трудности? – Он сверкнул голубыми, как лед, глазами. – У нас лучшая полиция во всей стране! Почему же мы не можем поймать одного человека? Капитан, вы две недели работали над этим делом, имея в полном распоряжении все наши силы, от вертолетов до патрульных. Почему я не получил от вас ничего более конкретного, чем вот это?

– Сэр, мне кажется, мы достигли некоторого прогресса, – попытался возразить Палатазин. – Фоторобот преступника уже напечатан на первой полосе сегодняшней «Таймс» и будет отправлен в вечерние газеты. Мы также предоставим его телевизионным каналам ко времени дневных и вечерних новостей. Что касается «фольксвагена»…

– Жидко, Палатазин, – перебил его комиссар. – Чертовски, до ужаса жидко.

– Согласен с вами, сэр, но теперь у нас гораздо больше зацепок, чем раньше. Женщины – уличные проститутки – беспокоятся, что кто-нибудь увидит, как они разговаривают с полицейскими. Они боятся Таракана, но и нам тоже не доверяют. Но именно через них мы и собираемся выйти на этого типа. Мои люди заняты поисками «фольксвагена» с цифрами «два» и «семь» и буквой «Т» на номере.

– Подозреваю, что таких могут быть сотни, – сказал Макбрайд.

– Да, сэр, так и есть. Возможно, даже больше тысячи. Но согласитесь, что эту зацепку стоит разрабатывать.

– Мне нужны конкретные имена, капитан. Фамилии и адреса. Я хочу, чтобы подозреваемых допросили, установили наблюдение. Я хочу, чтобы этого парня поймали.

– Мы все этого хотим, комиссар, – спокойно ответил Гарнетт. – И вы сами знаете, что капитан ежедневно допрашивает подозреваемых и ведет наблюдение. Дело в том, что… в общем, похоже, что Таракан залег на дно, сэр. Возможно, даже уехал из города. Поймать такого непредсказуемого убийцу, психопата, не имеющего мотивов, – самая трудная задача, какую только…

– Ах, избавьте меня от этого. Не хочу слушать ваши признания. – Макбрайд снова перевел взгляд на Палатазина, безуспешно пытающегося раскурить трубку. – Вы говорите, что номер этого «фольксвагена» – единственная зацепка, какая у вас есть, правильно?

– Да, сэр. Боюсь, что так.

Макбрайд громко вздохнул и сложил руки перед собой.

– Я не хочу, чтобы повторилось дело Хилсайдских душителей, капитан. Я хочу, чтобы этого парня – или этих парней – поймали как можно быстрее, пока мы не получили пинка под зад от публики или прессы. Не говоря уже о том, что рано или поздно мы наткнемся на труп еще одной девицы, пока этот слизень остается неопознанным. Я хочу, чтобы его сцапали, понимаете? И сцапали быстро!

Он взял отчет и подтолкнул его по столу к Палатазину:

– Если вы не в состоянии поймать его, капитан, я назначу кого-нибудь другого, кто это сможет. Все ясно? Тогда отправляйтесь работать, оба!

Пока они ждали лифт в коридоре возле конференц-зала, Гарнетт сказал Палатазину:

– Ну что ж, Энди, все кончилось не так плохо, как я думал.

– Не так плохо? Значит, я ничего не понял.

Его трубка остыла до каменного холода, и он засунул ее в карман.

Какое-то время Гарнетт молча разглядывал его.

– У тебя усталый вид, Энди. Издерганный какой-то. Дома все в порядке?

– Дома? Да. А при чем здесь это?

– Если у тебя проблемы, можешь поделиться со мной. Я не против.

– Нет, никаких проблем. Только из-за Таракана.

– О-хо-хо… – Гарнетт помолчал немного, наблюдая за сменой цифр над дверью лифта. – Понимаешь, на таком деле даже самый могучий буйвол может надорваться. Дьявольская ответственность. Говорю тебе, Энди, ты выглядишь так, будто не спал двое суток. Ты… черт побери… ты ведь даже не побрился сегодня утром.

Палатазин провел пальцами по подбородку и почувствовал щетину. Попытался вспомнить, брился ли сегодня, и решил, что, видимо, нет.

– Неудивительно, что твои ребята тоже замечают перемены в тебе.

Они вошли в кабину лифта и начали спускаться.

– Это никуда не годится. Ты теряешь свой авторитет.

Палатазин мрачно усмехнулся:

– Догадываюсь, кто тебе рассказал об этом. Может быть, детектив Брашер? Еще тот бездельник. Или Цайтфогель? Кто-то еще?

Гарнетт пожал плечами:

– Все говорят. Последние дни ты словно сам не свой…

– И поэтому они начали переводить стрелки. Что ж, для этого потребовалось меньше времени, чем я думал.

– Пожалуйста, Энди, пойми меня правильно. Я хочу поговорить с тобой на правах старого друга, хорошо? Ради всего святого, чего ты добивался, когда позвонил Киркленду из Голливудского дивизиона и попросил установить наблюдение за кладбищем?

– Ах вот оно что! – тихо сказал Палатазин. – Понятно.

Дверь лифта открылась в широкий коридор, выстеленный зеленым линолеумом. Они вышли и направились к отделу по расследованию убийств за двойными дверями с матовыми стеклами.

– Ну так в чем там было дело? – спросил Гарнетт.

Палатазин повернулся лицом к нему. Глаза на бледном лице казались черными ямами.

– Это связано с вандализмом на кладбище…

– Я так и думал. Но это не твоя задача и не твоя обязанность. Пусть там прибирается Голливудский отдел по борьбе с вандализмом. Ты занимаешься убийствами.

– Дай мне закончить.

Голос Палатазина дрожал, и Гарнетт невольно подумал, что Энди сейчас сорвется.

– Ты должен знать, что там, где я родился, в Венгрии, люди по другому смотрят на… многие вещи. Теперь я тоже американец, но думаю я до сих пор как венгр. Я все еще верю в то, во что верят в Венгрии. Называй это суевериями, бабушкиными сказками или как-нибудь еще, но я считаю, что это правда.

Гарнетт прищурился:

– Ничего не понимаю.

– У нас другие представления о… жизни и смерти, о том, что ты посчитал бы темой для дурацких фильмов и дешевых книжек в мягкой обложке. Мы уверены, что не все в мире можно объяснить законом Божьим, потому что дьявол имеет собственные законы.

– Ты говоришь о духах? Привидениях? То есть ты хотел, чтобы Голливудский дивизион установил наблюдение за призраками?

Гарнетт едва не рассмеялся, но передумал, увидев убийственно серьезное лицо собеседника.

– Да ладно тебе, это ведь просто шутка. Ты что, подцепил хеллоуинскую лихорадку?

– Нет, я говорю не о духах, – ответил Палатазин. – И никакая это не шутка. Лихорадка – возможно, но эта лихорадка зовется страхом, и он сжигает меня изнутри.

– Энди… – тихо проговорил Гарнетт. – Ты ведь это не всерьез… правда же?

– У меня много работы. Спасибо, что выслушал.

И прежде чем Гарнетт успел остановить его, Палатазин зашел в общую комнату отдела. Гарнеттт еще немного постоял в коридоре, почесывая голову. «Что стряслось с этим чокнутым старым венгром? – думал он. – Он хочет заставить нас гоняться по кладбищам за призраками? Боже мой! Неужели Энди не выдержал ответственности и больше не годится для своей должности? – вяло шевельнулась в голове мрачная мысль. – Надеюсь, мне не придется… применять крайние меры».

Он отвернулся от двери и зашагал к своему кабинету в другом конце коридора.

IV

Интерком на столе Пейдж Ла Санды ожил и затрещал:

– Мисс Ла Санда, вас хочет видеть Филипп Фалько.

Пейдж, эффектная пепельная блондинка сорока с небольшим лет, оторвалась от отчета по промышленному зданию, которое она собиралась приобрести на Слаусон-авеню, и нажала кнопку ответа:

– У него назначена встреча, Кэрол?

Несколько секунд тишины, а затем:

– Нет, мэм. Но он говорит, что речь идет о деньгах, которые вам должны.

– Мистер Фалько может внести плату через тебя, дорогая.

Она вернулась к отчету. Покупка выглядела многообещающе, при должном развитии здание обеспечило бы куда большие производственные мощности, чем сейчас, но цена за него могла бы быть и чуточку…

– Мисс Ла Санда, – послышалось из интеркома. – Мистер Фалько желает поговорить с вами лично.

– Когда и с кем у меня следующая встреча?

– В одиннадцать тридцать, с мистером Доэни из банка Крокера.

Пейдж посмотрела на усыпанные бриллиантами наручные часы «Тиффани». Пять минут двенадцатого.

– Хорошо. Пригласите мистера Фалько.

Через мгновение дверь открылась, и Кэрол впустила в кабинет Фалько – сухощавого мужчину с длинными седыми волосами и глубоко посаженными глазами. На несколько секунд Фалько остановился посреди просторного кабинета, очевидно замерев от восхищения роскошной обстановкой, хотя ему уже дважды доводилось бывать здесь.

– Садитесь, пожалуйста, мистер Фалько, – сказала Пейдж, сидя за столом из красного дерева со стеклянной столешницей, и показала на темное кожаное кресло.

Фалько кивнул и занял предложенное место. В своем помятом коричневом костюме в мелкую полоску он выглядел немногим лучше трупа: бледная кожа имела сероватый оттенок, тощие кисти рук торчали из рукавов пиджака. На фоне огненного буйства ярко-алых роз, стоявших на столике рядом с ним, он казался еще более безжизненным. Его глаза не останавливались ни на секунду, перебегая от стола к лицу Пейдж и к панорамному окну, выходившему на бульвар Уилшир, затем к собственным рукам, сложенным на коленях, снова к столу и опять на лицо хозяйки кабинета.

Она поднесла ему резной портсигар из черного дерева, и Фалько без всяких объяснений взял три сигареты «Данхилл», положив две из них в нагрудный карман, а третью прикурив от зажигалки Пейдж.

– Благодарю вас, – сказал он и откинулся на спинку стула, выпуская дым через нос. – Это ведь, если не ошибаюсь, европейские сигареты?

– Балканский табак, – ответила Пейдж.

– Это сразу чувствуется. Американские сорта сухи и безвкусны. А этот очень напоминает мне табак, который продавали в Будапеште…

– Мистер Фалько, я так понимаю, что вы сегодня принесли мне чек?

– Что? Ах да, конечно. Чек.

Он порылся во внутреннем кармане пиджака, вытащил запечатанный и сложенный конверт. И подтолкнул по гладкой поверхности стола к Пейдж, которая незамедлительно вскрыла его канцелярским ножом из чистого золота. Чек на счет в швейцарском банке был подписан ровным, изящным почерком: «Конрад Вулкан».

– Прекрасно, – сказала Пейдж, глядя на сумму с внутренним восторгом. – Сколько времени займет перевод?

– Не больше недели, – ответил Фалько. – Принц Вулкан планирует в ближайшее время перевести крупную сумму в один из местных банков. У вас есть какие-то предложения?

– На мой взгляд, банк Крокера – самый удобный. Его вице-президент придет ко мне в одиннадцать тридцать. Вы может обсудить это с ним.

– В конверте есть еще кое-что, мисс Ла Санда, – сказал Фалько.

– Да?

Она раскрыла конверт пошире и перевернула вверх дном. Из него выпала маленькая белая карточка с гравировкой: «Не откажите в любезности поужинать со мной. Принц Конрад Вулкан».

– Что это значит?

– Именно то, что там и сказано. Мне поручено пригласить вас на ужин с принцем Вулканом завтра в восемь часов вечера, если вам будет удобно.

– Куда?

– Ну как же, в замок, разумеется.

– В замок? Я так понимаю, что вам удалось уговорить энергетическую компанию обновить линии передач, ведущие туда? Это больше, чем смогла добиться я.

– Нет, – ответил Фалько с легкой улыбкой, но улыбался только рот, глаза же оставались пустыми и немного беспокойными. – У нас пока нет электричества.

– Что же тогда собирается делать ваш принц? Заказать что-нибудь вкусненькое? Боюсь, что мне придется…

– Принц Вулкан весьма заинтересован во встрече с вами, – мягко сказал Фалько. – И предполагает, что обратное тоже верно.

Какое-то время Пейдж молча разглядывала собеседника. «Видел ли он когда-нибудь солнце, этот печальный человек?» А потом прикурила сигарету и вставила ее в мундштук с золотым ободком.

– Я буду говорить с вами откровенно, мистер Фалько, – произнесла она наконец. – Когда вы пришли ко мне в сентябре, чтобы арендовать эту недвижимость, и заявили, что представляете венгерскую королевскую семью, я отнеслась к этому с крайним недоверием. Прежде чем мы подписали договор, я сделала несколько трансатлантических звонков. И не нашла во всем нынешнем венгерском правительстве ни одного человека, которому было бы что-то известно о принце Вулкане. Я уже готова была отказаться от этой сделки, но тут вы внесли первый платеж наличными. Я могу не доверять очень многим людям, мистер Фалько, но всегда доверяю долларам. Эту философию завещал мне мой бывший муж. Да, я заинтересована во встрече с вашим принцем Вулканом… если он и в самом деле принц.

– Он принц. Совершенно определенно.

– Принц страны, которая понятия не имеет о его существовании? Как вы считаете, я не перейду границы дозволенного, если спрошу, откуда у него все эти средства?

– Фамильное состояние, – ответил Фалько. – В настоящее время он занят продажей кое-каких предметов из своей очень древней и очень ценной художественной коллекции.

– Понятно.

Пейдж провела ногтем по рельефным буквам приглашения. И вспомнила, что сказал ей венгерский чиновник во время последнего звонка через океан: «Мисс Ла Санда, мы обнаружили упоминание о Конраде Вулкане в одном из венгерских исторических документов, датируемом ориентировочно тысяча триста сорок вторым годом, но вряд ли там говорится о том джентльмене, которого вы разыскиваете. Этот принц Вулкан был последним представителем древнего рода из северной провинции, претендующего на королевский престол. Ему только исполнилось семнадцать, когда его карета опрокинулась на горной дороге, а самого юношу, предположительно, съели волки. Что же касается неизвестного, выдающего себя за особу венгерского королевского рода, то это, честное слово, совсем другая история. Нам не хотелось бы, чтобы доброе имя нашего правительства было как-то связано с подобными… скажем так, неприглядными делами».

– Для человека королевской крови ваш принц Вулкан слишком мало заботится о собственном комфортном существовании, вам так не кажется? – сказала Пейдж.

– Замок идеально ему подходит. – Фалько затушил сигарету в ониксовой пепельнице, стоявшей перед ним. – Он живет там приблизительно так же, как жил у себя в Венгрии. Ему не нужна роскошь, не нужны бытовые удобства современного мира. Он никогда не пользовался телефоном и не собирается впредь. Для освещения всегда ведь найдутся свечи.

– А для тепла он пользуется каминами?

– Именно так.

– Что ж, мне доводилось продавать или сдавать в аренду как жилые дома, так и промышленные здания самым разным людям, но должна признать, что ваш принц Вулкан – совершенно уникальная личность. – Она затянулась сигаретой и выпустила дым к потолку. – Я приобрела этот замок за смешные деньги. Одно время ребята из «Хилтона» подумывали о том, чтобы перестроить его в отель, но их планы по той или иной причине провалились…

– Замок построен на неустойчивой скале, – тихо проговорил Фалько. – Принц Вулкан сказал мне, что временами чувствует, как дрожат стены.

– Да что вы? – Щеки Пейдж чуть покраснели. Разумеется, ей уже было известно об этом обстоятельстве от экспертов «Хилтона». – Ну ничего, он простоял так больше сорока лет, и я уверена, что простоит еще сорок. По меньшей мере. – Она откашлялась и почувствовала на себе застывший взгляд старика. – Но принц Вулкан никак не связан с местным торговым бизнесом?

– Никак.

– Тогда зачем ему нужны эти склады? Это, конечно, не мое дело. Пока он платит за аренду, меня не должно заботить, что он там хранит, но…

Фалько кивнул:

– Я понимаю ваше любопытство, и принц Вулкан тоже. Поэтому я предложил бы вам принять его приглашение. Там все и объяснится.

– Я никогда раньше не встречалась с принцем, – задумчиво проговорила Пейдж. – Пара шейхов, горстка рок-звезд – это да, но только не принц. Или даже бывший принц, раз уж на то пошло. А сколько ему лет?

– Он достаточно стар, чтобы быть мудрым, и достаточно молод, чтобы иметь амбиции.

– Интригующе. Значит, в восемь часов? – Она подняла карточку, посмотрела на нее, а затем – на подпись, стоявшую на чеке. – У меня уже назначена встреча на завтрашний вечер, но, думаю, я могу ее разок и пропустить. Какого черта! Я никогда еще не ужинала в старом замке, где гуляют сквозняки. Передайте ему, что я сочту за честь поужинать с ним.

– Очень хорошо.

Фалько встал и нетвердым шагом направился к выходу. А потом замер на мгновение, держась за ручку двери.

– Что-нибудь еще? – спросила Пейдж.

Позвоночник Фалько словно утратил гибкость. Старик очень медленно повернулся к ней, и теперь глаза на морщинистом, изможденном лице втянулись так глубоко, что казались всего лишь маленькими черными кружочками где-то в мозгу.

– Я говорил от имени принца Вулкана, – сказал он тихим, усталым голосом. – Теперь я буду говорить от своего имени, и да поможет мне Бог. Отклоните это приглашение, мисс Ла Санда. Отправьтесь на ту встречу, которая у вас назначена. Не приходите в замок на скале.

– Что? – Пейдж неуверенно улыбнулась. – Я ведь уже сказала, что приду. Ни к чему проворачивать нож интриги…

– Я отдаю себе отчет в том, что говорю. – Он помолчал и с таким напряжением посмотрел на Пейдж, что у нее по спине пробежал холодок. – Так какой ответ я должен передать принцу?

– Э-э… я приду. Наверное.

Фалько кивнул:

– Я передам. Доброго дня, мисс Ла Санда.

– Доб… э-э… доброго дня.

И Фалько вышел за дверь.

«Так что же все это, во имя Христа, значит? – спросила она себя. Потом снова взяла чек и мрачно подумала: – Надеюсь, он настоящий».

Присмотрелась к подписи, пытаясь по ней представить, что это за человек. Тонкие изящные линии с затейливым росчерком под именем напомнили ей подписи на старинных пожелтевших документах.

«Вероятно, он писал пером, – решила она. – „Бик“ или „Марк Кросс“ – это не для принца. Он наверняка шатен, очень высокий и худой, как обнаженная рапира. Ему должно быть около пятидесяти, а список его бывших жен, наверное, растянется во весь бульвар Уилшир. Возможно, поэтому он и переехал в Штаты – чтобы избавиться от алиментов».

Пейдж задумалась над тем, что надеть: благоразумный серый деловой костюм или элегантное и сексуальное черное платье? Она решила, что заскочит во время ланча в «Бонвит Тейлор» и посмотрит, что там новенького в витринах.

Интерком снова затрещал:

– Пришел мистер Доэни, мисс Ла Санда.

– Спасибо, Кэрол. Пусть заходит прямо ко мне.

Она сложила чек и, мечтательно улыбаясь, убрала в ящик стола.

V

Кроваво-красный «крайслер-империал» с привязанным к антенне лисьим хвостом плавно припарковался на тротуаре Мачадо-стрит в Восточном Эл-Эй, за три квартала от дома Сантоса на Дос-Террос-стрит. Из машины вышел чернокожий молодой человек в темных очках и в бледно-голубом костюме, настороженно огляделся по сторонам, потом с важным видом прошел несколько футов до некрашеной деревянной скамейки и уселся на нее. Он быстро управился с делами на Уиттиере, поэтому приехал раньше времени и теперь ждал.

На другой стороне улицы между темными кирпичными зданиями были натянуты веревки с разноцветным бельем. Время от времени кто-нибудь – женщина в ситцевом платье, мужчина в грязной майке, ребенок с узкими плечами – проходил мимо окна и останавливался, чтобы бездумно поглазеть на окружающий мир. Из других открытых окон до чернокожего мужчины доносились дребезжание транзистора, грохот кастрюль и сковородок, протяжный детский плач и взвизгивающие в лихорадочном гневе голоса. Кое-где между большими многоквартирными домами втискивались ветхие домики с просевшим крыльцом, с остовами автомобилей и корпусами стиральных машин на усыпанном камнями дворе. Было чуть больше полудня, и солнце с беспощадностью молота крушило высохшие безжизненные улицы; казалось, все вокруг дрожало у самой точки воспламенения, готовое вспыхнуть огнем от каждого щелчка еле двигающейся секундной стрелки. Чернокожий повернул голову с бисеринками пота на щеках и посмотрел на обшитый вагонкой с намалеванными на ней белыми нотами бар, который вполне ожидаемо назывался «Казино „Эль-Музика“». На углу Мачадо-стрит стоял продуктовый магазин с плоской крышей и увешанными рекламой на испанском языке витринами. Тощий пес с выпирающими ребрами обнюхал помойные баки, остановился, злобно посмотрел на чернокожего и торопливо засеменил вглубь переулка.

Этот район созрел для сладких грез, которые продавал Сисеро.

Он снова посмотрел налево и увидел, что к нему приближаются парень и девушка, держась за руки, словно испуганные дети. Парень, больше похожий на ходячий скелет с синими впадинами под глазами, был в выцветших коричневых брюках и рубашке с буро-зелеными цветочными узорами. Девушку можно было бы назвать вполне привлекательной, если бы не угревые рубцы на щеках и не диковатый взгляд. Грязные волосы бессильно свисали на плечи, а голубая блузка едва прикрывала живот. На двоих им вряд ли было больше сорока, но в выражении лиц читалась древняя как мир безысходность.

Сисеро наблюдал за ними, сверкая белыми зубами. Он ткнул большим пальцем в сторону переулка, и парочка поспешила туда. Сисеро еще раз оглядел улицу. «Все спокойно, – решил он. – Копы никогда здесь не ошиваются». Он поднялся и вальяжно направился к переулку, где поджидала парочка.

– Давай, – сказал Сисеро, подойдя к парню.

Тот протянул дрожащей рукой конверт, заляпанный кофейными пятнами. Девушка рядом с ним дрожала и стучала зубами. Сисеро разорвал конверт и быстро пересчитал деньги, наслаждаясь холодными волнами острого нетерпения, что накатывались от их тел.

– На вид все нормально, – сказал он, достал из внутреннего кармана пиджака пакетик с белым порошком и помахал перед носом у парня, который оскалил зубы, как хищное животное. – Сладких грез.

Парень с тихим стоном вцепился в пакет и помчался дальше по переулку, девушка с криком бросилась за ним. Сисеро посмотрел, как они скрылись за углом, а потом положил деньги в карман. «Тупое дерьмо, – подумал он. – Этот придурок даже не проверил, что в пакете. Их ломает так, что они вряд ли даже словят кайф, и еще до наступления темноты им понадобится новая доза. Ничего, они знают, где найти старину Сисеро».

Он мысленно рассмеялся, похлопал по карману и зашагал в сторону улицы.

У выхода из переулка дорогу ему заступила грузная фигура. Сисеро успел сказать только: «Како…» – и на этом все, потому что в следующее мгновение его толкнули в плечо и он отлетел обратно в переулок. От удара о кирпичную стену у Сисеро едва не вышибло дух, он упал на колени. Рука со шрамами на костяшках пальцев ухватила его за воротник и дернула вверх, так что он остался стоять на носках своих серых ботинок из крокодиловой кожи. Темные очки повисли на одном ухе. «Коп!» – пришла ему в голову первая осознанная мысль.

Мужчина, прижавший его к стене, был ростом выше шести футов четырех дюймов, с широкими и твердыми, как бетон, плечами. Смуглый чикано, лет около сорока пяти, с черными яростными глазами под густыми седеющими бровями. Усы тоже были с проседью, как и завитки на висках, среди черных, словно бы мерцающих синевой волос. Глаза сжались в узкие свирепые щелки над выступающим, как скала, носом. Тонкий розоватый шрам поднимался от левой брови к линии волос. Взгляд этого человека обещал смерть, и он так крепко придавил Сисеро к стене, что тому не было никакой возможности дотянуться до десятидюймового ножа в заднем кармане.

«Нет, не коп, – подумал Сисеро. – Этот засранец хочет оставить меня с голой задницей, а может, и убить заодно!»

И тут взгляд Сисеро упал на горло напавшего. И на его белый воротник. «Священник!»

Облегчение волной нахлынуло на Сисеро, и он чуть не рассмеялся. Но как только губы начали растягиваться в улыбку, священник приложил его о стену с такой силой, что клацнули зубы.

– Хватит, чувак! – сказал Сисеро. – Может, отстанешь от меня, а?

Священник холодно посмотрел на него, по-прежнему вцепившись в рубашку Сисеро.

– Что за дрянь была в этом пакете? – пророкотал он. – Героин? Отвечай, пока я не свернул тебе шею, culebra![44]

Сисеро фыркнул:

– Ты не свернешь мне шею, мистер священник. Это против твоей веры.

Резким разворотом плеча тот швырнул Сисеро на землю.

– Эй, полегче! – вскрикнул Сисеро. – Совсем спятил?

– Давно ты продаешь героин Мигелю и его жене?

– Черт возьми, не знаю я никакого Мигеля!

– А кому еще ты продавал?

Сисеро начал было подниматься, но, увидев, как священник шагнул к нему с крепко сжатыми кулаками, решил остаться на месте.

– Да ничего я не продавал!

– Ладно, пусть полиция сама с этим разбирается, sí?[45]

Рука Сисеро начала долгий путь к заднему карману.

– Послушай, белый воротник, лучше не связывайся со мной, понял? Не желаю слышать ни о каких копах. А теперь отойди в сторону и дай мне спокойно уйти по своим делам.

– Вставай! – сказал священник.

Сисеро медленно поднялся, и, пока он выпрямлялся, нож переместился в спрятанную за спиной руку.

– Я сказал: дай мне пройти! – хрипло проговорил он. – Делай что сказано!

– Я долго тебя искал, с тех самых пор, как узнал, что Мигель и его жена подсели на эту гадость. А еще ты продавал ее Виктору ди Пьетро и Бернарду Паламеру, правильно?

– Не понимаю, что за хрень ты несешь. – Сисеро широко усмехнулся, а затем горячий луч солнечного света лизнул стальной язык. – Прочь с дороги, чувак!

Священник посмотрел на лезвие, но не двинулся с места.

– Положи нож на землю, или я заставлю тебя проглотить его.

– Я за всю жизнь не проткнул ни одного белого воротника, но сделаю это, если ты будешь давить на меня. А ты давишь, клянусь Богом! Никто не смеет давить на Сисеро Клинтона, понял?

– Bastardo[46], – тихо ответил священник. – Я воткну этот нож тебе в задницу и отправлю вприпрыжку домой к твоей мамочке.

– А?

От таких слов священника Сисеро на мгновение остолбенел. Эта секундная нерешительность вынесла ему приговор, поскольку именно в этот момент вылетевший из ниоткуда кулак священника обрушился на голову Сисеро. Он пошатнулся, махнул ножом, но внезапно как будто мощные тиски до хруста сдавили его запястье. Сисеро вскрикнул от боли и выронил нож. Но тут в поле его зрения появился другой кулак, вдавивший зубы ему в рот, который тут же наполнился кровью. Сисеро начал падать, но священник ухватил его за шиворот и потащил по переулку. А потом на улице Мачадо, на глазах у множества людей, наблюдавших за всем этим из окон, священник поднял Сисеро и вколотил его в мусорный бак.

– Попробуй только еще раз появиться на моих улицах, – сказал священник. – Я с тобой еще не так разберусь. Comprende?[47]

– Фонял, – прошепелявил Сисеро, выплевывая кровь и кусочки зубной эмали.

Он попытался выбраться из бака, но тут черные волны обрушились на него и зашвырнули на самое дно моря.

– Эй, отец Сильвера!

Священник обернулся на крик. К нему бежал маленький мальчик в синих джинсах и потертых белых кроссовках. Подбежав ближе, мальчик заметил торчавшие из помойного бака руки и ноги и остановился с раскрытым от изумления ртом.

– Привет, Леон! – сказал отец Сильвера, потирая содранные костяшки правой руки. – Почему ты не в школе?

– Э-э… не знаю, – ответил мальчик и отступил на шаг, потому что рука Сисеро шевельнулась. – Я не сделал домашку.

– Это не оправдание. – Сильвера строго посмотрел на него. – Твой отец разрешил тебе остаться дома вместо школы?

Леон покачал головой:

– Я должен позаботиться о сестренке. Папа вчера не вернулся домой.

– Не вернулся домой? А куда он пошел?

Мальчик пожал плечами:

– Он велел мне остаться с Хуанитой, а сам собрался поиграть в карты. Это было вчера вечером.

– И он сегодня не ходил на работу?

Леон снова покачал головой, и плечи Сильверы чуть поникли: он помог Сандору Ла Пазу устроиться на работу в гараже, даже поручился за этого ни на что не годного бастарда. А теперь Сандор, по всей видимости, проиграл в карты недельный заработок местным шулерам, а потом напился в баре до беспамятства.

– У вас с Хуанитой все в порядке?

– Si, у нас все хорошо, святой отец.

– Ты поел что-нибудь на завтрак?

Мальчик повел плечами:

– Чипсы «Тако». Но Хуаните я налил стакан молока.

– Твой папа оставил вам какие-нибудь деньги?

– Оставил немного, в ящике стола. – Лицо мальчика слегка помрачнело. – Он ведь вернется домой?

– Конечно вернется. Наверное, он уже дома. И лучше бы ты сам тоже вернулся и присмотрел за Хуанитой. Она еще слишком маленькая, чтобы оставлять ее одну. Беги скорей. Я загляну к вам чуть позже.

Леон просиял и уже отворачивался, когда услышал слабый стон, и это точно стонал не человек в мусорном баке. Мальчик обернулся и увидел, как отец Сильвера дрожащей ладонью утирает пот со лба.

– Вы себя хорошо чувствуете, святой отец?

– Да. А теперь скорее домой. Скоро увидимся. Беги!

Мальчик помчался к дому. Ему стало лучше от того, что отец Сильвера пообещал навестить их. Раз уж padre[48] сказал, что все будет хорошо, значит так и будет. И папа тоже окажется дома. Падре настоящий волшебник.

Сильвера понимал, что люди смотрят на него из окон. «Не сейчас, – сказал он себе. – Пожалуйста, не дай этому случиться прямо сейчас!» Он опустил руку, и та задергалась в беспорядочных спазмах. Почувствовав, как внутри закипает ярость, он внезапно пнул ногой помойный бак, и Сисеро вывалился через край прямо в сточную канаву. Он шевельнулся и попытался встать на ноги.

– Запомни мои слова, – сказал Сильвера. – Не ошивайся здесь больше. Я буду следить за тобой.

Сисеро доковылял до своего «империала», сел за руль и включил зажигание. Затем сплюнул кровью в сторону Сильверы и крикнул:

– Я достану тебя, сучара!

Автомобиль с ревом сорвался с места, оставив за собой синий дымок выхлопных газов и запах горелой резины.

Сильвера засунул руки в карманы и зашагал прочь от бдительных взглядов. И успел завернуть за угол, прежде чем желчь вулканической лавой поднялась из желудка. Он согнулся пополам, и его вырвало прямо на стену, а тем временем пальцы в карманах дрожали, словно их дергали за невидимые нити. Сильвера вытащил руки и прислонился спиной к размалеванной граффити стене, наблюдая за тем, как дергаются пальцы и пульсируют под кожей вены. Казалось, они принадлежали кому-то другому, потому что Сильвера не мог больше управлять ими и не знал заранее, когда начнутся или закончатся эти спазмы. Они еще не приступили к медленному подъему по предплечьям, как сказал ему любезный доктор из окружной больницы. Но это только вопрос времени. Раз начавшаяся смертельная пляска мускулов уже необратима.

Мгновение спустя он двинулся дальше, мимо еще сильнее обожженных солнцем многоквартирных домов и еще более приземистых пыльных домиков, зажатых между кирпичными стенами. Баррио словно бы уходил в бесконечность, одна узкая замусоренная улица сменялась другой. Сильвере казалось, что это место пропахло гниющими, задыхающимися душами, смердящими трупами тех, кто погиб в тупиках гигантского, запутанного лабиринта жизни. «Так много всего нужно сделать, – повторял он себе на ходу. – Так много дел, и так мало времени». Ему предстояло отыскать Мигеля и Линду и уберечь их от дьявольской отравы, но это может оказаться нелегкой задачей. Один раз попавшись на крючок, куда легче уплыть в забвение героиновых грез, чем вернуться к суровой реальной жизни. Сильвера знал, что это такое: на внутренней стороне обоих локтей у него остались следы от иглы как свидетельства того, что он два года провел на грани скотского существования.

«Так много дел и так мало времени, – думал он. – Господи, помоги мне! Прошу Тебя, дай мне силы. И время. Пожалуйста!»

В конце квартала он разглядел колокольню своей церкви, зажатую между домами. Она была выкрашена в белый цвет, а большой бронзовый колокол отражал крупинки солнечного света, проникавшего сквозь открытые ставни. Сильвера нашел этот прекрасный колокол в заброшенной миссии городка под названием Борха, неподалеку от мексиканской границы. Город почти обезлюдел, и от него исходила аура древнего зла. Один из немногих оставшихся жителей рассказал Сильвере, что несколькими годами раньше сюда пришел человек, именующий себя Баалом, и с той поры Борха был осквернен. Сильвера больше сотни миль вез этот колокол из пустыни на своем пикапе по извилистой, выжженной солнцем дороге. С помощью кое-кого из жителей района он соорудил подъемник и затащил колокол на башню. Потом много недель надраивал его, очищая от ржавчины, зато теперь колокол пел радостным, чистым голосом, зазывая на воскресную мессу и объявляя о субботних венчаниях, или тихо и скорбно звонил на погребальных процессиях, став символом церкви Святой Марии. Не так давно у самой вершины колокола появилась трещина, и теперь она постепенно сползает к ободу. Участь колокола была ясна, и все же он должен прослужить еще долго. Сильвера улыбнулся, вспомнив, как Леон и другие дети называли его «голосом Марии».

Отец Сильвера подошел к церкви и поднялся по шатким деревянным ступенькам переднего крыльца. Он чувствовал себя немного лучше, перестал потеть, и руки тряслись уже не так, как было недавно. Во всем виновато усилие, которое ему пришлось приложить, чтобы отшвырнуть торговца героином. Сильвера знал, что лучше не делать таких вещей, но он еще не растерял своей буйволовой силы, и на этот раз гнев одержал верх над ним.

Внутри церковь была тесной, почти до клаустрофобии: деревянные скамейки жались друг к другу, а от входной двери к алтарю бежала винно-красная ковровая дорожка. На алтаре стояло отполированное до блеска, тяжелое бронзовое распятие на узорном постаменте. Дальше, за дешевой керамической статуей Девы Марии с младенцем Христом на руках, виднелось большое овальное витражное окно, расщепляющее солнечный свет в калейдоскоп белых, лазурных, фиолетовых, янтарных и изумрудных красок. В центре окна был изображен Иисус с посохом, а за ним – зеленый холм, усыпанный пасущимися овцами. В солнечную погоду казалось, что круглые глаза Иисуса излучают теплый коричневый свет, в пасмурные дни они приобретали сурово-серый предгрозовой оттенок. Сильверу очень занимали эти изменения, напоминающие о том, что даже у Иисуса Христа случаются не лучшие дни.

Сильвера прошел через всю церковь в свое жилище, гулко стуча по деревянному полу. В небольшой, выкрашенной белым комнате умещались кровать с тонким матрасом, комод с ящиками, настольная лампа для чтения и раковина в углу. Верхнюю полку занимали книги в твердых переплетах, в большинстве своем относящиеся скорее к политике и социологии, чем к религии: «Футурошок» Элвина Тоффлера, «Политика зла» Джеймса Вирги[49], «Притягивание Луны» Марго Адлер. На нижней стояли тостер и электроплитка, оба в не вполне исправном состоянии. Стены украшали картинки, которые нарисовали цветными карандашами детишки из его прихода: скользящие по зеленому океану парусные лодки, машущие руками из окон человечки, весело парящие в облаках воздушные змеи всех цветов радуги. Рядом с красочным туристическим плакатом «Полюбуйтесь на чудеса Мехико» висели керамическое распятие и пейзаж в рамке, изображающий рыбацкую деревню и сохнущие на солнце сети. Эта картина напоминала Сильверу ту деревню, в которой родился он сам: Пуэрто-Гранде на берегу Мексиканского залива. Еще одна дверь вела в крошечную каморку с шумным унитазом и заикающимся душем.

Сильвера подошел к раковине, налил воды в чашку и осторожно попробовал. «Не такая уж и плохая сегодня», – подумал он и с удовольствием выпил до дна, пролив лишь несколько капель на рубашку, потому что рука его уже не так сильно дрожала. Потом ему послышалось, будто входная дверь открылась и тут же захлопнулась снова. Да, теперь он уже точно различал стук шагов. Сильвера отставил чашку в сторону и быстро вышел из комнаты.

Молодой человек в бледно-голубой рубашке и выцветших обтягивающих джинсах стоял возле алтаря и смотрел на витражное окно. Темные испуганные глаза казались очень усталыми. Сильвера остановился, присмотрелся к нему и едва узнал.

– Рико? – тихо спросил он. – Рико Эстебан?

– Да, святой отец, – ответил Рико. – Это я.

– Боже милосердный, как ты вырос! – Священник шагнул к нему и сдержанно, но крепко пожал руку. – В последний раз я видел тебя… Ладно, даже думать не хочу о том, сколько лет прошло! Ты стал настоящим мужчиной.

Рико с улыбкой пожал плечами и подумал: «Эх, святой отец, если бы вы только знали…»

– Так вот, я слышал, что ты уехал из баррио. Ты теперь живешь на бульваре Сансет?

– У меня квартира на Стрипе.

– Рад это слышать. А где ты работаешь?

– Я работаю сам по себе, – сказал Рико и, заметив, каким жестким стал взгляд Сильверы, торопливо добавил: – То здесь, то там. Пытаюсь открыть свою службу доставки.

Сильвера кивнул. Разумеется, он понимал, что Рико, вероятно, занимается продажей наркотиков или сутенерством, а может быть, и тем и другим сразу. У парня слишком гладкие ладони, и он не получил образования, необходимого для работы за письменным столом, хотя, играя еще ребенком возле этой самой церкви, Рико проявлял здоровое любопытство к жизни, которое, как надеялся Сильвера, со временем преобразится в поиски настоящих знаний. В сердце Сильверы кольнуло от жалости и скорби. «Еще одна потеря, – подумал он. – Ужасная потеря».

– Я неплохо устроился, – сказал Рико, чувствуя, что происходит сейчас в голове священника, в глубине этих черных, бездонных глаз.

– Садись, пожалуйста. – Сильвера указал на переднюю скамью и сам сел рядом с Рико. – Ты прекрасно выглядишь.

И это была неправда, потому что выглядел Рико опустошенным, как выпитая бутылка, и гораздо более худым, чем можно было ожидать. Сильвера задумался о том, что же продает Рико? Кокаин? Амфетамины? «Ангельскую пыль»? Но уж точно не героин. У Рико хватало ума не связываться с отбросами, и он наверняка помнил, как кричали из окон наркоманы, когда вкалывали себе дозу, смешанную с детской присыпкой или сахаром.

– Много времени прошло, – сказал Сильвера.

– Ага, давненько я сюда не захаживал. – Рико осмотрелся, и взгляд его остановился на окне. – Я почти забыл, как все здесь выглядит. Что меня удивляет, так это то, что никто до сих пор не разбил окно.

– Пытались. У меня были кое-какие неприятности с «Головорезами».

– Это банда отморозков. Нужно было позвонить копам.

– Нет, это наши соседские дела, ничего такого, чего я не мог бы уладить. А твое отношение к полиции, как я вижу, изменилось с тех пор, как ты перестал водиться с «Костоломами».

– Вы ошибаетесь, святой отец. Я по-прежнему считаю копов никчемными свиньями, но в одиночку вам не справиться с «Головорезами». Они перережут вам горло так же быстро, как и любому другому. Может быть, даже быстрей.

Сильвера задумчиво кивнул, вглядываясь в глаза Рико. Казалось, там клокотала какая-то ужасная ожесточенность, это был взгляд давно не кормленной собаки. И что-то там было еще, что-то, лежавшее куда глубже и ближе к душе Рико. Сильвера разглядел только короткую вспышку, мерцающую, как черная ртуть, и опознал в ней страх – ту эмоцию, которую в последнее время так часто видел в зеркале.

– Ты пришел ко мне не без причины, Рико. Я могу помочь тебе?

– Не знаю. Может быть, да, а может быть, нет. – Он пожал плечами, посмотрел на витражное стекло и словно бы через силу проговорил: – Святой отец, Мерида Сантос не заходила к вам в последние два дня?

– Мерида? Нет.

– О боже! – тихо сказал Рико. – Я думал, что она могла… ну, понимаете, прийти сюда, чтобы поговорить с вами. Она… она забеременела от меня, а теперь пропала. Даже ее чокнутая мамаша понятия не имеет, где она, а я не могу спать по ночам, не зная, что с ней.

– Не спеши. – Священник сжал плечо Рико. – Успокойся и расскажи мне все с самого начала.

Рико глубоко вздохнул.

– Я заехал за ней в субботу вечером…

Рико закончил рассказ, положив крепко сцепленные руки на колени.

– Сегодня утром я позвонил копам и переговорил с тем парнем, который занимается розыском пропавших. Он сказал, что не стоит беспокоиться, люди часто исчезают на пару дней, а потом возвращаются. Сказал, что это называется «сбежать из дому», и тогда я понял, что он не принял мои слова всерьез, понимаете? Он сказал, что раз уж ее мать не волнуется, то мне тем более не стоит. Никчемная свинья! Я не знаю, что теперь делать, святой отец! Боюсь… с ней могло случиться что-то плохое.

Черные глаза Сильверы помрачнели. Он понимал, что в этом районе с Меридой Сантос могло случиться все, что угодно, – похищение, изнасилование, убийство. Ему не хотелось даже думать об этом.

– Мерида – хорошая девушка. Не представляю, чтобы она могла сбежать из дому. Но раз уж ты говоришь, что она беременна, то, может быть, Мерида просто боится показаться на глаза матери.

– Кто бы на ее месте не испугался? Эта старуха пыталась пырнуть меня разделочным ножом.

– Это было вчера?

Рико кивнул.

– Тогда, может быть, Мерида уже вернулась домой? Может быть, она только переночевала где-то в другом месте, потому что боялась рассказать матери о своей беременности?

– Может, и так. Я подумывал о том, чтобы снова позвонить копам из отдела розыска пропавших и назваться отцом Мериды или дядей. Но знаете, что мне сказал этот бастард? Он сказал, что очень занят и не может разыскивать каждую маленькую девчонку, решившую сбежать из баррио. Чем он занят? Что это за куча дерьма? – Он внезапно замолчал. – Ой, простите, святой отец.

– Все в порядке. И я согласен с тобой. Это куча дерьма. А что, если мы отправимся к миссис Сантос вместе? Может быть, Мерида уже пришла домой, или же миссис Сантос может поговорить со мной откровенней, чем с тобой.

Сильвера поднялся со скамьи.

– Я люблю ее, святой отец, – сказал Рико, тоже вставая. – И хочу, чтобы вы это знали.

– Может быть, и любишь, Рико. Но не уверен, что ты любишь ее достаточно сильно.

Рико ощутил укол совести. Глаза Сильверы, словно осколки черного стекла, отражали все тайны души Рико. Он пристыженно замолчал.

– Ладно, – сказал Сильвера и похлопал его по плечу. – Пойдем.

VI

– Вот что мы получили. – Салли Рис положил толстую пачку белых, с синими графами, компьютерных распечаток посреди полного беспорядка на столе Палатазина. – Ребята в транспортном отделе совсем с ума посходили, но они сейчас снова прогоняют через компьютеры весь список номеров, на тот случай, если с первого раза что-то пропустили. Хотя Тейлор и говорит, что это крайне маловероятно. Как видите, в Эл-Эй хватает людей, которые водят серый или светло-голубой «фолькс» с буквой Т и цифрами два и семь на номере.

– Боже мой! – сказал Палатазин, разворачивая список. – Не думал, что даже во всем штате может быть столько «фольксвагенов».

– Это все варианты, какие только может предложить компьютер.

Палатазин прикусил свою трубку.

– Разумеется, он может ездить и с краденым номером.

– Прошу вас, выбросьте это из головы. Если так, можно просто утроить количество номеров в списке. А если эта цыпочка ошиблась хотя бы в одной цифре, тогда вообще вся работа насмарку.

– Ладно, будем надеяться, что она не ошиблась. – Палатазин просмотрел список, насчитывающий несколько сотен имен и адресов. – Они сгруппированы по районам?

– Да, сэр. Тейлор думал, что компьютеры в конце концов взорвутся, но он составил программу так, чтобы они разбили всю информацию на двадцать основных районов. Например, первые двадцать пять адресов или около того находятся в квадрате между Фэрфакс-авеню и Альварадо-стрит.

– Отлично. Это чуть облегчит жизнь нашим детективам. – Палатазин отсчитал двадцать восемь адресов и оторвал этот кусок от списка. – Распредели всех, кто сейчас свободен, по командам и раздай каждой столько номеров, сколько сможешь. А мы с тобой возьмем вот эти.

– Есть, сэр. Ох, а это вы видели?

Он поднял со стола утренний выпуск «Таймс». На первой полосе в рамке с черной каймой под заголовком «Вам знаком этот человек?» был напечатан фоторобот того, кого они разыскивали.

– Это должно нам помочь.

Палатазин забрал у него газету и положил на стол.

– Надеюсь, что так. У меня тут мелькнула мысль, что этот парень может оказаться страховым агентом из Глендейла – женат, двое детей, кошка, – который просто любит немного поразвлекаться на стороне. Если так, то мы вернулись к исходной точке.

Внезапно он вскинул голову, как будто что-то услышал, и уставился сквозь Риса в угол кабинета.

– Капитан? – окликнул его Рис несколько секунд спустя и оглянулся через плечо.

Никого там, разумеется, не было. Тем не менее он почувствовал, как между лопатками пробежал холодок, как будто кто-то стоял прямо у него за спиной.

Палатазин очнулся и отвел взгляд, заставляя себя смотреть на список с именами и адресами. «Гарвин, Келли, Воан…» Ему почудилось, будто в углу что-то шевельнулось… «Мета, Сальваторе, Хо…» Там, где вчера стоял призрак его матери… «Эмилиана, Лопес, Карлайл…» Но прежде чем он успел сосредоточиться, слабое движение, напоминающее ленивый плеск мутной воды, успело затихнуть. Он быстро оглянулся на Риса.

– А что… э-э… по другому вопросу, которым я просил тебя заняться?

– Без особого успеха. Не нашлось ничего, способного вызвать нужный нам результат, что можно было бы приобрести без рецепта. Один из фармацевтов сказал, что так может пахнуть клей для авиамоделей, и, если им надышаться, то можно опьянеть, но не отключиться сразу. То же самое с некоторыми спреями от муравьев и тараканов, которые есть в свободной продаже. И даже лаком для волос.

– Нет, думаю, это не то, что нам нужно. Может быть, у нашего друга есть знакомый аптекарь, который готовит для него что-то особенное?

Он набрался смелости и снова посмотрел в тот угол. Ничего, совсем ничего.

– Возможно. А еще другой парень рассказал мне, что раньше можно было купить успокоительное средство на основе хлороформа. Пару раз нюхнешь – и сидишь на жопе ровно. Но оно больше не продается.

Палатазин нахмурился.

– Мы долго можем… как это говорится? Гадать на кофейной жиже.

– На кофейной гуще, – поправил его Рис, потом взял оставшуюся часть распечатки и шагнул к двери. – Я раздам это. А обедать-то вы сегодня собираетесь?

Палатазин показал на заваленный папками бумажный пакет на столе:

– Прихватил с собой из дома.

– Ну так сейчас самое время. Bon appétit![50]

– Спасибо.

Палатазин посмотрел на свою часть списка. Он не сомневался, что многие из этих адресов уже неверны. Кого-то из этих людей невозможно будет найти, кто-то, вероятно, уже продал свою машину. Так или иначе, но работу нужно выполнить, больше ему не за что было зацепиться. Он отложил ненадолго список и потянулся за обедом и газетой, которую оставил Салли. Сегодня Джо приготовила ему сэндвич с ветчиной и салатом, а еще там был маринованный огурец, красное яблоко и банка овощного сока «В-8». Палатазин понимал, что уже через час после еды его живот снова заурчит, но он обещал Джо, что постарается какое-то время продержаться на этой диете. На прошлой неделе он сорвался и послал сотрудника за пончиками с шоколадным кремом уже в середине рабочего дня.

Он снова посмотрел в угол – и ничего, конечно же, не увидел, если там вообще когда-либо что-то было. Потом повернулся, открыл жалюзи и принялся за сэндвич, пролистывая газету. За пятнадцать минут он добрался до одиннадцатой страницы, и тут в глаза бросился заголовок «Вандалы напали на кладбище в Хайленд-Парке». Палатазин перечитал статью дважды, сердце заколотилось, как кузнечный молот. Он отыскал в ящике стола ножницы и аккуратно вырезал статью. По ходу вырезания он вдруг вспомнил, что его мать тоже держала под рукой ножницы, когда просматривала «Таймс» и «Геральд игзаминер», «Нэшнл инкуайер» и «Тэттлер», журнал «Стар энд фейт» и дюжину прочих, а потом убирала вырезанные статьи в маленькую жестяную коробочку, которая до сих пор стоит на верхней полке шкафа в ее спальне. Палатазин привез коробочку из «Золотого сада» обратно домой после смерти матери. Он еще раз прочитал статью, сложил газету и сунул в карман рубашки. В висках глухо загрохотало, а когда он посмотрел на недоеденный обед, его чуть не вывернуло.

Потому что теперь он знал, что они здесь. Прячутся в восьмимиллионном городе, на другой половине земного шара, за много миров от венгерского Крайека. Крадутся в темноте, разгуливают по улицам и бульварам Лос-Анджелеса в человеческом облике, разрывают городские кладбища в поисках… «Боже мой! – подумал он и вздрогнул так, что едва не раскололся надвое. – Что же делать?»

Кто поверит в это, прежде чем станет слишком поздно? Потому что одним из их главных преимуществ, той силой, что поддерживала существование этих тварей в мире, прошедшем путь от запряженной быками повозки до «кадиллака» и от пращи до лазерного луча, всегда было неверие в то, что они реальны. «Рациональное» мышление сделалось их щитом-невидимкой, потому что они подстерегают людей в стране ночных кошмаров.

«Что же делать?» – спросил сам себя Палатазин, паника забурлила глубоко внутри, словно варево в котле.

Постучав в дверь, в кабинет заглянул лейтенант Рис.

– Капитан? Группы составлены. Мы готовы начать.

– Что? Ах да, конечно.

Он встал, натянул пиджак и взял список адресов со стола.

– Вы в порядке, капитан? – спросил Рис.

– В полном. – Палатазин сердито кивнул. «Что же делать?» Он взглянул на Риса и отметил, что у того озабоченный вид. «Теперь и он тоже думает, что я сломался», – подумал Палатазин и услышал мрачный ответ, прозвучавший у него в голове: «А что, разве не так?»

Рис развернулся, и Палатазин вышел следом за ним.

VII

Дом отбрасывал густую тень на Дос-Террос-стрит. Перед ним, наполовину на тротуаре, стоял на двух спущенных колесах и двух цементных блоках изъеденный ржавчиной «форд». Пыльный ветер трепал веревки с бельем, развешенные на верхних окнах. Когда отец Сильвера выходил из машины Рико, с одной из веревок слетела рубашка и спланировала на землю, с пугающей безнадежностью взмахивая рукавами.

На крыльце, положив голову на лапы, спал тощий, бурый дворовый пес. Рико остановился на тротуаре и оглядел дом. Кое-где окна были открыты, но в них не показалось ни одного лица.

– Миссис Сантос живет на пятом этаже, правильно? – спросил Сильвера, поднимаясь по ступенькам.

– Точно. Пятый этаж. Квартира Д. Эй…

Сильвера, уже поднявшийся до половины крыльца, обернулся к нему:

– Что такое?

Рико по-прежнему смотрел на дом.

– Я… не знаю. Как-то странно все.

– Идем.

Сильвера шагнул на еще одну ступеньку, и тут пес внезапно приподнял голову. Его глаза вспыхнули, как огненные осколки топаза.

– Святой отец… – позвал Рико.

Пес встал, повернул морду к людям и оскалил зубы с низким утробным рычанием. Сильвера замер.

– Пните эту чертову шавку, – сказал Рико и подошел к священнику.

Сильвера не шевельнулся, и тогда Рико попытался попасть ногой в бок псу, но тот ловко отскочил, а потом вернулся на место с еще более глубоким и угрожающим рычанием.

– Пошел вон! – крикнул Рико – Убирайся!

– Чей это пес? – спросил Сильвера.

Рико пожал плечами. Священник шагнул вперед, но пес присел перед дверью, готовый к прыжку.

– Чей бы он ни был, но он явно не желает пускать нас внутрь. Думаю, лучше попробовать войти через другую дверь и не рисковать покусанными ногами.

– Вот ведь зараза! – проворчал Рико и сплюнул на пса.

Тот даже не шевельнулся. Сильвера уже зашагал по переулку вдоль дома, а через мгновение Рико тоже сдался и последовал за ним.

Они нашли запертую дверь, ведущую в подвал. Сильвера решил обойти дом сзади, но Рико ударом ноги расколол гнилую раму. Дверь повисла на петлях. Сильвера хмуро взглянул на Рико, но тот лишь пожал плечами.

– Вот как мы зайдем в дом, отец.

И он шагнул в пропахший плесенью низкий подвал.

Внутри была почти непроглядная тьма, но все же в тусклом свете из приоткрытой двери Сильвера смог различить смутные контуры – потрепанный диван, что лежал на боку, словно выпотрошенная свинья, пару сломанных стульев без сидений и спинок, корпус телевизора, горы бумаги и чего-то похожего на свернутые коврики или душевые занавески. По всему полу валялись окурки и банки из-под пива. Рико и Сильвера поднялись по шаткой деревянной лестнице к другой двери, открыли ее и оказались в подъезде дома. Пес все так же лежал на крыльце, но теперь его отделяла от них закрытая дверь. Казалось, пес опять заснул.

Они начали подниматься на второй этаж, хлипкие ступени скрипели под ногами. Пройдя площадку второго этажа, Рико вдруг понял, почему волосы у него на загривке встали дыбом: в доме стояла полная тишина, как в могиле.

– Как здесь тихо! – почти в то же мгновение заговорил священник, и голос его прокатился эхом по всему коридору. – Сколько людей живет в этом доме?

– Не знаю. Может, пятьдесят или шестьдесят. Господи, еще вчера здесь стоял такой шум, что даже думать мешал. Плакали дети, кричало радио, ругались взрослые… – Он посмотрел наверх. – Боже, куда все подевались?

В коридоре третьего этажа Сильвера постучал в дверь, на которой баллончиком с зеленой краской было криво выведено: «Диего». Дверь приоткрылась со скрипом на несколько дюймов, и Сильвера заглянул внутрь:

– Диего? Ты дома, приятель?

Стол был опрокинут, по деревянному полу ползали мухи, слетевшиеся на остатки еды, что выпала из тарелок и стаканов. Сердце Сильверы тревожно застучало.

– Подожди минутку, – сказал он вошедшему Рико.

Кто-то затолкал в щели вдоль подоконника старые газеты и закрыл ими же оконные стекла, приглушив яркий дневной свет до туманного полумрака. За неубранной кроватью виднелась дверь в ванную. Сильвера открыл ее и уставился на карниз для душевой занавески. Он был погнут, крючки разлетелись по полу. Сама занавеска куда-то пропала. Сильвера обернулся к Рико, вставшему у него за спиной.

– Дверь в квартиру напротив тоже открыта, – сказал Рико. – Там никого нет.

Сильвера прошел мимо Рико и посмотрел на опрокинутый стол.

– По крайней мере, вчера вечером Диего был дома. Похоже, это его ужин. – Он бросил взгляд на закрытое газетами окно. – Здесь и так темно, зачем он пытался уменьшить свет?

Священник вышел в коридор и проверил другие двери, все они оказались незаперты, квартиры стояли пустыми, но с явными признаками того, что в них еще недавно кто-то жил: окурки сигарет и сигар в пепельнице, тарелки в раковине или на столе, одежда в шкафу. Некоторые двери были взломаны, деревянные рамы вокруг замков пошли трещинами. Кое-где дерево как будто бы расцарапали звериные когти.

– Есть здесь кто-нибудь? – крикнул Рико в сторону лестницы.

Его голос прокатился по всему дому и остался без ответа. Побледнев от страха, он посмотрел на священника.

– Идем наверх.

Сильвера начал подниматься дальше. В коридоре четвертого этажа было так же тихо, как и в остальных. В тусклом свете Рико разглядел открытые настежь двери с точно такими же глубокими царапинами, как и внизу.

Прямо над лестничной площадкой четвертого этажа Сильвера остановился и широко раскрытыми глазами уставился на стену. Новые граффити перекрывали нарисованные раньше: «ЗДЕСЬ БЫЛ ПЕРЕДОЗ». «ГАДЮКИ – КОРОЛИ». «ЗИК ОТСТОЙ (ХА-ХА)». «ВСЕ РАДИ МАСТЕРА». «ГОРИ ДЕТКА ГОРИ». Сильвера коснулся рукой бурых букв.

– Боже мой! – услышал он собственный голос, прозвучавший глухо, словно со дна колодца. – Это кровь!

Он продолжил подъем, но все его чувства свернулись кольцом, как culebra de cascabel[51]. Нервы дрожали от присутствия того, что он ощущал уже тысячу раз: в тюремной камере, где два наркомана-героинщика порезали друг друга на куски бритвенными лезвиями; в невыносимо душной от жары комнате, где пьяный отец до смерти забил бейсбольной битой своего трехлетнего сына; на усеянных трупами развалинах многоквартирного дома, сгоревшего от спички поджигателя; в хищных глазах Сисеро, продавца дьявольских грез. Это было зло, и сейчас Сильвера чувствовал его так отчетливо, как никогда прежде, словно нечто материальное, цепляющееся за стены, чтобы удержать запах крови и серы. Сердце священника тяжко билось в груди, и, еще не добравшись до пятого этажа, он уже начал ощущать судороги – или фибрилляции, как говорили врачи, зарождавшиеся где-то в глубине его рук.

Наконец впереди вытянулся коридор пятого этажа. Рико заглянул в одну из открытых дверей. Там все было разгромлено, осколки разбитого зеркала сверкали на полу пыльными бриллиантами. Сильвера первым направился к квартире Сантосов и уже собирался толкнуть дверь – «Царапины, опять царапины на раме!» – но тут что-то отчаянно загрохотало за закрытой дверью в дальнем конце коридора.

– Что там еще за дерьмо? – обернулся Рико.

Сильвера прошел по коридору и взялся за ручку двери. Остановился на мгновение, прислушался. Из квартиры доносилось приглушенное «тук-тук-тук», не напоминающее ничего такого, что он мог бы распознать. Затем звуки стихли.

– Кто там? – выкрикнул Сильвера.

Ответа не было. Он толкнул дверь.

– Святой отец! – окликнул его Рико. – Не на…

Но Сильвера уже перешагнул порог, и вдруг что-то темное слетело с потолка прямо ему на голову. Он вскрикнул, когда коготь чиркнул его по щеке, и выбросил руку перед собой, пытаясь защитить лицо. Тварь запуталась в его волосах, а затем пронеслась над головой, словно подхваченный ветром серый лист. Сильвера обернулся и увидел, как она с глухим стуком ударилась в потолок, пролетела над головой Рико и скрылась в темноте дальнего конца коридора.

Сильвера был потрясен, но едва не взорвался нервным смехом. «Голубь, – подумал он. – Я испугался обычного голубя». Он оглядел квартиру и сразу заметил разбитое окно, в которое, должно быть, и влетела птица, бутылочные осколки и разбросанные по полу побрякушки, вероятно посыпавшиеся с полки, когда голубь наткнулся на нее. Священник вошел в квартиру и осмотрел ванную, думая о том, как скрыть от Рико свои отчаянно трясущиеся руки. Зеркало тоже было расколото, и Сильвера посмотрел на свое отражение в расходящихся трещинах. И опять обратил внимание на то, что в душевой нет занавески, а сам карниз вырван из стены.

В другом конце коридора Рико медленно открыл дверь в квартиру миссис Сантос. Он остановился на пороге и позвал ее, но, конечно же, не получил ответа, да и не ожидал его. Просто хотел услышать человеческий голос в этом лишенном звуков склепе. Сердце Рико бешено колотилось. На его лице блестели капельки пота. Он прошел через гостиную и заглянул в маленькую темную спальню. Там было просто нечем дышать, духота густым слоем повисла в воздухе. С кровати сдернули простыни. На загривке у Рико зашевелились волосы, хотя сам он и не понимал почему. Быстро выйдя из спальни, он вернулся в коридор.

Отец Сильвера зашел в следующую квартиру, дальше по коридору, и обнаружил там пустую колыбельку с пятнами крови на подушке. Потом шагнул в спальню и застыл на месте. На стене над незастеленной кроватью было написано кровью: «ВСЕ РАДИ МАСТЕРА». Залепленное газетами единственное окно ослабляло солнечный свет, превращая его в бледную туманную дымку. Сильвера содрал газеты, и сразу стало светлей. Он открыл окно, впуская свежий воздух.

Тут в комнате что-то зашевелилось, и Сильвера, заслышав слабый шорох, повернулся к нему от окна. Никого. Спальня была пуста. Священник прислушался, не обращая внимания на все сильнее бегущую по рукам фибрилляцию мышц, от которой пальцы скрючились, словно когти.

Опять тот же самый шум, где-то близко. Звук ткани, скользящей по другой ткани. Он посмотрел на голый матрас. «Куда делись простыни? – задумался Сильвера. – Не могли же эти люди оставить свой дом со всем имуществом, взяв с собой только простыни и пластиковые душевые занавески?»

Когда шум послышался опять – очень тихий, священник понял, откуда он доносится, и внутри у него что-то сжалось.

Из-под кровати.

– Рико!

В маленькой комнате голос Сильверы прозвучал хрипло и глухо. Молодой человек появился на пороге с затравленными глазами, в которых светился страх.

– Помоги мне, – сказал Сильвера, отодвигая кровать в сторону.

Под кроватью лежал кокон странной формы, словно бы кто-то туго обмотал простынями тело двухголового человека.

– Что это? – надтреснутым голосом спросил Рико. – Что это за тварь?

Сильвера наклонился и осторожно потрогал кокон. Казалось, тот излучал пронизывающий холод. Священник начал медленно разворачивать простыни. И теперь Рико уже не мог не заметить поразивший его руки недуг, но ему было не до этого. Простыня зацепилась за что-то, и Сильвера надорвал ее.

– Эй, святой отец! – взмолился Рико. – Не нравится мне это, понимаете? Давайте уйдем отсюда и вызовем копов. Хорошо? ЧТО ЭТО?!

Из простыни выскользнула рука, белая, как слоновая кость или мрамор. Священник подавил желание отпрыгнуть как можно дальше и продолжил разрывать простыню. Через мгновение он увидел седые волосы и бледный, в глубоких морщинах лоб. Затем другие волосы – черные. Он сдернул простыню с лиц. Это были Джо Вега и его тринадцатилетний сын Ники, обвившиеся один вокруг другого. Их лица были белыми, словно из алебастра, но вовсе не из-за этого Сильвера едва не вскрикнул от ужаса, а оттого, что почти отчетливо видел их глаза сквозь тонкие пленки закрытых век. Они как будто смотрели прямо на него, наполняя леденящим страхом. Он заставил себя прикоснуться к груди сначала одного, потом другого, чтобы узнать, живы ли они.

– Они мертвы! – сказал Рико. – Кто-то убил их!

Их сердца не бились. Сильвера попытался нащупать пульс, но его тоже не было.

– Что их убило? – пробормотал Рико. – Почему они так жутко выглядят?

– Откуда мне знать? – огрызнулся Сильвера, поднимаясь на ноги. Белый луч солнца упал на лицо Веги, словно полоска горячего неона. – Даже представить не могу, что здесь произошло! Мы должны проверить все квартиры. Может быть, под кроватями лежат и другие трупы. Хорошо бы еще заглянуть во все шкафы. Господи, кто мог сделать это?

Что-то зашуршало позади него. Рико сдавленно вскрикнул, Сильвера обернулся.

Труп Веги зашевелился. Волосы на загривке Сильверы встали дыбом, но все же он не мог отвести взгляд от этой ужасной картины. Ноги под простыней подрагивали, ступни пытались упереться в пол, руки крепко сжимали сына. Серые губы дергались, как будто готовые разразиться криком. Невидящие глаза с осуждением смотрели на Сильверу.

– Он не мертвый, – сказал Рико. – Он не может быть мертвым, если…

– У них нет пульса!

Сильвера поднял руку и нарисовал в воздухе крестное знамение. В ту же секунду труп, который не был трупом, издал омерзительный мучительный стон, похожий на порыв ветра в чаще мертвых деревьев. Еще через мгновение обе фигуры, извиваясь и отчаянно отталкиваясь ногами, заползли обратно под кровать. Пару раз судорожно дернулись и затихли.

Лицо Рико побелело, совсем как у Веги. Он развернулся и попытался выскочить в коридор, но запнулся одной ногой за другую. Сильвера нетвердой походкой вышел следом.

– Давайте уйдем отсюда, святой отец! – взмолился Рико. – Давайте вызовем копов!

– Ты заходил к миссис Сантос?

– Да. Там ничего нет…

– На кровати были простыни?

Рико похолодел.

– Простыни? Нет, их не было. Но ради Христа, отец, не заходите туда снова!

Сильвера вошел в квартиру и заставил себя заглянуть под кровать. Но там ничего не было. Он подошел к шкафу, ухватился за ручку и открыл дверцу. На дне лежал ворох старых газет и одежды. Несколько мгновений священник смотрел на него, а потом потрогал ногой.

Что-то шевельнулось, неловко сдвинулось с места.

Сильвера захлопнул дверцу и поспешно отступил в коридор, где его ожидал Рико, чье лицо приобрело промежуточный оттенок между белым и зеленым.

– Ладно, – сказал Сильвера. – Идем за полицией.

VIII

Палатазин и Рис вышли из жилого дома на Малабар-стрит в Бойл-Хайтсе вместе с пожилым чернокожим мужчиной с корявой тростью в руке. Этого человека звали Герберт Воан, когда-то он служил в полиции Эл-Эй, а теперь ему принадлежал светло-серый «фольксваген-жук» семьдесят второго года выпуска с номерным знаком 205 АВТ.

– Вы знаете, кто такой капитан Декстер? – спросил он Палатазина, когда они подошли к темно-синему автомобилю с муниципальным номером, припаркованному перед домом.

– Уилл Декстер? Да, сэр, я был с ним знаком, но он ушел в отставку примерно шесть лет назад.

– Ах вот как, капитан Декстер ушел в отставку? Это был прекрасный человек, действительно прекрасный. Если бы его вернули на службу, он в два счета поймал бы для вас этого парня по кличке Таракан.

Его взгляд перекинулся с Риса на Палатазина.

– Не сомневаюсь, что смог бы, мистер Воан. Он здорово разобрался с убийствами в Чайна-тауне в семьдесят первом году.

– О-хо-хо. Еще как здорово! И вот что я вам скажу: Уилл Декстер поймал бы и Гробокопателя. Отыскал бы его быстрее, чем вы успели бы произнести: «Джек Робинсон».

– Какой еще Гробокопатель, мистер Воан? – спросил Рис.

– Вы что, ребята, совсем не следите за тем, что происходит вокруг? – Воан с раздражением ударил тростью по тротуару. – Об этом писали сегодня в «Тэттлер»! Гробокопатель. Этот парень объезжает кладбища одно за другим и вывозит оттуда гробы. Ха! Такого дерьма не случалось, пока я был на службе, это я вам точно говорю!

– В «Тэттлере»? – тихо повторил Палатазин. – Сегодня?

– Сынок, у тебя уши заложило? Я так и сказал. И что это за акцент, итальянский?

– Венгерский. Спасибо, что согласились поговорить с нами, мистер Воан.

Палатазин обошел машину и сел за руль. Рис забрался на пассажирское сиденье, но в этот момент мистер Воан шаркающими шагами бросился вперед и вцепился в ручку дверцы, прежде чем детектив успел захлопнуть ее.

– Верните Декстера на службу, слышите? Он найдет вам Таракана и отправит Гробокопателя в дурдом, где тому и место!

– Спасибо, мистер Воан, – сказал Рис и мягко прикрыл дверцу.

Уже отъезжая, Палатазин поглядел в зеркало заднего вида: старик стоял, опираясь на трость, и смотрел им вслед.

– Кто там у нас следующий? – спросил Рис.

Палатазин сверился со списком:

– А. Мехта. Восточный Эл-Эй, Аризона-авеню, четыре тысячи пятьсот семнадцать – Д. У него белый «фолькс» с номером двести пятьдесят три ВТА. Надеюсь, нашим парням повезло больше, чем нам.

Он дождался, когда сменится сигнал светофора и повернул направо, на бульвар Уиттиер. Проехал почти целый квартал, когда сзади вдруг завизжала сирена «скорой помощи». Палатазин тут же прижался к тротуару, а «скорая», мигая белыми и оранжевыми огнями, промчалась сквозь поток машин и скрылась из виду.

– Гробокопатель, – тихо проговорил Рис и усмехнулся. – Господи! В этом городе полно безумцев. Если не Таракан, то Гробокопатель, а если не он, то завтра появится кто-то еще.

– Напомни мне, что нужно по дороге раздобыть «Тэттлер». Хочу прочесть эту статью.

– Не думал, что вы любитель этой газетенки.

– А я и не любитель. Но мистер Воан прав – мы должны следить за тем, что происходит, согласен?

Вдалеке послышался вой еще одной сирены. Палатазин оглянулся на боковые улицы бульвара Уиттиер и заметил пелену дыма, зависшую в солнечном свете над домами, которые выглядели так, будто только что попали под бомбежку. Ему не часто доводилось бывать в бедных черных кварталах и испанских секторах Восточного Эл-Эй, Бойл-Хайтсе и Бельведер-Гарденс. Но некоторые полицейские имели особый навык работы с населением баррио, и нередко случалось, что взрыв недовольства удавалось погасить именно таким детективам или патрульным, признанным здешней паствой. Всех остальных считали extraños – чужаками, которым нельзя доверять.

Рис оглянулся на Палатазина, потом снова посмотрел на улицу.

– У вас есть какая-то особая причина, чтобы самому мотаться по городу, капитан? Вы могли бы так же легко управлять всем из кабинета.

– Нет, мне хотелось выбраться оттуда хотя бы на время. Я становлюсь толстым и ленивым, потому что просто сижу там и указываю другим, что делать. В этом главная беда продвижения по службе. Тебя награждают за то, что ты делаешь лучше всех, и подталкивают наверх, чтобы всей беготней занимались молодые. И разумеется, если лучше всего у тебя получалась именно беготня, то… ох, ладно…

Палатазин пожал плечами. Он не стал рассказывать о том, что начинает страшиться собственного кабинета, тех теней и силуэтов, что мерещатся ему в четырех стенах.

На следующем перекрестке заверещала третья «скорая», направлявшаяся на юг.

– Интересно, что там произошло? – сказал Рис.

Радио, звеневшее номерами и адресами, разбросанными по всему городу, внезапно оживилось экстренным сообщением. В салоне прозвучал громкий голос диспетчера:

– Всем машинам, находящимся поблизости от улиц Калиенте и Дос-Террос, прибыть на Дос-Террос, тысяча двести двенадцать, в распоряжение старшего офицера.

Сообщение повторилось еще раз, а затем разные голоса из разных машин подтвердили, что слышали задание.

– Похоже, дело серьезное, – заметил Рис и указал на дорожный знак: – Подъезжаем к Калиенте.

Сердце Палатазина застучало быстрее. Черно-белая патрульная машина пронеслась мимо и, взвизгнув шинами, повернула налево на Калиенте.

– Давай посмотрим, что там стряслось, – сказал Палатазин.

Рис включил сирену и прикрепил магнитный проблесковый фонарь на крышу автомобиля, а Палатазин перестроился в крайний ряд, повернул и помчался за патрульной машиной.

Несколько минут они петляли по выбоинам узких улочек между полуразрушенными домами, пока не добрались до Калиенте-стрит, уже перекрытой двумя полицейскими в форме. Патрульную машину пропустили без задержки. Палатазин затормозил и показал свой жетон.

– Что здесь происходит? – спросил он одного из копов.

– Никто пока толком ничего не знает, капитан, – ответил полицейский. – Вон из того дома вынесли много трупов, но… в общем, лучше посмотрите сами, сэр.

– Кто старший офицер?

– Сержант Тил. Кажется, он где-то в доме.

Палатазин кивнул и поехал дальше. Возле подъезда многоквартирного дома в центре квартала собралась большая толпа, и полицейские пытались оттеснить зевак за кордон из рогаток. Четыре патрульных автомобиля с включенными мигалками стояли под разными углами прямо на улице, а две «скорые помощи» припарковались у подъезда. Палатазин протиснулся к тротуару по другую сторону улицы и выскочил из машины, Рис поспешил следом за ним. Они подбежали к подъезду и увидели двух санитаров в белой одежде, которые несли на носилках тело женщины. Натянутая до подбородка простыня была такого же цвета, как и ее кожа. Палатазин стоял далеко, но сумел разглядеть глаза женщины, смотревшие сквозь прикрытые веки. И тут по толпе зрителей пробежала дрожь ужаса. Тело под простыней забилось в судорогах, лицо жутко исказилось, но изо рта не вырвалось ни звука. Женщину погрузили в одну из ожидающих машин «скорой помощи».

– Я думал, здесь должны быть трупы, – сказал Рис, наблюдая за отъезжающей «скорой». – Боже, что у этой женщины с глазами?

Поднявшись на крыльцо, Палатазин помахал своим жетоном перед носом полицейского у двери.

– Где сержант Тил?

– На третьем этаже, капитан.

Он уже зашагал по лестнице, как вдруг его внимание привлекло маленькое желтое тельце, задвинутое в угол вестибюля. Это был мертвый пес. Зубы оскалены, в черепе – пулевое отверстие. Палатазин двинулся дальше вверх по лестнице и посторонился, когда мимо пронесли еще одни носилки с неестественно бледным «трупом», дергающимся под простыней. От волн холода, которые излучало это существо, поднимались волосы на загривке. Мертвый взгляд скользнул по Палатазину. В желудке у него забушевала желчь, он отвернулся и продолжил подъем.

Сержанта Тила – крупного кудрявого мужчину с телосложением бывшего защитника из команды Ю-Си-Эл-Эй – Палатазин нашел в одной из квартир третьего этажа. Сержант беседовал с двумя чикано – стариком в накрахмаленном пасторском воротничке и парнем с потрясенным, измученным взглядом. Палатазин подошел к Тилу и показал свой жетон.

– Сержант Тил? Доложите обстановку!

Сержант жестом показал, что нужно отойти в сторону от двух чикано. Под ногами Палатазина хрустели осколки стекла.

«Да, – подумал он с внезапным хладнокровием и решимостью. – Да. Они побывали здесь».

– Эти двое, отец Рамон Сильвера и Рико Эстебан, нашли первые тела. Пока мы вытащили тридцать девять тел – из шкафов и из-под кроватей. Все они были завернуты в душевые занавески, коврики или простыни. Все тридцать девять.

Глаза Тила наполнились болезненной растерянностью.

– Капитан, – понизил он голос. – Вы наверняка подумаете, что это безумие, но…

– Продолжайте.

– Так вот, я не понимаю, считать эти тела трупами или нет. Да, разумеется, они немного шевелятся, но это больше похоже на мышечные рефлексы, какой-то каприз rigor mortis[52]. Вся чертовщина в том, что… у них не бьется сердце, нет пульса. То есть… фактически они же мертвы, правильно?

Палатазин прикрыл глаза, рука его потянулась ко лбу.

– Сэр? – окликнул его Тил. – Так они мертвы или нет?

– Они получили какие-нибудь раны?

– Я только что внимательно осмотрел пару из них. Видел несколько порезов и синяков. Вот и всё.

Мимо двери пронесли еще одни носилки.

– Нет, – тихо проговорил Палатазин. – Не всё.

– Сэр?

– Не обращайте внимания. Я просто думаю вслух. Куда отправляют эти тела?

– Э-э… – Тил посмотрел в свой блокнот. – Больница Милосердия в Монтеррей-Парке. Она ближе всех отсюда, и там есть оборудование, чтобы управиться с этой чертовщиной.

Он помолчал несколько мгновений, вглядываясь в лицо Палатазина.

– Что с этими людьми, капитан? Может быть, это… что-то вроде болезни?

– Если вы так думаете, Тил, то лучше держите свое мнение при себе. Нам ни к чему, чтобы в районе поднялась еще большая паника, чем та, что, вероятно, уже началась. Больница прислала своего врача?

– Да, сэр. Доктора Дельгадо. Она сейчас выше этажом.

– Отлично. Вы не оставите меня на пару минут с этими двумя?

Он указал на священника и парня, что стояли в другом конце комнаты. Тил кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Палатазин пнул ногой осколки стекла, окинул быстрым взглядом квартиру, а затем посмотрел на священника, который, похоже, находился в лучшем состоянии, чем молодой чикано. Если не считать одной мелочи: он то сжимал в кулаки, то снова разжимал дрожащие руки. «Нервная реакция? – подумал Палатазин. – Или что-то другое?» Он подошел к ним и представился.

– Сержант Тил говорит, что это вы обнаружили первые тела. Когда это было?

– Примерно в час тридцать, – ответил священник. – Мы уже рассказывали все это другим полицейским.

– Да-да, я понимаю.

Палатазин махнул рукой, чтобы унять его возражения. Потом заглянул в темную спальню и отметил, что окна залеплены газетами. Зеркало в ванной также было разбито. Палатазин вернулся в комнату.

– Как по-вашему, святой отец, что здесь произошло?

Сильвера сощурил глаза, легкое дрожание голоса полицейского насторожило его.

– Понятия не имею. Мы с Рико пришли проведать миссис Сантос, которая живет… жила на пятом этаже. И нашли дом в том самом состоянии, в каком он сейчас.

– Я хочу выйти отсюда, – тихо проговорил Рико. – Не могу больше здесь оставаться.

– Чуть позже, хорошо? – попросил Палатазин и снова посмотрел на Сильверу. – Вы увидели эти тела. Скажите мне, они живые или мертвые?

– Мертвые, – заявил Рико.

Сильвера помедлил с ответом.

– Не знаю, – наконец сказал он. – У них не бьется сердце, нет пульса… и все-таки они двигаются…

– Сержант Тил говорит, что нашли тридцать девять тел. Сколько человек жило в этом доме?

– Шестьдесят или семьдесят, не меньше.

– Но не все квартиры были заселены?

Сильвера покачал головой.

– Хорошо, спасибо.

Палатазин развернулся и направился к двери, но тут его остановил голос Сильверы:

– Что случилось с этими людьми, капитан? Что могло сотворить с ними такое?

Он едва не ответил, едва не сказал то ужасное слово, но страх вцепился в горло и сжал его намертво. Не произнеся больше ни звука, Палатазин вышел из квартиры и ухватился за перила лестницы, как будто оказался в море на скачущем по волнам корабле, который вдруг безумно накренился и начал кружиться в водовороте времени. Палатазин лишь смутно осознавал, что кто-то – нет, два человека движутся по коридору к нему навстречу. Он поднял голову и увидел сержанта Тила и женщину-чикано средних лет с кругами усталости под глазами.

– Капитан, это доктор Дельгадо, – представил ее Тил.

Женщина протянула руку, и Палатазин пожал ее. По коридору мимо них пронесли еще одно тело, и Палатазину сделалось не по себе от уставившихся на него глаз.

– Капитан, если говорить совсем честно, то, Господь свидетель, я не знаю, с чем мы здесь столкнулись, – сказала доктор Дельгадо тихим, усталым голосом. – Фактически это не трупы, но они не подают никаких внешних признаков жизни. Rigor mortis не наступает, жидкость не скапливается в кишечнике или конечностях. Я уколола палец одному из них, и что, вы думаете, произошло? Абсолютно ничего. Тело совершенно высушено. Не знаю, как там остальные, но это тело полностью обескровлено. И тем не менее, когда санитары привязывали его к носилкам, тело, которое должно быть трупом, шевельнулось.

– Боже! – проговорил Тил, и глаза его превратились в голубые ледяные кружочки.

– Я уже сказала, что не знаю, с чем мы имеем дело. Возможно, и не хотела бы знать, но это моя профессия. Один из моих коллег по госпиталю, доктор Штайнер, сейчас едет сюда. Возможно, он чем-то сможет помочь…

– Уже ничто не сможет помочь.

Палатазин внезапно осознал, что все вот-вот выплеснется наружу, словно желчь, вытекающая из тайного котлована страха, и он никак не сможет помешать этому. Он выпучил глаза и стиснул зубы, но поток слов снова раздвинул их:

– Слишком поздно, уже ничто не сможет помочь. Нужно… нужно оставить их всех здесь, в доме, и сжечь его до основания прямо сейчас, до захода солнца! А потом нужно разбросать… развеять прах над развалинами и окропить святой водой.

Он переводил взгляд с Тила на Дельгадо и обратно, но они были так потрясены, что не могли произнести ни слова. Священник и молодой чикано стояли у двери и наблюдали за ним, как и еще один полицейский в коридоре, с изумлением уставившийся на Палатазина.

– Что вы на меня так пялитесь? – закричал Палатазин и почувствовал, как что-то в нем обвалилось, словно бревна, слишком долго открыто простоявшие под дурной погодой. – Вы же видели тела! Видели, на что способны эти твари! Они могут смести целый дом за одну ночь! Представляете, что они сделают с целыми улицами? С кварталами?

Палатазин задрожал, и в голове у него проревело: «ОСТАНОВИСЬ!» – но он уже не мог остановиться, у него не было сил, чтобы справиться со словами, срывающимися с его губ. На его лице выступили холодные капли пота, и во всем доме не было слышно ничего, кроме его голоса:

– Нужно сжечь этот дом до основания и уничтожить часть из них, потому что, когда эти… когда эти проснутся, их тоже будет мучить жажда. – Он посмотрел на доктора Дельгадо с неприкрытым исступленным страхом. – Их нельзя отвозить в больницу! Нельзя позволить им выйти на улицы!

Кто-то сжал его плечо. Палатазин обернулся, тяжело дыша.

– Пойдемте со мной, капитан, – с мрачным видом тихо проговорил Салли. – Подышим немного свежим воздухом.

– ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!

Он вырвался и оттолкнул Салли. Его взгляд наткнулся на священника.

– Вы! Из всех этих людей хоть вы-то должны понять, что зло подбирается к этому городу! Владыка Небесный, неужели вы ничего не чувствуете? Скажите им, что нельзя допустить, чтобы эти твари очнулись сегодня ночью!

Сильвера бросил быстрый взгляд на Тила, а затем снова посмотрел на капитана полиции. Он понимал, что и сам находится на грани безумия, разрываясь между дрожью и криком. Конечно же, он чувствовал зло, оно было разлито здесь повсюду, как вязкий туман, но о чем говорил этот человек?

– Святой отец, – сказал Палатазин голосом, в котором теперь звучало что-то от испуганного до полусмерти девятилетнего мальчика. – Не дайте вампирам свободно разгуливать по городу! Скажите людям, что они должны сжечь их тела!

«Вампиры? – мысленно повторил Сильвера, и это слово кувалдой ударило ему в грудь. – Вампиры?»

И тут Палатазин вдруг почувствовал, что из него вылились все силы, словно вода из бутылки. Он заморгал, огляделся и привалился спиной к перилам. Салли и Тил бросились к нему, чтобы поддержать. Лицо Палатазина стало пепельным, пот блестел на щеках и на лбу. Спускаясь с помощью Салли по лестнице, он поднял голову и оглянулся на доктора Дельгадо.

– Не отвозите их в больницу, – прохрипел он. – Сожгите их. Сожгите.

А потом голова его упала на грудь.

– Хватит, капитан, не волнуйтесь так, – сказал Салли. – Смотрите под ноги. Вот так, проще простого.

– Теперь я могу уйти? – спросил Рико у Тила.

– Да, конечно. Но может быть, нам еще придется потом с вами побеседовать.

Рико кивнул и, не оглядываясь, поспешил к выходу. На лестнице он обошел стороной большого спятившего копа, а затем и мертвого пса, которого копам пришлось убить, потому что проклятая тварь никого не подпускала к двери.

– Что вы собираетесь с ними делать? – спросил Сильвера у доктора Дельгадо, как только парень ушел.

Священник побледнел и явно был потрясен, кисти рук неудержимо дергались, но теперь фибрилляция добралась и до запястий.

– Разумеется, отправлю их в больницу. Возможно, в изолятор, пока мы не…

Она опустила взгляд на его руки и вытаращила глаза.

– И давно у вас?.. – тихо спросила она.

– Это началось месяца три назад. И с каждым разом делается все хуже.

– Вы обращались к врачу?

– Я хожу к доктору Дорану в Центральную окружную.

Доктор Дельгадо не сразу осознала сказанное.

– Доран? Но ведь он же специалист по мышечной атрофии!

– Точно. – Священник приподнял руки и мрачно усмехнулся. – Очень мило, si? Мне сказали, что то же самое было у Лу Герига[53].

– Болезнь Герига? – тихо переспросила она, уже понимая, что этому широкоплечему, здоровому на вид мужчине осталось жить от двух до пяти лет. – Мне очень жаль.

– Доктор Доран точно так же сожалеет. А я не стану больше отвлекать вас от работы.

Священник прошел мимо нее, спустился по лестнице и скрылся из виду.

IX

День сменился вечерней серостью, с востока медленно надвигалась ночь. Ветер лениво шуршал по пустыне Мохаве и охлаждался, взвиваясь над горами, окружавшими Эл-Эй. Легкие подземные толчки разбили несколько окон на Родео-драйв, следом завизжала тревожная сигнализация. С приходом ночи на холмах завыли собаки – и этой жуткой, но притягательной песне внимало вдвое больше слушателей, чем накануне.

А в небе вихрем темных листьев кружили выбравшиеся из горных пещер летучие мыши, лишь изредка их выхватывали из темноты прожекторы торгового центра или яркое сияние рекламных щитов над бульваром Сансет, анонсирующих новые альбомы «Стоунз», «Чип трик» или Рори Блэка.

X

Гейл Кларк повернула с Лексингтон-авеню на стоянку апарт-отеля «Сандал» и сразу же увидела на обычном месте разрисованный аэрографом микроавтобус Джека Кидда.

«Где же тогда он прячется? – подумала она. – Уверена, что мне не помешали бы сегодня парочка фотографий с Рамона-Хайтс!»

Она затормозила рядом с микроавтобусом, вышла из машины и направилась к дому через двор с подсвеченными зеленым пальмами. Хотя площадка была почти пуста, Гейл обратила внимание, что в окнах не горел свет. Она подошла к двери Джека и увидела, что в его номере тоже темно.

«Может быть, он поехал с друзьями за город? – гадала Гейл. – Куда он мог отправиться? Может, к ребятам из Гринписа? Или где-то продвигает свой фильм? Если так, то Трейс полезет на стену от злости».

Гейл отыскала в связке ключ от номера Джека и хотела было вставить его в замок, когда вдруг поняла, что дверь уже приоткрыта на пару дюймов. Распахнула ее шире и крикнула:

– Джек, ты дома?

Не получив ответа, она нахмурилась, шагнула в темную прихожую и долго ощупывала стену, пока не нашла выключатель.

Кофейный столик в гостиной был опрокинут, на полу в лужице воска лежали свеча, обломанная кальянная трубка и парочка книг об Энселе Адамсе и Дэвиде Хьюме Кеннерли.

– Джек? – снова позвала Гейл и двинулась по коридору в спальню.

Эта дверь оказалась заперта, и Гейл на мгновение остановилась в нерешительности, не зная, как поступить. Стояла густая, зловещая тишина, напомнившая ей ту, что окутала кладбище Рамона-Хайтс вслед за тем, что произошло там накануне ночью. Гейл вспомнила лица полицейских. Они уже приготовились зарегистрировать еще один рядовой случай вандализма на кладбище, но, когда увидели разбросанные по земле кости в лучах теплого утреннего солнца, их лица сначала побелели, а потом позеленели. Гейл подслушала, как кое-кто из них рассуждал о том, что приверженцы сатанистского культа, должно быть, замыслили что-то по-настоящему крупное или же какой-то маньяк, вроде Мэнсона, сбежал на волю и резвится теперь в свое удовольствие.

Хороший материал для статьи.

Она открыла дверь в спальню и потянулась к выключателю.

Что-то вцепилось ей в ладонь и резко дернуло за нее, костяшки пальцев и запястья взорвались от боли. Гейл закричала и вырвала руку. Она была вся в крови.

Кто-то вошел на четвереньках в приоткрытую дверь и посмотрел на Гейл ледяными голодными глазами. Это был пес Джека. Он зарычал, и Гейл увидела у него на зубах пятна своей крови. Она попятилась и прижалась спиной к стене. Две фотографии в рамках с шумом упали на пол.

Конан подкрадывался к ней, словно она была кроликом. Он прижался к полу и согнул задние лапы, готовый прыгнуть и дотянуться зубами до ее горла. Гейл стащила с плеча сумочку и медленно, очень медленно, намотала ремешок на неповрежденное запястье, рассчитывая ударить пса сумочкой по морде, когда тот прыгнет. Хотя она и не носила с собой много косметики, там все же лежала книга, а еще бумажник, набитый фотографиями и кредитными картами. «Я имею вес, – вдруг подумала Гейл и услышала эхо безумного смеха в собственной голове. – И всегда ношу его с собой». Она бросила быстрый взгляд на коридор, ведущий в гостиную, прикидывая, сможет ли раньше пса выскочить за дверь. «Ничего не выйдет, – решила она. – Господи, я и трех шагов не успею сделать, как он набросится на меня со спины!» Конан подобрался ближе. Его рычание стало низким, горловым, наполненным настоящей яростью.

– Конан, – прошептала она дрожащим голосом. – Это же я, Гейл. Стой на месте, малыш. Стой на месте.

Она осторожно занесла руку для удара сумочкой.

Пес рванулся вперед, но вдруг замер в каком-то футе от нее. Глаза его потускнели, он наклонил голову набок, словно прислушиваясь к ультразвуковому свистку вроде тех, что можно купить в любом зоомагазине. Не задерживаясь больше ни на секунду, Конан прыгнул мимо Гейл, бросился по коридору и юркнул во входную дверь.

Волна облегчения захлестнула Гейл. «Боже мой, – подумала она. – Этот проклятый пес готов был порвать мне горло!» Она опустила руку с сумочкой и осмотрела раны на другой. Конан содрал всю кожу с костяшек пальцев, а на двух из них были еще ямки от зубов и царапины. Кровь все еще текла, но, по крайней мере, ни одна важная артерия не задета. «Господи, что случилось с проклятым псом? Джек должен пристрелить этого нелюдя!»

Гейл повернулась и сделала два неуверенных шага в сторону гостиной, когда различила приглушенный, но ужасно неприятный скользящий звук. Она остановилась, прислушалась. Опять тот же звук – он доносился из темной спальни. С бешено бьющимся сердцем она нашарила выключатель.

Первым делом Гейл заметила, что на матрасе нет простыни. В остальном спальня выглядела как обычно – в легком беспорядке. Гейл постояла в дверях, а затем шагнула внутрь. «Что это был за звук? – задумалась она. – Откуда он взялся?» Она остановилась возле кровати и снова прислушалась. «У тебя разыгралось воображение, – сказала Гейл самой себе, чувствуя, как ладонь пульсирует болью. – Этого засранца нужно прогнать пинком под зад!»

И тут что-то холодное ухватило ее за лодыжку.

Она опустила глаза и раскрыла рот в немом потрясении.

Белая, похожая на клешню рука, выползшая из-под кровати, сжимала ее лодыжку ледяными тисками. Снова раздался скользящий звук, медленный и натужный. Пальцы шевельнулись. Только теперь голос вернулся к Гейл, она закричала и в то же мгновение подумала: «Кричи, кричи, дурочка! Что это тебе даст?» Она брыкнулась раз, другой, высвободила лодыжку и попятилась назад, потому что из-под кровати, извиваясь всем телом, с видимым трудом выполз кто-то, завернутый в белую простыню. Свободная рука принялась разрывать ткань, чтобы выпустить на свободу то, что находилось внутри. «Беги! – завопил голос в голове Гейл. – Беги!» Но она не могла бежать. Ноги сделались пластилиновыми, а мозг утратил контроль над ними. Она с ужасом наблюдала за тем, как рука начала развертывать ткань, закрывающую голову.

Через мгновение она увидела всклокоченные черные волосы, усы и бороду на невероятно бледном, чуть ли не прозрачном лице. Освободилась вторая рука и тоже стала разрывать простыню.

– Джек! – смогла наконец произнести Гейл и подошла ближе.

Его голова медленно повернулась, и Гейл замерла, увидев мертвые, сверкающие глаза; комок ужаса застрял у нее в горле.

– Джек? – хрипло прошептала Гейл и подумала: «Это просто розыгрыш! Он проверяет на мне свой хеллоуинский костюм! Паршивый сукин сын!»

Джек – или существо, прежде бывшее Джеком Киддом, – сбросил с себя остатки ткани, словно змея свою старую кожу, и начал подниматься на ноги. Глаза его вспыхнули, а изо рта вдруг выскочил длинный черный язык и облизал губы.

– Гейл, – прошептал Джек, и звук этот напоминал тихое шуршание ветра по свежевыпавшему снегу.

Этого звука, этого голоса нервы Гейл уже не могли вынести. Ничего похожего она раньше не слышала. Ее охватил ледяной, всепоглощающий ужас. Джек шагнул вперед. На губах его мелькнула усмешка.

Гейл развернулась и выбежала за дверь. Она скорее почувствовала, чем услышала, что он движется следом. Казалось, он несся по воздуху, а не бежал. Гейл чувствовала прямо у себя за спиной его ухмыляющееся лицо, и оно излучало холод точно так же, как радиатор выделяет тепло. Она с криком протиснулась во входную дверь, но он схватил ее за край блузки. Блузка порвалась, а Гейл помчалась через двор к стоянке. Она сознавала, что где-то по углам прячутся темные фигуры с размазанными подсветкой ухмылками на лицах. Набравшись смелости, она оглянулась через плечо и увидела всего в нескольких дюймах от себя физиономию Джека, плывущую, словно залитая зеленым светом луна. Гейл споткнулась и упала на траву. Джек напрыгнул на нее, ухватил за волосы и потянул так, что ей поневоле пришлось запрокинуть голову.

– НЕТ! – закричала она. – ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!

– Дорогая… – прошипел он, с холодным чавкающим звуком шевеля губами. – Моя дорогая…

Его лицо неумолимо приближалось к ней.

Что-то темное вихрем промелькнуло перед глазами Гейл. Джек охнул и перестал прижимать ее к земле. Его место занял другой, более крупный мужчина с тяжелым, скуластым лицом, таким же бледным и пугающим, как у Джека. Он навалился на Гейл и ухмыльнулся. За этой ухмылкой она разглядела доводящий ее до грани безумия блеск клыков. Гейл учуяла окружающий его запах могильной гнили. Она закричала, изгибаясь и пытаясь оттолкнуть его от себя, но клыки все приближались к ее горлу. Еще чуть-чуть – и они бы с лязганьем сомкнулись, но тут рука Джека обхватила шею второго мужчины и оттащила его от Гейл. Она откатилась в сторону, встала на ноги и увидела, как эти двое борются в траве, щелкая клыками, словно разъяренные животные.

«Они дерутся из-за меня, – потрясенно подумала она. – И оба хотят… хотят… Что стало с Джеком, в кого он превратился?»

Гейл не стала ждать, когда кто-нибудь из них победит. Развернулась и побежала, потеряв по дороге туфлю. Справа от нее в кустах что-то зашуршало, а чуть в стороне она увидела еще одну фигуру – женщину в костюме «диско», – упорно приближающуюся к ней. Гейл запрыгнула в машину, захлопнула дверцу и включила зажигание. Женщина с дико растрепанными темными волосами и белым, как рыбье брюхо, лицом принялась царапать лобовое стекло и стучать по нему кулаками. Гейл включила задний ход и тут же врезалась в микроавтобус Джека. Затем с ревом пронеслась через стоянку, а ужас в диско-костюме бежал следом. Под визг шин Гейл повернула на Лексингтон и отважилась взглянуть в зеркало заднего вида, только миновав два-три квартала. Потоки слез заливали ее глаза, легкие раздувались так часто, что она уже сомневалась, сможет ли когда-нибудь отдышаться. Услышав сердитый гудок, она вильнула к обочине и закрыла лицо руками.

Через мгновение в боковое стекло легонько постучали, Гейл подняла голову, увидела, что кто-то стоит рядом с машиной, и взвизгнула.

– Что вам от меня нужно? – закричала она. – Что вам от меня нужно?

– Мне нужно взглянуть на ваши права, мисс, – сказал полицейский. – Из-за вас чуть не столкнулись три машины.

XI

Джо сидела на кровати с книгой «Поющие в терновнике» на коленях и наблюдала за тем, как ее муж развязывает галстук и устало вылезает из рубашки. Она понимала, что случилась какая-то неприятность: он вернулся с работы чуть позже трех, чего ни разу не случалось за одиннадцать лет их семейной жизни. Палатазин вяло поковырялся в тарелке с обедом, а теперь сидел мрачнее тучи и даже не смотрел «Футбол по понедельникам». За весь вечер он не сказал ей почти ни слова; и хотя Джо привыкла к его озабоченному молчанию, когда он занимался особенно сложными делами, но сейчас могла с уверенностью сказать, что случилось что-то очень плохое. Несколько раз она замечала, как он, словно в оцепенении, глядел в пустоту или проводил дрожащей ладонью по лбу.

Было уже почти полдесятого, но до утра оставалось ждать еще долго. Джо хорошо знала мужа, знала, что кошмары будут мучить его куда сильней, если он не расскажет ей о случившемся ужасе. Иногда он делился с ней тем, о чем она совсем не хотела бы слышать: о найденном убитом младенце или очередной жертве Таракана, но Джо крепилась, потому что была его женой, потому что такая уж у него работа и так изменился этот мир.

– Ну так что? – сказала она наконец. – Ты не хочешь поговорить об этом?

Он повесил в шкаф сначала рубашку, потом галстук.

– Я жду, Энди. Не может быть, чтобы все было так плохо. Ведь нет же?

Глубоко вздохнув, он повернулся к ней, и как только Джо увидела его глаза, то сразу поняла: «О да. Да, все может быть очень плохо». Когда он заговорил, голос звучал устало, но где-то за этой усталостью она различила нервную дрожь, от которой ее собственные нервы натянулись до предела.

– Я должен был рассказать тебе все намного раньше, – тихо проговорил он. – Должен был довериться сначала тебе, а потом уже всем остальным. Но я боялся. И сейчас боюсь. До сегодняшнего дня у меня не было полной уверенности в том, что все, о чем я думал, – чистая правда. Я надеялся, что ошибаюсь, что вижу тени там, где ничего нет, или просто сломался под давлением. Но теперь я знаю, что прав, и скоро даже сам Господь Бог бессилен будет спасти этот город.

– О чем это ты, Энди?

Он подошел, сел на кровать рядом с Джо и взял ее руки в свои:

– Я хочу, чтобы ты утром уехала. Так далеко, как только сможешь. Когда устроишься, позвони мне, и я переберусь к тебе при первой же возможности…

– Но почему, Энди? – потрясенно спросила она.

– Потому что они скоро выйдут на улицы, будут ходить от дома к дому по всему городу. И однажды ночью – возможно, не этой и не следующей, но в какую-то из ночей – они появятся и у нас.

Его голос дрогнул, и Джо сжала ладонь мужа.

– Что это значит? – взмолилась она. – Пожалуйста, объясни мне, что случилось?

– Да, хорошо. Я должен тебе рассказать…

И он выложил все, начиная с происшествия на Голливудском мемориальном и заканчивая живыми трупами, обнаруженными в Восточном Эл-Эй. Чем дольше он говорил, тем отчаянней становился его голос, тем сильнее наливался страхом. Джо сжимала его ладони, пока не почувствовала, как захрустели кости. Напоследок он рассказал о своем срыве в доме на Дос-Террос-стрит и о том, как Салли Рис отвез его в Паркер-центр в полном молчании, только оглянулся пару раз, словно он был одним из тех бездомных, что спят на траве у памятника Бетховену на Першинг-Сквер.

Он мрачно улыбнулся ей сквозь затравленность во взгляде.

– Мне осталось работать в полиции считаные дни, я это знаю. Я ведь сумасшедший. Душевнобольной, как они называли и мою мать. Но она знала. Много лет я был уверен, что она застрелила моего отца, потому что сошла с ума. Но теперь я уверен в другом. Ей понадобилось немалое мужество, чтобы спустить курок дробовика. Но она знала: то, что эта тварь выглядела в точности как мой отец, вовсе не означало, что это и вправду был он. Она пыталась спасти меня, но я не понимал этого и… я ненавидел ее… очень долго.

На его глазах выступили слезы, но он быстро вытер их.

– А теперь я вижу, как они появляются снова. Они захватывают этот город, как когда-то захватили Крайек. А когда закончат здесь… – Он задохнулся от нового приступа ужаса. – Боже мой, Джо! Их будут миллионы! Никакая сила на Земле не сможет остановить их!..

– Энди, – тихо сказала Джо. – Когда я была маленькой девочкой, родители рассказывали мне истории про вампиров. Но это были легенды, старинные сказки, передающиеся из поколения в поколение. Но мы живем в другую эпоху и…

Она замолчала, увидев гнев в его глазах.

– Ты тоже не веришь мне? Джо, неужели ты не понимаешь? Они не хотят, чтобы мы в это верили, потому что если мы распознаем их среди нас, то сумеем от них защититься. Развесим чеснок по окнам и прибьем распятие над дверью! Они хотят, чтобы мы смеялись над этим и говорили, что такого не может быть! Если мы закроем глаза, то поможем им прятаться, поможем подойти на шаг ближе к нашим дверям!

– Ты не можешь знать это наверняка, – возразила она.

– Я знаю. Я видел сегодня эти тела. Скоро они очнутся, а я смогу только брызгать слюной, как маньяк. Ах да, еще я могу притащить канистру бензина и факелы, чтобы сжечь их, прежде чем они вырвутся на улицы, но чем все это кончится? Меня посадят под замок. И завтра вампиров станет вдвое больше, чем сегодня.

– Ты рассказывал об этом кому-нибудь еще?

– Нет. Да и кому я могу рассказать? Кто мне поверит? Я ведь вижу по твоим глазам, что ты тоже мне не веришь. Ты всегда считала мою мать сумасшедшей, которая в приступе безумия застрелила моего отца. И что бы она ни болтала про вампиров, они были для тебя лишь порождениями ее воспаленного сознания. Но это правда! Теперь я точно знаю. Вижу это совершенно ясно!

Телефон возле кровати внезапно зазвенел, Палатазин поднял трубку:

– Алло?

– Капитан Палатазин? Это лейтенант Мартин. Только что позвонили детективы Цайтфогель и Фаррис. Есть совпадение по автомобильному номеру, который вы ищете: двести восемьдесят пять ЗТХ. Он записан на парня по имени Уолтер Бенефилд, апарт-отель «Мекка», номер семнадцать, на углу Шестой и Коронадо, возле Макартур-парка.

– Они сейчас на месте?

Сердце Палатазина забилось так бешено, что он едва расслышал собственные слова.

– Да, сэр. Вызвать поддержку?

– Нет, пока не надо. Я сам разберусь. Спасибо, что позвонил, Джонни.

Он повесил трубку, встал с кровати, достал из шкафа новую рубашку и торопливо надел ее.

– Что случилось? – встревоженно спросила Джо. – Куда ты собрался?

– На другой конец города.

Он достал с полки шкафа кобуру, пристегнул ее и натянул сверху коричневый твидовый пиджак. Джо набросила халат и проводила его вниз по лестнице.

– Что-то связанное с Тараканом? – спросила она. – Ты ведь будешь осторожным? Ты уже не тот юноша, каким был когда-то, Энди. Пусть рискуют молодые. Ты меня слышишь?

– Да, конечно, – сказал он.

Но на самом деле он ничего не слышал – ему чудился отдаленный голос, настойчиво звучавший в голове…

– Будь осторожен, – повторила Джо, застегивая его пиджак. – Не забывай…

А голос говорил ему, что с этой ночи все в его жизни станет иным, чем прежде, потому что сегодня он сделает шаг, который изменит судьбы миллионов людей.

– …пусть рискуют молодые. Ты слышишь?

Он кивнул, поцеловал ее и вышел из дома в тихую холодную ночь. Уже возле машины Палатазин обернулся и сказал ей:

– Не забудь запереть дверь.

Потом втиснулся за руль, ощущая тяжесть тридцать восьмого калибра под левым плечом, включил зажигание и уехал в темноту.

Темный принц

Вторник, 29 октября

I

В двадцать минут первого Палатазин сидел в своей машине на обочине Коронадо-стрит, в двух кварталах от Макартур-парка. Посреди улицы мигала неоном реклама: «„МЕККА“ – КОМНАТЫ НА ДЕНЬ, НЕДЕЛЮ ИЛИ МЕСЯЦ». Само здание было сложено из желтого кирпича с голубой декоративной плиткой, которую вполне могли бы посчитать красивой лет двадцать с лишним назад. Теперь же она выглядела дешевой и безвкусной. Многие плитки потрескались и покрылись волдырями корявых надписей на испанском, выведенных баллончиками по всей боковой стене вдоль узкого служебного проезда. Время от времени из соседнего клуба «Фелис» выходил, пошатываясь, какой-нибудь пьяный посетитель и едва успевал добраться до этого переулка, пока его не вырвало. Коронадо-стрит частично отражала неоновое сияние Шестой и бульвара Уилшир, но сама, по существу, оставалась темной. Ее старые дома, построенные еще в двадцатых годах, жались друг к другу, словно стая черных ворон.

В припаркованном по ту сторону улицы белом «шевроле» вспыхнула спичка. Палатазин разглядел профиль Фарриса, прикуривающего сигарету. Любимым видом спорта этого крупного, грузного мужчины был реслинг. Взгляд черных, похожих на жуков глаз заставил бы подозреваемого замереть на месте даже за квартал от него. Данное ему в Паркер-центре прозвище Колесо было лишь наполовину шутливым, потому что тот, на кого он наезжал, еще долго не мог подняться на ноги. Над водительским креслом виднелся темный силуэт головы Цайтфогеля, который, как показалось Палатазину, больше наблюдал за ним, чем за «Меккой», но он отмахнулся от этой мысли, близкой к паранойе.

Когда Палатазин добрался из дома до места происшествия, Цайтфогель кратко описал ему ситуацию. Около девяти вечера они с Фаррисом зашли в «Мекку», чтобы проверить шестнадцатое имя в списке. Постучали в дверь Бенефилда, но никто не ответил. Уже внизу на лестнице они столкнулись с управляющим, который взглянул на фоторобот и подтвердил, что именно этот человек живет в номере семнадцать. Тогда Цайтфогель проверил имя Уолтер Бенефилд по компьютерной базе и получил регистрационный номер серого «фольксвагена» семьдесят третьего года выпуска. А потом позвонил ночному дежурному, лейтенанту Мартину.

За час до полуночи управляющий, мистер Пьетро, повозился с ключами в узком, тускло освещенном коридоре и наконец вставил один из них в дверь номера семнадцать.

– Я бы ни за что этого не сделал, если бы не понимал, что дело важное, – сказал он троим полицейским, собравшимся вокруг него. – То есть я ведь понимаю, что полиция не станет врываться в чье-то жилище без серьезных причин?

– У нас очень серьезные причины, – ответил Палатазин. – К тому же мы вовсе не врываемся, мистер Пьетро. Просто заглянем на минуту-другую, и все.

– Да, конечно, конечно.

Замок щелкнул, открываясь. Пьетро включил свет, и полицейские вошли в номер. Он вызывал клаустрофобию, и Палатазин мгновенно ощутил горький аромат, который вполне мог оказаться запахом жареного миндаля. Часть одежды кучей лежала на стуле, остальная валялась по всему полу, постель была не убрана. Над изголовьем кровати висели фотографии тяжелоатлетов. Палатазин направился в этот угол комнаты, но вдруг ощутил суетливое движение где-то возле старого, обшарпанного карточного столика. Он остановился и уставился на три сетчатые клетки, в которых копошились, карабкаясь и перекатываясь через собратьев, огромные черные тараканы.

– Посмотрите-ка сюда, – сказал он остальным.

– Гос-с-споди! – не веря своим глазам, воскликнул Пьетро. – Зачем ему понадобились эти… твари? Послушайте, я слежу за чистотой…

– Ага. – Фаррис заглянул в одну из клеток. – Жуткая, мелкая мерзость, правда же?

Палатазин отошел от столика и посмотрел сначала на фотографии на стене, а затем на совершенно растерянного управляющего:

– А где работает Бенефилд, мистер Пьетро?

– В Западном Эл-Эй. Он работает в одной из фирм, занимающихся санобработкой, ну, понимаете, уничтожением насекомых.

– А вы не знаете названия фирмы?

– Извините, нет. – Он снова посмотрел на тараканов и вздрогнул. – Господи, он что же, берет работу на дом?

– Не думаю. – Палатазин оглянулся на Фарриса, перебиравшего вещи в ящиках комода. – Полегче, Фаррис, не стоит ломать мебель этого человека. Мистер Пьетро, когда Бенефилд обычно приходит домой?

Пьетро пожал плечами:

– В любое время, приходит и уходит. Иногда появляется среди ночи, побудет немного дома и снова куда-то отправляется. Понимаете, я научился распознавать шаги каждого постояльца. У меня в самом деле хороший слух. Но у него точно нет никакого расписания.

– Что он за человек? Вы часто с ним общаетесь?

– Нет, он очень замкнутый. Но на вид вполне нормальный. – Пьетро усмехнулся, сверкнув золотым зубом. – Платит за жилье вовремя, чего нельзя сказать о большинстве других постояльцев. Нет, Бенефилд – парень неразговорчивый. Ах да, как-то ночью, пару недель назад, когда мне не спалось и я слушал радио, Бенефилд постучал в дверь, – думаю, было около двух часов ночи, и мне показалось, что он хочет со мной поговорить, так что я впустил его. Он был чем-то взволнован и сказал… не знаю, это какое-то безумие… сказал, что разыскивал свою старушку и ему показалось, будто бы он ее видел.

Пьетро внезапно повел плечами и обернулся к Цайтфогелю, рывшемуся под кроватью:

– Старушку? То есть любовницу?

– Нет. Свою мать. Свою старушку.

– Здесь кое-что есть, – сказал Цайтфогель и вытащил из-под кровати коробку с журналами.

Это была странная смесь комиксов, журналов по бодибилдингу и порнографии. Цайтфогель показал несколько публикаций, посвященных бондажу[54], и Палатазин брезгливо поморщился. На кровати лежала пара эспандеров для укрепления кистей рук и запястий. Палатазин взял один из них и попытался сжать, но эспандер оказался слишком упругим. Палатазин тут же припомнил, что человек, убивший четырех девушек, обладал сокрушительной силой рук, и положил эспандер на место. Он заглянул в ванную комнату и обнаружил в ванне два дюйма застоявшейся воды. В аптечке стояли пузырьки с баферином, экседрином и тайленолом. Вероятно, Бенефилд страдал от головной боли.

– Капитан!

Как только Палатазин вышел из ванной, Цайтфогель протянул ему пожелтевший кодаковский снимок. На фотографии немного располневшая блондинка, сидя на диване, обнимала маленького мальчика с короткой стрижкой и в очках с толстыми стеклами. Мальчик рассеянно улыбался в камеру. Женщина закинула одну толстую ногу на другую, на лице ее застыла кривая усмешка. Палатазин долго рассматривал фотографию, пока не понял, что́ на ней показалось ему странным: остекленевший взгляд женщины, словно она была сильно пьяна.

– Вы когда-нибудь видели мать Бенефилда, мистер Пьетро? – спросил он.

– Нет, никогда.

Фаррис обследовал плиту и раковину. Он наклонился, открыл посудный шкаф и достал оттуда бутылку, наполовину заполненную коричневатой жидкостью. Отвинтил крышку, понюхал, и через мгновение у него перед глазами закружились темные пятна. Фаррис отдернул голову и сказал:

– Черт, что это за дрянь?

Он быстро завинтил крышку и пару раз яростно откашлялся. Легкие его словно облепило маслом, а ноздри пылали огнем. Палатазин забрал у Фарриса бутылку и обнюхал крышку.

– Мистер Пьетро, вы не знаете, что это такое?

– По-моему, похоже на старую мочу.

Отдышавшись, Фаррис снова заглянул под раковину и вытащил оттуда ворох сухих тряпок.

– Не знаю, что это, капитан, но пахнет забористо. Любого с ног собьет.

– Цайтфогель, – тихо сказал Палатазин. – Спустись к машине и запроси данные по нашему другу. Посмотрим, не числится ли за ним чего.

Цайтфогель вернулся через пятнадцать минут.

– В точку, капитан! – доложил он. – У Бенефилда длинный список разбойных нападений, пара обвинений в подглядывании, сексуальном домогательстве и попытке изнасилования. Он восемь лет мотался по психиатрическим лечебницам и лежал в Ратморской больнице.

Палатазин кивнул, разглядывая клетки с шебуршащими тараканами. Потом поставил бутылку на место и закрыл посудный шкаф. Ему ужасно хотелось крикнуть: «ДА, МЫ НАШЛИ ЕГО!» – но он понимал, что еще не время. Теперь нужно было доказать, что Бенефилд как-то замешан в этих четырех убийствах.

– Дождемся, когда он вернется домой, – сказал Палатазин, стараясь придать голосу спокойную уверенность. – Мистер Пьетро, мы посидим снаружи, в машинах. Думаю, будет лучше, если вы останетесь в своей комнате. Хорошо? Когда вы услышите, что Бенефилд возвращается, не выходите поздороваться с ним.

– Вы арестуете его? Что он сделал?

– Мы просто хотим задать ему пару вопросов. Спасибо за то, что показали нам его номер, мистер Пьетро. Дальше мы сами обо всем позаботимся.

И вот теперь Палатазин сидел в своей машине и ждал. Уже не раз ему казалось, будто со стороны Коронадо подъезжает «фольксваген», но это были другие автомобили. Горький миндальный запах жидкости никак не оставлял его. Если прижать тряпку с этой дрянью к носу, она должна подействовать как хлороформ. Очевидно, Бенефид приготовил этот раствор из препаратов, которыми пользовался на работе. Если он и есть Таракан – а клетки с насекомыми указывали на это ясней всего прочего, – то он выбрал себе занятие еще мрачней. Но если это Таракан, то почему он изменил образ действий? Но как веревочка ни вейся, Палатазин надеялся, что сможет повесить на ней Таракана или хотя бы заплести ему ноги.

Минуты переползали в часы. По Коронадо больше не проезжали машины, и вокруг не горело ни одного огонька, кроме вспышки спички, когда Фаррис закурил еще одну сигарету.

«Я подожду, – мысленно говорил себе Палатазин. – Должны же вы когда-нибудь прийти домой, мистер Бенефилд. И когда вы это сделаете, я буду на месте…»

II

Ричер проснулся в темноте, голова гудела от шабли, желудок был набит камбалой по-датски из «Скандии». Соланж рядом не было, он поднял голову и увидел ее обнаженную шоколадно-коричневую фигуру, очерченную лунным светом. Она стояла у окна, отодвинув занавеску, и смотрела на Чаринг-Кросс-роуд.

Он сонно наблюдал за ней, события прошедшей ночи смешались в голове радостной чехардой: телефонные звонки и поздравления с успехом «Чистой случайности» от боссов Эй-би-си; от отца из Винтер-Хилла, Северная Дакота, сказавшего, что мать гордилась бы им, если бы только была жива; от Джимми Клайна, сообщившего, что «Ариста» заглотила наживку с контрактом на запись, а ребята из шоу «Сегодня ночью» после 1 ноября хотели бы видеть Уэса в роли ведущего; от Шер, с которой он познакомился на вечеринке у Джина Симмонса. А потом ужин с Джимми, Мелом Бруксом и его сценаристом Элом Капланом. Роль для него переписали с добавлением пары сцен, которые должны ярче высветить тех «гоев-недотеп», как выразился Брукс, которых Уэс показал в «Чистой случайности». Под конец ужина Брукс потрепал его по щеке и сказал:

– Мне нравится это лицо!

Что для Уэса, в связи с фильмом «Квоттлбаумс», означало деньги в банке.

Он моргнул, протер глаза и хрипло спросил:

– Что там, Соланж?

Она не шевельнулась. Стояла, склонив голову набок, у окна, словно черная статуя, и прислушивалась. Взгляд Уэса оценивающе скользнул по плавному изгибу ее спины к упругим округлостям ягодиц и бедер. Он побывал между этими бедрами час назад, и простыни все еще валялись комком рядом с кроватью, а воздух в комнате был насыщен острым ароматом страсти. Его тело опять откликнулось на призыв, он сел на кровати, подперев голову рукой и сказал:

– Соланж, иди сюда.

Она обернулась, и он увидел ее глаза – глубокие ямы на прекрасном лице.

– Я слышала крик, Уэс, – прошептала она. – С другой стороны улицы.

– Крик? Наверное, тебе это приснилось.

– Нет, – ответила она бархатным, но в то же время стальным голосом. – Я не спала. Я слышала крик. Кто живет в доме напротив?

Уэс кое-как поднялся с кровати и встал рядом с ней, уставившись в ночную тьму и чувствуя себя довольно глупо, подчиняясь ей хотя бы в этом.

– Э-э… Кажется, там живет Дик Кларк… Нет, подожди минутку. Это Дик Маркс. Он был продюсером прошлогоднего ремейка «Морского льва» с Ричардом Гиром. Кажется.

Он толком не видел дом, только верхушки деревьев и дымовую трубу, выступавшую над высокой кирпичной стеной.

– Я ничего не слышу, – сказал Уэс мгновением позже.

– Думаю, мы должны позвонить в полицию.

– В полицию? Зачем? Послушай, у Дика Маркса репутация… ну, понимаешь… любителя садо-мазо. Может быть, он просто развлекается со своей новой подружкой. Если вызвать копов – это будет faux pas[55].

– Нет, я так не считаю. То, что я слышала, – это был не крик наслаждения. Так ты вызовешь полицию или мне самой это сделать?

– Хорошо, хорошо. Господи, если уж тебе что-то взбредет в голову, ты же не отвяжешься, пока ад не вымерзнет?

Он подошел к телефону возле кровати и набрал 911. Когда оператор ответил, Уэс просто сказал:

– Кто-то кричал в Бель-Эйре.

А потом назвал адрес и положил трубку.

– Ну вот. Я ведь выполнил свой долг? – спросил он у Соланж.

– Иди сюда, Уэс, – сказала она. – Быстрее!

Он подошел. Она ухватила его за локоть.

– Кто-то перелез через стену. Смотри! Ты его видел?

– Ничего я не вижу.

– Кто-то забрался к нам во двор, Уэс! – Голос Соланж сорвался, и она крепче сжала локоть Уэса. – Позвони еще раз. Скажи, чтобы они поторопились!

– О черт, я не стану звонить им снова! – Он наклонился к стеклу, пытаясь различить движущуюся фигуру, но темень была кромешная, и только ветки деревьев раскачивались на ветру. – Там никого нет. Пойдем спать.

Уэс уже хотел отвернуться от окна, когда что-то услышал. Сначала он решил, что это завывает ветер, но затем звук стал выше и сильней, превратился в человеческий голос – голос маленькой девочки, завершившийся каскадом серебряного смеха, словно вода журчала в фонтане.

– Я вас вижу-у-у, – тянул голос. – Та-а-ам, в окне-е-е.

Снова послышался детский смех, и теперь Уэсу привиделась чья-то фигура, стоявшая на тщательно ухоженной лужайке рядом с высокой, тонкой сосной. Он почти не сомневался, что действительно видит раздуваемое ветром белое платье, длинную гриву рыжеватых волос, круглое, как луна, лицо, с улыбкой смотрящее прямо на него. Но тут Уэс снова услышал голос, доносившийся, казалось, с совершенно другой стороны.

– Выходи из дома! – ласково звал он. – Хочешь поиграть со мной?

Уэс прищурился. Он лишь краем сознания отметил, что ногти Соланж впились в его руку. Что-то задвигалось рядом с сосной, и теперь Уэс уже ясно разглядел там маленькую девочку. Она была босиком и держала в руках что-то похожее на тряпичную куклу Энни.

– Мистер! – крикнула она. – Пожалуйста, выходи из дома и поиграй со мной!

Что-то в голосе этой маленькой девочки побуждало Уэса выйти к ней. Голос был таким милым, таким привлекательным, таким невинным. Он звенел в голове, словно рождественские колокольчики в церкви Винтер-Хилла, и внезапно траву покрыл шестидюймовый слой свежего снега, а сам Уэс вновь стал десятилетним Уэсли Ричером, которому на следующий день после Рождества пришлось из-за простуды торчать дома, когда все другие дети катались по снегу на своих новых санках. Он смотрел, как мальчишки постарше гурьбой шли по молочно-белому льду пруда Мэсси. Они вечно дразнили его, потому что он был тощий, болезненный и слабый, но потом он запомнил много шуток из библиотечных книжек, и даже Брэд Орр начал смеяться над ними и называть Уэсли «остряком». Уэс видел из окна, как мальчишки медленными кругами и восьмерками катались на коньках по льду пруда, совсем как на картинках Куррье и Айвза, которые так любила его мама. Санки уже оставили сотню следов от полозьев на ледяном склоне, а лед блестел в слабом сером солнечном свете, как алмазная крошка, и чья-то фигура вдалеке подняла руку в теплой рукавице, чтобы помахать ему.

Под окном стояла красивая девочка, которую он знал.

– Выходи из дома! – позвала она, улыбаясь ему. – Давай поиграем!

– Не могу! – крикнул он в ответ. – Мама не разрешает. Я простудился!

– Я могу сделать так, чтобы тебе стало лучше, – сказала девочка. – Ну давай же! Ты ведь можешь выпрыгнуть прямо в окно!

Уэс улыбнулся:

– Ты надо мной смеешься!

Она стояла на снегу босиком и, может быть, потому и была такой бледной, что очень замерзла.

– Нет, не смеюсь! Твои друзья ждут тебя. – Она повела рукой в сторону пруда Мэсси. – Я могу отвести тебя к ним.

– Ох…

Ему надоело сидеть дома, он хотел выйти на улицу и пробежаться на холодном ветру по хрустящему снегу, и, возможно, ботинки ему тоже не понадобятся. Как было бы здорово прокатиться на животе по склону!

– Хорошо, – возбужденно проговорил он. – Хорошо, я выхожу!

Девочка кивнула:

– Выходи скорей!

И тут случилось странное. Красивая женщина шоколадного цвета вдруг оказалась рядом с ним и ухватила его за локоть. Она наклонилась вперед, подула на окно, и стекло мгновенно запотело. Потом женщина указательным пальцем нарисовала на стекле крест и пробормотала что-то вроде:

– Nsambi kuna ezulu, Nsambi kuna ntoto!

– А? – сказал Уэсли Ричер.

Маленькая девочка под окном пронзительно закричала, лицо ее исказила серая маска ужаса. Внезапно все изменилось – пруд Мэсси, и ледяной склон, и далекие фигурки катающихся на коньках и санках закружились в голове Уэса и улетели прочь, словно подхваченная ветром паутина. Маленькая девочка отшатнулась и заскрежетала зубами.

– УБИРАЙСЯ! – крикнула Соланж, снова подула на окно, нарисовала еще один крест и повторила заклятье, на этот раз по-английски: – Бог на небе, Бог на земле!

Девочка зашипела и забрызгала слюной, выгнув спину, словно кошка. Затем пробежала через лужайку до стены, обернулась и крикнула:

– Я тебе отомщу! Ты поплатишься за то, что причинила мне боль!

Потом она перелезла через стену, последними исчезли из виду ее босые пятки.

Колени Уэса подогнулись. Соланж поддержала его и помогла добраться до кровати.

– Что это было? Что случилось? – спросил он и поднял на нее затуманенный взгляд. – Пойду кататься на коньках. Вчера ночью выпал снег.

Соланж накрыла его простыней и разгладила ее, хотя сама дрожала так, что стучали зубы.

– Нет, нет, – тихо сказала она. – Тебе это приснилось, вот и все.

– Приснилось? – Он посмотрел на нее и заморгал. – Это Дик Маркс живет в доме напротив, вот кто!

– Ложись спать, – сказала Соланж, и через мгновение его глаза закрылись.

Она стояла над Уэсом, пока его дыхание не сделалось ровным и глубоким, а потом вернулась к окну. Сосны порывисто раскачивались, как будто тот глухой ужас, что охватил ее душу, точно так же заполнил и душу природы. Она точно не знала, что это была за тварь, но по яростной реакции на крест и имя Бога – могущественный оберег на любом из языков – поняла, что это какое-то жуткое зло. Она с содроганием вспомнила сообщение из мира духов, переданное с помощью доски уиджи: «Зло. Они жаждут. Зло. Они жаждут». Соланж пододвинула кресло к окну, села и задумалась. И больше не шевельнулась до самого рассвета.

III

– Хотите еще кофе, мисс Кларк?

Гейл подняла голову. Она сжалась в комок на скамейке в коридоре полицейского участка в Голливуде, куда ее отвезли через пару часов после той истерики, что Гейл устроила перед патрульным, остановившим ее за нарушение правил вождения. Должно быть, она ненадолго задремала или потеряла сознание, потому что не слышала, как к ней сзади подошел заботливый дежурный сержант по фамилии Брэнсон. Гейл не хотела засыпать, боялась этого, потому что знала, что увидит в кошмарном сне Джека, идущего за ней, увидит горящие глаза на обесцвеченном черепе и клыки во рту, превращающие его в гибрид человека с собакой. Она замотала головой, отказываясь от кофе, и подтянула колени к подбородку. Рану на руке обработали и забинтовали, но в пальцах все еще пульсировала боль, и Гейл задумалась о том, не сделать ли ей прививку от бешенства.

– Э-э… Мисс Кларк, думаю, вам не стоит больше сидеть здесь, – сказал дежурный сержант. – То есть не подумайте чего, я не против вашей компании, и все такое, но не можете же вы провести здесь всю ночь.

– Почему?

– Ну а зачем вам это? У вас ведь есть какое-то жилье, правильно? Я хочу сказать, что это сейчас здесь тихо, а потом сюда приведут шлюх, сутенеров, наркоманов и прочие отбросы общества. Вам ведь не захочется оказаться рядом с ними?

– Я не хочу идти домой, – еле слышно проговорила она. – Пока не хочу.

– Ага, понятно…

Он пожал плечами и сел на скамейку рядом с ней, с преувеличенным интересом рассматривая потертости на своих ботинках.

– Вы можете спокойно идти домой, – сказал сержант, не глядя на нее. – Никто вас не тронет.

– Вы тоже не верите мне? Тот первый болван не поверил, и ваш лейтенант тоже, а теперь и вы.

Он слабо улыбнулся:

– Что значит «поверил не поверил»? Вы рассказали то, что видели, и полицейские проверили ваши показания. Они обнаружили много пустых квартир и пару бегающих по двору собак…

– Но вы же согласны, что это чертовски странно, когда все номера не заперты в одиннадцать часов вечера? Так ведь не принято делать в Голливуде?

– Кто может сказать, что принято, а что не принято в Голливуде? – тихо ответил Брэнсон. – Правила меняются каждый день. Но эта чушь, что ваш приятель оказался кем-то вроде… как вы сказали? Вампир или оборотень?

Она промолчала.

– Вампир, разве не так вы сказали? Ну хорошо, а он не мог надеть маску для Хеллоуина?

– Это была не маска. И вы, ребята, упускаете самый важный момент: что случилось со всеми этими людьми из других номеров? Они дружно вошли в Сумеречную зону или еще куда-то? Где они все?

– Об этом мне ничего не известно, – сказал Брэнсон, поднимаясь на ноги. – Я бы посоветовал вам все же отправиться домой, а?

Он вернулся к столу дежурного, чувствуя, как взгляд Гейл сверлит его затылок. Разумеется, Брэнсон не стал говорить ей, что лейтенант Уайли вместе с группой полицейских прямо сейчас оцепляет апарт-отель «Сандал», чтобы пройтись с пылесосом по каждому номеру. Он мог бы сказать, что Уайли не на шутку обеспокоен. Когда левая бровь лейтенанта начинает дергаться – это верный знак, что запахло жареным. Эта женщина, Кларк, ответила на все вопросы, на какие только могла, и сама задала немало вопросов полицейским, которые, разумеется, не смогли предложить никакого разумного объяснения. Уайли строго наказал Брэнсону избавиться от нее, потому что она была настоящей занозой в заднице. Брэнсон уселся за стол и начал перекладывать бумаги с места на место, поглядывая на телефон, в надежде, что тот зазвонит и сообщит о чем-то старомодном – вроде ограбления или разбоя. А все это вампирское дерьмо – просто курам на смех. «Нет, – поправил он сам себя. – Не курам, а летучим мышам».

IV

«Просыпайся!»

Митч Гидеон отчетливо слышал это голос. Но ему не потребовалось открывать глаза, потому что они и так уже были открыты. Просто голова его как будто бы дернулась назад, а зрение прояснилось, словно до этого он смотрел сквозь матовое стекло. Мгновением позже он осознал, где находится. И это открытие потрясло его.

Он стоял в вестибюле похоронного бюро «Гидеон-4» на бульваре Беверли, неподалеку от «Си-би-эс телевижн-сити». Тяжелые хромированные дубовые двери за его спиной были распахнуты, мимо проносился холодный ветер с улицы. Гидеон услышал негромкий шум, напоминающий звон китайских колокольчиков, и посмотрел на свою руку – это звенела связка ключей, а тот, которым открывалась входная дверь, он все еще зажимал между большим и указательным пальцами. На Гидеоне были коричневые домашние тапочки и коричневый велюровый халат с инициалами МГ на нагрудном кармане поверх его любимой белой шелковой пижамы.

«Я в пижаме? – недоуменно спросил он сам себя. – Что за хрень здесь происходит? Мне это снится, или я под гипнозом, или что-то еще?»

Огромная люстра с электрическими свечами освещала вестибюль ярко-золотым сиянием. Гидеон не помнил, чтобы он щелкал выключателем на стене. «Будь я проклят! – подумал он. – Я же не помню ничего с того момента, когда лег в кровать вместе с Эстель в… Сколько времени тогда было?» Он взглянул на запястье и понял, что его часы остались в спальне, в ящике комода, куда он их клал каждую ночь перед сном. Ему захотелось прокричать во весь голос два вопроса: «Что я здесь делаю?» и «Ради всего святого, какой черт перенес меня во сне из Лорел-Каньона на бульвар Беверли?».

Гидеон развернулся и вышел на стоянку перед зданием. Там, на отдельной площадке с пометкой «Только для мистера Гидеона», стоял его «линкольн-континенталь». Однако на стоянке оказалась еще одна машина – большой фургон «Ю-Хоул».

Гидеон подошел к нему, но в кабине никого не увидел. Потом оглянулся на здание похоронного бюро, построенное в тюдоровском стиле, и заметил свет в окне верхнего этажа. «Это же мой кабинет! – понял он. – Получается, я был там и работал? Но как я попал туда из дома? Ходил во сне? И Эстель не слышала, как я ушел?» Кажется, Гидеон смутно припоминал, как сидел за рулем своей машины, горячие всплески фар и огней светофора на лице, но он думал, что это просто сон. Благодарение Богу, что этой ночью ему не приснилась нагруженная гробами конвейерная лента, и рабочие вокруг не ухмылялись ему так, как будто он был одним из них. Голова раскалывалась, словно кто-то вскрыл ему череп на макушке и вставил внутрь заводной ключ, повернув который можно заставить его бешено крутиться в любую сторону.

Гидеон обернулся и вгляделся в темную даль. «Это же тот проклятый Богом дом, – внезапно подумал он. – Тот замок, где какой-то маньяк отпилил голову Орлону Кронстину». Образ этого здания терзал его мозг, врываясь в мысли и днем и ночью, сводя с ума. Ему показалось, что он даже сейчас различает в темноте замок в кроваво-красных неоновых вспышках. «Так я скоро и головой, на хрен, тронусь!»

Краем глаза Гидеон заметил, что свет в его кабинете погас. Он уставился на черное окно с беспокойно забившимся сердцем. Руки и ноги под шелковой пижамой покрылись гусиной кожей. «Боже мой! – подумал он. – Боже… Неужели я открыл дверь для кого-то еще?» Гидеон двинулся через парковку обратно к крыльцу здания. Во всем похоронном бюро был слышен лишь один звук – тиканье старинных напольных часов в дальнем конце центрального коридора, откуда изящными извивами поднималась на второй этаж мраморная лестница с черными перилами из вишневого дерева. Гидеон прошел по коридору до того места, откуда смог разглядеть стрелки на часах – два десять. А ведь он закрыл глаза в своей спальне сразу после двенадцати.

Откуда-то сверху донесся приглушенный мягкий стук. Гидеон слышал такие звуки много лет и потому сразу распознал закрывшуюся крышку гроба – вероятно, в первом из трех ритуальных залов. Он дошел до конца коридора, напольные часы бешено тикали в его голове. Потом начал подниматься по длинной лестнице, хватаясь за перила. На втором этаже был еще один коридор с комнатами по обе стороны от него, а в конце коридора еще одна лестница, покороче, вела на третий этаж и к офисным помещениям. Гидеон нащупал выключатель на стене, и по всему коридору вспыхнула дюжина настенных электрических свечей. На первой от лестницы двери из полированного дуба висела золоченая табличка «Синий зал», а под ней – синие пластиковые буквы, вдавленные в черный бархат: «М-р Уильям Р. Тедфорд». Гидеон открыл дверь и опять нажал на выключатель. Вспыхнула сапфировым светом, оживая, еще одна люстра. В этом зале все было синим: стены, потолок, ковер, диван и кресла. Голубые цветы выглядывали из лазурных ваз, шестифутовая статуя синего ангела с распростертыми крыльями, бирюзовая гостевая книга на тумбе цвета индиго. Но главным атрибутом зала был стоявший на васильковом помосте эбеново-черный гроб с останками этого самого мистера Тедфорда.

Из дальнего конца коридора послышался тихий звук захлопнувшейся двери.

– Кто здесь?

Голос Гидеона прозвучал в густой тишине слабо и беззащитно. Он постоял, прислушиваясь, и направился по коридору, мимо Золотого зала, мимо Зеленого зала, мимо Янтарного зала. Заглянул осторожно в Красный зал, зажег свет, и люстра осветила помещение, напоминавшее самое сердце ада. Гидеон как будто бы даже уловил запах серы и дыма. Потом заметил, что крышка гроба поднята, а подойдя ближе, с внезапной тревогой понял, что труп – пожилая женщина в бледно-розовом платье – курит сигарету.

Или, скорее, дымящаяся сигарета была вставлена меж мертвых губ. Она почти погасла, потому что покойница, разумеется, не могла затянуться. Кучка пепла лежала на ее щеке, серая на фоне фальшивого румянца. «Кто-то решил пошутить, – озлобленно подумал Гидеон, выдернув сигарету изо рта женщины и отбросив в сторону. – Но это не очень смешно. Вообще не смешно!»

Ему ответил раскат хохота из другого ритуального зала. Гидеон вышел в коридор, дрожа всем телом, думая только о том, как бы сбежать отсюда, но понимая, что не сможет спрятаться.

– Где ты? – крикнул он. – Что тебе нужно от меня?

Впереди оставались еще два зала – Фиолетовый и Белый. Гидеон переводил взгляд с одной двери на другую, ноги перестали слушаться.

– Что тебе нужно? – снова прокричал он. – Убирайся отсюда или я позвоню в полицию!

Мертвая тишина.

Гидеон распахнул дверь в Фиолетовый зал. Она ударилась о стену с такой силой, что картина в позолоченной рамке, изображающая пурпурные цветы на темно-зеленом и сиреневом фоне, упала на пол. Гидеон подошел к гробу, заглянул в него и тут же отшатнулся. Труп – сморщенный старик с резко выступающими скулами – был загримирован под клоуна. Щеки и кончик носа покрывали пятна красной губной помады, губы тоже были ярко-алого цвета, так же как и сшитые вместе веки. Гидеон с грохотом опустил крышку гроба, попятился в коридор и уже там повернулся лицом к Белому залу.

Задержав дыхание, он шагнул в ледяную небесную белизну самого дорогого и роскошно обставленного из всех ритуальных залов. Даже гроб здесь был белым со сверкающей золоченой отделкой. Вместо обычного черного рояля сюда поместили белый, с золочеными клавишами. По обе стороны помоста для гроба стояли два позолоченных канделябра с шестью льющими золотистый свет электрическими свечами в каждом. Но сейчас в зале никого не было, никого вообще. Облегченно вздохнув, Гидеон повернулся к двери.

И тут снежно-белый гроб начал открываться.

Гидеон крутанулся на месте, из горла его вырвался протяжный стон. Крышка гроба приподнялась, подталкиваемая обнаженной рукой, откинулась окончательно, и труп принял сидячую позу. Это был молодой чикано с блестящими черными волосами, одетый в белую футболку и грязные джинсы. Гидеон разглядел, что мальчишка лежал поверх другого трупа, седовласой матроны из высшего общества, скончавшейся во сне. Не сводя темных глаз с Гидеона, мальчишка начал вылезать из гроба, провел рукой по шелковой обивке и усмехнулся.

– В самом деле неплохо, чувак, – тихо проговорил он. – Ты ведь знаешь, как все обделать в лучшем виде?

Гидеон не мог ничего ответить. Не мог пошевелиться. Не мог даже думать.

– Просто примерьте его под свой размер, мистер Гидеон, – сказал мальчишка, и взгляд его метнулся в угол зала.

И в тот же миг стоявшая там черноволосая девушка вцепилась в горло Митча Гидеона.

V

Принц Конрад Вулкан слабо охнул, прижимая белые пальцы к виску. Затем открыл зеленые кошачьи глаза и посмотрел в дальний конец комнаты на Филиппа Фалько.

– Ну вот, Митч Гидеон наш. Завтра ночью можно начинать массовое производство.

– Если позволите, сэр, – тихим голосом начал Фалько, – это был большой риск – так перевозить его из дома…

– Риск? Какой здесь мог быть риск? – Его глаза, зеленые бисеринки на бледном лице, повернулись к слуге. – Если бы полиция остановила Гидеона, мы бы просто вывели его из транса, вот и все. Нам нужны гробы, нужна фабрика для их производства. И был ли в истории хоть один великий полководец, который избегал бы риска?

Какое-то мгновение он сидел неподвижно, а затем встал и направился по каменному полу к огромному камину. Там мог бы поместиться целый штабель дров, но сейчас полыхало только шесть-семь поленьев, обдавая лицо вампира желто-оранжевыми отблесками. По всему залу были разбросаны упаковочные ящики, часть из них уже вскрыли, и наружу выпали редкие старинные книги. На стенах, между изящными фрагментами заплесневелых гобеленов, висели прекрасные картины, местами покрытые трещинами и выцветшие, но, несомненно, творения великих художников. В середине зала, на широком сине-красном ковре, стоял длинный полированный стол с серебряным подсвечником, в котором медленно оплывали шесть черных свечей. Перед черным бархатным креслом Вулкана была разложена карта Эл-Эй, Торранса, Глендейла, Пасадены, Комптона и большей части округов Ориндж и Лос-Анджелес. Вулкан смотрел на огонь, и глаза его сияли. Скоро слуга, который называет себя Тараканом, доставит ему ночную еду, и он с пылом и нетерпением предвкушал, как напьется свежей крови. Прошлой ночью Вулкан пропустил кормление, поскольку решил, что использовать этого человека так часто было бы не слишком разумно. Он читал газеты, которые приносил Фалько, и понимал, что не стоит привлекать к своему слуге ненужное внимание.

– Скоро придет Таракан, – сказал он, проследив за тем, как вспыхнуло большое полено.

Мысли его были заняты тем, что нужно сделать этой ночью, вопрос лишь в том, быстро или медленно.

– Мастер! – Фалько подошел ближе. – Этот человек опасен. Он искушает судьбу и принесет тебе много вреда.

– С чего это ты так забеспокоился? – тихо спросил принц.

Фалько помолчал, наблюдая за тем, как играют на хрупкой фигуре принца красные и черные пятна от пламени камина.

– Я всего лишь хотел сказать, Мастер, что рано или поздно полиция непременно поймает его. Я знаю, что ты выбрал этого парня, потому что посчитал его разум наиболее… восприимчивым, но пришло время избавиться от него. Я могу приносить пищу вместо него. Почему бы не доверить это мне?

Вулкан с легкой улыбкой повернулся к нему:

– Доверить тебе? Доверить тебе, Филипп? Время полностью истощило тебя. В тебе ничего не осталось. Ты старый и слабый, женщины с легкостью вырвутся от тебя. Нет, Таракан молодой, сильный и… новый.

Вулкан помолчал, придирчиво осматривая слугу, а затем покачал головой:

– Нет, Филипп, если кто-то и причинит мне вред, то это будешь ты.

– Я? – Холодное пламя ужаса опалило душу Фалько. – Не понимаю, что ты такое…

– О нет, ты все понимаешь. Хватит ломать комедию. Неужели ты думал, что я ничего не знаю о том, что происходит днем, когда я сплю? Ты самым прискорбным образом недооцениваешь меня, Филипп. – Голос Вулкана упал до тихого, мягкого шепота. – Какое невезение! Грандмастер беседует со мной во время сна. Он видит все, даже то, что скрыто в твоем сердце и мыслях. Вот как я узнал, что ты задумал предать меня…

– Нет! – выкатил глаза Фалько. – Нет! Клянусь тебе, что это неправда!

– О нет, это правда. С тех пор как мы покинули Венгрию, ты все больше и больше… как это называется?.. раскаиваешься? А теперь ты преклоняешь колени и молишься Богу, с которым тебя никогда ничего не связывало. Молишься и каешься… ради какой-то выгоды для себя. И подумываешь о том, чтобы пойти в полицию.

– НЕТ!

– Так сказал мне Грандмастер, Филипп. А он никогда не лжет. Никогда.

Вулкан повернулся к Фалько спиной и посмотрел на пылающий камин.

– Я подарил тебе хорошую жизнь, – продолжил он через мгновение. – Почему ты решил вредить мне?

Фалько задрожал, мысли его перемешались. Измученно вздохнув, он закрыл лицо руками. Над головой стонал ветер в высоких стропилах, словно хор погибших душ.

– Это… Это неправильно! – со сдавленным рыданием выпалил он. – Это извращенное и богопротивное…

– Я ждал от тебя большего.

– Я… Я помню, как однажды в Будапеште, когда я был молодым галеристом… ко мне пришел старик…

– Ковак, – прошептал Вулкан. – Верный и преданный слуга.

– …с той бесценной византийской резьбой по дереву, такой прекрасной, что я был просто потрясен. И я помню, как он сказал, что в монастыре на вершине горы Эгер есть еще много такого. Он сказал, что его… его Мастер слышал про организованный мною аукцион для усадьбы Коппе, и спросил, не мог бы я устроить еще один – для принца Вулкана.

Глаза Фалько стали холодны, как лед.

– Вулкан. Как только я услышал это имя, то сразу почувствовал себя… оскверненным.

– Но как только ты увидел мою коллекцию… то есть правильнее было бы сказать – коллекцию, которую начал собирать мой отец… тебя перестало заботить, что я за существо. Даже тогда, когда я убил Ковака, ты помог остальным сбросить его труп со скалы. Это ты тоже помнишь?

Фалько содрогнулся.

– Посмотри вокруг, Филипп, – тихо прошептал Вулкан. – Посмотри на эту красоту, ведь ради счастья быть рядом с ней ты принес в жертву свою душу.

Фалько моргнул и посмотрел на стены, где висели средневековые гобелены и древние византийские произведения искусства. Были здесь и более современные картины – кисти Лоррена, Энгра, Делакруа, Нольде, Дега, Лоренцо ди Креди, а также венгерских художников Ласло Паала, Йожефа Борсоса и Шимона Холлоши. В тусклом свете костра скакали по холсту великолепные черные лошади; исполненный в землистых тонах крестьянский праздник кружился по деревенской площади; ярко-алый демон Нольде посмеивался над муками поэта, сочиняющего стихи; холодный беззвучный ветер несся над золотисто-пурпурным пейзажем; балерины Дега в розовых масках крутили свои пируэты на затемненной сцене; мрачное лицо венгерского аристократа в черном смотрело с холста, где единственным намеком на свет или цвет была золотая корона. Картины с яркими и темными силуэтами сверкающих и приглушенных тонов заполняли весь зал. «Красота, – подумал Фалько. – Убийственная красота…»

Принц Вулкан шагнул к нему, по-прежнему скрывая лицо в тени.

– Теперь все это закончилось, Филипп. Тот, кто называет себя Тараканом, принесет мне сегодня пищу и останется со мной. Вместо тебя.

Фалько раскрыл рот.

– Пожалуйста, – прошептал он и вдруг, развернувшись, бросился через весь огромный зал к далекой массивной двери. Но прежде чем он добежал до нее, Вулкан указательным пальцем очертил в воздухе треугольник, и Фалько с изумлением обнаружил, что пытается схватить ручку двери, которой там уже не было. Теперь перед ним стояла грубая каменная стена.

– Это иллюзия! – выкрикнул Фалько. – Здесь есть дверь. Я знаю, что она есть!

Его пальцы отчаянно заскребли по камню, а затем он принялся бить в стену кулаками.

Вулкан насмешливо рассмеялся – смехом маленького испорченного ребенка – и пропел высоким голосом:

– Филиппу не выйти, не выйти, не выйти… Не получается!

– Помоги мне, Господи! – Крик Фалько сорвался на визг. – Помоги…

– ПРЕКРАТИ! – завопил Вулкан, прикрывая уши руками. Лицо его заострилось, из приоткрытого рта выглянули жуткие клыки. – Я тебя в клочья разорву!

Фалько развернулся, прижался спиной к холодной стене и с ужасом смотрел, как приближается к нему принц.

– Мастер, – прохрипел он, опускаясь на колени. – Пожалуйста, Мастер, умоляю тебя! Не убивай меня, не убивай… сделай меня таким же, как ты! Ведь ты же сам говорил, что когда-нибудь так и случится! Пусть это случится сейчас! Сделай меня таким же, как ты!

Вулкан остановился над ним с легкой усмешкой на лице.

– Нет, Филипп. Ты слишком стар, чтобы быть мне полезным и дальше. И ты знаешь слишком много моих секретов, слишком много моих планов…

– Не убивай меня! – заскулил старик, слезы ручьем текли по его щекам.

– Мир принадлежит юным, – сказал Вулкан. – Старикам нет места в нем. Я буду дарить вечную молодость после того, как мир станет моим. Вспомни Александра, Филипп. В походах на Тир и Вавилон он оставлял позади больных и выбившихся из сил, которые задерживали его продвижение. Теперь ты для меня стоишь не дороже, чем эти отстающие для Александра…

Фалько спрятал лицо в ладонях:

– Боже, спаси мою грешную душу. Я много грешил, Отец Небесный, но я…

– ТЫ ГЛУПЕЦ!

Вулкан сжал ладонями виски Фалько. Пальцы его напряглись, и глаза потрясенного слуги поползли на лоб. Что-то глухо хрустнуло, и тонкая струйка крови потекла с макушки Фалько к переносице. Глаза Вулкана вспыхнули зеленым огнем, а зрачки потемнели.

А потом Фалько закричал, и ветер отнес отразившееся от стен эхо этого крика к высокому потолку. Капли крови, выдавленной изо лба слуги, стекали по кончику носа и брызгали на рубашку. Хруст стал громче, и Фалько в ужасе что-то забормотал.

Вулкан внезапно повернул запястья, и большая часть лица Фалько вместе с верхушкой черепа обвалилась, а из того, что осталось от носа, и из трещины, что бежала змейкой ото лба к затылку, хлынула кровь. Тело отчаянно забилось, глаза тоже наполнились кровью. Вулкан усилил давление, и голова превратилась в месиво из плоти, костей и мозговой ткани. Он ослабил хватку, и труп слуги, испустив тихий вздох, рухнул бесформенной кучей. Кровь забрызгала лицо вампира, он подхватил густую каплю кончиком пальца и слизнул ее. Затем этим же пальцем начертил в воздухе еще один треугольник, напротив первого, и дверь появилась снова, как возникает изображение на чистом листе фотобумаги. Как только Вулкан открыл дверь, силуэты, что прижимались к ней с другой стороны, подслушивая и тихо посмеиваясь, заспешили прочь в темноту коридора.

– Кобро! – отрывисто позвал принц.

Один из убегающих остановился и зашагал назад по коридору.

– Да, Мастер? – негромко проговорил Кобро.

Кожа на его лице туго натянулась и стала похожа на маску с синими прожилками на висках. Глаза сделались красными, как у крысы, белые волосы спутались и перепачкались. Он вошел в зал следом за Вулканом и уставился на окровавленное тело на полу.

– Пей, – сказал Вулкан, небрежно указывая на труп.

Глаза Кобро сверкнули в предвкушении удовольствия. С резким вздохом он опустился на колени, вонзил клыки в горло и принялся жадно пить, тяжело дыша всей грудью.

Принц прошел через зал и сел в кресло, наблюдая за пиршеством Кобро и время от времени посмеиваясь. Кобро был юн и неопытен, он еще не понимал разительного отличия между мертвой и живой пищей. Этим юным так легко угодить, но они так стремятся узнать больше. И скоро – очень скоро – ему, равно как и другим, откроются некоторые секреты из тех, что Вулкан хранил вот уже восемьсот лет: как созывать собак и крыс, летучих мышей и мух в плотную губительную тучу; как заглянуть в мозг человека и прочитать его тайные мысли, только и ждущие того, чтобы их раскрыли. Как определить по единственной капле крови, сколько человеку лет и чем он питается: сотни тысяч сложных комбинаций сладкого и кислого, вяжущего и соленого, острого и пресного, скудного и изысканного, как вино, выдержанное в старинных бельгийских бочках. Как высосать из живого человека всю кровь до последней капли и тем самым превратить его в брата или сестру ночи. Им еще многому предстоит научиться.

Вулкан откинулся на спинку кресла. Кобро оглянулся, вытирая кровь, капающую с его бледных губ. И снова принялся за работу. «Этот предан по-настоящему, он действительно любит меня, – подумал принц. – Но что делать с останками Фалько?» Он перевел взгляд на огромный камин. Поленья уже занялись, и сияние огня заполнило зал танцующими оранжевыми призраками. Интересно понравится ли собакам в подвалах замка сегодняшнее жареное мясо?

Так он и сидел, дожидаясь появления Таракана.

VI

Палатазин встревоженно поднял голову и посмотрел на часы. Он заснул всего на несколько минут. Три двадцать. Коронадо-стрит словно вымерла. Даже в клубе «Фелис» закрыли двери и погасили огни. Два силуэта в припаркованной по ту сторону улицы машине не шевелились, и Палатазин засомневался, не спят ли и они тоже. «Нужно было прихватить с собой кофе, – раздраженно подумал он. А следом пришла еще одна мысль: – А вдруг этот Бенефилд – не тот, кого мы ищем? Убийства прекратились. Может быть, он исчез насовсем. Или сделал перерыв? Может, Таракан просто залег на дно?»

В дальнем конце Коронадо-стрит мигнули автомобильные фары. Палатазин сел прямо, сердце его забилось чуть быстрее. Автомобиль приближался очень медленно, и только через минуту стало ясно, что это «фольксваген-жук» светлого оттенка. В горле у Палатазина пересохло. Машина остановилась у обочины всего в тридцати ярдах от него, и он пригнулся. Фары погасли. Дверца открылась и закрылась. Шаги застучали по бетону.

Выпрямившись, он успел бросить быстрый взгляд на человека, вошедшего в «Мекку». «Это он, – понял Палатазин. – Тот самый парень!» Примерно через минуту Цайтфогель пересек улицу и заглянул в окно его машины:

– Будем его брать, капитан?

– Нет. Подождем немного и посмотрим, что он будет делать дальше. Если выйдет на улицу, мы пойдем за ним; если останется, у нас хватит времени, чтобы арестовать его.

– Это ведь он? В смысле, это Таракан?

– Увидим. Будь наготове.

Цайтфогель кивнул и рванулся назад к своей машине.

Палатазин неотрывно смотрел на входную дверь отеля. Когда из нее вышел Бенефилд, сердце Палатазина забилось так, словно получило изрядный удар током. «У парня в руках бумажный пакет. Что там может быть? – гадал он. – Одна из тряпок, пропитанных этим омерзительным раствором? Тогда, может быть, он замышляет новое нападение?» Бенефилд подошел к своему «фольксвагену» и огляделся перед тем, как сесть в машину. Палатазин пригнул голову так быстро, что хрустнула шея. Заработал мотор, включились фары, и «фольксваген» вырулил на середину улицы. Он медленно проехал мимо Палатазина до конца Коронадо-стрит, а затем повернул направо, на Шестую.

Палатазин быстро включил зажигание, сделал крутой разворот и двинулся следом. В зеркале заднего вида отражались фары автомобиля Цайтфогеля, ехавшего в пятидесяти ярдах за ним. Серый «фольксваген» свернул на Вестерн-авеню, и Палатазин догадался, что парень направляется прямо в Голливуд. Пульс участился, ладони на руле вспотели. Палатазин старался держаться на расстоянии, насколько это было возможно, и ехал с выключенными фарами, чтобы Бенефилд не заметил хвоста. Через несколько минут «фольксваген» повернул на бульвар Голливуд, все еще озаряемый неоном баров, дискотек, «массажных салонов» и порномагазинов. Движение на бульваре оставалось оживленным, так что Палатазину пришлось включить фары и прибавить скорость. Он приотстал от «фольксвагена» на несколько машин. На тротуарах девушки в обтягивающих джинсах и юбках с разрезами, в футболках и топиках зазывали водителей, махая им руками и показывая на пальцах цену. Большинство из девушек, подающие надежды старлетки из всех штатов страны, были вполне привлекательными; возможно, они даже раз-другой поработали фотомоделями или исполнили эпизодическую, а то и главную роль в порнофильме, но потом по разным причинам удача отвернулась от них. Каждая из этих девушек была как одноразовая салфетка, в которую какой-нибудь агент, режиссер или дискотечный обольститель высморкался и выбросил ее на помойку. И каждая из этих девушек могла стать жертвой.

«Фольксваген» впереди пробился сквозь поток машин к тротуару под огромным красным иксом, объявлявшем о тройном сеансе порнофильмов.

VII

Голос Мастера наполнял его голову, и поэтому он знал, что должен спешить. Машина проезжала мимо девушек, выглядевших очень соблазнительно, но сегодня он искал ту, что будет в самый раз. Здесь было из чего выбрать – всех цветов, всех размеров, самая большая кондитерская в мире. У него уже была эрекция, но он не испытал бы оргазма, пока не прижал пропитанную химикатами ткань к ее рту и ноздрям.

И вот он увидел ее. Она стояла под красной буквой X «Голливудских фильмов для взрослых». Блондинка с длинными вьющимися волосами, скорее девчоночьим, чем женским, лицом и чувственными припухлыми губами. На ней было светло-малиновое платье и розовые чулки, а самое главное, она не выглядела такой худой, как остальные. Что-то в ее взгляде и изгибе губ напоминало Бев. Конечно же, все девушки так или иначе ее напоминали, но эта… Да, это была Бев! Это на самом деле была она! Ему часто казалось, что он нашел ее, что она пожалела о расставании с ним и вернулась, но всякий раз выяснялось, что он ошибся и его снова обманули. Поэтому ему приходилось убивать этих мерзких, злобных сук. Они помогали Бев прятаться, они смеялись у него за спиной, растягивая в усмешке свои уродливые накрашенные губы.

Но это была она – он не сомневался в этом. Мастер должен обрадоваться, узнав, что он нашел Бев!

Едва сдерживая навернувшиеся слезы, он притормозил и подозвал девушку. Она оглянулась в поисках лучших вариантов, потом пожала плечами и подошла к «фольксвагену». Темные глаза с тяжелыми веками уставились на него.

– Меньше, чем за семьдесят пять, не пойду, – безразличным тонким голосом сказала девушка.

Она мечтала стать бэк-вокалисткой у кого-нибудь вроде Пита Сигера, но в этом городе невероятно трудно получить контракт даже на одно выступление.

– Пятьдесят, – сказал Таракан, роясь в своем бумажнике.

– По-быстрому или как? – спросила девушка.

– Ага, по-быстрому.

– Губами тоже поработать?

На вид он был полным придурком, но на пятьдесят баксов она могла бы купить те туфли, что видела на Бродвее. Вот только в машине как-то странно пахло. Спиртом? Лосьоном после бритья? Едва она уловила этот запах, как он тут же исчез. Ну и какого черта? Она скользнула на сиденье машины и быстро сжала его бедро:

– Меня зовут Вики.

Он усмехнулся и снова влился в поток машин.

– Я знаю, как тебя зовут. Меня не проведешь.

– Э-э? – пробормотала Ким.

«Какой-то псих, – подумала она. – Боже, а вдруг он и есть тот самый Таракан?» Она тут же подавила эту мысль, от которой бросало в холод. Кроме рук, у этого парня все было маленьким. А член наверняка не больше креветки. Она негромко хихикнула.

– Над чем ты смеешься? – резко спросил он.

– О-о-ох! – ответила Ким голосом маленькой девочки. – Только не откусывай крошке голову, дорогой. Лучше сверни вон в тот переулок, чтобы она сделала все, что тебе надо, сладкий.

– Ладно, – сказал он. – Ага, отлично.

Но, свернув с бульвара, он проехал через переулок к Франклин-авеню.

– Эй, куда это ты меня везешь?

– Увидишь. – Он пересек Франклин-авеню и двинулся дальше к Юкка-стрит.

– Останови машину! – вдруг закричала Ким. – Мне надо выйти!

– Никуда ты не выйдешь. А то убежишь еще. Я долго искал тебя, Бев, и не собираюсь больше отпускать…

Охваченная безотчетным ужасом, девушка задышала часто-часто.

– Выпусти меня, – прошептала она и повернулась, чтобы открыть дверцу, но его рука мгновенно ухватила ее сзади за шею.

– НЕ СМЕЙ! – крикнул он. – ТАК НЕ ПОЙДЕТ!

Он свернул на Пальмеро-стрит и доехал по ней до самого тупика, с двумя большими темными домами. В центре заросшей сорняками стоянки была навалена куча земли и щебня. Ким отбивалась и царапалась.

– ХВАТИТ, БЕВ! – рявкнул Таракан. – ПЕРЕСТАНЬ!

Она на мгновение обмякла, но, как только его хватка ослабла, развернулась и вцепилась ногтями ему в щеку. А потом снова отпрыгнула к дверце. Он схватил ее за волосы и за горло и потащил назад.

И тут он понял, как понимал всегда, каждый раз, – это была не Бев. Какая-то другая женщина пыталась обмануть его, чтобы потом посмеяться над ним. Порочная женщина, спасти которую могло только прикосновение Мастера.

– Ты не Бев, – сказал Таракан. – Ты не она, не она, не…

Он потянулся под сиденье за тряпкой и быстро поднес ее к лицу Ким. Девушка сдавленно вскрикнула и отчаянно забилась, но он повернул ее голову и крепко прижал носом к влажной тряпке.

И в этот момент в глаза ему ударил свет фар.

VIII

Палатазин и Цайтфогель включили фары почти одновременно.

– Полиция! – крикнул Цайтфогель. – Не двигаться!

Бенефилд стремительно обернулся, а в следующее мгновение открыл пассажирскую дверцу и выпихнул блондинку из машины. Она сначала упала на колени, а потом повалилась лицом вперед, уже потеряв сознание. «Фольксваген» взревел мотором и рванулся вперед, затем описал широкую дугу по пустой стоянке и с визгом помчался обратно по Пальмеро-стрит, прямо на импровизированный блокпост из машин Палатазина и Цайтфогеля. В последнее мгновение «фольксваген» вильнул, но Цайтфогель нажал на газ и врезался в борт автомобиля Бенефилда. Таракан выкарабкался из него с дико округлившимися от страха глазами за стеклами очков. Он бросился в темноту, но Палатазин уже выпрыгнул из машины, выхватив свой тридцать восьмой.

– СТОЙ, ИЛИ Я БУДУ СТРЕЛЯТЬ!

Бенефилд побежал дальше, но, как только Палатазин выстрелил в воздух, сразу же рухнул на землю дрожащей кучей тряпья. Вытянув перед собой руку с пистолетом, Палатазин подошел ближе и коротко приказал:

– Не двигайся! Даже пальцем не шевели!

Сзади послышался треск передатчика в машине Цайтфогеля, а Фаррис уже несся к нему, словно разъяренный бык.

Палатазин добрался до Бенефилда. Парень свернулся в позе эмбриона, посасывая большой палец. Фаррис рывком поднял его на ноги, защелкнул наручники на запястьях и зачитал права. Но Бенефилд продолжал смотреть пустыми, остекленевшими глазами куда-то на холмы.

Палатазин вернулся на опустевшую стоянку и склонился над девушкой. Дыхание у нее было прерывистым, но в остальном она не пострадала. На земле рядом с ней лежал клочок ткани, пахнувший той же самой жидкостью, которую нашли в номере Бенефилда, и так резко, что на глазах у Палатазина выступили слезы. Сирены звучали все ближе. Через мгновение по Пальмеро-стрит прогрохотали две патрульные машины в сопровождении «скорой помощи». Один из санитаров вскрыл пластиковую ампулу перед носом у девушки, она закашлялась, а потом села. Ручейки черной туши вперемешку со слезами потекли по ее лицу.

Ночь наполнилась вспышками огней и металлическим треском полицейских передатчиков. Возле патрульной машины Фаррис обыскивал Бенефилда. Палатазин убрал пистолет и подошел к ним.

Этот парень бормотал без умолку, словно умалишенный:

– …зовет меня, я слышу, как он меня зовет, он не даст вам это делать, он защитит меня, он защитит, защитит…

– Конечно защитит, – сказал Фаррис. – А пока садись в машину и закрой рот.

Но Бенефилд перевел отсутствующий взгляд на Палатазина.

– Он не даст вам посадить меня! Он знает, что вы делаете! Он видит все, видит все непотребство в целом мире!

Бенефилд посмотрел в ночь поверх плеча Палатазина.

– Мастер! – воскликнул он и зарыдал. – Помоги мне, Мастер! Моя жизнь принадлежит тебе! Мои…

– Залезай, – оборвал его Фаррис и затолкал на заднее сиденье.

Палатазина постепенно охватывал холод. Как сказал этот человек – «Мастер»? Он имел в виду Бога или… кого-то другого? Палатазин взглянул через стекло на Бенефилда, закрывшего лицо руками, словно от стыда. Патрульная машина проехала назад по Пальмеро, повернула и скрылась в ночи, а Палатазин все еще смотрел в темноту. Потом медленно развернулся и поднял взгляд на Голливудские холмы. Внезапно мимо него пронесся порыв ветра, словно что-то огромное, но невидимое. Где-то вдалеке потерянно завыла собака.

– Капитан, вы поедете в Паркер-центр?

Палатазин оглянулся через плечо на Цайтфогеля:

– Нет, пусть пока подержат Бенефилда в холодной; но если кто-то до утра успеет сообщить о нем прессе, клянусь, я отправлю болтуна в пеший патруль на Сельма-авеню!

Он провел рукой по лбу.

– Я поеду домой и немного посплю.

Цайтфогель кивнул и уже собрался было уходить, но вдруг остановился.

– Как вы думаете, мы поймали Таракана? – тихо спросил он.

– Я знаю ничуть не больше, чем ты.

– Надеюсь, что все-таки поймали. А если нет, то, значит, мы содрали себе задницы за просто так. Увидимся в отделе.

Цайтфогель поднял руку в знак прощания и направился к своей помятой машине.

– Увидимся, – сказал Палатазин.

Он снова поглядел в темноту с таким ощущением, будто за ним наблюдает какое-то существо, медленно накапливающее силы. Где оно прячется? Какие у него планы? Когда оно собирается ударить? Даст ли Бенефилд ответ хотя бы на один из этих вопросов? Палатазин постоял еще немного, чувствуя, как встают волосы у него на загривке, затем сел в свой «форд» и уехал.

IX

Больница Матери Милосердия – старая десятиэтажная громадина из кирпича и стекла – располагалась в Монтеррей-Парке, примерно в пяти минутах езды от шоссе Сан-Бернардино. В четыре часа утра на стоянке возле нее было тихо, почти ни в одном окне не горел свет. Последний настоящий переполох случился час назад, когда полиция привезла восемь или девять членов банд «Головорезов» и «Гадюк», устроивших поножовщину в автокинотеатре «Матадор». Трое из них получили довольно тяжелые ранения, и им требовалось переливание крови. Остальных перебинтовали, обработали меркурохромом и отправили обратно в полицейский фургон. Это была спокойная ночь: пара пострадавших в дорожной аварии, одно огнестрельное ранение, ребенок, принявший пузырек с отравой для муравьев за баночку с медом, всевозможные переломы и растяжения – ничего из ряда вон выходящего. Но сегодня в отделении неотложной помощи предпочли бы иметь побольше работы, чтобы не оставалось времени думать о тех слухах, что всю ночь приносили с собой медсестры и санитары, – о тех пятидесяти семи пациентах, которые лежали на десятом этаже. Сестра Ломакс сказала, что в этих телах не осталось ни капли крови. Пако, санитар с девятого этажа, рассказывал, будто видел, как некоторые из них извивались и корчились, словно обезумевшие, но пульса ни у одного из них не было, и сердца не бились. Эрнандо Вальдес, пожилой уборщик и признанный всей больницей глас мудрости, утверждал, что их кожа совсем как мрамор и под ней можно разглядеть скукожившиеся вены. Он говорил, что это maldito – проклятые, и лучше быть подальше от этих тварей, когда они очнутся от дьявольского сна. Сестра Эспозито добавляла, что их тела мертвы, за исключением мозга: когда к черепу кого-нибудь их них прикладывали электродные контакты, на энцефалограмме были видны зубчатые пики.

Все в отделении соглашались: что бы там ни происходило, это muy misterioso[56].

Поэтому они ничего не сказали, когда доктор Мириам Дельгадо, с еще припухшими после короткого и беспокойного сна глазами, прошла через отделение к лифту, не обращая на них никакого внимания. Светящиеся цифры над дверью лифта быстро менялись, приближаясь к десяти.

Минут двадцать назад доктору Дельгадо позвонила миссис Браунинг, старшая сестра изолятора. Голос ее звучал крайне растерянно:

– Доктор Дельгадо, у некоторых пациентов наблюдаются изменения. Мы получаем повышенные показания электроэнцефалограмм.

Дельгадо была только рада вернуться в больницу. Во сне она видела эти ужасные глаза, похожие на глаза спящих рептилий, уставившиеся на нее сквозь полупрозрачные молочно-белые веки. Казалось, они окружали ее, носились вихрем в безумном хороводе, как зловещие огни на потерявшей управление карусели. Проснувшись, она еще долго не могла унять дрожь.

Двери лифта открылись на десятом этаже. Доктор Дельгадо вышла и направилась по коридору с зелеными стенами к посту медсестры. В голове у нее еще гудело после сна и после всех этих разгоряченных консультаций, что ей пришлось проводить со всеми подряд, начиная с доктора Штайнера и заканчивая доктором Рамезом, главным врачом больницы. Идеи мелькали стремительно и ярко, диагнозы ставились и так же быстро отбраковывались. Газетные репортеры пытались что-нибудь разнюхать, но заместитель главврача по связям с общественностью как-то ухитрялся не подпускать их ближе – по крайней мере, до сих пор. К большому облегчению доктора Дельгадо, поскольку ей необходимо было время, чтобы выяснить, с чем она столкнулась. Вирус? Грязная вода в водопроводе? Какая-то составляющая краски, которой окрашены дома? Что-то в воздухе? Одна из медсестер обнаружила одинаковые, с равными промежутками, точечные раны у трех пациентов, но не у всех в одном и том же месте. У двух – на горле, а у третьего – на сгибе локтя. У остальных были синяки и рваные разрезы на лицах или сзади, на шее, прямо под нижней кромкой волос. Сестра высказала разумное предположение: змеиные укусы. Но ни одна из жертв пока не отреагировала на сыворотку против змеиного яда.

Доктор Дельгадо подошла к посту на полпути от лифта, к белой двери с табличкой «ИЗОЛЯТОР – ВХОД ТОЛЬКО С БЕЛЫМ ПЕЙДЖЕМ». Первым делом она обратила внимание на разбросанные по полу медицинские карты. Синяя кофейная чашка валялась на полу, разбитая вдребезги. Бумаги на столе были заляпаны кофейными пятнами, стаканчик для карандашей опрокинулся.

«Черт знает что! – раздраженно подумала она, глядя на этот беспорядок. – Что здесь происходит? Разве могут ночные сестры быть такими неряхами?»

Доктор Дельгадо нажала на кнопку звонка на столе и подождала немного, но никто так и не вышел в коридор по ее зову.

– Возмутительно! – вслух произнесла она и прошла в белую дверь.

Изолятор состоял из ряда отдельных палат, вдоль которых проходил центральный коридор. Через большие зеркальные окна доктор Дельгадо видела жертв загадочной болезни, которые лежали вплотную друг к другу, подсоединенные к капельницам, резервуарам для переливания крови и всем тем электроэнцефалографам, которые ее подчиненные смогли выпросить, одолжить или стащить в других отделениях. Она посмотрела, как скачут на мониторах зеленые пики, и ощутила прилив радостного возбуждения, когда поняла, что большинство пациентов показывают вдвое большую активность мозговых волн, чем прошлой ночью, когда она выходила из больницы. Неужели капельницы и переливание крови наконец-то подействовали? Может ли быть, что они начали выходить из своего странного, напоминающего кому состояния? Она подошла к двери с надписью «ПАЛАТА № 1», взяла с подноса из нержавеющей стали хирургическую маску в целлофановой упаковке, завязала маску на затылке и шагнула в дверь.

Палату наполняло гудение электрических цепей и бормотание ЭЭГ-мониторов. Доктор Дельгадо останавливалась возле каждой койки, чтобы взглянуть на набирающие силу пики, хотя она по-прежнему не могла нащупать пульс у пациентов. Эти глаза, похожие на глаза спящих рептилий, словно бы смотрели прямо на нее сквозь прикрытые веки.

Тут она заметила, что пять коек в дальнем конце палаты пусты.

С тревожно бьющимся сердцем она бросилась к ним и увидела запутанный клубок из трубок и проводов, сорванных со сгибов рук и висков пациентов. И сухие контейнеры для переливания крови, разбросанные по полу.

– Матерь Божья! – прошептала доктор Дельгадо и вздрогнула от звука собственного голоса. – Что здесь случилось?

В ответ оглушительный треск аппаратов ЭЭГ, похожий на стрекот сверчков, взлетел до ужасающего крещендо. Вообразив, что уловила мельком какое-то скрытое перемещение, она резко обернулась. Но тела на застеленных белыми простынями койках лежали все так же неподвижно, шум приборов теперь напоминал оживленный разговор между ними. Он стал до исступления громким, как будто тела кричали друг на друга. Доктор Дельгадо прикрыла уши ладонями и поспешила к двери.

И почти добралась до нее, когда один из пациентов – мужчина-чикано, средних лет, с отвисшим животом и глазами гремучей змеи, – сев на койке, сорвал с себя электроды и трубку капельницы. Он схватил доктора за рукав халата и дернул к себе. Она закричала от ужаса. В другом углу палаты зашевелилось и приподнялось другое тело. Потом еще одно потянулось, словно проснувшись после долгой сиесты. Женщина с седыми прядями волос сорвала со стойки контейнер для переливания и с жадностью впилась в него, разбрызгивая кровь густой выгнутой струей. Тварь потянула доктора к койке, раскрыв бледногубый рот, в темной пещере которого блестели отвратительные влажные клыки. От потрясения доктор Дельгадо едва не потеряла сознание, но она понимала, что уже никогда не очнется, если это случится. Порвав рукав халата, она вывернулась и помчалась к двери. Твари повскакивали с коек и бросились за ней в развевающихся белых больничных рубахах.

В тот момент, когда доктор Дельгадо уже добежала до двери, чья-то рука, словно клещами, схватила ее за плечо. Она вскрикнула и вырвалась, чувствуя, как когти раздирают ее плоть. Стремительно развернувшись, она захлопнула дверь перед носом у одной из тварей, но другая уже разбила окно и вылетела в коридор вместе с серебряным дождем осколков стекла. Следом за ней еще одна. Доктор Дельгадо рванулась по коридору в другую сторону, твари помчались за ней. До белой двери оставалось совсем немного, но вдруг в нее снаружи вошла какая-то девица в забрызганной кровью рубахе и загородила дорогу. Девица ухмыльнулась и шагнула вперед, неуклюже шаркая ногами, глаза ее были черны, как само зло. Слева от себя доктор Дельгадо увидела дверь с табличкой «Кладовая». Она влетела в темную комнатку, а когда один вампир попытался ворваться следом, привалилась к двери спиной. «Да, это вампир!» – подумала она. Снаружи застучали кулаком, дверь начала выгибаться. Доктор взвыла от ужаса, продолжая прижиматься к ней плечом, но понимая, что через секунду-другую твари окажутся здесь. Она нащупала выключатель и, когда свет зажегся, первым делом увидела миссис Браунинг, лежавшую словно труп – или это и в самом деле был труп – прямо у нее под ногами с открытыми глазами и лицом какого-то среднего между белым и желтым оттенка. На стене прямо над головой миссис Браунинг находился квадратный люк с ручкой. Это был спускной желоб для грязного белья, металлическая труба, тянувшаяся до самого подвала. Доктору Дельгадо сотни раз доводилось открывать этот люк, и теперь оставалось только молиться о том, чтобы он оказался достаточно широким и она смогла пролезть в него. Должна пролезть.

В дверь ударили с чудовищной силой. Доктор Дельгадо отлетела назад, плечо вспыхнуло болью, а потом твари вломились в кладовку. Доктор успела расцарапать глаза одной из них, затем открыла люк и попыталась протиснуться внутрь.

– Прошу Тебя, Господи! – услышала она собственный крик, отразившийся эхом от металлических стенок трубы. – Прошу Тебя…

Но холодные руки ухватили ее за лодыжки и помешали спуститься по желобу. Она брыкалась и извивалась, не переставая кричать, но ее втащили обратно, и тогда доктор Дельгадо поняла со сводящей с ума ясностью, что не сможет спастись.

Вампиры накинулись на нее, царапая и отталкивая один другого, борясь за право сделать первый глоток крови. Когда с ней было покончено, они отбросили ее в сторону, как пустую бутылку, и поспешили за следующей порцией. В больнице Милосердия было еще много палат, отделявших их от улицы, и много пациентов, которым уже не суждено было проснуться людьми.

X

Светало, холодные синие тени убегали от солнца.

В своей квартире-студии на Сансет-Стрипе беспокойно ворочалась во сне Гейл Кларк. Две таблетки снотворного и добрый глоток водки «Смирнов» продержали бы ее в отключке до полудня, но не могли до конца стереть кошмарные воспоминания о том, как Джек Кидд, похожий на злобно ухмыляющуюся смерть, гонялся за ней по двору апарт-отеля.

В Лорел-Каньоне, в спальне, затемненной тяжелыми шторами, Эстель Гидеон внезапно села на постели и позвала:

– Митч?

И не получила ответа.

В комнате в Восточном Эл-Эй отец Рамон Сильвера набрал холодной ржавой воды в раковину, поднес к крану сложенные лодочкой ладони и плеснул несколько капель себе на лицо. Тусклый солнечный свет вливался в комнату через единственное окно, выходившее на серую кирпичную стену переулка. Сильвера подошел к окну и открыл его, вдохнул полные легкие пропитанного пылью и смогом воздуха. В конце переулка черной краской из баллончика, излюбленной уличными бандами, было грубо накорябано заглавными буквами: «СЛЕДУЙ ЗА МАСТЕРОМ». Сильвера молча смотрел на надпись, припомнив кровавые граффити на стенах дома на Дос-Терросе. А еще выражение лица того полицейского, безнадежный ужас в глазах и леденящую душу убежденность в голосе. «Не дайте им свободно разгуливать по городу, – сказал этот человек. – Сожгите их, пока еще можно». Сильвера внезапно закрыл окно и запер его. Что случилось с этим городом? У него было ощущение – с того момента, когда он зашел в тот дом, – жуткой обреченности, быстро набирающего силу зла, подобно раковой опухоли, что беспрепятственно расползается по всему человеческому телу. Отец Сильвера ощущал страх – нет, не смерти, потому что она была предопределена, а он давно выучился безропотно принимать волю Божью, а того, что сам окажется бессильным в тот момент, когда Господь призовет его к действию.

Зло выступило в поход, армия ночи перешла в наступление. Сильвера был уверен в этом больше, чем в чем-нибудь когда-либо в своей жизни. Но кто сможет встать на пути зла?

С такими тягостными мыслями отец Сильвера оделся и вышел навстречу новому дню.

Уэс Ричер поднял голову и увидел, что Соланж сидит обнаженной у окна и смотрит на Чаринг-Кросс-роуд.

– Соланж? – хрипло позвал он.

Она не ответила.

– Соланж, что случилось?

Она не шевельнулась, вообще не обратила на него внимания. «Господи! – подумал он, натягивая на себя простыню. – Она и вправду бывает временами очень странной!» Снова закрыв глаза, он вспомнил свой сон: маленькая девочка стояла на снегу под его окном и звала выйти и поиграть с ней. Это был хороший сон, один из тех, где он испытывал искушение шагнуть сквозь окно, словно это было зеркало Алисы, и очутиться в мире детства, где можно кататься на коньках и на санках, вечно оставаясь мальчишкой, и не беспокоиться о таких вещах, как уклонение от налогов, плата за жилье и… прочая взрослая чепуха. Он снова заснул – с надеждой опять встретить ту маленькую девочку. И на этот раз он к ней выйдет.

XI

– Я хочу, чтобы вы посмотрели на эти фотографии, Бенефилд, – сказал Салли Рис, доставая из бумажного конверта четыре черно-белых снимка. – Изучите их внимательно и скажите, не узнаете ли вы на них кого-нибудь.

Он разложил снимки по одному на столе перед Уолтером Бенефилдом, а затем выстроил их в ровный ряд. Рис видел, как отражаются трупы в толстых линзах этого парня. Бенефилд поочередно посмотрел на каждую фотографию, но выражение его лица ничуть не изменилось. Он все еще сохранял ту же невыразительную полуулыбку, что была на его лице с момента появления в комнате для допросов.

– Итак? – спросил Рис, садясь напротив него. – Что вы об этом скажете?

– Простите, сэр, – ответил Бенефилд, – но я не понимаю, зачем мне смотреть на эти фотографии.

– Не понимаете? Ну хорошо, тогда я объясню вам. Это фотографии с места преступления, Бенефилд. Этих девушек задушили до смерти, а затем надругались над их трупами. Четыре женщины за две недели. Если вы приглядитесь, то заметите синяки на шее одной из них. Видите? Прямо на краю тени. Вот мне и любопытно, не оставят ли ваши пальцы точно такие же следы. Как вы думаете, такое возможно?

– Лейтенант, – подал голос со своего стула в углу седой мужчина в темных брюках и голубом спортивном пиджаке. Это был государственный защитник по фамилии Мёрфи, и ничто на свете не доставило бы ему меньшего удовольствия, чем роль сторожевого пса, когда копы начинают поджаривать подозреваемого на медленном огне.

– Я беседую с мистером Бенефилдом, – рявкнул Рис. – Задаю ему вопросы. Мы сейчас не в суде, а на моем поле.

– Вы не обязаны отвечать на провокационные вопросы, мистер Бенефилд, – твердо заявил Мёрфи.

Бенефилд улыбнулся:

– Хорошо, я не буду отвечать.

– Дерьмо собачье! – пробормотал Цайтфогель в другом конце комнаты и тут же вспомнил про включенный катушечный магнитофон, что стоял на столе в считаных футах от Бенефилда.

– Мы можем это сделать, вы же понимаете, – убеждал Рис. – Можем проверить, не подходят ли ваши пальцы к этим следам.

– Перестаньте докапываться до меня, – заскулил Бенефилд, и улыбка его чуть дрогнула. – Когда меня отпустят домой?

– Докапываться до вас? Приятель, да я еще даже не начинал! Бенефилд, вас арестовали за нападение на молодую женщину по имени Вики Харрис. Она примерно того же возраста, что и женщины на фотографиях. Даже немного похожа вот на эту.

– Наверное, да, похожа.

– Куда вы ее везли? Что собирались с ней сделать?

Бенефилд пожал плечами.

– Я хотел… хотел остановиться прямо там, в конце Пальмеро-стрит. Это плохая девчонка, вы же знаете. Я хотел… расплатиться с ней за…

– А они тоже были плохими девчонками?

Рис показал на фотографии. Бенефилд посмотрел на них и снова улыбнулся:

– Вы сами так сказали.

– Думаете, это смешно? Думаете, то, что вы хотели сделать с Вики Харрис, – это тоже смешно? Вы часто бываете на бульваре Голливуд?

– Изредка.

– Ищете плохих девчонок?

Бенефилд оглянулся на адвоката и беспокойно заерзал на стуле.

– Да, пожалуй, что так.

– А вы слышали когда-нибудь о Таракане, Бенефилд?

Он покачал головой.

– Об этом писали во всех газетах. Вы что, не читаете газеты?

– Нет.

– Но читать-то вы умеете? И писать тоже?

– Ага.

Рис кивнул, взял с края стола другой конверт, поменьше первого, вскрыл его, достал оттуда фотокопии писем Таракана и положил перед Бенефилдом поверх фотографий.

– Вы когда-нибудь раньше видели это?

– Нет, сэр.

– Вы меня удивляете. А помните, как вы написали для нас свое имя сначала правой рукой, а потом левой? Так вот, почерк никогда не врет, даже если попытаться изменить его. Знаете, кто такой графолог, Бенефилд? Сразу два графолога подтвердили нам, что эти письма написали вы, левой рукой.

– Они лгут, – тихо проговорил Бенефилд.

– В самом деле? Они специалисты по почерку, Бенефилд. Вряд ли суд решит, что они лгут. И присяжные тоже.

– Оставьте меня в покое! – взвизгнул Бенефилд. – Я никогда раньше не видел этих писем!

– Мы побеседовали с мистером Пьетро из отеля, в котором вы жили, – продолжал Рис. – Он рассказал нам, что слышал, как вы иногда возвращались домой поздно ночью, а затем уходили опять. Куда?

– Просто… на улицу. В разные места.

– Какие места? На бульвар Голливуд? Куда еще?

– Просто покататься по городу. Мне нравится водить машину.

– А что вы скажете о своей матери? Вы ее навещаете?

Бенефилд вскинул голову:

– О моей… матери? Не впутывай ее сюда, слышишь, черный ублюдок!

Он чуть не сорвался на крик.

Рис с усмешкой кивнул. Затем наклонился над Бенефилдом, глядя ему в глаза:

– У нас есть доказательства, Бенефилд. Есть свидетели, которые видели вас на бульваре Голливуд. Мы знаем все, что нам необходимо. Не хотите сами рассказать нам об этих четырех молодых женщинах?

– Нет… нет…

Он покачал головой, лицо его залила краска.

– Четыре женщины, – повторил Рис, взгляд его ожесточился. – Задушены, изнасилованы и выброшены, словно мусор. А этот фокус с тараканами – какая прелесть! Тот, кто это сделал, наверняка очень больной человек, вы согласны?

– Отстаньте от меня… оставьте меня… в покое.

– Тот, кто это сделал, был извращенцем, которому самое место в дурдоме. Я видел вашу медицинскую карту, Бенефилд, и знаю про Ратмор…

Бенефилд побагровел и выкатил глаза. Со звериным рыком он вцепился в Риса, но Цайтфогель мгновенно вскочил со стула и бросился к нему. Одной рукой Бенефилд схватил Риса за горло. Несколько секунд трое мужчин ожесточенно боролись, пока Цайтфогель не выкрутил Бенефилду руки за спину и не защелкнул наручники.

– Дерьмо поганое! – визгливо заорал Бенефилд. – Грязное черномазое дерьмо! Я туда не вернусь! Ты не загонишь меня туда!

Рис поднялся на дрожащие ноги. Горло чувствовало себя изрядно помятым и глубоко оскорбленным.

– Я пойду выпью чашечку кофе, – прохрипел он. – А когда вернусь, тебе лучше быть готовым к разговору со мной. Иначе я адски осложню твою жизнь, понял?

Несколько секунд он смотрел на Бенефилда в упор, а потом оглянулся на Мёрфи. Адвокат сидел прямо, как статуя, глаза его слегка потускнели. Рис развернулся и вышел из комнаты для допросов.

Палатазин ожидал его снаружи, терпеливо просматривая содержание другого дела. Он поднял голову, и Рис заметил темно-синие круги у него под глазами.

– Ну и как там он? – спросил Палатазин.

Рис пожал плечами и потер горло:

– Он весь на взводе. Я испробовал реплику о матери, как вы советовали, и получил в ответ настоящий взрыв. Как вы узнали?

– Там была какая-то странная история. Согласно вот этому, – Палатазин помахал папкой с делом, – Беверли Тереза Бенефилд умерла в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, упав с лестницы. Она несла чемоданчик и, вероятно, собиралась бросить своего пятнадцатилетнего сына Уолтера. Была середина ночи, соседи слышали какие-то крики, но коронер установил смерть в результате несчастного случая. Так или иначе, Бенефилд упоминал свою мать в недавнем разговоре с мистером Пьетро. Вот я и решил прощупать этот вариант для большего эффекта. А кроме того… – Он достал из кармана рубашки блокнот. – Бенефилд использовал на мисс Харрис тряпку, пропитанную смесью химикатов, взятых с его работы по уничтожению насекомых. В лаборатории сказали, что вдохнуть ее в запертом салоне автомобиля почти равносильно смерти. И еще один интересный момент: они считают, что Бенефилд развил в себе сопротивляемость токсичным газам, как настоящие тараканы. А теперь вопрос: зачем идти на такие сложности и сохранять жизнь своим жертвам? Если это тот, кого мы ищем, то почему он изменил образ действий?

– Потому что он шизик, – ответил Рис.

– Возможно, но даже шизики действуют по какой-то одной схеме. Ну ладно, думаю, пришла моя очередь. Не одолжишь мне сигареты и спички?

Рис достал из кармана рубашки пачку «Кента» и зажигалку.

– Удачи, – сказал он Палатазину, уже входившему в комнату для допросов.

Бенефилд сидел, уронив подбородок на грудь. Палатазин уселся напротив него, отодвинул в сторону письма и фотографии. Закрыл папку с медицинским заключением о смерти Беверли Бенефилд и положил ее на стол.

– Не желаете сигарету, Уолтер? – предложил он.

Бенефилд кивнул. Палатазин прикурил сигарету для него и вставил ему в рот.

– Когда меня отпустят домой? – спросил Бенефилд.

– Еще не сейчас, Уолтер. Сначала нам нужно кое о чем поговорить.

Бенефилд сдвинул брови:

– Я вас узнал. Тот самый коп, что стрелял в меня.

– Да, стрелял, но это был предупредительный выстрел. Я пытался защитить вас от других выстрелов. Они могли убить вас.

– Ох!

– Сними с него наручники, – сказал Палатазин Цайтфогелю.

Детектив хотел было возразить, но потом пожал плечами, достал из кармана ключ от наручников, подошел и открыл их. Бенефилд глубоко затянулся сигаретой, с опаской наблюдая за тем, как Цайтфогель садится на свое место.

– Теперь вам удобно? – спросил Палатазин.

– Вроде бы нормально.

– Вот и хорошо. Я знаю, что лейтенант Рис иногда бывает грубоват. Слишком заносчив. Меня зовут Энди. Ничего, если я буду называть вас Уолтером?

– Я не против. Послушайте, я уже сказал кое-что этому черномазому. Больше он не будет меня доставать.

– Надеюсь, что не будет. Я так понимаю, что он пришел сюда и завел разговор о Таракане, правильно?

– Ага. А я сказал ему, что не понимаю, о чем он толкует.

Палатазин кивнул:

– А почему вы должны это понимать? Таракан пропал. Он больше никого не интересует. Думаю, отдел нравов должен быть ему благодарен. Что вы думаете о проститутках, Уолтер?

Бенефилд долго молчал, глядя на горящий конец сигареты.

– Они все заодно, – тихо произнес он. – Все.

– О-хо-хо.

– Они смеются над тобой, когда ты этого не видишь. Пытаются тебя одурачить.

– Но Таракана они ведь не одурачили?

– Не-а.

Палатазин вспотел под яркими лампами дневного света. Он ослабил галстук и расстегнул воротник.

– Вы работаете дезинфектором в «Аладдине»? Вам нравится эта работа?

Бенефилд с минуту обдумывал ответ, дымя сигаретой.

– Ага, – сказал он наконец. – Нравится.

– Уверен, что вы хороший работник. Что вы используете – один из этих металлических баллончиков с аэрозолем?

– Распылитель «Би-энд-Джи», ага. Стреляет прямо в щель.

– Расскажите мне о Беверли, – мягко попросил Палатазин.

– Бев… верли?

Рот Бенефилда приоткрылся, глаза мгновенно остекленели. Он смотрел сквозь Палатазина, пока сигарета не начала обжигать пальцы.

– Да-да, о вашей матери. Где она сейчас?

– Она… – Он сосредоточенно нахмурил брови. – Она не здесь.

– Умерла?

– Чего? – Шок прошил лицо Бенефилда. – Нет! Вы ничего не понимаете! Она прячется, а они помогают ей, поэтому я никак не могу ее найти! Иногда они даже прикидываются ею, чтобы одурачить меня. О, они знают много разных фокусов!

Его голос пропитался горечью, но взгляд оставался жестким и холодным.

– Она умерла, – настойчиво повторил Палатазин. – И после ее смерти вас отправили в психиатрическую больницу в Ратморе.

– Нет!

Глаза Бенефилда вспыхнули, и Палатазину на мгновение показалось, что этот парень сейчас набросится на него.

– Ратмор? – прошептал Бенефилд и потер лоб. – Нет. Бев сбежала, бросив меня, и поэтому меня отправили… в это место. Но это не больница. В больницах лечат больных. А это место… это… сумасшедший дом. Когда я найду Бев, все снова будет как раньше. Я больше не буду думать о сумасшедшем доме, и голова не будет больше болеть. Но сначала… сначала я накажу ее за то, что она меня бросила… – Он затушил сигарету и бросил на пол. – Она где-то в городе. Так сказал мне Мастер.

Сердце Палатазина забилось быстрей.

– Мастер? – тихо пробормотал он. – Кто такой Мастер, Уолт?

– О-о-о нет! Вы хотите, чтобы я рассказал вам? Вы хотите узнать, но не сможете.

– Кто такой Мастер? Вы говорите о Боге?

– О Боге?

Казалось, что-то в этом слове встревожило Бенефилда. Он моргнул и провел рукой по лбу.

– Он говорит со мной по ночам, – прошептал он. – Говорит, что делать…

– Где он живет?

– Не могу сказать. Не могу.

– Он здесь, в Эл-Эй?

– Он повсюду, – ответил Бенефилд. – Он все видит и все слышит. Он знает, где я, и знает, где вы. Если он захочет, то позовет вас ночью, и вы пойдете к нему. Пойдете, никуда не денетесь. – Он смотрел прямо в лицо Палатазину, и линзы причудливо увеличивали его черные глаза. – Он рассердится на меня за то, что я не пришел к нему сегодня ночью. И на вас тоже рассердится.

– Как его имя, Уолт?

– Имя? У него… нет имени. Пока он не спас меня, я… мстил им за то, что они дурачили меня. Но Мастер сказал, что это… расточительство. Он сказал, что может их использовать и что я помогу ему выиграть великую битву.

– Какую битву?

Бенефилд посмотрел на него и моргнул:

– За Лос-Анджелес. Он хочет получить этот город.

Холодный ужас разлился в душе Палатазина.

– Где живет Мастер, Уолт? Если я захочу увидеться с ним, где его искать? Он скрывается на Голливудских холмах?

– Не могу сказать, – ответил Бенефилд.

– Где? В доме? В пещере?..

Мёрфи в дальнем углу закашлялся. Палатазин оглянулся и увидел, что Цайтфогель озадаченно смотрит на него. «Ну и пусть решат, что я свихнулся! Наплевать!» – подумал он и снова переключил внимание на Бенефилда.

– Я хочу найти Мастера, – с нажимом сказал он. – Я должен его найти. Пожалуйста, помоги мне.

– О нет. Он первым должен захотеть. Он должен позвать вас, и тогда вы будете знать, как его найти.

Палатазин всеми силами старался сохранять спокойствие. Лицо его словно пылало в лихорадке, а внутри все наполнилось арктическим холодом.

– Ты ведь и есть Таракан, да, Уолт?

Бенефилд застыл. На лице медленно проявилась кривая усмешка.

– Вы точно такой же, как этот ниггер? Притворялись моим другом, а сами все это время смеялись надо мной. Вы ведь хотите отправить меня обратно? Обратно в то самое место? Я не позволю вам это сделать. Он не позволит!

– ГДЕ ОН? – неожиданно закричал Палатазин.

Он схватил Бенефилда за воротник, приложил лицом об стол, а затем снова приподнял его голову. Капли крови повисли на носу Бенефилда, он зарычал и вцепился Палатазину в горло.

– ГДЕ ОН? – снова прокричал Палатазин.

Он полностью потерял контроль над собой, не осталось ничего, кроме звериной ярости и страха. Бенефилд ухмыльнулся, но тут Мёрфи и Цайтфогель оттащили Палатазина от него.

– Нет, не делайте этого, капитан! – потребовал Цайтфогель, впившись взглядом в Палатазина.

– ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! – Палатазин вырвался и встал прямо, тяжело дыша. – Просто оставь меня в покое!

Он снова рванулся к Бенефилду, но Цайтфогель преградил ему дорогу.

– Ты ничего не понимаешь, – сказал Палатазин. – Я должен заставить его заговорить! Должен!

Цайтфогель покачал головой. Бенефилд осклабился и вытер окровавленный нос.

– Уведите его отсюда, пока меня не стошнило! – резко приказал Палатазин, протиснулся мимо Цайтфогеля и вышел из комнаты для допросов.

У себя в кабинете он закурил трубку и попытался успокоиться. Мысли никак не желали приходить в порядок. Разумеется, Бенефилд был Тараканом, и, разумеется, он знал, где скрывается Мастер. Но как заставить его говорить, как вырвать его из-под власти злой силы? И тут его сердце сжалось от еще более ужасающей мысли: сколько сейчас в этом городе людей, которые слышат голос Мастера? Сколько их бродит в ночи с жаждой крови? Тысяча? Пять тысяч? Десять? Это может произойти незаметно, постепенно, как случилось когда-то давно в Крайеке, пока наконец весь город не сдастся на милость Мастера и его выродков. Необходимо срочно рассказать обо всем тем, кто захочет его выслушать. Может быть, газетчикам? Шефу полиции Гарнетту? Возможно, в город введут Национальную гвардию, которая разыщет, сожжет и насадит на колья этих тварей, пока они еще не набрали силу. Или жителей вывезут из города, а потом забросают его с вертолетов зажигательными бомбами…

Но нет. Никто не поверит. Палатазина охватил холод мрачного безумия. Да и кто бы поверил? Кто? Он вспомнил ту женщину-врача из дома на Дос-Террос-стрит, доктора Дельгадо. Тела отвезли в больницу Милосердия. Возможно, ее еще можно убедить. Да! Он потянулся к телефону, но тот зазвонил прежде, чем Палатазин снял трубку.

– Капитан Палатазин, – сказал он.

– Энди? Это Гарнетт. Ты можешь зайти ко мне прямо сейчас?

– Да, сэр, могу. Но сначала мне нужно…

Ответ Гарнетта прозвучал жестче, на тон ниже:

– Энди, я хочу видеть тебя прямо сейчас.

Телефон щелкнул и умолк. Палатазин положил трубку, а сам поднялся на ноги – заторможенно, как зомби. Он чувствовал усталость, опустошенность и готов был буквально распасться по швам. Добравшись по коридору до кабинета шефа полиции, Палатазин негромко постучал в дверь и услышал голос Гарнетта:

– Входи, Энди.

Он зашел в кабинет.

– Как самочувствие, Энди? – спросил Гарнетт, указывая на стул перед столом. – Я так понимаю, что сегодня ночью ты был очень занят.

– Да, сэр, – вяло усмехнулся Палатазин. – Многие из нас были очень заняты.

– Я уже переговорил с лейтенантом Рисом и детективом Фаррисом. Должен сказать, вы чертовски хорошо поработали. А теперь расскажи мне об этом типе, Бенефилде.

– Значит, так: я убежден, что он и есть Таракан, хотя для его ареста у нас не хватает доказательств. И я не думаю, что мы добьемся от него признания.

– Но вы задержите его по обвинению в нападении?

– В нападении, неосторожной езде, сопротивлении полиции – все, что сумеем ему предъявить.

Гарнетт кивнул:

– Хорошо. Но ты считаешь, что еще рано рассказывать об этом газетчикам?

– Считаю, что да.

– Значит, по твоим оптимистичным оценкам, человек, которого вы задержали, убил тех четырех девушек и написал письма, подписанные именем Таракан?

– Да, сэр. Возможно, больше чем четырех. В последние две недели он изменил образ действий и стал использовать пропитанную химикатами материю, чтобы жертва потеряла сознание. Мы еще выясняем у него подробности.

– Понятно. – Гарнетт помолчал, сложив руки на столе, а потом опять посмотрел на Палатазина, жестко и прямо. – Ты много и упорно работал, чтобы разобраться в этой истории, Энди. И я признателен тебе больше, чем любой другой человек в управлении.

– Спасибо, но, боюсь, нам нужно пройти еще долгий путь, прежде чем дело можно будет считать закрытым.

– Не важно. Ты хороший коп, Энди. Ты всегда был хорошим копом, и управлению очень повезло, когда ты попал к нам.

Он чуть улыбнулся, и взгляд его потеплел от воспоминаний.

– Помнишь те давние деньки? Когда ты был детективом первого класса, а я еще только пытался стать сержантом. Мы с тобой были тогда грязными недоносками. Разгуливали по улицам с важным видом, сверкали своими жетонами по любому поводу и поднимали много шума из-за любого пустяка. Мы сами лезли на рожон и наломали немало дров. Золотые были денечки! Помнишь, как мы с тобой загнали в угол того снайпера на четвертом этаже отеля «Александрия»? Больше пятидесяти копов в холле наклали себе в тапочки, боясь даже вздохнуть, потому что у этого усёрыша был при себе слонобой. А ты просто подошел к двери и постучал. У меня едва челюсть не выпала, когда этот парень открыл дверь и вышел с поднятыми руками! Черт, ты это помнишь?

– Помню, – тихо сказал Палатазин.

– Для такого нужно крепкое нутро. А помнишь, как мы искали Чайнатаунского маньяка? Засели на крыше с биноклями, и тут в одном из окон девушка начала исполнять стриптиз. Таких булок, как у этой чокнутой телки, я больше никогда не видел. Она могла бы заниматься этим в кино. Тогда было лучше, чем сейчас. У нас не было компьютеров, социологов и медиумов, рвущихся выполнить за нас нашу работу. Мы выходили на улицы и изнашивали ноги по самые задницы, но зато нам не нужно было думать о целой горе папок и документов. Вот тебе и прогресс! Похоже, мы с тобой слегка поседели и погрузнели за эти годы. И давление на нас теперь куда сильнее. Слишком много нестыкующихся факторов нужно учитывать. Не то что раньше, когда у нас все было схвачено. За этим следят психиатры и АСЗГС[57]. Иногда хочется бросить всю эту суету и махнуть с женой в Мехико-Сити или еще куда-нибудь вроде этого. Ты сам никогда такого не чувствовал?

– Конечно чувствовал, – ответил Палатазин. – Как и любой из нас.

– Угу. – Гарнетт кивнул, сложил вместе кончики пальцев и какое-то время молча разглядывал его. – Так, отлично. Я хочу предоставить тебе небольшой отпуск, Энди. Оплачиваемый, на две недели. Что ты об этом думаешь?

– Э-э… отпуск. Что ж, это здорово, но сначала мне нужно закончить дело.

– Нет, не нужно ничего заканчивать, – строго проговорил Гарнетт.

– Как это?

Гарнетт прочистил горло:

– Лейтенант Рис подменит тебя на эти две недели, Энди. Я хочу, чтобы ты уехал.

– Я… боюсь, что я вас не понял.

– Ты устал, Энди. Переутомился и вымотался. Ты заслужил небольшой перерыв. Но я ведь тебя знаю: если дать тебе волю, ты не вылезешь из-за рабочего стола до второго пришествия. Так что не упускай своего шанса. Смотаешься вместе с Джо на пару недель в какое-нибудь приятное местечко…

– Что это значит? – потребовал ответа Палатазин. – Что ты пытаешься мне сказать?

Его щеки запылали. Он прекрасно понимал, в чем дело, но хотел услышать это от Гарнетта.

– Я… управление дает тебе немного времени для отдыха…

– Черт побери! – взорвался Палатазин, вскакивая на ноги. Голос его дрожал от возмущения и гнева, в висках бешено стучал пульс. – Управление собирается турнуть меня с работы, правильно?

– Нет, видит бог! Всего на две недели, Энди! Не навсегда!

– Что случилось? С кем ты говорил обо мне? Кто на этот раз сказал, что я двинулся рассудком?

И тут до него дошло: вероятно, все дело в том срыве в доме на Дос-Терросе. Но кто рассказал об этом Гарнетту? Сержант Тил? Один из патрульных с места преступления? Конечно же, это не мог быть Салли Рис!

– Ты считаешь, что я свихнулся, Пол?

– Я считаю… ты заслужил отдых. Давно уже пора. Просто иди домой, и пусть твои люди закончат это дело.

– НЕТ! – выкрикнул Палатазин. – Я НЕ УЙДУ! Мне нужно кое-что вытянуть из этого подозреваемого! Я не могу… не могу все бросить именно сейчас!

– Придется. – Гарнетт с усилием отвел взгляд и уставился на свои руки. – Доложишь о возвращении через две недели.

– Я не…

– Тебе все понятно? – очень тихо спросил Гарнетт и поднял глаза.

Палатазин начал было протестовать, хотя и понимал, что это бесполезно. С едва теплящейся надеждой во взгляде он оперся ладонями о стол и наклонился вперед.

– Я не свихнулся, – прохрипел он. – Не свихнулся, что́ бы ты про меня ни слышал. У всего, что я делал и говорил, есть веские причины; и Богом клянусь, если ты не прислушаешься ко мне, здесь… в этом городе случится великое зло. Такое зло, что тебе не привидится в самых диких кошмарах!

– Иди домой, Энди, – строго повторил Гарнетт.

Палатазин выпрямился и дрожащей рукой вытер пот с лица.

– Домой? – прошептал он. – Домой? Я не могу… мне… еще так много нужно сделать.

Его широко раскрытые глаза налились кровью, и он догадывался, что и в самом деле выглядит сейчас безумцем.

– Мне… оставить у вас свой жетон и оружие? – спросил он мгновением позже.

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Это отпуск, а не отстранение от работы. Не принимай все так близко к сердцу, Энди. И ради бога, не тревожься из-за Таракана или чего-нибудь еще.

Палатазин кивнул и потерянно направился к двери.

– Да, все в порядке, – услышал он собственный голос, словно бы доносящийся из глубокого тоннеля, ощутил под рукой холодную дверную ручку и повернул ее.

– Пришли мне открытку из Вегаса, – бросил вдогонку Гарнетт, когда Палатазин уже шагнул за дверь с поникшими плечами и таким видом, будто только что получил сильный удар в живот. – Мне очень жаль, что…

Но дверь уже закрылась.

«Боже! – подумал Гарнетт. – Надеюсь, эти две недели хоть что-то изменят! А если нет… что ж, пусть все уладится само собой. Но тот, кто хотел сжечь тела, найденные в Восточном Эл-Эй, кто требовал кремировать их, явно нуждается в долгом отдыхе. Бедняга», – мысленно вздохнул Гарнетт и заставил себя заняться другими делами.

XII

Было чуть больше двух часов пополудни, когда Джо услышала, как отрывается входная дверь. Она торопливо спустилась по лестнице и нашла Энди на кухне с бумажным пакетом в руках.

– Что ты делаешь дома в такую рань? – тихо спросила она.

Он бросил на нее быстрый взгляд и отвел глаза:

– Какое-то время я не буду ходить на работу.

– Что ты хочешь этим сказать, Энди? Объясни мне, что случилось!

Он принялся вынимать вещи из пакета. Там лежал пакет поменьше с надписью «Г. Шеффер и сын, ювелирные украшения».

– Мне дали две недели отпуска, – сказал он с мрачной усмешкой.

Джо молча наблюдала за тем, как он достает из пакета две одинаковые белые коробочки.

– Две недели, – прошептал он. – Может быть, через эти две недели Лос-Анджелес вообще перестанет существовать.

Палатазин протянул ей одну из коробочек:

– Надень это себе на шею. Я хочу, чтобы ты все время носила это и не снимала никогда – ни в душе, ни перед сном.

Дрожащей рукой Джо открыла коробочку. Там лежало позолоченное распятие на длинной цепочке.

– Очень красивое, но…

– Надень его прямо сейчас. – Он достал второе распятие из другой коробочки и застегнул цепочку у себя на шее. – Я хочу, чтобы ты привыкла его носить и не забывала о нем. Не знаю, насколько хорошо будет действовать это распятие, потому что оно не благословлено священником и не окроплено святой водой, но это лучше, чем ничего. Давай же, надень его.

Он подошел к ней со спины, чтобы помочь застегнуть цепочку.

Джо ошеломленно смотрела, как он вернулся к кухонному столу и снова запустил руку в пакет.

«Боже мой! – подумала она, вглядываясь в его лицо. – У Энди сейчас точно такой же вид, какой был у его матери, перед тем как ее увезли в дом престарелых. Точно такой же безумный блеск в глазах, так же решительно сжаты губы».

– Энди, – прошептала она, когда Палатазин вытащил из пакета несколько зубчиков чеснока и разложил их на столе.

– Мы порежем их на дольки и обмажем все подоконники, – сказал он. – Мама говорила, что это отпугнет вампиров, потому что у них очень острое обоняние, а этот запах напоминает им о смерти.

Он обернулся и увидел ее бледное как мел лицо.

– Ага, понятно. Ты тоже думаешь, что я сошел с ума, как считают все остальные, правильно?

– Я думаю… Энди, мы же сейчас не в Венгрии! Разные страны, разное время…

– Никакой разницы! – резко возразил он. – Вампирам плевать, на какую страну напасть, лишь бы пищи там было вдоволь. А время для их породы вообще ничего не значит! Говорю тебе, в этом городе появились вампиры! И кто-то должен разыскать Мастера, короля вампиров, пока еще не поздно!

– Не может такого быть… Что на тебя нашло, Энди?

– Это правда, – тихо ответил Палатазин. – Джо, я хочу, чтобы ты уехала. Возьми машину и уезжай как можно дальше отсюда. На восток, через горы. Ты это сделаешь… ради меня?

Она шагнула вперед и схватила его за руку:

– Мы уедем вместе. Устроим себе настоящий отпуск на эти две недели. Соберем вещи и завтра утром отправимся. Можно поехать в Сан-Диего или…

– Нет. Нужно еще дальше от города, потому что, когда они начнут разбредаться, их уже будет не остановить. Я хочу, чтобы между тобой и Эл-Эй были горы. Уезжай немедленно.

– Я не могу уехать без тебя. – Слезы отчаяния потекли по ее лицу. – И не уеду, черт возьми! Что бы ты там ни говорил!

Он взял Джо за плечи и заглянул в глубину ее глаз:

– Когда они придут – а они придут, это только вопрос времени, – я не смогу защитить тебя. Вероятно, и себя не смогу. Но я должен остаться здесь, должен… хоть что-нибудь сделать! Бежать бесполезно. Они будут продвигаться все дальше и дальше, и рано или поздно все человечество собьется вместе на крошечном пятачке, а потом вампиры придут и туда… и всему наступит конец, понимаешь? Со временем вампиры уничтожат друг друга, но лишь после того, как высосут всю кровь у людей. Кто-то должен попытаться остановить их!

– Почему именно ты? Из всех людей в мире – почему ты?

– Потому что я здесь, – спокойно ответил он, не отрывая от нее взгляда. – И знаю их повадки. А кто еще здесь есть?

– Пусть полиция этим занимается!

– Полиция? Ах да. Уж мне-то известно, как четко она работает! Нет, это должен сделать я. В одиночку, если такова воля Господа. А теперь поднимись наверх и собери вещи.

Он повернулся к своему бумажному пакету.

Но Джо не двинулась с места.

– Я не уеду, – упрямо объявила она. – Ты не сможешь меня заставить.

– Ну и дура.

– Я люблю тебя.

Палатазин посмотрел на нее и вздохнул:

– Значит, дважды дура. Ты поняла хоть что-нибудь из того, что я говорил?

– Я поняла, что мое место рядом с тобой. Я никуда не уеду.

Он молча уставился на нее, и Джо почувствовала, как обжигает его взгляд. Но упрямо не отводила глаз.

– Ну ладно, – сказал он наконец. – Если ты решила остаться здесь до утра, то помоги мне подготовиться. Порежь чесночные зубчики на кусочки.

Она направилась за ножом, а он достал из пакета баллончик с черной краской. Джо не стала спрашивать, что Палатазин собирается с ним делать.

Он подошел к входной двери, открыл ее и встряхнул баллончик. А потом изобразил на дверном косяке большое черное распятие, а под ним написал одно слово по-венгерски: «OVAJODIK».

«Берегитесь».

XIII

В средней школе Фэрфакса прозвенел звонок с последнего урока. Классные комнаты и коридоры быстро опустели. «Тойоты» и «триумфы», визжа шинами и оставляя следы резины, выруливали с парковки и направлялись к ближайшему «Макдоналдсу».

Томми Чандлер, один из немногих одиннадцатилетних первокурсников, когда-либо бродивших по отнюдь не священным коридорам школы, тщательно набрал комбинацию кодового замка и открыл свой шкафчик. Там лежали обычные учебники по американской истории, алгебре и латыни, набор шариковых ручек «Бик» и несколько тетрадок «Нифти». К внутренней стороне шкафчика была приклеена фотография Орлона Кронстина в гриме Джека-потрошителя из «Криков Лондона», любовно вырезанная из старого журнала «Знаменитые монстры Фильмландии». Фотография Ракель Уэлш в бикини висела чуть ниже, занимая не столь почетное место. Томми забрал из шкафчика учебники и тетради по алгебре и истории. Вероятно, завтра утром мистер Китченс первым делом устроит в классе коварный опрос по истории, а еще Томми хотел почитать, что там дальше сказано в учебнике по алгебре, потому что сейчас они проходили ужасную скукотищу. В другом конце раздевалки Джим Бейнс и Марк Сутро обсуждали физические достоинства Мелинды Кеннимер, старшей мажоретки школьного оркестра, недоступной, но такой аппетитной красотки из выпускного класса.

– Я видел ее сегодня в коридоре на пятом уроке, – рассказывал Марк, собирая учебник по биологии и тетрадь по геометрии. – Бог мой, я чуть джинсы себе не измазал! Она мне улыбнулась. Правда улыбнулась, видит бог! У нее улыбка как у Фэрры Фосетт!

– Лучше, чем у Фэрры Фосетт, – сказал Джим. – Скорее уж как у Бо Дерек. Боже, какая у нее фигура! Я слышал, она встречается со Стэном Ферри. Вот повезло засранцу! Неделю назад на спортивном празднике, когда она сверкала бедрами, а барабанщики отбивали джангл, я готов был пустить фонтан до самой луны. Не могут девушки быть такими красивыми! Готов поспорить, что в ней есть что-то стервозное.

– Кого это волнует? Мне нравятся стервы. Ты уже нашел себе пару на выпускной?

– Нет еще. Собираюсь позвать Ронни Маккей.

Марк захлопнул шкафчик и повернул замок.

– Ха! Опоздал! Ее уже позвал Джонни Джексон, и она согласилась.

– Что? Я ведь уже приготовил для нее письмо! Че-о-орт! А ты кого позовешь, Сельму Вероне?

Марк скривился от отвращения.

– Смеешься? Пиццелицая Вероне? Да я лучше один пойду.

Он подтолкнул Джима локтем в бок и показал на Томми:

– Спорим, что Сельма пойдет с Чандлером, если он позовет ее?

«Начинается! – подумал Томми. – Нужно поскорей закругляться».

– Эй, Чандлер! – окликнул его Марк с дальнего конца раздевалки. – Давай ты позовешь Сельму Вероне на выпускной бал? Ты ведь так любишь чудовищ, она как раз для тебя!

– Не уверен, – промямлил Томми.

Он слышал, как открылась дверь в раздевалку, но думал в этот момент только о том, какой будет следующая насмешка, и поэтому не заметил, кто вошел. Томми закрыл шкафчик, покрутил диск замка и, развернувшись, уткнулся в гору мяса, одетую в футболку «Аэросмит». Откуда-то выскочила рука, вцепилась Томми в ключицу и оттолкнула обратно к ящику. Он ударился головой о металлическую дверцу, и в ушах зазвенело, словно включился сигнал пожарной тревоги. Очки повисли на одном ухе, но Томми и не приглядываясь понял, кто это был, по хриплому смеху, больше похожему на хрюканье. Джим Бейнс и Марк Сутро застыли в гробовом молчании.

– Пшел с дороги, ушлепок! – прорычала гора мяса.

Томми поправил очки. Перед ним стояли трое: Джулс Тэтчер Бык со своей обычной свитой – Бадди Карнсом и Россом Уиром. Широкое уродливое лицо Тэтчера было изрыто кратерами, словно поверхность Луны. Он носил темные волосы до плеч, густую бровь разрезал шрам, черные глаза хорька излучали ненависть. Он буквально навис над Томми. Бык был неплохим бегущим в футбольной команде первокурсников, пока две недели назад тренер Максвелл не застукал его за торговлей «колесами» на стоянке перед школой. Он должен был учиться с ребятами на год старше, но программа седьмого и восьмого класса оказалась ему не по зубам, и теперь он пускался на любые хитрости, чтобы только не вылететь из школы. Глядя на жестокий, тонкогубый рот, словно бы разрезающий его лицо, нетрудно было поверить в истории о том, как любит Бык издеваться над слабыми. К несчастью, Томми достался соседний шкафчик.

– Я сказал, не мешайся под ногами… ушлёпок, – хмуро повторил Бык, уперев руки в бока.

– Э-э… извини, – ответил Томми, потирая ключицу. – Я уже ухожу.

– Он уже уходит, – передразнил Росс Уир высокий, мальчишеский голос Томми. – Так обычно педики говорят. Или ты, сопляк, и вправду педик?

– Вы что, не знаете, парни? – сказал Бадди Карнс. – Это же наш мелкий умник. Он учится со мной в одном классе по алгебре, получая «А» на всех контрольных и засирая оценки всем остальным. Это из-за него я в полной заднице с алгеброй!

– Да-а? – мирным тоном проговорил Бык. – Умник, значит?

– А по мне, так больше похож на педика, – хихикнул Уир.

Бейнс и Сутро попытались выскользнуть из раздевалки за спиной у «несвятой троицы», но Бык внезапно повернул голову, и Томми заметил, как глаза его сверкнули, будто лазерный луч робота Горта в фильме «День, когда Земля остановилась».

– Куда это вы собрались? – спросил он не предвещающим ничего хорошего тоном.

– Никуда… – запинаясь, пробормотал Марк. – Мы просто… никуда…

– Вот никуда и не ходите!

Бык снова повернулся к Томми.

«Ах да, – подумал Томми. – Для его представления нужны зрители». Лица приспешников Быка за его широкими плечами напоминали очеловеченных животных из «Острова потерянных душ». Сердце колотило по ребрам Томми. Инстинкт «дерись или убегай» гнал по телу адреналин. Голова убеждала: «Дерись», но ноги советовали: «Убегай».

Бык подошел ближе и снова толкнул Томми к шкафчику:

– Значит, ты считаешь себя очень умным?

– Нет, не очень.

– Хочешь сказать, что Бык врет? – прорычал Росс Уир.

«О-хо-хо, – подумал Томми, – попал в „Смертельный треугольник“».

Лицо его пылало от страха и злости одновременно. Бык протянул руку и сдернул очки с носа Томми.

– Эй, не надо их трогать! – сказал Томми. – Они дорого стоят!

– Да-а? Хочешь получить их назад? Подойди и забери!

– Ты больше меня в три раза.

– Да он еще и трусливый педик к тому же, – сказал Уир.

Глаза Быка превратились в свирепые щелки.

– Я уже видел тебя здесь раньше, малец. Твой шкафчик рядом с моим? Хочу дать тебе один совет. Если я увижу тебя здесь завтра, то размажу твою мелкую педрильную задницу по всей Фэрфакс-авеню. Усек?

– Только отдай мои… – начал было Томми, но в следующее мгновение огромная рука схватила его за воротник, едва не задушив.

– Может, ты меня не расслышал? – ровным голосом проговорил Бык. – Я не хочу тебя больше здесь видеть. Понятно?

Он встряхнул Томми, как собака трясет косточку.

– ПОНЯТНО?!

– Да. – У Томми потекли слезы, но скорее от злости, чем от страха, хотя он и не сомневался, что, если ударит Быка, тот выдернет ему руки из суставов. – Да, понятно.

Бык рассмеялся, выдохнув мерзкий запах изо рта прямо в лицо Томми, снова оттолкнул его к шкафчику и с ухмылкой посмотрел на Бейнса и Сутро:

– Тоже хотите чего-то такого?

Они дружно замотали головами.

– Мои очки, – напомнил Томми. – Отдай их.

– А? – Бык хмуро посмотрел на него, а затем улыбнулся. – Конечно, малец.

Он протянул руку, но как только Томми дернулся забрать очки, тут же уронил их на пол.

– Извини, – сказал Бык, – я сейчас подниму.

А потом наступил ботинком на очки и раздавил их. Треск был таким громким, как будто выстрелили из пистолета. Бадди Карнс взвыл от смеха. Бык наклонился, поднял очки и передал Томми.

– Держи, малец. Надень-ка их, проверим, как они на вид.

Томми смотрел сквозь одну прозрачную линзу и другую, покрытую трещинами. Смятая дужка то и дело сползала с уха, и приходилось ее поправлять.

– Отлично выглядишь! – Бык злобно скривился. – А теперь вали отсюда, ушлёпок! И не возвращайся больше, усёк?

Томми проскользнул мимо Быка и бросился к двери. Он уже решил, что успеет, но тут Росс Уир подставил ему ногу и толкнул в спину. Запутавшись в собственных ногах, Томми кувырнулся на пол, учебники разлетелись во все стороны. Под разразившийся хохот он собрал книги и выскочил из раздевалки, оставив Джима Бейнса и Марка Сутро на произвол их жалкой судьбы. Томми пробежал через парковку и повернул на юг по Фэрфакс в сторону Хэнкок-парка. У него дрожали коленки, но при этом его так и подмывало обернуться и крикнуть: «БЫК ТЭТЧЕР ОТСТОЙ!» Крикнуть во весь голос. Но что толку? Кончится тем, что ему надают по башке и выбьют все зубы. А потом он оставил Фэрфакс за спиной, и его крик уже все равно никто бы не услышал. Вот если бы у него были мышцы, как у Геркулеса, или если бы он умел бить ногой в прыжке, как Брюс Ли! Тогда бы все Быки Тэтчеры на свете – а таких, как он, очень много – дважды подумали, прежде чем приставать к нему. Вот самая подходящая судьба для Быка Тэтчера! Томми представил, как парень бежит по окутанным туманом улицам старого Лондона. Он слышит приближающиеся шаги, и в свете масляных ламп, питаемых китовым жиром, в его глазах блестит ужас. В темноте за ним следует потрошитель Орлона Кронстина, а его трехфутовый серп жаждет обезглавить очередную жертву. Глаза потрошителя под серой тканевой маской кажутся черными ямами, они различают бегущего Быка Тэтчера, и губы кривятся в хитрой усмешке. «Некуда тебе бежать, парень! – кричит потрошитель. – Подойди сюда, и Смертельная Мэри отведает твоей крови!»

Он, конечно же, поймает Быка Тэтчера, и тогда… ха-ха-ха!

В дуновении ветра Томми уловил аромат апельсинов и гвоздики. Этот обманчиво-фруктовый запах, который когда-то заманил тысячи доисторических саблезубых тигров, гигантских ленивцев и мастодонтов в липкую западню Битумных озер Ла-Бреи[58], доносился с зеленых просторов Хэнкок-парка. Томми нравилось гулять здесь по субботам, когда его отец работал на заводе «Ахиллес электроник» в Пасадене, а мать была занята телефонными обзвонами для какой-нибудь волонтерской организации, которые у нее менялись каждый месяц. В прошлый раз это было «Общество помощи камбоджийским сиротам», а теперь – «Группа спасения африканских слонов». Пока мама отправлялась в очередной крестовый поход, Томми сидел под деревьями в парке и наблюдал за катающимися на роликах или читал Г. Ф. Лавкрафта. Он привык быть один.

Свернув на Линденхёрст-авеню, напротив парка, он двинулся вдоль ряда оштукатуренных домов в испанском стиле, что тянулись, казалось, до самого горизонта, сотен одинаковых домов, отличавшихся только цветом и марками автомобилей на подъездных дорожках. Однако Томми заметил закономерность даже в этих машинах. По большей части они были импортными или экономкласса, включая «пейсеры», как у его отца, и «тойоты-селики», как у мамы. Иногда попадались «порше» и «мерседесы», но в основном неброских расцветок и под защитным брезентом. Это был район для среднего класса, с неизменными встречами отрядов бойскаутов и барбекю во дворе в субботу вечером. В точно таком же районе Томми с родителями жил, когда отец работал на заводе «Ахиллес» в Скотсдейле, штат Аризона; и примерно в таком же – в Сан-Антонио, штат Техас; а еще раньше – в почти таком же районе Денвера, штат Колорадо. На самом деле они проживали в небольшом городке рядом с Денвером, и там Томми нравилось больше всего: улицы с вязами и белыми оградами из штакетника; печной дым, уносимый свежим северным ветром; люди в теплых свитерах, сгребающие листья в аккуратные кучи. Это и в самом деле был очень чистый, уютный городок. Калифорния совсем не такая. Здесь все какие-то чокнутые, у всех какие-то тайные умыслы. Но Томми беспокоили вовсе не переезды, ведь он понимал, что отца время от времени повышают по службе в корпорации «Ахиллес». Хуже было то, что он менял школы и терял тех немногих друзей, которых ему удавалось завести. Настоящие друзья в его жизни встречались очень редко. Однако жизнь в Лос-Анджелесе давала и определенные преимущества. По телевизору показывали так много ужастиков! Почти каждый выходные по «Кричер-фичерсу» и «Хоррор-отелю» можно было увидеть фильмы Орлона Кронстина, Винсента Прайса или – очень редко – Тода Слоттера. В конце лета Томми помог отцу прикрепить к антенне одно устройство, с помощью которого можно было принимать пару мексиканских каналов, а там умели делать по-настоящему жуткие фильмы ужасов. Так что в общем и целом все было не так уж и плохо.

И тут сердце прыгнуло у него в груди. На дорожке у дома, напротив его собственного, была припаркована серебристая «вега». Ее серебристая «вега». Сэнди Вернон была дочерью Пита и Дианы Вернон и училась на втором курсе Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Томми влюбился в нее, когда субботними утрами смотрел, как она, в коротко обрезанных шортах и темно-синем топике, подстригает лужайку. Она была блондинкой, загорелой и… фигуристой! Рядом с ней Мелинда Кеннимер, Фэрра Фосетт, Бо Дерек и Ракель Уэлш выглядели бы как Сельма Вероне. Он растаял маленькой лужицей, словно липкая масса, вытекающая из вишни в шоколаде, наблюдая за тем, как напрягаются мышцы на ее бедрах и ягодицах, когда она толкает взад и вперед по лужайке красную газонокосилку «торо», разбрасывающую во все стороны срезанную траву. Томми мог бы предложить ей свою помощь, но тогда он лишился бы возможности видеть ее божественное тело. Поэтому он просто сидел на крыльце, листая жуткий журнал и совершенно не вникая в смысл того, что читает.

А потом, закончив работу и выключив газонокосилку, она повернулась к нему со струящейся, как в рекламе шампуня, золотистой гривой. Даже с другой стороны улицы Томми разглядел ее сине-фиолетовые глаза.

– Привет! – сказала она с улыбкой.

– У тебя очень хорошая косилка, – только и смог сказать он.

Она улыбнулась еще шире, словно умела читать мысли. «ТУПИЦА! УШЛЁПОК! ТУПИЦА! УШЛЁПОК!» – вот что стучало в стенки черепной коробки Томми.

– Спасибо. Она не моя, а моего папы. Хорошо бы еще сделать так, чтобы она всю работу выполняла сама.

– Э-э… да. Кажется, кто-то уже придумал косилку-робота. Она может двигаться вдоль кабеля, проложенного в траве. Меня зовут Томми Чандлер.

– А я Сэнди Вернон. Твои сюда недавно переехали?

– В июле.

– Замечательно. Ты где учишься?

– Я… поступил в среднюю школу Фэрфакса. Поступаю в сентябре. Ты хорошо потрудилась над этой лужайкой.

«УШЛЁПОК! ТУПИЦА!»

– Спасибо. Увидимся, Томми.

Она подтолкнула косилку, и ее восхитительные маленькие ягодицы задвигались, как на подшипниках.

Тело Томми в ошеломляющих муках перемен уже не было прежним после той воскресной встречи. Однажды ночью он проснулся, посмотрел на свои пижамные штаны и едва не потерял сознание при мысли, что заразился какой-то особенно отвратительной венерической болезнью. Но такого не могло случиться, поскольку у него еще не было возможности познать тайну противоположного пола, и он решил, что это еще один трюк природы, проверяющей, готов ли он к наступлению зрелости.

И вот теперь он стоял перед своим домом и смотрел на серебристую «вегу» по ту сторону Линденхёрста, означавшую, что она сейчас дома. И вдруг заметил, что на крыльце дома Вернонов лежит колли. «Чей это пес? – удивился он. – Может быть, Верноны купили его день или два назад?» Крупный, красивый пес, похоже, дремал. Томми шагнул на дорогу и сказал:

– Привет, малыш! Привет, дружище!

Пес не шевельнулся.

«Что с ним случилось? – размышлял Томми, переходя через улицу. – Может быть, он больной?»

– Привет, дружище!

Он хлопнул себя рукой по бедру, но колли никак на это не отреагировал. Однако стоило Томми ступить на лужайку Вернонов, как пес поднял голову и равнодушно посмотрел на него.

– Привет, малыш, – повторил Томми. – Ты чей такой, а? Твоя хозяйка Сэнди?

«Собакам везет во всем!» – подумал Томми и шагнул ближе. Колли оскалил зубы и очень тихо зарычал.

Томми замер. Колли медленно поднялся на лапы, но ни на шаг не отошел от двери. Капля слюны сорвалась с его нижней губы и с брызгами упала на дорожку. Томми очень осторожно попятился, и пес тут же снова свернулся клубком на крыльце. Добравшись до другой стороны улицы, Томми остановился и оглянулся, понимая, что Бык Тэтчер точно так же зарычит на него завтра, когда он снова зайдет в раздевалку. Или же придется целый день таскать с собой все учебники. Он задумался о том, продадут ли мальчику его возраста баллончик с аэрозолем «Мейс». «Странно вел себя этот пес, – размышлял Томми. – Мне рассказывали, что колли очень дружелюбны. Ну да ладно, допустим, он решил, что я захватил часть его территории или что-то еще в этом роде».

Тут он вспомнил, что через пятнадцать минут по телевизору будет показывать «Захватчиков», и потому нашарил в кармане ключ и поспешил войти в дом, чтобы не пропустить первую часть, в которой на Землю садится летающая тарелка.

XIV

Темнота. Без двадцати восемь.

Светло-голубой «мерседес» влетел в очередную колдобину на серпантине Блэквуд-роуд, и Пейдж Ла Санда вполголоса выругалась. «Боже, зачем только я сказала тому странному типу Фалько, что сама приеду на эту гору практически посреди ночи? – подумала она. – Почему не настояла на том, чтобы он прислал за мной машину? Если принцу как-его-там по карману арендовать замок, то, видит бог, он не разорился бы, если бы заказал для меня лимузин!» Чтобы не слышать свиста ветра среди мертвых деревьев, Пейдж включила радио и занялась поисками подходящей музыки. И наткнулась на окончание выпуска новостей радиостанции «КМЕТ»: «…зафиксировали три и четыре десятых балла по открытой шкале Рихтера, однако в некоторых домах Сан-Диего от последующих толчков разбились оконные стекла…»

«Еще одно землетрясение, – подумала она. – Господи, если не лесные пожары и оползни, то землетрясение!»

Пейдж покрутила ручку настройки и нашла то, что ей пришлось по душе, – новую песню Рори Блэка:

Я не из тех, кому дается еще один шанс

с такою красоткой, как ты…

Я не из тех, кому подарит еще один взгляд

такая красотка, как ты…

Она задумалась о том, какой из себя этот принц как-его-там, и вдруг поняла, что кто-то движется в темноте рядом с машиной.

Выхваченная светом фар пара собак бежала по обеим сторонам ее «мерседеса», словно королевский эскорт.

Пейдж поежилась при мысли о том, что могут делать здесь собаки, и прибавила газу, чтобы обогнать их. Через несколько минут она повернула и увидела громаду замка Кронстина. Кое-где в окнах горели свечи, сверкая разными цветами. Хоть это место и не было особенно привлекательным, Пейдж пришлось признать, что оно, по крайней мере, выглядит загадочно.

Она въехала в открытые ворота, оставила машину на подъездной дорожке и поднялась по каменному крыльцу. На ней было элегантное черное платье с колье в виде серебряного полумесяца, окруженного бриллиантовыми звездами. Пейдж знала, что выглядит потрясающе, и рассчитывала сбить с головы у этого принца корону, или как там она называется у венгров.

Она постучала, и дверь открылась почти мгновенно. На пороге стояла девушка-чикано в длинном белом платье.

– Привет, – сказал Пейдж. – Я мисс Ла Санда. Принц Вулкан ждет меня.

Девушка кивнула и жестом пригласила ее войти.

Она перешагнула порог, и дверь за спиной закрылась. «Какой у нее жуткий макияж!» – подумала Пейдж, направляясь следом за служанкой. Они прошли под люстрой, уставленной мерцающими свечами, и Пейдж сразу поняла, что именно на ней копы нашли обезглавленное тело Орлона Кронстина. В доме было холодно, как в морозильной камере, а наверху, под высокими сводами раздавались завывания и стоны встречных ветров. Пейдж прошла за служанкой по освещенному множеством свечей коридору, затем поднялась по витой каменной лестнице без перил. Наверху служанка показала Пейдж на грубо отесанную дверь, за которой оказался огромный зал с двумя гудящими каминами по обеим сторонам до блеска отполированного черного обеденного стола. В люстре трепетали огни еще более многочисленных свечей, а на столе, на равном расстоянии от середины, были поставлены два серебряных канделябра. Во главе стола, накрытого на одну персону, стояло серебряное блюдо со сверкающими столовыми приборами. До половины наполненный красным вином хрустальный графин и единственный бокал рядом с блюдом отражали золотистый свет каминов.

– А где же принц Вулкан? – спросила у служанки Пейдж, усаживаясь за стол.

Служанка налила Пейдж вина, но ничего не ответила. А потом, по-прежнему не произнеся ни слова, скользнула призраком к двери и пропала.

«Что задумал этот парень? – удивилась Пейдж. – Устроить для себя торжественный выход или что-нибудь еще?» Она отхлебнула вина, спрашивая у самой себя, какого черта вообще здесь делает, затем подняла голову и вздрогнула. Ей привиделось чье-то лицо, плывущее у дальней стены, в тени, сгустившейся за пределами озаренной пламенем камина части зала. Потом оно исчезло, но у Пейдж сохранился четкий образ бледной кожи, белых волос и… красных глаз. Однако теперь там вообще ничего не было. Она быстро оглянулась, как будто бы услышав отраженное от каменных стен эхо шагов, но не прогулочных, а… торопливых. Казалось, вокруг зашептали голоса, и она почти не сомневалась в том, что слышала холодный смешок.

«Может быть, лучше покончить со всем этим? – подумала она. – Может быть, лучше унести свою маленькую попку отсюда прямо сейчас, потому что во всем этом определенно есть что-то безумное».

Она сделала еще глоток и начала подниматься со стула.

И в этот момент на ее плечо очень бережно опустилась рука.

Пейдж охнула, повернула голову и увидела зеленые кошачьи глаза на бледном скуластом лице.

– Мисс Ла Санда, я принц Вулкан, – представился он и чуть наклонил голову.

– Принц… Вулкан? – шепотом повторила она.

– Он самый. Сожалею, что заставил вас ждать. Нужно было кое-что уладить.

Он обошел ее со спины, встал возле стола и посмотрел на нее сверху вниз пронзительным, напряженным взглядом.

– Вы? Вы принц?

Она едва не рассмеялась, но потрясение было слишком велико. Все ее фантазии об Омаре Шарифе расползлись, словно подгнивший гобелен. Пейдж смотрела на него, широко раскрыв глаза, и думала о том, что его, очень даже возможно, вылепили из белого мрамора.

– Но вы… вы же просто мальчишка! – наконец выговорила она.

Он чуть заметно улыбнулся, сверкнув глазами, в которых отражалось пламя камина.

– Правда?

– Я ожидала увидеть кого-то постарше… по меньшей мере, лет сорока!

Он кивнул:

– Ожидали? Лет сорока? Сожалею, что разочаровал вас.

Пейдж заметила желтые пряди в его волосах. Что за странный мальчик? На вид ему было не больше семнадцати, но что-то в голосе, в манерах, во взгляде делало его много, много старше.

– Мистер Фалько ваш опекун? – спросила она.

– Фалько служит… служил у меня. Сегодня вечером я посчитал нужным уволить его.

– Ах вот оно что. А где же ваши родители? Не могли же вы проделать весь путь из Венгрии без сопровождающих?

– Я вовсе не ребенок, мисс Ла Санда, – ответил он, скривив губы. – Нет, я способен сам позаботиться о себе!

– Да, конечно. Просто я подумала, понимаете…

Вулкан наклонился к ней через стол, и внутри у нее все сжалось.

– Вы разочарованы? Вам хотелось, чтобы я был старше. Вам хотелось, чтобы я был красивым и состоятельным?

– Нет, вовсе нет. Просто я… удивилась.

Она с таким трудом оторвала от него взгляд, что мышцы шеи зазвенели, словно гитарные струны. Было страшно посмотреть снова, но когда она все же осмелилась заглянуть ему в глаза, то почувствовала в них бурлящий котел его разума.

– Послушайте, ваше королевское высочество, или просто высочество, или как там правильно, я думаю, что все это большое недоразумение. Я не должна была приезжать сюда. Уже поздно, и дома меня ждут кое-какие дела, так что…

Она снова попыталась встать.

– Сядьте на место, – прошептал он.

Внезапно она вжалась в спинку кресла, живот словно стянуло ремнем безопасности, а руки вцепились в подлокотники. Дыхание перехватило.

– Так вот, я не хочу больше слышать о вашем отъезде, – сказал он. – У меня и так слишком много забот сегодня вечером, чтобы волноваться еще и за вас, мисс Ла Санда, так что, прошу вас, сидите тихо и не суетитесь. Я собирался немного развлечь вас и не хочу, чтобы вы испортили мне вечер. Угощайтесь вином.

Она покачала головой и выдохнула:

– Нет…

– Угощайтесь, – повторил он, сверля взглядом ее черепную коробку.

Ее рука послушно взяла хрустальный бокал и поднесла к губам, а затем поставила обратно на стол. Глаза заблестели от страха, в правом виске забился пульс. Принц поднял бокал, молча покрутил остатки вина, понюхал, вернул ей и улыбнулся.

– Вы очень привлекательная женщина, мисс Ла Санда. В самом деле привлекательная. Уверен, что у вас много поклонников. Я прав?

Она не ответила, и он наклонился к ней и коснулся холодным пальцем пульсирующего виска. Потом убрал палец и провел им у себя под носом.

– Очень привлекательная, – повторил он.

– Пожалуйста, – еле проговорила она, потому что лицевые мышцы свело от напряжения, – отпустите меня домой. Мне все равно… все равно, кто вы. Просто… отпустите… меня…

– Так я бы все испортил. Вы ведь хотите остаться со мной?

Его глаза чуть округлились.

Она вопреки своей воле кивнула, словно марионетка.

– Отлично.

Какое-то время он молча разглядывал ее, потом прошел через весь зал к камину и жестом показал, что греет руки.

– Мне холодно, – тихо сказал он. – Я мерзну уже несколько ночей подряд и больше не могу терпеть. Но вам ведь этого не понять. Если вы замерзнете, то просто включите обогреватель. Вам не знакома эта боль, мисс Ла Санда, боль, что бушует в вашем теле, словно снежная буря.

Он оглянулся на нее через плечо.

– Я рад, что вы сегодня здесь. Мне необходимо, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поговорить. Иногда я скучаю по людям…

Губы женщины шевельнулись, но так и не выдавили ни звука. Две слезинки скатились по ее щекам, оставляя двойной след туши.

Вулкан смотрел на огонь.

– Рано или поздно вы бы все узнали. Мои чеки ничего не стоят. Мой счет в швейцарском банке давным-давно закрыт. Понимаете, я не был уверен, много ли вы обо мне знаете. Поэтому решил, что куда проще доставить вас сюда. Ко мне.

– Я… ничего… о вас… не знаю, – прошептала она.

– Но кое-что могли бы узнать. – Он повернулся к ней, потирая ладони. – Могли позвонить в полицию. Могли навредить мне до того, как все начнется.

– Что начнется?

– Всё! – воскликнул он, широко разводя руки. – Будущее!

Пейдж услышала звук открывающейся двери. Вулкан оглянулся.

– Это ваш ужин, – сказал он. – Настоящий венгерский гуляш из говядины. Я приготовил его специально для вас.

Девушка в белом платье принесла серебряную миску, до краев наполненную густым на вид бульоном, в котором плавали кусочки картофеля, говядины и моркови. Поставила ее на блюдо перед Пейдж и вышла из зала.

– Я хочу, чтобы вы это съели, – негромко проговорил Вулкан.

Руки Пейдж по-прежнему были прижаты к подлокотникам кресла, слезы падали с кончика подбородка.

– Ешьте, – сказал Вулкан так, будто разговаривал с ребенком.

Правая рука Пейдж взяла большую ложку, зачерпнула бульон из миски и поднесла к губам. Рот рывком открылся. Ложка вернулась в миску. Потом все повторилось еще раз.

– Глотайте, иначе задохнетесь, – предупредил Вулкан. – Вот так, хорошая девочка.

Он стоял над ней и смотрел, как она ест.

– Я еще многое хотел бы узнать об этой стране, носящей название Калифорния, – нетерпеливо проговорил он. – Вы могли бы помочь мне. Могли бы рассказать обо всем. Например… кто это такие? – Он ткнул пальцем в картинку с «Бич Бойз» на своей футболке. – Это какие-то религиозные лидеры, наподобие кинозвезд? Я хочу узнать о той музыке, которую слышал. Что это за инструменты? Лютни? Арфы? Мир слишком быстро меняется. Для меня годы мелькают, словно дни, а дни – как минуты. Здесь становится слишком многолюдно, слишком сложно. Каждый раз, выходя из своей обители, я оказываюсь в другом мире…

Неожиданно он зажмурил глаза, прислушиваясь к чему-то («МАСТЕР!»), но постарался избавиться от этого призыва. От жаркого присутствия Пейдж Ла Санды в нем бушевали волны неодолимой жажды. Но тут снова донесся призыв («МАСТЕР, ПОМОГИ МНЕ!»), настойчивый и мощный. Вулкан прикоснулся ко лбу, закатил глаза и постарался сосредоточиться на том, откуда он исходил. А затем…

Затем Вулкан увидел, как в большом прямоугольном здании, состоявшем словно бы из одних окон, полицейские завели его слугу в комнату для допросов. Таракан сел за стол, а один из детективов – чернокожий мужчина – включил магнитофон.

– Ну, хорошо, Бенефилд, – сказал чернокожий. – Мы собираемся задать вам еще несколько вопросов.

– Опять вопросы? – («МАСТЕР, ПОМОГИ МНЕ!») – Когда меня отпустят домой?

– Помните те фотографии, которые я показывал сегодня? – спросил чернокожий. – С четырьмя плохими девчонками.

– Я их помню, – ответил Таракан.

– Отлично.

Детектив открыл папку и просмотрел какие-то документы. Затем вдруг поежился и оглянулся на второго мужчину, выше ростом, сидевшего в другом углу комнаты.

– Тебе не кажется, что здесь холодновато, Фаррис?

– Вроде как да, – сказал тот. – Немного прохладно.

– Какое там, в задницу, прохладно? Такое ощущение, что сюда ворвался северный ветер! – Он снова поежился и вернулся к папке. – Что вы собирались сделать с Вики Харрис, после того как лишили ее сознания этой дрянью, Бенефилд?

– Ничего.

– Правда? Позвольте зачитать вам кое-что из списка ваших прежних правонарушений. Помните молодую женщину по имени Джилли Лэнгфорд, август семьдесят шестого?

– Нет. – («МАСТЕР, ПОМОГИ МНЕ!»)

– Это очень странно, потому что на опознании по делу о попытке изнасилования она указала на вас. Она сказала, что вы хотели задушить ее, и в доказательство показывала синяки на горле. А потом была восьмилетняя девочка Дженис Чесслер, ноябрь семьдесят седьмого. Помните ее?

Таракан крепко закрыл глаза и сжал кулаки. «СПАСИ МЕНЯ, МАСТЕР! ОНИ ЗАСТАВЯТ МЕНЯ ВСЕ РАССКАЗАТЬ!»

– Помните доктора Карла Фридмана, Бенефилд? – спросил чернокожий. – Департамент психического здоровья назначил его вести ваше дело после того, как приговор по обвинению в растлении малолетних был приостановлен.

– Клевета, – сказал Таракан. – Все стараются оклеветать меня.

– Он утверждает, что у вас так называемая параноидальная шизофрения, – продолжал чернокожий. – Что иногда в вашей голове все перепутывается и вы теряете связь между прошедшими событиями. Что вы страдаете от жестоких головных болей и подвержены внезапным сменам настроения. Доктор Фридман говорит, что вы проявляете враждебное отношение к женщинам. Это все тоже клевета, Бенефилд?

– Да…

– Спрашиваю вас еще раз. Что вы собирались сделать с Вики Харрис?

Таракан задрожал и прошептал:

– Он… не хочет, чтобы я рассказывал…

– «Он»? О ком это вы говорите?

– Мастер. – На лице Таракана проступили капельки пота. – Он говорит, что я не должен…

Принц Вулкан оборвал мысленный контакт с Тараканом и посмотрел на Пейдж Ла Санду. Ее ложка скребла по дну серебряной миски, жирный говяжий гуляш капал с подбородка, забрызгивая платье. Остекленевшие глаза женщины наполнились слезами, взгляд был совершенно безумным.

– Достаточно, – рявкнул Вулкан, и рука Пейдж мгновенно разжалась, а ложка со стуком упала на пол.

Вулкан отвернулся от нее и снова заглянул внутрь себя. Он не знал, насколько сильна воля Таракана и как долго этот человек сможет выдержать такой допрос. Прошлой ночью стены замка дрожали от яростных криков Вулкана, осознавшего, что Таракан попался. Он вез на гору подношение – пищу для Вулкана. Но Таракан был преданным слугой и мог принести еще много пользы в будущем, поэтому его необходимо спасти из логова врага. Вулкан приложил ладонь к левому виску, вглядываясь в глубину ночи, чтобы сосредоточиться на том, что должен предпринять. Его темная сущность бесформенной тенью покинула тело, поднялась вверх, проскользнула сквозь трещину в стене и вылетела наружу, как учил Грандмастер. Внизу сверкал огнями весь город. Мгновение спустя он заметил летучих мышей, безумным вихрем круживших в черном небе, они сотнями вылетали из пещер в горах Сан-Габриэль и Санта-Моника и собирались прямо над Паркер-центром в даунтауне Лос-Анджелеса. Сбиваясь в пищащий крылатый циклон, они ожидали следующей его команды. А когда они заполнили собой все небо, он увидел мысленным взором…

…как летучие мыши опускаются ниже, все еще описывая огромный круг, зависают черным арканом над серовато-зеленым зданием. Затем они начали разделяться и влетать в двери и окна. Те, что не разбились насмерть, отступали немного назад и снова наносили удар…

Вулкан сместил фокус внимания, снова связался с Тараканом и увидел…

…как чернокожий детектив поднял голову от папки и, нахмурив брови, взглянул на Фарриса:

– Что это было? Ты что-нибудь слышал?

– Подожди минутку, – ответил Фаррис и прислушался.

Глаза Таракана наполнились слезами, но он улыбнулся, когда где-то за дверью разбилось окно.

– Мастер! – радостно воскликнул он. – Это Мастер пришел, чтобы забрать меня домой!

– Заткнись! – сказал чернокожий, поднимаясь со стула.

Разбилось еще одно стекло, в коридоре закричали люди.

– Что за чертовщина там творится?

Детектив открыл дверь и остановился на пороге, ошеломленный тем, что увидел. Окна взрывались с грохотом выстрелов. Десятки летучих мышей ворвались над его головой в комнату, и Таракан рассмеялся при виде пригнувшегося к полу Фарриса.

Чернокожий детектив внезапно вздрогнул и отшагнул назад.

– Рис! – выкрикнул Фаррис.

Тот, которого назвали Рисом, отшатнулся, из его горла вырвался хриплый крик. Он повернулся кругом, и стало видно, что лицо его облепили летучие мыши. Они, словно ураган, ворвались в комнату, впиваясь в волосы Фарриса, цепляясь за его рубашку. Таракан захлопал в ладоши и закричал:

– ДА! ДА!

Летучие мыши не трогали его, они атаковали только других мужчин, накатываясь на них, словно ползучий прилив. Облепили все стены и кружились по комнате, как подхваченные сильным ветром клочки черной бумаги.

– Таракан! – мысленно позвал Вулкан. – Иди ко мне!

– ДА! – взвизгнул тот, выскочил из-за стола и промчался мимо тела чернокожего, который корчился на полу в агонии.

Таракан выбежал в большую комнату, где еще какие-то люди пытались отбиться от летучих мышей, но эти твари теперь превосходили их числом в тысячи раз и все еще прибывали через разбитые окна. Таракан миновал мужчину, голову и спину которого сплошным ковром покрывали мохнатые тельца; другой человек вслепую срывал с себя рубашку, его глаза превратились в кровоточащие ямы. Летучие мыши расступились, пропуская Таракана, и снова сомкнулись за его спиной. Он вырвался в коридор, также наполненный летучими мышами, и побежал к лифту. Несколько тварей вцепились ему в волосы, но почуяли на нем дух Мастера и улетели прочь. Он вошел в лифт в сопровождении двух-трех десятков защитников, с визгом носившихся вокруг. Спустившись на первый этаж, Таракан помчался к входной двери, возле которой стоял полицейский в форме. Он что-то крикнул и достал пистолет, но фаланга летучих мышей вырвалась вперед и исполосовала полицейскому лицо.

Таракан выскочил из дверей и рванул в темноту по широкой улице с высокими зданиями по обеим сторонам.

– Благодарю тебя, Мастер! – вопил он. – Благодарю тебя, благо…

Принц Вулкан пришел в себя и открыл глаза; зрачки его были сплюснуты в тонкую линию и словно бы светились зеленым огнем. Он подумал о Кобро, и через мгновение тот вошел через дверь в дальней стене зала.

– Таракан скоро вернется к нам, – сказал Вулкан. – Возьми с собой кого-нибудь и отправляйся ему на помощь. И поторапливайся!

Кобро пошел за Викингом, Дикко и другими уже проснувшимися членами «Машины Смерти». Было бы здорово снова прокатиться на «харлее», ощутить холодный ветер на лице, посмотреть на звезды, свирепо светящие в ночи. И он был прав – это самый сильный из всех наркотиков.

Когда Кобро исчез за дверью, Вулкан снова сосредоточил внимание на безумной женщине в кресле. Подойдя ближе, он заметил, что ее взгляд вяло скользнул в его сторону, а рот приоткрылся в беззвучном «нет». Он взял ее за руку и ощутил блаженный жар, текущий, словно лава, под этой плотью. Поцеловал тыльную сторону ее ладони, ощутив сладкий, восхитительный запах крови в миллиметре от собственных клыков. Потом приподнял рукав ее платья и провел черным раздвоенным языком от запястья до локтя.

Пейдж Ла Санда вздрогнула, ее глаза закатились до белков.

– Бугимен, мамочка, – проговорила она детским голоском. – Бугимен… бугимен…

Он нащупал пульс на сгибе ее локтя, и холод внутри его сделался совершенно невыносимым. Голова принца дернулась вперед, клыки вонзились в плоть. Бурлящий фонтан наполнил рот, и он начал пить большими, жадными глотками.

Через несколько минут лицо Пейдж приобрело меловую бледность, она всхлипнула, а затем умолкла.

Дар грандмастера

Среда, 30 октября

I

Засунув руки глубоко в карманы серебристой куртки и задумчиво склонив голову, Рико Эстебан возвращался домой по бульвару Сансет. Вокруг бурлила ночная жизнь – на тротуарах толпились рокеры в черных блестящих куртках с прическами в форме петушиных гребней, окрашенных в самые броские цвета; возле входов в «Эл-Эй-клуб» и «Диско-2001» вертелись трансвеститы, рассчитывая на то, что их проведет с собой какой-нибудь ни о чем не подозревающий жеребец; девочки-подростки, в таких узких джинсах, что у них, должно быть, онемели ягодицы, стояли кучками на перекрестках и обсуждали между собой туфли и пластинки, когда не пытались привлечь внимание водителей проезжавших мимо «ягуаров» и «порше»; пожилые мужчины украдкой останавливались и спрашивали у них, который час или как пройти на дискотеку, и, когда в ответ раздавался смех, сутулились и пропадали в темноте; сутенеры с бриллиантовыми перстнями на пальцах разъезжали туда и обратно по Стрипу в длинных «кадиллаках», настороженно высматривая какие-либо происшествия или неприятности. Музыка грохотала вокруг Рико вибрирующим электрическим громом из дюжины рок-клубов; голубые, белые и зеленые неоновые молнии проносились мимо в беззвучной ярости.

Он неплохо поторговал сегодня: два грамма кокаина возле входа в «Давай-давай», немного «колумбийского красного» в «Диско-2001». В подкладке его куртки еще оставалась пара унций «красного», и он знал, что мог продать и это, если бы потолкался на дискотеке чуть дольше. Но в тот момент, когда «Джетс» запели «Жар тела», а стробоскопические огни замигали так быстро, что все вокруг казались обезумевшими заводными куклами, у него возникло очень неприятное ощущение. Стены зала вдруг начали сжиматься вокруг него, слишком живо напомнив то, что он почувствовал в том доме на Дос-Террос-стрит. Он выбежал на улицу, протолкался сквозь толпу, что собралась вокруг извивающейся на земле, вроде бы любовной парочки, подзадоривая их, но тут какая-то обесцвеченная блондинка схватила его за руку и прошептала:

– Пойдем ко мне, детка.

Что-то жуткое мелькнуло в ее пустых глазах, а рука была холодной, как сама смерть. И вдруг девушка на земле всхлипнула – Рико отчетливо это слышал, хотя, похоже, только он один из всей толпы, – а когда посмотрел вниз, ему показалось, будто бы парень оседлал девушку, прижавшись губами к ее горлу. Рико вырвал руку и убежал.

Теперь он шел, опустив голову и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Весь мир сошел с ума. Все разваливалось на части. Рико чуть было не столкнулся с коротко стриженным пареньком, на футболке которого он разглядел корявую надпись цветным мелком: «КТО ЭТОТ ГРОБОКОПАТЕЛЬ?» Мальчишка выругался, запнулся и едва не упал, глаза его пылали от «спидов». Рико поспешил убраться подальше, золотые цепочки на его шее беззаботно позвякивали одна о другую. Через минуту он почувствовал, что за ним кто-то наблюдает, и снова поднял голову. На углу стояли две девочки-подростка, одна в измятом фиолетовом платье, другая в розовой атласной блузке и испачканных джинсах. Они смотрели на него голодными глазами, и что-то лисье было в их девчачьих лицах, бледных, словно пепел давно погасшего костра. Рико вздрогнул и неожиданно понял, что не может отвести взгляд. Девушка в фиолетовом платье улыбнулась и жестом подозвала его. Он уже почти подошел к ним, когда голубой «порше», в котором ехали два парня, резко свернул к тротуару.

– Хотите прокатиться, детки? – спросил один из парней, и девушки без раздумий сели в машину.

«Порше» с ревом рванул с места, и Рико почувствовал, как стекают по лбу капли холодного пота. Он зашагал быстрее.

У него появилось ощущение, что эта бесконечная вечеринка чересчур затянулась и вышла из-под контроля. Нечто трудно определимое проникало сквозь вечно открытые двери, которые некому было охранять, потому что все обезумели от наркотиков. От кого-то из прошедших мимо тянуло холодом, словно из морозильной камеры, и Рико поежился. Он не решился посмотреть, кто это был, и пошел дальше. Грохочущая музыка из «Чаепития у Безумного Шляпника» едва не отшвырнула его на проезжую часть. Кто-то снова столкнулся с ним – взрослый мужчина в белой рубашке, от которого исходили те же волны мучительного холода. Рико чуть приподнял голову, увидел бурые пятна на рубашке мужчины и внезапно, оттолкнув с дороги пару малолеток, бросился бежать. За спиной раздался протяжный крик, сменившийся жуткими завываниями хохота.

Ему чудилось, будто его кто-то преследует, громко стуча каблуками по бетону. Будто он оказался в самом сердце воплей и смеха, поднимавшихся оглушительной темной волной. Какая-то девушка ухватила его за рукав. Он вскрикнул и вырвался, едва не споткнувшись в спешке. Только через два квартала Рико рискнул замедлить шаг и оглянуться через плечо. Никто не преследовал его, вообще никто. Только силуэты прогуливающихся туда-сюда по бульвару, омытые холодными неоновыми огнями.

«Что это со мной? – подумал он. – Я совсем умом тронулся или как?»

Рико прошел еще один квартал, а затем свернул к двери, расположенной между храмом Всевидящего Ока и художественной студией «Рубенс. Рисуем пальцем обнаженное тело». Он поднялся по узкой, тускло освещенной лестнице и остановился в коридоре. Его дверь была третьей справа – ему посчастливилось найти квартиру с видом на бульвар Сансет. Он включил свет и запер за собой дверь. Это была однокомнатная квартира с кухонным уголком и трещинами на потолке, откуда время от времени капала бурая вода. На стене рядом со входом висело большое зеркало, и Рико посмотрел в него, чтобы проверить, действительно ли он похож на сумасшедшего. От дыма в «Диско-2001» у него немного покраснели глаза, но в остальном он выглядел нормально. Под скрип расшатанных половиц он подошел к крохотному окошку и выглянул на Сансет. Какие-то люди бежали по тротуару, одна девушка споткнулась и упала. Какой-то мужчина остановился и помог ей подняться, а потом они исчезли из виду. Через несколько секунд в том же направлении промчалась стайка ухмыляющихся подростков. Вдалеке завизжали покрышки автомобиля. Где-то женским голосом завыла сирена, быстро затухая.

В дверь постучали.

Рико стремительно повернулся, сердце его забилось от страха. Он долго не решался двинуться с места, уставившись на дверь через всю комнату. Через мгновение задребезжала дверная ручка.

– Уходите! – крикнул он и тут же подумал: «Господи, теперь они знают, что я дома».

Стук повторился. Затем послышался настойчивый шепот:

– Рико, открой! Это я!

– Что?.. Мерида?

– Это я, Рико! Открывай скорее!

Он шумно выдохнул, едва справляясь с головокружением. «Отец Небесный, Мерида!» Он подошел к двери и впустил ее. Мерида тут же бросилась к нему в объятья, уткнувшись лицом в его плечо.

– Мерида! Куда ты пропала? Я просто… просто с ума сходил, разыскивая тебя!

– Не спрашивай ни о чем, пожалуйста, – прошептала она. – Просто обними меня. Крепко. Еще крепче.

Он прижал ее к себе, чувствуя, как ее холодные губы касаются его щеки. Слезы так и норовили хлынуть из глаз, и Рико только теперь понял, как же сильно любит ее. Она вся дрожала и была такой… такой холодной… Что-то темное шевельнулось у него в груди.

– Ты совсем окоченела, – сказал он. – Где ты была? Боже, я так рад тебя видеть!

– Не спрашивай ни о чем, – ответила она, прижимаясь еще плотней. – Просто люби меня… согрей меня…

Именно в этот момент Рико и посмотрел в зеркало.

Он обнимал пустое платье, собранное в складки в тех местах, где его могли измять движения человеческого тела. Теперь Рико знал – и едва сдерживал рожденный этим знанием крик, – что та, кого он обнимал, больше не была человеком.

Она приподняла его голову, в ее темных глазах кружились алые и серебряные нити.

– Согрей меня, милый, – прошептала она. – Согрей меня.

Она открыла рот, показывая клыки гремучей змеи.

– НЕ-Е-ЕТ! – закричал Рико, отталкивая ее и отступая назад.

Он споткнулся и упал к стене, ударившись головой о край купленного на распродаже стола. Сквозь багровый туман боли он наблюдал за тем, как она приближается к нему – бесшумно, словно облако дыма.

– Рико-о-о, – прошептала она с тоской во взгляде. – Я вернулась к тебе. Я вернулась…

– Уходи! – выдохнул он, пытаясь подняться на ноги. Но ноги не слушались, а мысли метались между полюсами огня и холода.

– …за тобой, – продолжила Мерида. – И теперь мы всегда будем вместе…

– НЕТ! НЕТ!

Его голос сорвался, глаза едва не выскакивали из орбит. Глубоко внутри себя он услышал первые, еще слабые приступы безумного хохота.

– Да, – прошипела вампирша. – Всегда, всегда и всегда.

Она протянула руки к Рико, глаза ее засверкали, как неоновые огни Сансет-Стрипа. Он завопил и оттолкнул ее, отвоевывая себе лишнюю секунду жизни. Мерида снова схватила Рико за руку, усмехнулась и вонзила клыки в вену на его запястье.

Пронзенный болью, Рико слушал, как она высасывает из него жизнь. Он попытался нанести удар свободной рукой, но Мерида перехватила ее и удержала со сверхъестественной силой. Клыки погружались все глубже, не упуская ни капли. Глаза ее начали закатываться от удовольствия, а Рико уже проваливался в темноту, в ужасный холод… ужасный… ужасный… холод.

Закончив, она выпустила его руку, встала на четвереньки и слизнула с пола несколько красных пятен крови. Потом подползла к Рико и бережно прижала его голову к своему животу, нежно покачивая взад и вперед.

– Вот теперь, – сказала она, – мы всегда будем вместе. Всегда будем молодыми… и всегда будем любить друг друга. Спи, мой драгоценный. Спи.

Она прижимала Рико к себе еще какое-то время, а затем подошла к незастеленному дивану и сдернула простыни. Разложила на полу, перетащила Рико точно на середину и завернула в простыни. «Теперь ты будешь спать безмятежно, пока Мастер не разбудит тебя», – подумала она, справившись с задачей. Она знала, что, пробудившись, он будет изнывать от голода, но еще не сможет охотиться самостоятельно, так что ей придется вернуться и помочь ему. Она затащила спеленатое тело Рико в шкаф, завалила картонными коробками и прикрыла дверцу, чтобы солнце, этот ненавистный источник боли, не добралось до него.

Мастер останется доволен ее работой.

Она вышла из комнаты и поспешила по бульвару Сансет на помощь другим охотникам. Она уже довольно хорошо ориентировалась по запаху крови.

II

– «Ариста» хочет заполучить тебя, Уэс. – Джимми Клайн ехал по Сансет, стараясь не замечать малолеток, что бродили по тротуарам рекордными для этого времени суток толпами. – Теперь, когда сделка с Бруксом выгорела, ты им просто позарез нужен. И вот тут-то твоя цена взлетит вверх. Высоко-о-о вверх. Черт возьми, они не могут позволить себе упустить тебя, когда ты на подъеме!

Уэс сидел на заднем сиденье белого «кадиллака», изготовленного для Джимми по индивидуальному заказу, и одной рукой обнимал Соланж. Этим вечером она немного перебрала и теперь дремала, положив голову на плечо Уэса.

– Этот парень, по имени Чак, очень забавный, – сказал он. – Как, кстати, его фамилия?

– Крипс, или Крисп, или что-то вроде этого. Я объясню тебе, как собираюсь разыграть свою партию с «Аристой». Медленно и хладнокровно. Буду бросать на них мрачные взгляды, пока они перечисляют цифры и факты. Ха! Да они у меня на стенку полезут, прежде чем я хоть что-то подпишу! «Чистая случайность» должна стать хитом для Эй-би-си, а эти сраные студии звукозаписи перед нами на коленях будут ползать. Хочешь послушать магнитофон или что-нибудь еще?

– Нет, – тихо ответил Уэс. – Все в порядке.

– Понятно. Эй, а как насчет одного-двух выступлений в Вегасе? Мы сами можем расписывать наш график!

– Не знаю. У меня остались плохие воспоминания от Вегаса. Может быть, мне будет лучше пока не высовываться и посмотреть, как пойдут дела.

– Не высовываться? – повторил Джимми с таким видом, будто Уэс сказал нечто в высшей степени богохульное. – Я правильно расслышал? Не высовываться? В этом городе не высовываются только бывшие! Нужно ковать железо, пока горячо. И ты это знаешь не хуже меня. О господи!

Он резко повернул руль, чтобы не врезаться в группу совсем обалдевших малолеток, выскочивших на дорогу прямо перед его «кэдди».

– Тупые засранцы! – крикнул Джимми и, проезжая мимо, показал им средний палец.

Они разбежались в разные стороны, ухмыляясь и улюлюкая.

– Вот ведь придурки! – сказал Джимми, его лицо покраснело. – Господи, мы только что чуть не задавили четверых молокососов! Какой материал для колонки Роны!

– Ага, верно, – ответил обеспокоенный Уэс.

Он оглянулся и увидел, что подростки опять выскочили на дорогу перед кабриолетом «спитфайр». Машина с визгом остановилась, и малолетки бросились к ней. Внезапно ощутив, как его наполняет страх, Уэс отвернулся и больше никуда не смотрел.

– Интересно, где живут все эти уроды? – сказал Джимми, разглядывая толпы людей, разгуливающих перед магазинами и барами. – Чем они занимаются – просто выходят по вечерам на улицы или как?

Соланж вдруг выпрямилась, как будто вообще не спала.

– Что случилось? – настороженным тоном спросила она.

– Ничего. Джимми везет нас домой. Спи спокойно.

– Нет. – Она огляделась. – Мы еще не приехали?

Уэс улыбнулся:

– Мы ушли с «Импровизации» пятнадцать минут назад. Думаю, ты не помнишь, как проглотила три бокала шабли. – Он поймал взгляд Джимми в зеркале заднего вида. – Напомни мне еще раз, как зовут того парня? Чак?..

– Крескин. Нет, не так.

– Он хороший комик. И материал у него крутой. Зрителям он тоже понравился.

– Думаю, что понравился. Конечно, все понимали, что даже в худший свой вечер ты сдул бы со сцены хоть его, хоть кого-то другого. Сливки всегда поднимаются наверх, Уэс. Вот почему он работает в «Импровизации», а ты подписал контракт с Эй-би-си.

– Шаги, – тихо проговорил Уэс.

– Что?

– Шаги в темноте, – повторил он, – за твоей спиной. И ты можешь бежать со всех ног, пока сердце не разорвется, но стоит чуть притормозить, понадеявшись, что больше их не услышишь, как они снова зазвучат позади.

– Соланж, о чем говорит этот чокнутый золотой мальчик?

– Иногда меня мучает вопрос, – задумчиво продолжал Уэс, – что бы было со мной, если бы я тогда не вышел впервые на сцену. Это произошло как раз здесь, в «Комедийном магазине», на любительском шоу «В понедельник вечером». Я приехал на автобусе из Винтер-Хилла и чуть не обосрался со страху. На вокзале Грейхаунд меня должен был встретить старый приятель по университету, но этот придурок так и не появился, и я пошел пешком, волоча за собой чемоданы. Боже мой! Должно быть, я протащил эту тяжесть через двадцать кварталов. Я даже не знал, где нахожусь. И вдруг увидел плакат: «„В понедельник вечером“ в „Комедийном магазине“. Сцена ждет вас!» Я нашел номер в мотеле и начал практиковаться перед зеркалом. На нем была большая трещина – это мне запомнилось на всю жизнь, – и я испугался дурной приметы. Но потом подумал, что разбил его кто-то другой, а значит, и дурная примета тоже для кого-то другого. Правильно?

– Именно так, – ответил Джимми.

Уэс улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям. Казалось, это было давным-давно, но время в Эл-Эй обманчиво. Когда ты на коне и окружен друзьями, оно летит стрелой, превращая месяцы и недели в дни и часы. Но когда ты опускаешься на дно и остаешься один, минуты растягиваются в отравляющую вечность.

– Я никогда раньше не видел такой большой сцены, – рассказывал он. – И после этого никогда не видел тоже. Передо мной стояла длинная очередь ожидавших своего выхода. Некоторые из них действительно показали себя молодцами; другие напрасно понукали дохлую лошадь и уходили со сцены в тишине. Боже, что это был за вечер! Передо мной выступал парень, работавший поваром в фастфуде, – Бенни… э-э… Крамер, кажется, так его звали. Он изображал звуковые эффекты – лучевые пушки, летающие тарелки, пулеметы и бомбы, и все это с бестолковыми комментариями. Он был славный парень, но одеревенел, что твоя доска. El Stiffo[59]. Когда его выставили со сцены, кто-то подтолкнул меня в спину, и я с заплетающимися ногами шагнул прямо в огни. Боже, они были… такими яркими.

Голос его постепенно затихал, взгляд затуманился от воспоминаний. Джимми время от времени посматривал на него в зеркало заднего вида. Теперь они ехали по Беверли-Хиллз в сторону Бель-Эйра.

– Такими яркими, – продолжал Уэс. – Они прожигали насквозь, словно лазеры, пот вытекал у меня изо всех пор. Я едва мог разглядеть людей, сидевших в первом ряду, но сознавал, что все они… вся эта толпа смотрит на меня. Я видел, как свет отражается от стаканов и пепельниц, и казалось, все вокруг заполнено шумом – люди откашливались, как будто проглотили весь ужин целиком, переговаривались через весь зал, словно меня вообще не было на сцене, подзывали официантов. Именно в этот момент я понял, что ушел о-о-очень далеко от студенческих вечеринок и захолустных клубов. Наступил великий день, и он обещал быть трудным.

Он умолк, глядя в окно.

– Ты выступил хорошо? – спросила Соланж, держа его за руку.

– Я выступил дерьмово, – с улыбкой признался Уэс. – Не рассчитал время, запорол бо́льшую часть ударных реплик и стоял так, как будто у меня кочерга в заднице. Примерно через две минуты выступления толпа стала требовать моей крови. Так всегда бывает на гонг-шоу. Я забыл остальные свои шутки и сдуру начал лепетать о том, как вырос в Винтер-Хилле и каким забавным меня считали родные и друзья. Это был последний гвоздь в крышку моего гроба. Должно быть, я уполз со сцены на карачках, потому что не помню точно, как это произошло. Так прошел мой великий дебют в Голливуде.

Уэс сжал руку Соланж.

– Но я устроился продавцом рубашек на Бродвее и вернулся на следующее шоу «В понедельник вечером». А потом на следующее, и снова на следующее. Я понял: если ты хочешь, чтобы Бог был на твоей стороне, нужно работать как дьявол. И я работал. Выбросил все те шутки, что проходили на студенческих вечеринках, и начал все с нуля. Через пару месяцев меня перестали пускать на любительские вечера. Люди начали требовать моих выступлений. Я стал работать в шоу «Вечер новых комиков». Иногда я проваливался, а иногда побеждал, но пахал так, что жопа вечно была в мыле. И однажды вечером вот этот парень пришел ко мне за кулисы и спросил, не желаю ли я написать что-нибудь для шоу Карсона. Из нищего в богачи.

Он на мгновение задумался и добавил:

– В нищего, рвущегося в богачи.

– Нищего? Какого черта? – возмутился Джимми. – Даже в самый худший твой год, когда провалилось «Только мы с тобой», ты получил сто кусков чистыми!

– Ты забываешь, что они ушли так же быстро, как и пришли, – напомнил ему Уэс. – Далеко ли уедешь на сто тысяч в этом городе в наше время?

– Это правда, – сказал Джимми. – Огорчительная правда.

Соланж поежилась и придвинулась к Уэсу.

– Что случилось? – спросил он. – Ты замерзла?

– Я включу обогрев.

Джимми потянулся к кондиционеру.

– Со мной все в порядке, – сказала Соланж. – Я просто устала.

Уэс присмотрелся к ней.

– Ты весь день как-то странно себя вела, – тихо проговорил он. – Может быть, ты простудилась или что-то еще?

Она покачала головой:

– Просто хочу спать.

Уэс видел, что дело не только в этом, но по опыту знал: если уж Соланж решила что-то утаить, никто на свете из нее этого не вытянет. Он вспомнил вчерашнее утро, когда она впала в транс, а он потратил чуть ли не десять минут на то, чтобы вывести ее из этого состояния. Она спала с открытыми глазами.

– Уэс, ты все-таки подумай о выступлениях в Вегасе, хорошо? – сказал Джимми.

Они ехали по извилистому бульвару с высокими пальмами по обочинам и уже минут пять не видели встречных машин.

– В Вегасе? – повторил Уэс. – Не знаю…

– Лас-Вегас? – Соланж крепче сжала его руку. – Ты можешь получить там работу?

– Детка, когда «Чистая случайность» попадет в рейтинг Нильсена, он сможет получить работу даже в Фэрбенксе!

– Это было бы чудесно, Уэс, – сказала она, с надеждой глядя на него. – Неделька-другая в Лас-Вегасе. Или даже месяц. Почему бы нет?

– Прямо сейчас я не готов. Не хочу спешки.

– Спешки он не хочет, понимаете ли, – проворчал Джимми.

– Почему бы не согласиться? – продолжала Соланж. – Было бы неплохо… уехать на время из Лос-Анджелеса. Отдохнуть…

– Уехать из Лос-Анджелеса? – переспросил Уэс, заметив настойчивую нотку в ее голосе и во взгляде чуть прищуренных глаз. – Зачем? Почему тебе так важна поездка в Вегас?

– Совсем не важна. Просто я подумала, что тебе может прийтись по душе смена обстановки.

– Не может. Ты же знаешь, что я думаю о работе в Вегасе. Это гнилое место для современной комедии. Людям просто нужно, чтобы кто-то их утешил после того, как они остались без штанов…

– БОЖЕ ПРАВЕДНЫЙ! – закричал вдруг Джимми.

Уэс повернул голову. Пронзительно взвизгнули тормоза, серый автомобиль с ревом выскочил на перекресток наперерез «кэдди». Джимми крутанул руль и надавил на тормоза, но серый «мазерати» приближался слишком быстро. Разглядев лицо сидевшего за рулем – глаза выпучены от ужаса, рот раскрыт в беззвучном крике, – Уэс обхватил Соланж, а потом машины столкнулись с грохотом и скрежетом раздираемого металла. Над самым ухом Уэса звякнуло разбитое стекло, салон «кадиллака» как будто заполнили рассерженные осы. Соланж закричала. Голова Уэса качнулась вперед и ударилась в спинку сиденья Джимми, а затем его отшвырнуло к двери с такой силой, что ребра затрещали. На мгновение показалось, что «кадиллак» вот-вот опрокинется на бок, а «мазерати» продолжал надвигаться, его сигарообразный нос промял крыло «кэдди». Но потом «кадиллак» выровнялся, ткнулся в ствол пальмы и остановился.

Перегретый двигатель стучал, словно готовая взорваться бомба.

– Ты цела? – спросил Уэс у Соланж. – ТЫ ЦЕЛА?

Она кивнула, но взгляд ее затуманился, а на правой скуле засинела гематома.

– Ты что, совсем рехнулся? – крикнул Уэс, оборачиваясь к водителю «мазерати», но увидел только разбитое лобовое стекло.

«Этот сукин сын, должно быть, выжимал все восемьдесят! – подумал он. – Или даже девяносто сраных миль, когда вылетел на перекресток!» Весь правый борт «кадиллака» сложился, все острые углы из кожи и металла. Нос «мазерати» свернулся в гармошку, капот едва не сорвало с петель.

– Джимми, – прошептала непослушными губами Соланж.

С безумно колотившимся сердцем Уэс посмотрел на окровавленный руль, который Джимми расколол своим лбом. Самого Джимми ударом загнало под руль, вывернув левую руку чуть ли не за спину. Лицо его сделалось бледно-фиолетовым, из уголка рта струйкой текла кровь. Он слабо стонал, в легких у него что-то сдавленно хлюпало. Он открыл глаза и едва слышно проговорил:

– Вот дерьмо! Похоже, кто-то пропахал нам задницу. Господи, как больно в груди!

– Не шевелись, только не шевелись. Я отыщу где-нибудь телефон и вызову «скорую». Не шевелись.

Уэс долго толкал дверцу, прижатую стволом пальмы, пока наконец не выполз из машины. Ребра пронзила боль. Он упал на траву и проблевался, как больная собака. Голову жутко ломило, она раздулась, как воздушный шар. Соланж помогла Уэсу подняться на ноги.

– Нужно найти телефон, – сказал он ей. – Джимми тяжело ранен.

Он огляделся в поисках таксофона, но они были сейчас на бульваре в самом сердце Беверли-Хиллз, где телефонные будки такая же редкость, как и пьяницы из Скид-Роу[60]. По ту сторону улицы стоял большой белый дом, окруженный стеной. Из освещенного окна на верхнем этаже высунулась чья-то голова.

– Эй! – завопил Уэс. – Кто-нибудь, помогите! Вызовите «скорую», у нас здесь раненый!

Человек в окне помедлил пару секунд, а затем скрылся.

– Машина может взорваться! – крикнул Уэс Соланж. – Нужно вытащить его!

– Нет, оставь его там, где лежит, – ответила она. – Не трогай его. У тебя голова в крови.

– А? Черт!

Он провел рукой по волосам и уставился на красные пятна на кончиках пальцев. И вдруг пошатнулся, но Соланж подхватила его под локоть.

– Со мной все в порядке, – заявил он. – А ты как?

Она кивнула. Обойдя покореженный «кэдди», Уэс подошел к тому, что осталось от «мазерати». Бурлящее в двигателе масло шипело, соприкасаясь с металлом. Уэс не видел, что творится в салоне машины, он шагнул прямо через лужу и заглянул в разбитое стекло со стороны водительского кресла.

Внезапно на него надвинулась кровавая маска. Он отпрянул, но чьи-то пальцы вцепились в его руку. Водителем «мазерати» оказался мужчина с серебристыми волосами, слипшимися от крови. Его лицо исказила болезненная гримаса, губы с усилием выдавливали слова:

– Ох-х-х-х… они идут сюда! – с отчаянием в голосе проскулил он. – Они схватили Денни, а теперь идут за мной, и не дадут никому из нас… ох-х-х-х… никому из нас… убежать…

– Что он там говорит? – спросила Соланж.

– Не знаю. Пьяный, наверное, или сумасшедший.

Послышался рев сирены, он быстро приближался. «Скорая». Слава богу, должно быть, этот парень в окне все-таки ее вызвал. Уэс попытался вырваться, но пальцы мужчины только глубже впились в его руку.

– НЕТ! – закричал водитель. – Нет! Не бросайте меня! Пожалуйста… пожалуйста, не бросайте меня!

– С вами все будет хорошо, – сказал Уэс. – «Скорая» уже подъезжает.

– Не бросайте меня… не бросайте…

Крик стих до слабого стона, водитель сполз обратно на сиденье, и только пальцы свисали с края дверцы.

Уэс отошел от «мазерати» и заглянул в «кэдди», туда, где скорчился под рулем Джимми.

– Все будет хорошо, Джимми! Помощь уже рядом. Ты только держись, дружище!

– Ладно… держусь… – прошептал Джимми.

Мигая оранжевыми огнями, «скорая» взревела на развороте и с визгом остановилась у другого борта «мазерати». Два санитара в форменных куртках – чикано и долговязый рыжеволосый парень – быстро подошли к месту аварии.

– Джимми тяжело ранен! – объяснил им Уэс. – Его совсем вмяло в сиденье.

– Да, сэр, – тихо ответил чикано.

Но другой парень в это время дернул дверцу «мазерати» и протянул руки к пострадавшему водителю. Тот открыл глаза и в ужасе что-то залепетал.

– Эй! – окликнул его Уэс – Что… здесь… происходит?

Седой водитель закричал. В рябящих оранжевых огнях Уэс разглядел, как из челюсти санитара выскользнули сверкающие клыки. Соланж охнула от потрясения и схватила Уэса за руку. Рация в машине «скорой помощи» затараторила:

– …столкновение двух машин, угол Уилшир и Детройт, двое завернуты… наезд, угол Пикфорд и Ориндж, сбитый остался на месте происшествия… автомобиль врезался в телефонный столб, Олимпик и Каталина, две жертвы зажаты внутри… отличная охота…

В голосе пробивалось холодное шипение.

Соланж потянула Уэса за собой.

– Бежим! – требовательно сказала она. – Нам нужно бежать!

Чикано жадно сверкнул на нее глазами, потом рванул на себя переднюю дверцу «кэдди» и стал вытаскивать из-под рулевого колеса Джимми. Тот вскрикнул от боли.

– С ума сошел? – крикнул Уэс. – Ты же так убьешь его, идиот!

Он бросился вперед, чтобы вырвать Джимми из рук этого маньяка, но Соланж удержала его, мгновенно схватив за руку.

– Нет, – сказала она.

Он остановился и посмотрел на нее так, как будто она тоже сошла с ума. Лицо Соланж превратилось в маску африканской богини с жесткой линией губ и странным блеском в глазах. Провыла еще одна сирена. Седой водитель уже лежал на земле, дрыгая ногами, а санитар нагнулся к нему.

– Джимми! – закричал Уэс. – Джим… ми…

Чикано склонился над Джимми. Оранжевый свет отразился от клыков санитара, впивающихся ему в горло. Чикано пил жадными глотками, а его голодные черные глаза безотрывно следили за Уэсом и Соланж.

И тут словно что-то обрушилось в самой глубине рациональной души Уэса, и он понял, что это за твари. В этот момент вторая «скорая» подрулила к тротуару, мигая оранжевыми огнями.

– УЭС! – крикнула Соланж и снова дернула его за руку.

На бегу Уэс оглянулся и увидел распростертое на бетоне тело Джимми. Оно дергалось, словно в него всадили высоковольтный заряд. Больше Уэс не оборачивался, боясь встретиться с горячими горгоньими взглядами тварей. Через мгновение у него за спиной вспыхнули автомобильные фары, и вторая «скорая» с ревом въехала на тротуар.

Уэс и Соланж бежали вдоль высокой кованой ограды, за которой виднелись покатая лужайка и темный особняк в тюдоровском стиле, окруженный пальмами. Всего в нескольких ярдах впереди была подъездная дорожка, подход к которой преграждали запертые ворота. Уэс заметил, что прутья решетки словно бы раздвинуты ломом. Может быть, получится пролезть между ними… Эх, только бы добраться до особняка и телефона!.. Но «скорая» уже догоняла их, огибая стволы пальм вашингтония и разбрасывая куски дерна из-под колес. Уэс протолкнул Соланж сквозь прутья решетки, но она запнулась за что-то и упала по ту сторону ворот. Уэс пролез следом, помог ей подняться, и они побежали к дому. «Скорая» с разгону снесла ворота, разбив обе фары с треском, похожим на выстрел из двустволки. Часть окон в особняке тоже была разбита, да и весь он выглядел заброшенным, мертвым, и Уэса захлестнула внезапная волна паники при мысли о том, что твари уже могли забраться внутрь. Он оглянулся и увидел бледное, ухмыляющееся лицо водителя в мелькающих полосах оранжевого света. «Скорая» опять почти догнала их. Уэс рывком подтянул Соланж к себе, и машина прогрохотала мимо вверх по склону, отрезав дорогу к особняку. Она заскользила юзом по траве, описала крутую дугу и врезалась в пальму.

Они побежали дальше, через лужайку и мимо дома. По другую сторону холма стояла бетонная постройка, похожая на ангар. Каменная дорожка вела через ухоженный цветник вниз к бассейну с крытой кабинкой для переодевания. Завываний «скорой» больше не было слышно, но Уэс понимал, что твари скоро объявятся. Он подергал дверь ангара. Она была заперта, но Уэс выбил ее ногой. Он стоял среди мешков с цементной смесью и посадочным грунтом, каких-то инструментов, кучки керамических горшков и банок с краской. Еще до того, как закричала Соланж, Уэс услышал рев несущейся через лужайку «скорой». Он поднял одну из банок с краской и сковырнул крышку.

– Стой здесь! – крикнул он Соланж и бросился к цветнику, где вампиры могли заметить его.

«Скорая» мчалась прямо на него, решетка радиатора ухмылялась, словно голодный огр. На лице водителя мелькнула догадка. Но прежде чем он успел затормозить, Уэс швырнул банку в лобовое стекло и отпрыгнул в сторону. Крик Соланж звенел у него в ушах.

Стекло разбилось, ярко голубое озеро краски заполнило кабину машины и ослепило сидящих в ней тварей. «Скорая» вильнула вбок, проревела мимо Уэса по цветнику, перелетела через невысокий кирпичный забор, ограждающий бассейн, и плюхнулась носом в глубокую его часть. Горячий металл зашипел. Оранжевый свет потускнел, отражаясь рябью на поверхности воды.

Уэс не стал выяснять, смогут ли твари выбраться из бассейна. Он бросился назад к Соланж, но с вершины холма разглядел вспышки оранжевых огней на улице и застыл на месте.

– В дом, – подсказала Соланж.

Другого выбора у них не было. Они вошли в дом с заднего хода, через французские двери с разбитыми стеклами и оказались в просторной гостиной с опрокинутой в безумной ярости мебелью, шкафами и книжными полками. Уэс попытался на ощупь отыскать в этой куче мусора телефон. Соланж взяла лампу и встала у входа. В ее округлившихся глазах блестел страх, но она твердо держала лампу с тяжелым металлическим основанием, словно это было оружие. Минутой позже она уловила какое-то движение снаружи. Уэсу тоже что-то послышалось, он замер и скорчился на полу, весь измазанный в грязи, от лица до одежды.

Соланж прислушалась, стараясь сдержать тяжело бьющееся сердце. Там кто-то был, она не сомневалась в этом. И тут прямо за дверью заскрипели ботинки. Каждую секунду твари могли ворваться в комнату. Она крепче обхватила лампу, хотя прекрасно понимала, что не сможет справиться с ними врукопашную.

А потом вдалеке раздались два выстрела. Возможно, из другой двери дома, а может быть, с той стороны улицы. За ними последовали женский крик и нарастающее безумное бормотание какого-то мужчины. Завизжала еще одна сирена. За дверью, быстро затихая, прошлепали чьи-то скрипучие ботинки. Прислонившись к стене, Соланж вздохнула и опустила лампу.

– Ушли, – сказала она, восстановив дыхание. – Думаю, они нашли что-то получше…

Уэс отпихнул в сторону опрокинутый кофейный столик и обнаружил под ним черный раритет, какие «Мамаша Белл»[61], должно быть, использовала сто лет назад. Уэс поднял телефон, и у него упало сердце – телефонный провод был выдран с мясом.

– Будьте вы прокляты! – выдохнул он. – Нужно вызвать копов!

– Бесполезно, – тихо произнесла Соланж. – Полиция нам не поможет. Даже если они приедут, то просто… просто столкнутся с поджидающими их тварями…

– А как же Джимми?

Только так он мог удержаться от крика. Его напряженный голос эхом разлетелся по комнате, как будто одновременно заговорило множество призраков.

– Кто это такие, ради всего святого?

На самом деле он уже знал ответ, и ей тоже ни к чему было произносить вслух это жуткое слово.

– Этого не может быть! – проговорил он. – Их же не бывает… не бывает!..

Уэс оперся о старый диван, обложенный красными бархатными подушками с белыми нотами и надписями: «Любимица Сигма-Хи[62]» и «Чарльстон, Чарльстон».

– Кто-то должен здесь жить, – сказал он. – Наверное, они наверху.

Он не решился крикнуть, опасаясь, что его услышат твари снаружи.

– Думаю, ты ошибаешься, – сказала Соланж и добавила, когда Уэс недоуменно уставился на нее: – Оглянись вокруг. Похоже, твари уже заходили сюда.

Он заставил себя осмотреться. Оконные решетки были искорежены, над остывшим камином криво висело разбитое вдребезги зеркало в золоченой оправе. На полу валялись обломки антикварных ламп. Вокруг опрокинутых книжных шкафов лежали старинные книги и крохотные керамические фигурки. Соланж наклонилась и подняла одну из них – когда-то это была балерина, но у нее откололись обе ноги и одна рука. Крохотное рисованное личико улыбалось Соланж.

– Где-нибудь в этой проклятой гробнице должен быть работающий телефон!

Уэс вышел через раздвижные дубовые двери в застеленный ковровой дорожкой коридор, ведущий к передней двери. Там были другие разбитые зеркала и плакаты старых фильмов: «Одна ночь в Мадриде», «Принц и танцовщица», «Небо Голливуда». За окном мерцали оранжевые вспышки, и Уэсу показалось, будто кто-то двигался в темноте на лужайке.

Соланж встала рядом с ним.

– Лифт, – сказала она.

Уэс обернулся и увидел возле лестницы с крепкими резными перилами сетчатую шахту лифта.

– Ага, превосходно. И что дальше? – раздраженно спросил он, потом оглянулся на входную дверь, и по всему его телу пробежала дрожь. – Откуда взялись эти твари? Бога ради, как они стали такими?

– Мы все еще в опасности, – сказала Соланж. – Нужно найти место, где можно будет спрятаться, если они придут снова.

Она начала подниматься по лестнице, и Уэс уже собрался последовать за ней, когда из темноты выскользнула чья-то холодная рука и ухватила его за запястье.

III

Таракан лежал на холодном каменном полу возле ног принца Вулкана и скулил, как собака. Принц сидел в кресле за вощеным столом, на котором были разложены карты и графики, не обращая на смертного никакого внимания. Он смотрел на огонь, и лицо его застыло между светом и тенью. В зале все еще витал запах сожженного тела Фалько; собаки в подземелье бесились, чуя жареное мясо. «Прах к праху, – подумал Вулкан, – и пепел к пеплу»[63]. По другую сторону стола, вытянув ноги, сидел Кобро и следил за Тараканом, прищурив налитые кровью глаза. В левой руке он держал, словно жуткий скипетр, бедренную кость Фалько. Начиная с полуночи курьеры от лейтенантов Вулкана поднимались на гору с донесениями о том, как меняется концентрация и активность его войска, – сейчас отряды принца бесчинствовали в Голливуде, Беверли-Хиллз и в большей части южного Эл-Эй, включая местность под названием Уоттс, уже павшую. Произошло несколько стычек с полицейскими, так и не догадавшимися, за кем они гоняются, пока не стало слишком поздно. Диспетчерская вышка муниципального аэропорта в Санта-Монике была взята внезапным штурмом, и кое-кто из самых недисциплинированных бойцов устроил ради забавы крушение нескольких частных самолетов. Захватили также и военную школу в Вествуд-Виллидже с шестьюдесятью восемью мальчишками, спавшими на своих койках, когда началась атака. К завтрашней ночи они станут отличными солдатами. Но по большей части боевые действия ограничивались короткими набегами, в данный момент принц Вулкан предпочитал такую тактику. Его бойцы врывались в частные дома, быстро выпивали досуха кровь взрослых и детей, заворачивали их в простыни, оберегая от солнечного света, и оставляли спать до поры до времени, или же останавливали машины на авеню и бульварах, заставая врасплох изумленных водителей. Апарт-отели захватывались бесшумно, одна секция за другой. Принц Вулкан появился в Эл-Эй чуть больше месяца назад, и, по его самым скромным оценкам, по городу теперь насчитывалось свыше шестисот тысяч ему подобных. И это число удваивалось каждую ночь. Его клыки дали начало новой расе.

Вулкан коснулся плеча Таракана, и тот поднял голову. Лицо слуги принца было радостным и глупым, как у привязчивого щенка.

– Теперь тебе ничто не угрожает, – тихо проговорил Вулкан. – Ты осознал свою слабость и мудро поступил, позвав…

– Я мог бы убить всех этих гребаных копов, – перебил его Кобро. – С «Машиной смерти» я бы без труда это сделал, поубивал бы их всех…

– Я разговариваю не с тобой, – раздраженно сказал принц. – Разве я разрешал тебе открывать рот?

– Он тебе не нужен. – Глаза Кобро сверкнули мрачным огнем. – Ты говорил, что я буду сидеть по правую руку от тебя. Ты говорил, что позвал меня из Мексики, потому что я особенный…

– Я разговариваю не с тобой! – рявкнул Вулкан.

Кобро еще секунду-другую смотрел на него, а потом опустил взгляд и забросил кость в пламя камина.

– Вы оба нужны мне, – объявил Вулкан. – В равной мере.

– Зачем тебе нужен один из них? – спросил Кобро, на этот раз тут же отведя взгляд, потому что зеленые глаза Вулкана вспыхнули напалмом.

– Потому что нам понадобится человек, который пойдет впереди нас, когда мы закончим здесь. Он будет нужен, чтобы организовать переезд, позаботиться о гробах, найти подходящее жилье, как делал мой прежний слуга. А еще я временами забываю о том, как мыслят люди, какие у них запросы и что ими движет. Иметь одного из них при себе очень важно. Относись к Таракану как к амулету, приносящему удачу.

Кобро опустил взгляд на костяшки своих пальцев.

– Ты уже по правую руку от меня, Кобро. Тебе пока не хватает опыта, но еще до того, как здесь все закончится, ты поведешь мое войско к победе…

Кобро снова поднял голову, глаза его сияли, как автомобильные фары.

– Да, – продолжал Вулкан. – Я позвал тебя из Мексики, потому что чувствовал твое присутствие, и Грандмастер помог мне отыскать тебя. Даже будучи одним из них, ты понял, как обращаться со смертью, и был истинным братом.

Он сложил вместе кончики пальцев и перевел взгляд с Кобро на Таракана.

– Каждому свое место. Вспомни Александра…

– Кого? – переспросил Кобро.

Его вопрос поразил Вулкана.

– Александра! Юношу-короля, величайшего из всех воинов, каких видел этот мир. Ты никогда не читал о нем? И ничего не знаешь об искусстве войны?

Принц скривил губы в ответ на собственный вопрос.

– Нет, думаю, что нет. Придется тебя этому научить. Александр Великий взял в поход полный комплект: лучников, пехотинцев, плотников, поваров, ученых, предсказателей и даже женщин для удовлетворения мужских желаний. Он ни в чем не полагался на случай, и каждый в его войске знал свою роль. Чем я хуже Александра? Почему бы мне не взять с него пример? Как я уже сказал, у каждого свое предназначение.

Кобро пожал плечами. Он не совсем понимал, о чем говорит Мастер, но раз уж тот сказал, что это важно, значит так оно и есть. Мастер прикрыл глаза, оставив Таракана ползать у своих ног. Кобро не нравился этот смертный. Когда он на своем «харлее» поднимался в гору, Таракан сидел позади Кобро, обхватив его горячими руками. И если бы Кобро уже не поел вчера вечером, то мог бы наброситься на него и… Но нет. Мастеру не понравилось бы, что он даже просто подумал об этом, совсем не понравилось бы. Но Кобро все равно не мог представить, какая польза от этого человека. Он был медлителен и глуп – комнатная собачка, решившая потягаться с волками. Кобро уже впадал в исступление, ощущая, как сила растекается по его телу. После еды он сразу же почувствовал себя непобедимым, идеально отлаженным, как несущийся по горячему течению шоссе чоппер, способным сосредоточиться на сверкающей равнине города внизу и уловить одновременно обрывки сотен тысяч разговоров, словно радиосигналы, что накладывались друг на друга, усиливаясь и затухая при повороте антенны. Должно быть, Мастеру не составило большого труда отыскать его, просто настроившись на те чувства, что бродили в голове Кобро, на темные склонности, скрытые под заслонкой души. С каждой едой силы его прибывали, он больше узнавал, больше понимал, открывая все секреты человеческого сердца и мозга. Да, на это уходило много времени, но теперь Кобро всегда будет двадцать, и именно время, вместе с нескончаемой юностью, было тем величайшим даром, который он получил от Мастера.

– Оставьте меня, – сказал Вулкан, открыв глаза и посмотрев на Кобро. – Отведи Таракана в его комнату и проследи, чтобы ему не причинили вреда.

Кобро поднялся и махнул рукой Таракану:

– Идем.

Смертный поспешил за ним.

– Никто не должен его трогать, – распорядился Вулкан. – Ты меня понял? Я хочу, чтобы он свободно разгуливал по всему замку, и любой, кто тронет его кровь и плоть, ответит мне за это.

Кобро чуть наклонил голову и увел Таракана. Дверь закрылась за ними с глухим стуком, эхо которого прокатилось под сводчатым потолком зала.

Принц Вулкан повернул голову к огню. И тут словно бы чье-то холодное дыхание коснулось его затылка, и все чувства включились разом, яркие и осознанные. Кровь Пейдж Ла Санды забилась в жилах, поначалу усыпляя, но затем он выпрямился в кресле, зрачки кошачьих глаз медленно расширились. Алые угли в камине напомнили ему кузнечный горн в отцовском замке из стародавних времен. Он вспомнил, как наблюдал за кузнецом – огромным медведем в человечьем обличье, с седыми волосами на руках и плечах, когда тот выковывал грубые лезвия, которым кропотливый труд оружейника придаст форму рапир, сверкающих, словно голубые молнии. А затем в памяти всплыли послеобеденные упражнения в пыльном зале, залитом солнечным светом, проникающим сквозь высокие арочные окна. Вперед-назад, вперед-назад, защита, выпад, атака. Отец гордился успехами сына и называл его даже лучшим фехтовальщиком, чем его дед, Симон Вулкан Могучий. Отец сотни лет назад обратился в прах, замок, в котором он родился, стал грудой каменных обломков на гребне горы, а детали кареты, сорвавшейся в пропасть с дорожного серпантина той дикой штормовой ночью, лежат теперь в Будапештском музее вместе с другими причудливыми реликвиями древнего рода Вулканов. Та ночь – 29 сентября 1342 года – навсегда изменила его и навсегда сохранила неизменным. Он живо помнил эту картину и мог увидеть ее во всех подробностях, стоило только закрыть глаза. Отец, Ион Ястреб, сидел напротив него в раскачивающейся карете из золота и черного дерева, жена отца, Соня, прижалась к мужу, страшась грозы. Соня Бесплодная – так называли ее в деревенских корчмах, но только вполголоса, чтобы не услышал кто-то из наемников Ястреба. Конрад знал, что она не его мать. Менестрели воспевали доблесть Ястреба не только на поле брани, но и в постели. Соня не испытывала неприязни к Конраду, потому что ее муж старел и ему нужен был сын.

Страна, представлявшая собой дикое, безумное лоскутное одеяло стихий и рукотворных горных крепостей, называлась королевством и набирала наемников для завоевания соседних стран. Провинция Вулканов простиралась во все стороны на расстояние дневного конного перехода и занимала бо́льшую часть тех земель, что считаются сейчас Северной Венгрией. Пестрые ландшафты включали суровые горные цитадели, глубокие тесные ущелья, неисследованные леса, травянистые равнины и озера, хранившие в себе отражение небес. Страна была прекрасна, хотя и сурова, но никогда не жила в мире. Редко случались ночи, когда факелы той или иной армии оборванцев не загорались на стратегически важных перевалах. Германские племена непрерывно затевали войны, и если Ястреб не сражался с ними где-то в отдаленных северных лесах, то сталкивался с ордами гуннов или наемниками какого-нибудь завистливого соседа.

Со временем Ястреб постарел, сделался медлительным, и враги совсем осмелели, пытаясь убить его. За три ночи до того путешествия в карете, вернувшись из новой крепости, которую Ястреб построил на восточных границах страны, где собирались для очередного набега отряды варваров, один из самых доверенных советников отца был пойман за тем, что подлил яд в бокал с вином. Ему вырвали из суставов руки и ноги, а искалеченное тело бросили замковым собакам. Такова участь всякого предателя.

Конрада Вулкана с младенчества готовили к войне. Науку стратегии ему преподавали такие полководцы, как Йожеф Агна и Эрнест Одноглазый, философ Бран Ласло учил его мыслить масштабами мира, а про множество дорог человека он узнал, сидя на коленях своего отца. Ему суждено было стать великим, как утверждал Ястреб. Его разум оттачивали непрерывно, как клинок только что вытащенной из огня рапиры. Даже сейчас, сидя в кресле с высокой спинкой за множество миров от раздираемой распрями Венгрии, он помнил главный урок, преподанный отцом: «Атакуй подобно ветру, как будто со всех сторон сразу. И не оставайся на том же месте, когда враг обернется, чтобы схватить тебя».

До происшествия с каретой Конрада лишь однажды посещали дурные предчувствия. Это случилось на праздновании его десятилетия в большом зале замка. Один из гостей привез ему в подарок цыганку, умеющую читать судьбу по ладони. В красноватых отблесках камина и факелов цыганка схватила его за запястье и нагнулась, чтобы лучше рассмотреть руку, жуя табак[64] беззубыми губами. Потом вдруг отшатнулась и спросила у него – через переводчика, поскольку сама она говорила только на грубом германском цыганском наречии, – с рождения ли растут у него эти волоски в центре ладони. Он кивнул, и она закудахтала, словно перепуганная курица. Потом снова схватила его за руку и добавила что-то еще, в переводе прозвучавшее так, будто бы она увидела большие и ужасные перемены, ожидающие мальчика в будущем. Его линия жизни, едва начавшись, исчезает под кожей и дальше проявляется в виде тонкой голубой нити, которая огибает большой палец и завивается вокруг запястья раз, другой, третий, и снова, и снова. Цыганка отказалась читать дальше, и ее спровадили с глаз долой, дав на дорогу каравай черного хлеба.

Но та сентябрьская ночь осталась самой значимой в его памяти – ночь ужаса и колдовства. Карета в сопровождении четырех всадников проезжала через перевал Сломанного Ключа, когда возница вдруг придержал лошадей. Один из солдат разглядел впереди крупные камни, что упали с нависающего уступа и перегородили дорогу. Лошади бешено забили копытами, возница попытался их успокоить, но тут из-за валунов и деревьев выскочили люди и набросились на всадников. Лошади заржали и встали на дыбы. Потом рванулись прочь, таща за собой карету, и тут в боковое окно заглянуло грязное лицо, разрисованное под ухмыляющийся череп. Лошади оборвали постромки, карета затряслась, сорвалась с дороги и полетела вниз по каменистому склону в холодные объятия горного потока.

Конрад открыл глаза и увидел, как темные фигуры в лохмотьях ломятся в карету через расколотую дверь. Отец и Соня лежали перед ним, словно две сломанные куклы, и он сразу понял, что они оба мертвы. Он попытался отбиться, когда твари ворвались внутрь, но одна рука плохо слушалась его, и неуклюжий громила, покрытый грязью и вшами, схватил его, словно кучу хвороста, и утащил в ночь. Остальные погнались следом, и Конрада несколько раз отбрасывали в сторону, пока твари дрались между собой. В конце концов его унесли в пахнущую смертью и паразитами пещеру далеко от перевала. Его бросили на землю, и только теперь Конрад сумел разглядеть лицо вампира и понял, кого видит перед собой. Это существо с длинными и грязными черными волосами и нечесаной бородой больше походило на животное, чем на человека. В его глазах сверкали красные и серебряные искры, с клыков капала слюна, а ногти загибались, подобно когтям. Вампир подошел к Конраду, подвывая от голодного нетерпения, набросился на него и присосался, как пиявка.

А следующей ночью Конрад Вулкан очнулся одним из немертвых.

Какое-то время он жил так же, как и все они, в череде глубоких, извилистых пещер, прорезающих горы, питаясь тем, что удавалось добыть, – в основном крысами и дикими кабанами, а иногда и сбившимися с дороги людьми. Он дрался, как зверь, за места для ночлега и еды, неоднократно терял и то и другое, но каждый раз вырывал себе новое место в глинистом дне пещеры. Со временем Конрад заметил, что некоторые из этих существ ходят за ним к ручью, где он смывал со своей одежды вшей и тараканов. Они с интересом наблюдали за ним и постепенно переняли его привычку. Многие из них порой бормотали что-то на странном языке, которого он прежде никогда не слышал, но большинство вообще никак не общалось между собой. Потом он научился объясняться кое с кем из них на грубом языке жестов и собрал себе охотничий отряд. И тут на него снизошло великое озарение. В конце концов, он же принц. Почему бы ему не стать королем с новыми подданными? Он разделил их на отряды добытчиков пищи, разведчиков и поддерживающих огонь и начал обучать общему языку. Дело продвигалось медленно, но спустя долгое время они стали доверять друг другу, считать себя братьями и сестрами ночи. Они расширяли свои охотничьи угодья, устраивали набеги на соседние, похищая детей, которые привносили в их сообщество дар юности и быстроты. В те дни Конрад имел еще слабое представление о том, кем он стал и какими силами мог теперь управлять. Он просто стремился выжить и сознавал, что кровь – основа жизни.

Наконец он ощутил, что готов вернуться в родной замок.

Разведчики донесли, что он находится в руках германцев. Так что это была еще и военная операция, а не только вопрос выживания. Вулкан задумался над тем, как захватить замок, чье внутреннее устройство было ему знакомо так же хорошо, как предрекающие беду линии на собственной ладони, однако высокие отвесные стены остановили бы даже армию немертвых. Размышляя над трудной задачей, он наблюдал за крысами, что шныряли к своим норам и обратно по закоулкам пещеры, где скалы были изрыты дырами и трещинами.

Он решил испытать свою силу, чтобы узнать ее пределы. Впился суровым взглядом в пробегающую мимо крысу, сосредоточился и заставил ее замереть на месте. Потом приказал ей развернуться и бежать назад, потом – завертеться волчком. Наконец отпустил вглубь пещеры, но мысленно продолжал следить за ней, вынуждая возвращаться к нему раз за разом. Затем проделал то же самое с двумя крысами, тремя, четырьмя. И вот уже дюжина крыс носилась вокруг него под изумленными взглядами других вампиров. Он рассмеялся и захлопал в ладоши, потому что эта задача больше не вызывала трудностей. Он чувствовал, что его сила сама поддерживает себя, как темные камни отцовского замка, поставленные один на другой. Вскоре вокруг него уже плясала сотня крыс, вереща и попискивая в бессмысленном восторге. Когда Вулкан смог вывести из недр пещеры три сотни крыс и управлять ими одним только легким напряжением разума, он направил свою армию в горы.

Крысы без труда пробрались сквозь дыры и трещины в стенах замка Вулкана. Не прошло и недели, как разразилась чума. Принцу Вулкану оставалось только наблюдать с вершины холма, защищенного лесом, как поднимаются над башнями замка темные клубы дыма, – тела погибших сжигали десятками. Каждую ночь у ворот замка громыхали телеги, нагруженные трупами. Он слышал стоны и крики умирающих, но песня смерти лишь вызывала улыбку на его лице. Холодной и снежной февральской ночью, когда ворота забыли запереть за труповозкой, Вулкан повел армию вампиров на штурм замка. Они не встретили никакого сопротивления.

Принц Вулкан открыл глаза и снова почувствовал холодное дыхание у себя на затылке.

Смычок рыдал на струнах скрипки. Музыка скорбными завываниями отражалась от стен зала.

Вулкан повернул голову и увидел, что возле камина стоит Грандмастер с зажатой под подбородком скрипкой, белой, как слоновая кость; крючковатые когти держали смычок с изяществом и нежностью. Глаза Грандмастера горели тусклым и обманчиво холодным, как последние угольки в камине, огнем. Музыка звучала еще несколько минут и завершилась низким урчанием, от которого по спине принца пробежала дрожь.

– Мой ученик, мой любимец, – сказал Грандмастер. – Твоя армия растет. Сколько их у тебя?

– Больше шестисот тысяч.

– Ого! Хорошо, очень хорошо. Но нам нужно больше, Конрад. И как можно скорее. Ты помнишь наше соглашение: в обмен на мою помощь ты должен передать мне этот город накануне Дня Всех Святых. Срок быстро приближается. Я рассчитываю завтра в полночь получить в свое распоряжение восемь миллионов.

– Наши силы удваиваются каждую ночь. Как я смогу отдать вам так много?

Грандмастер сверкнул зубами:

– Оргия голода, Конрад. Праздник силы, подобного которому мир еще не видел. Пусть объедаются, блюют и объедаются снова, как на большой римской оргии. Я видел, какой способ ты выбрал для того, чтобы избавить от неприятностей своего слугу Таракана. Возможно, это было не совсем благоразумно, Конрад. Ты забываешь о силе средств информации, а еще о той особенности, которая ослепляет человеческую расу, не позволяя ей заметить тебя: их упрямой убежденности – нет, давай лучше назовем это надеждой, – что таких, как ты, не существует. Элемент неожиданности и растерянности может скоро исчезнуть. Мы должны действовать быстро и слаженно.

На несколько секунд Грандмастер прикрыл глаза. А когда открыл снова, они запылали ярко, как доменные печи, и принц не смог выдержать его взгляд, опасаясь превратиться в пепел.

– Я изголодался по душам, Конрад. Я изголодался…

Грандмастер взял скрипку двумя руками и скомкал ее, словно это был лист бумаги. Когти сомкнулись с громким хлопком. Вулкан смотрел, как желто-оранжевое сияние разгорается между руками Грандмастера. Потом руки разжались так же медленно, как перед тем скомкали скрипку. Между ними возникло что-то, постепенно приобретая форму и пламенея золотом. Когда сияние ослабло, принц разглядел золотую урну, доверху наполненную песком.

– Это мой дар тебе, – тихо сказал Грандмастер и протянул пышущую жаром урну Вулкану. – Возьми горсть песка.

Принц помедлил секунду, а потом зачерпнул ладонью песок. Он обжигал пальцы.

– Брось его обратно, – велел Грандмастер.

Вулкан выполнил приказание, а Грандмастер наклонился и подул на падающую струю песка. Она закрутилась, сначала медленно, но постепенно набирая скорость. Поднялась вверх на шесть дюймов, словно крохотный смерч. Вулкану почудилось, будто где-то далеко завывает ветер.

Грандмастер шагнул мимо Вулкана и поставил урну на середину стола.

– Наши силы едины. Никто и никаким способом не сможет нарушить это единство. Ты меня понял?

Вулкан кивнул.

– Вот и хорошо. Солнце уже посеребрило небо на востоке, и ты скоро уснешь. Спи легко и спокойно. А когда проснешься, ты поймешь, что мой дар принес тебе способность силой воли перемещаться вместе со своим войском по всему городу. А люди окажутся бессильны перед тобой, не смогут убежать от тебя на своих машинах, самолетах и кораблях. Так что спи спокойно, Конрад, у тебя будет много работы, когда ты проснешься.

Грандмастер снова посмотрел на урну, а потом начал медленно таять в воздухе, Осталась только его устрашающая клыкастая усмешка. Но затем и она тоже исчезла.

Вулкан оглянулся на урну. Песок еще быстрей закрутился в вихре силы. Отдаленный вой ветра напоминал жужжание огромного насекомого, хищного и ненасытного.

Камин совсем остыл. За стенами замка ненавистное солнце уже поднималось над вершинами гор Сан-Габриэль на востоке. Пришло время отдохнуть, продумать план действий и подготовиться к следующей ночи.

«О, что это будет за ночь!» – подумал Вулкан.

IV

Палатазин проснулся от какого-то скрипа. По крайней мере, он решил, что проснулся, потому что видел над собой потолок и чувствовал, как к нему прижимается Джо. Ему снился сумрачный лес, из подлеска которого выползали руки, пытаясь схватить его. Стволы деревьев нависали над ним с двух сторон, и тропинка казалась узким тоннелем в колючем кустарнике. Высоко в кронах парили бледные ухмыляющиеся лица, словно воздушные шары на сатанинском карнавале. Джо была вместе с ним, и они сломя голову бежали по тоннелю, как вдруг на пути у них возникло огромное чудовище и в приветственном жесте протянуло лапу с изогнутыми когтями.

И вот теперь Палатазин понял, что он не спит, а в комнате что-то тихо поскрипывает.

«Еще один подземный толчок», – подумал он и потянулся к выключателю. Скрип мгновенно прекратился. Позже Палатазин пожалел, что не включил свет, а только повернул голову и уставился в темноту.

Мать снова сидела в своем кресле-качалке с мрачным, недовольным видом, напомнившим ему о тех временах, когда она ужасно злилась, если он нахально забирался обратно в кровать, чтобы еще минутку поспать, вместо того чтобы одеться и отправиться в школу. «Засоня, – ворчала она, выдергивая из-под него все простыни, а потом хлопала в ладоши с силой праведного грома. – Вставай! Вставай!» Только позже Палатазин осознал, что она приравнивала сон к смерти.

Палатазин не отрываясь смотрел на фигуру в кресле. Взгляд у нее был испуганным, но в то же время решительным. Взгляд женщины, выстрелившей из дробовика в жуткую тварь, что надела на себя, словно чужой костюм, плоть ее мужа. Она поднялась с кресла, и Палатазин разглядел сквозь нее выведенный спреем крест на оконном стекле. Мать махнула ему рукой: «Вставай, засоня!» Палатазин на миг застыл в изумлении, а затем осторожно скатился с кровати, стараясь не потревожить Джо. Она пробормотала что-то сквозь сон, чуть шевельнулась и снова затихла.

Мать жестом подозвала его, и Палатазин шагнул ближе. Казалось, что глубокие морщины вокруг ее рта и глаз наложены прямо на стену. Затем она обернулась и показала куда-то за его плечо. Палатазин оглянулся и понял, что мать указывает на дверцу шкафа. Он растерянно переводил взгляд с матери на шкаф и обратно, не понимая, что это значит. Лицо матери омрачало отчаяние, губы двигались, не произнося ни единого звука. Вдруг она шагнула мимо него – он уловил лишь легкое дыхание ветра и на мгновение ощутил ароматы детства: запахи свежеиспеченных булочек, ветра в кронах сосен и пальто, которое папа купил ей в Будапеште, – и прошла прямо в шкаф сквозь закрытую дверцу.

Она исчезла, словно завитки дыма, вытекающие в открытое окно.

Какое-то мгновение Палатазин не мог сдвинуться с места. Осознав, что все это время задерживал дыхание, он наконец выдохнул. Потом повернулся, включил ночную лампу и подошел к шкафу.

– Что случилось, Энди?

Джо сидела на диване с таким же белым лицом, как простыня, в которую она завернулась.

– Все в порядке, – ответил Палатазин и сам заметил, как дрожит его голос. – Ничего особенного.

Но что-то все-таки случилось, и он ясно это понимал. Мать пыталась заговорить с ним через барьер между жизнью и смертью, а значит, она хотела сообщить что-то крайне важное. Палатазин повернул ручку и потянул дверцу шкафа на себя.

Он сам не мог бы сказать, что ожидал там увидеть, – может быть, там стоит призрак матери и смотрит на него из-за одежды? Или все внутри перевернуто вверх дном, словно жестоким штормом, налетевшим сквозь стены?

Но ничего похожего там не было. Одежда лежала нетронутой. На верхней полке, как всегда, громоздились картонные коробки.

– Что случилось? – снова спросила Джо. – Что ты там ищешь?

– Я… не знаю, – сказал он.

«Что же тут может быть? Настолько важное, что потревожило покой матери?»

– Уже светает, – заметила Джо. – У тебя бессонница?

– Да.

Он поперекладывал с места на место одежду и даже пощупал стенку за ней. «Что я ищу? Потайной ход в собственном доме?» Потянулся к верхней полке и отодвинул пару коробок – в одной Джо хранила мотки шерсти для вязания, в другой лежали старые туфли, о которых Палатазин давно забыл. А еще несколько кофт и свитеров, присыпанных нафталином. Он уже ставил все обратно, когда заметил отблеск ржавого металла в дальнем углу за той коробкой, в которой обычно хранил пистолет и кобуру.

Плоская металлическая коробочка, куда мать складывала газетные вырезки. Та самая, что лежала рядом с ней, когда она умерла.

Палатазин снял ее с полки.

– Энди… – попыталась возразить Джо, но тут же умолкла, увидев, каким напряженным сделалось его лицо, а глаза засияли маниакальным, как ей показалось, блеском.

Она молча смотрела, как он сел на кровать, открыл старую металлическую коробочку и принялся просматривать вырезки, местами пожелтевшие настолько, что стали почти неразборчивыми. Но Джо все же сумела прочитать некоторые заголовки: «Известный профессор утверждает, что вампиры существуют на самом деле», «Что за странные силы превратили Лизбетвилль в призрачный город?», «Уже четвертая корова убита вандалами», «Лайн Макрей, общественный деятель поухатанов[65], все еще числится в списке пропавших без вести», «Летучие мыши третий день не дают покоя городку на Среднем Западе». Большая часть этих заметок была вырезана из «Нэшнл инкуайер», «Миднайт», «Стар» и «Фейт мэгезин», но хватало и вырезок из «Таймс», «Геральд игзаминер» и множества мелких газет и журналов Эл-Эй, а также соседних штатов – одним словом, из всех, какие мать Энди смогла раздобыть. Когда-то ее комната в этом доме была заполнена старыми журналами и газетами, а в подвале ящики с ними стояли один на другом до самого потолка, но потом в них завелись полчища чешуйниц, и Джо настояла на том, чтобы все газеты выбросили. Энди выволок их на свалку, но мать тут же начала копить новые залежи. Джо чуть с ума не сошла, пытаясь сохранить чистоту в доме, постоянно пылесосила, вытирала пыль, подбирала обрывки газет. Как раз перед тем, как мать Энди отправили в «Золотой сад», стало совсем тяжело.

Палатазин перевернул коробку вверх дном и высыпал все содержимое в одну большую кучу.

– Что ты делаешь? – охнула Джо. – Ты же испачкаешь простыни!

Не обращая внимания на ее протесты, он принялся читать вырезки одну за другой. У первой, истрепанной и пожелтевшей, был такой заголовок: «Наполненный землей ящик найден в номере отеля „Эн-уай-си“». В статье из «Нью-Йорк таймс» было всего два абзаца, но дальше говорилось о том, что полиция обнаружила отпечаток лежавшего поверх земли человеческого тела и предполагает, что этот ящик служил своеобразным кустарно изготовленным гробом. Следующая заметка также была вырезана из «Таймс» и называлась «Череда исчезновений продолжается – пропал директор Компании Эдисона».

Палатазин взял следующую пожелтевшую заметку с заголовком «Летучие мыши в нью-йоркском метро?». Осматривающий участок пути рабочий увидел что-то большое и черное, висевшее на стене, словно летучая мышь со сложенными крыльями. Когда рабочий осветил существо фонариком, оно завизжало и набросилось на него, и ему пришлось бежать, как черт от ладана, до ближайшей платформы. Одно из его высказываний особенно заинтересовало Палатазина. «Если это летучая мышь, – заявил мистер Лафтек полиции, – то она была ростом с человека. Черта с два я еще раз спущусь в этот тоннель!» Палатазин просмотрел еще несколько коротких статей, сообщавших об исчезновениях и подозрительных личностях в регионе Нью-Йорк-Сити, пока не наткнулся на ту, от которой у него похолодела кровь: «Вандализм на историческом кладбище». Она датировалась 24 августа 1948 года, а кладбище находилось неподалеку от Марта-Фернесса, штат Пенсильвания. Там были и другие вырезки о пропавших людях, о животных, найденных полностью обескровленными, по большой части в окрестностях Питтсбурга. Еще одно оскверненное кладбище неподалеку от Кантона, штат Огайо. Из городка Полинвуд, штат Индиана, эвакуировали всех жителей после нашествия крыс и мух. В Маунт-Кармеле, штат Иллинойс, пропали банковский служащий и его семья, перепуганные соседи слышали раздававшийся посреди ночи из их дома безумный смех. Все население Динс-Филда, штат Иллинойс, исчезло за одну ночь; еда на кухонных столах осталась нетронутой; кровати, в которых никто уже не будет спать, аккуратно застелены; свет в домах был включен, а двери не заперты; о том, что дело нечисто, свидетельствовали только разбитые зеркала. В следующих вырезках говорилось о похожих событиях в Миссури.

– Боже мой! – тихо проговорил Палатазин. – Все это время они продвигались на запад.

– Что? – нахмурилась Джо, села на кровати и надела халат. – Кофе хочешь?

Он поднял на нее глаза с отяжелевшими веками и моргнул:

– Моя мать знала. Все эти годы она знала, что они медленно продвигаются на запад. Боже мой! Она знала, но молчала, потому что никто бы не поверил…

Он торопливо просмотрел остальные вырезки, которые мать собирала до самой смерти. Последней была статья в «Инкуайере» о мужчине из Коборки, в Мексике, который убил топором трех женщин и напился их крови, потому что, как он объяснил полиции, находился под контролем вампира.

– Я приготовлю кофе, – сказала Джо. – Тебе как обычно – черный, с сахаром и сигаретой?

– Ага, замечательно, – ответил он.

Джо хмыкнула, закатила глаза и вышла за дверь спальни. Палатазин вернулся к чтению. Там была заметка из «Лос-Анджелес таймс» под заголовком: «В Рино нет летучих мышей? Не стоит полагаться на это!» Пилот «дельта-джета», заходившего на посадку в Рино интернэшнл[66], внезапно увидел на радаре огромную массу, быстро приближавшуюся к нему. Диспетчеры посоветовали опуститься на пару сотен футов, но, как только пилот начал снижение, его поглотила туча летучих мышей, направлявшихся на запад. К счастью, ни одну из них не засосало в воздухозаборник, так что пилот не потерял управления самолетом. «Должно быть, там были сотни этих тварей», – рассказал пилот, как только к нему вернулась способность твердо стоять на ногах.

«Идут ли эти летучие мыши впереди вампиров или следуют за ними?» – задумался Палатазин. В любом случае их появление что-то означало для матери накануне ее смерти. Он взял следующую вырезку и с некоторым удивлением увидел, что это колонка Роны Барретт за 6 сентября. Там говорилось: «…Ведущая голливудская студия ищет преемника покойного ДЖОНА УЭЙНА для намеченного ремейка классического фильма Дюка „Красная река“. Чаще всего называют имена папаши из „Далласа“ ДЖИММИ ДЕВИСА и новое лицо КЛЭЯ САНДЕРСА. Ждем КЛЭЯ в новом фильме „Парамаунта“ „Долгая дорога“… Для тех поклонников, кто спрашивал о ДЖЕЙН ДАНН, сообщаем, что она жива-здорова и проживает в Беверли-Хиллз. Интервью, взятое у нее нашим репортером, будет в ближайшем специальном выпуске Эй-би-си… Еще одна особа королевской крови приезжает в Голливуд. Это всего лишь шушуканье, но говорят, будто бы ни больше ни меньше как европейский принц собирается восстанавливать замок на Голливудских холмах, когда-то принадлежавший звезде фильмов ужасов ОРЛОНУ КРОНСТИНУ… возможно, свадебные колокольчики скоро прозвонят ДЖОНУ ТРАВОЛТЕ. Имя счастливицы пока держат в секрете, однако ваш репортер уже слышит, как звонят колокола на Рождество…» Взгляд Палатазина метнулся обратно к упоминанию Орлона Кронстина. Лет десять-одиннадцать назад он расследовал это дело. Сам Палатазин не видел обезглавленного тела, зато видел выражения лиц тех полицейских, которые об этом рассказывали, – бледные, с посеревшими, вытянутыми в тонкую линию губами. Он вспомнил, что дело так и не было раскрыто. Но встревожили его в этих газетных строчках два других слова: «европейский принц». Он был уверен, что именно они и привлекли внимание матери. Если этот принц и есть король вампиров, которого разыскивал Палатазин, то замок был бы для него идеальным убежищем – укрытый среди холмов и, вероятно, достаточно высокий, чтобы служить важным наблюдательным пунктом. И тут он вспомнил, как Таракан смотрел на эти холмы и умолял своего Мастера о помощи.

Кровь застыла у Палатазина в жилах.

– Да, – сказал он самому себе. – Мать хотела, чтобы я нашел именно это.

Но теперь его уже терзал другой вопрос: был ли это тот же самый европейский принц и король вампиров, что много лет назад, метельной зимней ночью, захватил деревушку Крайек? Был ли он тем самым существом, что забрало у Палатазина отца?

Он сложил вырезки в коробочку и щелкнул крышкой. Встал с кровати, подошел к окну и взглянул на Ромейн-стрит. Землю все еще покрывали синие тени. Небо оставалось тусклым, грифельно-серым, но на востоке уже поднималось едва различимое розовое свечение. Во рту чувствовался горьковатый медный привкус – привкус полнейшего ужаса перед тем, что предстояло сделать. Пальцы вцепились в подоконник, взгляд сосредоточился на нарисованном черном распятии, которое казалось выжженным прямо на его лице. Живот скрутило от страха.

– Я не смогу сделать это в одиночку, – услышал Палатазин собственный шепот. – Нет, не смогу.

Но кто же тогда сделает?

– Я не смогу.

Он покачал головой, нижняя губа задрожала. Ему предстояло отправиться в полуразрушенный старый замок и отыскать короля вампиров, чтобы воткнуть ясеневый кол в сердце этой твари и отрубить голову, а затем проделать то же самое со всеми остальными, кого там найдет. Сжечь трупы или вытащить наружу, и пусть солнце изжарит их в пепел. И помоги ему бог, если он застрянет там до захода солнца.

Он вспомнил лицо отца в полосах оранжевого света очага. Эти жуткие сверкающие глаза. Вспомнил выстрел дробовика и ужасное существо – уже не бывшее папой, когда оно поднялось с пола со снесенным выстрелом лицом и выступающими наружу длинными блестящими клыками.

– Я не смогу, – повторил он своему отражению в окне.

Кто же тогда сможет?

Он не слышал, как Джо звала его с лестницы, пока та раздраженно не крикнула:

– Значит, ты не хочешь кофе? Раз так, ты его и не получишь!

«О боже! Почему именно я? – Он сам же ответил себе на этот вопрос: – Потому что ты знаешь их. Потому что ты однажды сбежал от них, не подозревая, что они будут следовать за тобой, день за днем, год за годом, через все Соединенные Штаты. И вот они здесь, а тебе некуда больше бежать. Если ты не сможешь это сделать, что тогда случится с городом? С миллионами ни о чем не подозревающих людей. В конце концов, Лос-Анджелес падет точно так же, как когда-то Крайек, а волна вампиров двинется на восток через всю Америку и, возможно, соединится с другими изолированными очагами вампиров, ожидающими их прихода. Весь мир падет перед ними, перед их неутолимой жаждой».

Отраженное в окне лицо выглядело на тридцать лет старше. Редкие волосы словно бы мгновенно поседели, как у человека, увидевшего в ночном кошмаре с усмешкой подбирающуюся к нему смерть.

Многое предстояло сделать, и закончить все нужно было до наступления сумерек. Но он понимал, что не справится в одиночку и ему необходима защита. Привкус страха во рту сделался едким.

На другой стороне улицы, через дом от него, Палатазин увидел сидевшую на крыльце немецкую овчарку. Он и не знал, что Земке купили себе сторожевую собаку.

«Удачи, – мысленно пожелал он спящей в этом доме семье. – Она вам понадобится вся без остатка, и даже чуть больше».

Потом отвернулся от окна и начал торопливо одеваться.

V

– Ежевичный бренди, – предложила пожилая женщина в инвалидном кресле и наполнила из хрустального графина три бокала-тюльпана.

В наборе их было четыре, но осколки четвертого лежали теперь на паркетном полу.

– Сто пруфов[67], – заверила она, подмигивая Уэсу. – Вышибет из вас страх перед Сатаной. Вот.

Уэс передал один бокал Соланж и сам отпил из второго. Рот на секунду обожгло, а потом напиток стремительно опустился в желудок, заклокотав там на мгновение, подобно лаве. Уэс допил остатки, сдерживая хлынувшие из глаз слезы, и снова протянул бокал:

– Еще.

Джейн Данн улыбнулась, морщины на лице сердечком стали глубже, но узел холодного страха в карих глазах отказывался таять.

– Ты уверен, что справишься с этим, крошка?

Он кивнул, и она снова наполнила бокал.

Стоявшая в другом конце разоренной комнаты Соланж отодвинула тяжелую штору винно-красного цвета и посмотрела на лужайку. Первый отблеск нового света поднимался в небе.

– Солнце восходит, – тихо сказала она. – Скоро совсем рассветет.

– Слава богу, – выдохнул Уэс. – Там еще остался кто-то из них?

– Нет. Во всяком случае, я никого не вижу.

Он подошел к ней и выглянул в окно. Бульвар опустел, в домах было темно. Никакого движения.

– Думаю, они ушли. Они ведь не выносят солнечного света, правильно?

– Я бы не стала так уж сильно верить в это, крошка, – сказала Джейн, развернув кресло лицом к ним, и допила третий бокал бренди. – Я бы не стала больше верить ни во что в этом поганом мире.

Уэс отошел от окна и опустился в мягкое антикварное кресло с обломанным подлокотником. На кофейном столике перед ним горела единственная свеча. Возле двери лежали старинные напольные часы, поваленные набок; стрелки за разбитым стеклом застыли на десяти минутах второго. Уэс отставил бокал в сторону и вытер со лба холодные блестки пота.

– Мы должны отыскать Джимми, – вдруг заявил он и оглянулся на Соланж, но та лишь молча посмотрела на него, а потом снова повернулась к окну. – Мы должны отыскать копов, – настаивал он. – Отыскать хоть кого-нибудь!

– Когда взойдет солнце, – ответила Соланж. – Но никак не раньше.

– Значит, ты сбросил двух ублюдков в бассейн? – Старушка пронзительно захихикала от восторга. – Черт с ним, я все равно собиралась спустить воду! Надеюсь, они не надели спасательные жилеты…

Она снова рассмеялась, а потом уставилась в свой бокал. Улыбка быстро погасла, а в глазах осталась только темная безнадежность. Пробормотав что-то вполголоса, она снова потянулась к стремительно пустеющему графину.

– Одного не могу понять, – тихо сказал Уэс. – Почему они… э-э… не схватили вас, когда вломились в дом?

– Потому что я правильно живу, вот почему! Пей побольше красного «Джонни Уокера» и ежевичного бренди, и это навсегда сохранит тебе молодость.

Она постучала по бесполезным костылям, что лежали под пледом на ее коленях, а затем снова посмотрела на Уэса.

– Я видела их лица. Оба совсем дети. У девушки в ухо продета булавка. Рок-н-ролльщики, наверное. Взглянула я на них и подумала: «Ну вот и все, Джейни! Ты прошла через четыре замужества, серию провальных фильмов, дьявольскую аварию на шоссе Пасифик-Коаст, и вот чем все закончится – парочка наркоманов убьют тебя посреди ночи». Я решила, что они хотят украсть мои фальшивые драгоценности.

Она отпила из бокала.

– Потом мальчишка подошел ко мне и… открыл рот. Я увидела… эти зубы. Клыки, совсем как в кино про Дракулу, только у этой твари и на нижней челюсти тоже были два клыка, и они просто выскользнули наружу, как у гремучей змеи перед броском. Господи!

Старушка вздрогнула и на какое-то время замолчала.

– Потом он остановился прямо у моей кровати и как будто бы… принюхался. Кажется, я разглядела свое отражение в его глазах и… поняла, как близко подобралась ко мне смерть. А потом эти двое просто пропали, и все. Я не видела, как они уходили. Разумеется, они вырубили свет и телефон, и мне пришлось кататься по дому в темноте, гадая, не выскочит ли на меня откуда-нибудь один из них. Сначала я была внизу, но услышала все эти крики, шум и спряталась здесь. Я думала, что вы… ну, понимаете… такие же, как они, пока не услышала ваш разговор.

Она покрутила бренди в бокале и выпила до дна.

– Похоже, меня спасло то, что я… пахну старостью. В мае мне исполнится семьдесят пять, и к тому же у меня искалечены ноги. Похоже, им хотелось крови кого-нибудь помоложе.

– Они схватили моего друга, – сказал Уэс, оглянулся на Соланж и тут же отвел глаза. – Господи, сколько же здесь этих тварей? И откуда они появились?

– Прямо из ада, крошка, – ответила Джейн. – Это черные шуточки самого Сатаны. Я считала, что все повидала в этом мире, но, кажется, ошибалась.

У Соланж похолодело внутри. Если вампиры точно так же прочесывают улицы Бель-Эйра и Беверли-Хиллз и если их хватает на то, чтобы устроить охоту за людьми на местах уличных происшествий, то это значит – ее передернуло от этой мысли, – что в городе сотни этих тварей. Снаружи медленно разгорался рассвет, но оставались еще огромные скопления тени, притаившиеся в ожидании жертвы, словно предательские нефтяные пятна. Или смоляные чучела. Она вспомнила сказки, которые рассказывал ей отец: «Отпусти меня, братец Кролик, отпусти меня!» Каким-то образом ее жизнь выскользнула из светлого детства, и теперь она бродила по темной стороне Луны.

– …видела тебя по телику, – говорила тем временем Джейн Уэсу. – Твое шоу. Ты был совсем неплох.

– Спасибо.

Он кивнул и ссутулился, отгоняя от себя образ Джимми, кричавшего от боли, пока вампир с ухмылкой вытаскивал его из покореженной машины.

– Ага, совсем неплох. – Она улыбнулась, и глаза ее затуманились. – Но и не слишком хорош, впрочем. Вот Джек Бенни был велик. Но ты тоже станешь. В прошлом месяце Пи-би-эс выпустила программу обо мне и показала фрагменты из моих фильмов. Ты не смотрел?

Уэс покачал головой.

– Очень жаль. Знаешь, как меня там назвали? Любимица всей Америки. Я носила обтягивающий свитер, когда Ланы Тёрнер еще и в проекте не было. У меня тоже были крутые сиськи. О господи!

Джейн оглянулась на Соланж, стоявшую в тусклом сером свете, что пробивался из-за шторы.

– Ах, какое было времечко! Полдень – вот как я его называла. – Она перевела взгляд обратно на Уэса, сгорбившегося и закрывшего лицо руками. – Полдень. Наслаждайся им, пока можешь, крошка. Когда солнце начнет клониться к закату, наступит лютый холод.

– Полицейская машина! – сказала Соланж.

Уэс вскинул голову, поспешил к окну и выглянул в него. Автомобиль сбросил скорость; вероятно, патруль собирался осмотреть разбитые машины на изгибе бульвара. Уэс выскочил из комнаты, открыл переднюю дверь, выбежал на лужайку и замахал руками.

– Эй! Стойте! Эй!

Автомобиль скользнул к обочине. Из машины вышли двое патрульных, один из них опустил руку к кобуре при виде Уэса, который мчался к ним по дорожке и орал как одержимый. Уэс подбежал к машине и вдруг замер. В тусклом свете ему почудился блеск клыков. «О господи! – подумал он. – И это тоже не копы!»

Они обошли вокруг машины, а Уэс сделал несколько шагов назад.

– Да он в штаны наложил от страха! – сказал один патрульный другому и добавил, обращаясь уже к Уэсу: – Что за чертовщина у вас тут происходит, приятель?

Соланж остановилась в дверях, наблюдая за тем, как Уэс, отчаянно жестикулируя, разговаривает с полицейскими. «Каким беззащитным он сейчас выглядит, – подумала она, – каким маленьким…»

Джейн подкатила к ней.

– И что теперь, крошка?

– Не знаю. – Соланж оглянулась через плечо на старушку. – Их больше на самом деле. Гораздо больше. Думаю, скоро они будут орудовать по всему городу.

– Он рассчитывает, что копы ему поверят? Ты серьезно думаешь, что хоть кто-нибудь поверит нам?

– Не знаю.

– Ну что ж, я и сама бы не поверила, если бы не видела тех двоих собственными глазами. Может быть, мне уже и не так далеко до старческого маразма, но я точно не сошла с ума. По крайней мере, пока. Но могу и сойти, если и дальше буду здесь торчать.

Она развернула кресло и покатила к лифту.

– Куда это вы?

– Собирать вещи. Следующая остановка – Эл-Эй-экс[68]. Я же говорю, что, может быть, я и старая, но не сумасшедшая. Ни на грамм.

Она заехала в лифт и закрыла решетку.

– Удачи! – крикнула ей вслед Соланж, но лифт уже начал подниматься.

Соланж вышла из дома и направилась по дорожке к Уэсу и двум полицейским. Внезапно откуда-то сбоку налетел порыв холодного ветра и захлестнул ее, словно огромная невидимая волна. Что-то острое обсыпало щеку. Соланж вытерла ладонью лицо и уставилась на прилипшие к пальцам мелкие крупинки.

Песок.

Она пошла дальше – туда, где стояли Уэс и двое патрульных, с недоверием смотревших на него. Неимоверный страх внезапно навалился на нее и давил все сильней с каждым шагом. Солнце выглянуло из розовой полосы, разрезавшей небосвод, но само небо выглядело зловеще – лоскутное одеяло из облаков, густых, как грифельно-серые кирпичи с пурпурными прожилками. Ветер стремительно уносил их на запад, к морю. Поперечный порыв ветра расколол одно облако пополам, и оно заалело отражением солнечного света, как горячие угли, раздуваемые дыханием дьявола. Подойдя к Уэсу, Соланж крепко сжала его руку, боясь отпустить хоть на мгновение.

VI

Телефон звенел так, что дрожал пол. Гейл Кларк вышла из кухни с чашкой чая «Утренний гром» и уставилась на маленького черного недоумка на телефонном столике. На ней были грязные джинсы, в которых она и спала, и потрепанная рабочая рубашка, которую Гейл носила со второго года обучения в средней школе. Лицо ее опухло от бессонницы, под глазами появились круги, а все тело сделалось вялым от опасной смеси валиума, алкоголя, чая и кофе, которыми она наливалась с той ночи в апарт-отеле «Сандал». Она никак не могла заснуть, а когда наконец сумела, то потом не могла проснуться. С тех самых пор, как Гейл вышла из полицейского участка – точнее говоря, ее выгнал оттуда очень сердитый лейтенант, – она ходила как в тумане и даже начала снова принимать кваалюд. Шторы и жалюзи на окнах были задернуты наглухо, дверь надежно заперта на засов, а рядом стояло еще и кресло, на случай если придется забаррикадироваться. «Вот что такое помешательство», – повторяла она себе, но это ее мало заботило. Если она и не свихнулась сразу при виде жуткого лица Джека, то повторяющиеся кошмары, в которых он гонялся за ней по двору, непременно это сделают. Гейл потеряла счет времени. Кухонные часы показывали десять двадцать пять, но при задернутых окнах она не могла определить, ночь это или день. Зазвонивший телефон сообщил ей, что сейчас утро, а на другом конце провода наверняка окажется Трейс, желающий знать, где она пропадает второй день подряд и почему не работает над статьей о гребаном Гробокопателе.

– Заткнись, – сказала она телефону. – Просто заткнись и оставь меня в покое.

Телефон продолжал завывать – надоедливо, как голоса ее родителей: «Гейл, почему ты не одеваешься нарядней?», «Гейл, почему ты не зарабатываешь больше денег?», «Гейл, тебе стоило бы подумать о замужестве». Гейл, Гейл, Гейл…

– ЗАТКНИСЬ! – сказала она, подняла трубку и тут же бросила.

«Вот так! Это тебя образумит, гадина!» Она подошла к окну, раздвинула шторы и выглянула на улицу. Скрытое за странной фиолетовой бледностью солнце светило неярко, но все равно жалило глаза. «Подходящая погода для землетрясения», – подумала она, снова задергивая шторы, и решила сегодня все-таки выйти из дома; днем она будет в порядке, а эти твари не могут разгуливать при свете солнца. Или могут? «Кваалюд, – сказала себе Гейл. – Вот что мне сейчас нужно».

Она направилась к аптечному шкафчику, но тут телефон зазвонил снова.

– ДА ПОШЕЛ ТЫ! – крикнула Гейл и оглянулась в поисках чего-нибудь, чем можно швырнуть в проклятую тварь.

«Ладно, – подумала она. – Успокойся. Успокойся». Она боялась этого телефона. Прошлой ночью – а может, это была не прошлая ночь, она сама точно не помнила – Гейл подняла трубку, сказала: «Алло?» – и выслушала долгое молчание, которое прервалось лишь одним словом: «Гейл?» Она выронила трубку и закричала, потому что это было очень похоже на голос Джека, позвонившего узнать, дома ли она и не может ли он нанести ей любезный дружеский визит, с клыками и всем прочим.

«Успокойся».

Гейл понимала, что если это Трейс, то он будет звонить снова и снова, до тех пор, пока ему не ответят. Нужно сказать ему, что она заболела и не может выйти из квартиры. Гейл подняла трубку и произнесла дрогнувшим голосом:

– Да?

Несколько секунд в трубке была такая тишина, что Гейл слышала, как бьется ее собственное сердце. Затем знакомый голос проговорил:

– Мисс Кларк? Я хотел бы встретиться с вами…

– Кто это?

– Энди Палатазин. Капитан Палатазин из Паркер-центра.

– И что с того? Что вам нужно?

«Успокойся. Ты дергаешься, как сраная истеричка».

Он помолчал и продолжил:

– Мне нужна ваша помощь. Это очень важно. И я должен встретиться с вами как можно скорее.

– Моя помощь? С чего бы вдруг? Как вы меня нашли?

– Я позвонил в «Тэттлер», и какой-то мужчина назвал ваш номер. Мне нужна ваша помощь, потому что… Я бы предпочел обсудить это не по телефону…

– А я бы предпочла именно так.

Он тяжело вздохнул:

– Да, хорошо. Я хочу рассказать вам одну историю и надеюсь, что вы поверите мне настолько, что напишете об этом в вашей газете…

– Почему? Мне казалось, что вы считаете ее дешевой газетенкой.

Гейл отхлебнула чаю и подождала, пока он не заговорит снова:

– Я могу рассказать вам, кто такой Гробокопатель, мисс Кларк. Могу объяснить, почему вскрывают эти могилы. Могу рассказать все это и намного, намного больше.

– Вот как? Что ж, сейчас я уезжаю. Решила ненадолго махнуть в Сан-Франциско…

– ПОСЛУШАЙТЕ! – сказал он так порывисто, что Гейл вздрогнула и хотела уже повесить трубку, но какая-то умоляющая нотка в его голосе удержала ее внимание. – Во всем городе только ваша газета может хотя бы задуматься о том, чтобы опубликовать историю, которую я собираюсь вам рассказать. А напечатав ее, вы спасете много человеческих жизней, мисс Кларк. Возможно, миллионы жизней! Кажется, вы говорили, что вы журналист, причем хороший журналист, и я поверил вам. Или я не прав?

– Может быть.

– Допустим. А вы?

Гейл сжала трубку. Костяшки пальцев побелели. Ей хотелось послать его к черту, хотелось сказать, чтобы он отправился в отель «Сандал» и помог другим копам-недоумкам в поисках двадцати пяти жильцов, пропавших прошлой ночью. Но вместо этого она услышала собственный вопрос:

– Ну так что за история?

– Такая, что вам понадобится немалое мужество, чтобы написать о ней. Думаю, оно у вас есть, мисс Кларк. Поэтому я вам и позвонил.

– Хватит болтать ерунду, – раздраженно ответила она. – Где вы сейчас? В Паркер-центре?

– Нет, я… дома. – Он назвал свой адрес. – Когда вас ждать?

– Не знаю. Думаю… когда-нибудь доберусь.

– Хорошо. Пусть так. Я буду дома весь день.

– Всего хорошего.

Гейл уже вешала трубку, когда услышала, как он сказал:

– Спасибо.

И в его голосе было столько облегчения, столько искренней благодарности, что это на мгновение потрясло ее. Потом связь оборвалась, и Гейл медленно положила трубку.

Она допила чай и зашла в ванную. Лицо в зеркале выглядело ужасно. Гейл открыла аптечный шкафчик и достала желтый пузырек. На дне перекатывались три таблетки кваалюда. Она вытряхнула одну и поднесла ко рту, рука дрожала, и пришлось обхватить запястье другой рукой, чтобы удержать ее. Это и есть помешательство? Кто это сказал? Она опустила взгляд на таблетку. «Если я собираюсь вернуться к работе, нужно завязывать». Гейл с тоской посмотрела на таблетку и бросила ее обратно в пузырек.

Затем включила холодный душ, разделась и, пока не успела передумать, подставила голову под струю.

VII

Ровно в полдень Боб Лэмпли стоял возле «Хилтона – Адской дыры» и смотрел в небо. На крыше «Хилтона», огражденной проволочной сеткой, медленно вращалась огромная чаша радара. За полминуты металлический указатель направления ветра сдвинулся сначала строго на запад, потом на северо-запад, затем строго на север, снова на северо-запад и, наконец, неспешно вернулся обратно на запад, где и завис в неподвижности. Ветер, горячий, как дыхание доменной печи, вился вокруг Лэмпли. Он то и дело ощущал укусы песка на лице и ладонях, а голова отчаянно чесалась. Песок приносили с собой потоки теплого воздуха, поднимавшиеся из пустыни Мохаве. «Чертовски странно, – подумал Лэмпли. – Думаю, это что-то из книги рекордов».

«Хилтоном – Адской дырой» называлась каркасная деревянная метеостанция на вершине Олд-Балди в пяти тысячах двенадцати футах над уровнем моря, примерно в двадцати пяти милях от центра Эл-Эй и в шестидесяти милях от того места, которое Лэмпли считал беспощаднейшим из всех, созданных Богом, горячей, забитой песком горловины Песочницы Дьявола в самом сердце пустыни Мохаве. Несколько лет назад Лэмпли попытался пересечь эту чудовищную местность вместе со своими друзьями, такими же безумцами, как и он сам. Они обгорели до костей, а потом бредили от солнечной лихорадки, лежа в джипе, мчавшемся в Ладлоу, к ящику холодного пива «Курс».

Но самым странным в этой новой карте погоды было то, что песок уносило так далеко. Метеостанция в Туэнтинайн-Палмсе сообщила о сильных ветрах, сосредоточившихся сегодня утром между хребтами Кади и Провиденс в Песочнице Дьявола, но сыпучий песок в любом случае должны были задержать за много миль отсюда горные вершины, расположенные между Национальным лесным заповедником Сан-Бернардино и пустыней. А если у ветра хватит силы и высоты, чтобы перенести песок через эти горы, тогда, по всем правилам прогнозирования погоды, он должен был резко ослабнуть, удаляясь от центра активности, и сбросить песок на краю леса. Однако этого не происходило, и такое изменение в правилах начинало беспокоить Лэмпли. Горячие потоки воздуха расплавляли снежные шапки гор на много миль во все стороны, указатель направления ветра, похоже, указывал строго на запад большую часть времени, когда не крутился как бешеный при приближении внезапного вихря, а песок хлестал по лицу Лэмпли на высоте в пять тысяч футов.

«Это никуда не годится, – подумал он. – Не-а. Совсем никуда не годится».

Прямо над головой слабо светило солнце в просветах перистых облаков, густых и серых, словно шкура игуаны. Лэмпли казалось, что облака эти мчатся в лихорадочной спешке, переваливаясь друг через друга и пытаясь убежать от урагана. «Вот так и бывает, когда худшему ученику разрешают сесть за первую парту. – Лэмпли наконец выпустил на свободу мысль, притаившуюся в глубине сознания: – Какого еще урагана? Черта с два эти разрозненные высокие пустынные ветры способны создать ураган, Лэмпли! Ты рассуждаешь в понятиях торнадо или „пыльного дьявола“[69], но это неправильно. На торнадо очень мало шансов, а если там собирается „пыльный дьявол“, то этот сукин сын будет самым большим из всех, что когда-либо скручивались из вихревого ветра».

Ну хорошо, а если это обычная песчаная буря? Их постоянно вышвыривает из себя пустыня Мохаве, когда два гребня высокого давления не поладят между собой и начинают неуклюже топтаться, пытаясь убраться с пути друг у друга. Как и все пустыни мира, Мохаве постепенно ползет вперед. По грубым подсчетам, она уже подмяла под себя двадцать пять тысяч квадратных миль Калифорнии, но желает захватить еще больше. Каждые несколько лет она подкрадывается с заднего хода к очередному окрестному городку и проглатывает его, медленно и невинно, словно золотой пес, который не укусит тебя ни за что на свете. Но потом, когда из этой печки с воем выскочит ветер со скоростью сорок пять или даже пятьдесят миль в час – как всегда внезапно, – золотой пес превратится в хищного зверя, который проскользнет через баррикады из мешков с песком и кирпичные стены и оставит за собой изменчивый след.

«Это не может быть песчаная буря», – сказал себе Лэмпли. Нужно, чтобы два гребня высокого давления оседлали Калифорнию и шесть соседних штатов в медленном смещении на восток; нужно, чтобы до понедельника небо было чистым, с умеренным западным ветром. И за шесть лет в Национальной метеорологической службе Лэмпли не слышал и не читал ни об одном урагане, который выстреливал бы щупальцами песка так высоко. Все равно как если бы Мохаве решила, что лучше напрыгнуть, а не подкрадываться.

Лэмпли еще немного понаблюдал за небом, а потом поднялся по небольшому склону к «Хилтону». Здание изрядно потрепало непогодой, оно казалось таким же древним, как и окружающие горы, но обстановка внутри была вполне уютной, с тканым красно-коричневым индейским ковром на полу, двумя старыми, но добротными стульями возле дровяной печки, в которой не было нужды, поскольку температура снаружи поднялась до шестидесяти с небольшим по Фаренгейту. Еще здесь стояли стол и шкаф с потрепанными книгами у окна, открывавшего вид на запад, на горнолыжную базу в Маунт-Балди и озеро Сильвервуд. По другую сторону от окна располагалось всевозможное электронное оборудование: индикаторы скорости ветра, датчики давления и экран радара, который показывал сейчас передвижение жидко-зеленых скоплений облаков наверху. На столе стоял черный телефон, рядом с фотографией Бонни, жены Лэмпли, и их двухлетнего сына. На стене над телетайпом висел красный телефонный аппарат, связанный напрямую с Национальным метеоцентром в Эл-Эй.

Лэмпли уселся за стол и набрал на черном телефоне номер метеостанции в Туэнтинайн-Палмсе. За окном виднелась вышка природоохранной службы, похожая на тонконогую боевую машину марсиан из «Войны миров».

– Хэл? – проговорил он, когда в сорока пяти милях от него подняли трубку. – Это Боб из «Хилтона». Ну что там у тебя внизу?

Голос Хэла прозвучал слабо не только из-за расстояния, но и из-за странной погоды.

– У нас все еще высокие ветры из Песоч…

Пронзительный треск.

– …Боб, подожди секунду. Дай мне проверить показания, хорошо? Западный и юго-западный…

Виз-з-зг.

– …от тридцати до сорока миль в час, порывами до сорока пяти. Давление воздуха упало с…

Щелк-щелк.

– …за последние девяносто минут. А как у тебя наверху?

– Облачный город, – ответил Лэмпли. – Хотя давление все еще равномерно опускается. Я слышу какие-то помехи, говори, пожалуйста, громче.

– Что? Я не… все это…

– Громче! Я не понимаю, что происходит. Внезапный перепад давления – или что это такое?

– Нет, это не из Канады. Чудно как-то. В Вегасе погода… ясно и солнечно, выше восьмидесяти пяти…

– Значит, что бы это ни было, оно происходит прямо в Мохаве?

– Извини… ничего не слышно…

– Похоже, у нас проблемы со связью. Слушай, я перезвоню тебе часа в два. Если эти ветры что-нибудь устроят, дай мне знать.

– Ясное дело. Поговорим… позже…

Лэмпли повесил трубку и посмотрел на красный телефон на стене. Он будет чувствовать себя глупо, если позвонит в Национальную службу Эл-Эй из-за каких-то ветров в пустыне, какими бы сильными ни были порывы. Значит, это зародыш песчаной бури, и что дальше? Служба погоды в Эл-Эй-экс убережет самолеты от любых неприятностей, а горы примут напор ветра на себя. Рано или поздно буря рассеется и ветер утихнет.

А что, если этого не случится? Что, если этот сукин сын наберет такую силу и ярость, что пронесется через горы и обрушится на Эл-Эй?

«Это невозможно, – успокоил он себя. – Лос-Анджелесу может достаться немного песка, но им и в самом деле нужен ветер, чтобы сдуть покров смога. Не о чем беспокоиться».

Он еще какое-то время смотрел на телефон, потом взглянул на шкуру игуаны в небе за окном и вернулся к детективу о Майке Шейне, который он читал, перед тем как услышал скрежет песка по стеклу.

VIII

Гейл Кларк остановила свой «мустанг» у обочины на Ромейн-стрит и удивленно взглянула на нарисованное на двери дома черное распятие. Под ним была надпись на незнакомом языке. Некоторые окна тоже перечеркивали кресты – дом походил на странную, загадочную церковь. Гейл посмотрела на почтовый ящик: «Палатазин». Она заметила капли краски, черный рисунок был свежим. Гейл постучалась и подождала ответа.

Был почти час дня. Гейл потратила два часа на то, чтобы выбраться из дома, потом заехала в «Панчос», заставила себя проглотить два тако перед поездкой через весь Голливуд. Она переоделась в чистые джинсы и светло-голубую блузку. Тщательно выскоблила лицо, и если она и не светилась теперь розовым сиянием, то все же выглядела куда лучше, чем утром. Однако безжизненный потрясенный взгляд никуда не делся. Позади нее, среди деревьев и оград, кружил ветер, и шорох его напоминал едва сдерживаемый смех.

Дверь открылась, из нее выглянул Палатазин. Кивнул и без лишних слов отступил в сторону, пропуская ее в дом. Он был одет в серые брюки и белый бадлон, демонстрирующий его брюшко во всем великолепии. Выглядел он непривычно беззащитным, как любой человек, если не смотреть на него с другой стороны стола в кабинете капитана полиции в Паркер-центре. От его встревоженного взгляда кожу на загривке Гейл начало покалывать.

Он закрыл дверь и показал рукой на диван:

– Садитесь, пожалуйста. Хотите что-нибудь выпить? Кофе? Или, может быть, колы?

Во рту у Гейл еще сохранился привкус тако, а в желудке все бурлило.

– Э-э… Колы было бы замечательно.

– Хорошо. Устраивайтесь поудобней.

Он исчез в задней части дома, а Гейл тем временем осматривалась, положив сумочку на колени. Дом оказался куда более теплым и уютным, чем она себе представляла. Здесь слегка пахло чесноком и картофелем. «Вероятно, какое-то его любимое иностранное блюдо», – догадалась Гейл. На кофейном столике перед ней лежала ржавая металлическая коробочка.

– Так, значит, вы и есть Гейл Кларк.

Гейл подняла голову и посмотрела в ледяные глаза седой женщины, наблюдавшей за ней с дальнего конца комнаты. Она была довольно симпатичной, с высокими острыми скулами, но сейчас кожа так натянулась, что придавала ее лицу жесткость пластиковой маски.

– Это вы писали ужасные вещи про моего мужа.

– Я не писала ничего…

– Вы хотите сказать, что ваша поганая газетенка не требовала его уволить?

– Может, и так. Но я не пишу передовицы.

– Ох, конечно же, не вы, – сказала Джо с оттенком горечи. – Вы хоть понимаете, какая тяжесть взвалилась из-за вас на моего Энди? Из-за вас и всех прочих поганых газетенок в этом городе.

Она шагнула вперед, и Гейл напряглась.

– Ну что ж, вы добились своего. Теперь вы должны быть счастливы.

Ее нижняя губа задрожала, а в глазах заплясали слезы ярости.

– Зачем вам понадобилась причинять ему боль? – тихо спросила она. – Он не сделал вам ничего…

– В чем дело? – Палатазин, вошедший в комнату с напитком для Гейл, недоуменно посмотрел сначала на Джо, а потом на Гейл. – Что здесь у вас происходит?

– Ничего, – ответила Гейл. – Мы с вашей женой просто… знакомимся.

Он протянул ей бокал и поднял со стула утреннюю «Таймс».

– Вы уже читали это, мисс Кларк?

– Нет.

Она взяла у него газету и взглянула на первую страницу. В передовице сообщалось о положении на Ближнем Востоке, переговоры опять были сорваны. Но тут в глаза ей бросился заголовок следующей статьи, прямо над сгибом: «„Летучие мыши все прибывали и прибывали“, – рассказывает потрясенный полицейский». Чуть выше была напечатана короткая шапка: «Шестерка бита в Паркер-центре».

– Что это? – вопросительно посмотрела Гейл на Палатазина.

– Почитайте.

Он сел на стул и сложил руки на груди.

– Убитые были моими друзьями. – Его глаза сделались почти черными. – Когда закончите, я хотел бы, чтобы вы просмотрели вырезки из этой коробки на столе.

Гейл дочитала статью, чувствуя, как взгляд Палатазина прожигает ее череп.

– Здесь говорится, что предполагаемый убийца Таракан сбежал. Это правда?

– Да.

– Предполагаемый или настоящий Таракан?

– Это был он, – спокойно ответил Палатазин.

– Боже мой! – Она резко вскинула голову. – Что все это значит? Почему у вас на окнах и двери нарисованы кресты?

– Объясню чуть позже. Нам составит компанию еще один человек. Он скоро подойдет.

– Кто?

– Священник из Восточного Эл-Эй, по фамилии Сильвера.

– Священник? И что он будет здесь делать, исповедовать?

– Думаю, вам как раз нужно покаяться в грехах… – холодно произнесла Джо.

– Я тебя прошу. – Палатазин коснулся руки своей жены. – Это наша гостья, и она была так добра, что согласилась прийти.

Гейл открыла металлическую коробочку. Когда она поняла, о чем говорится в этих вырезках, ее словно бы ударили по голове чем-то тяжелым. Несколько минут она просматривала их, пока руки не начали дрожать.

В дверь постучали. Палатазин открыл, и на пороге появился отец Сильвера, мрачно разглядывая нарисованное на окне распятие.

– Проходите, святой отец, – сказал Палатазин.

Сильвера зашел в комнату и мгновенно уловил тот же запах, что и Гейл, распознав в нем чесночный дух. Палатазин представил ему Джо и Гейл, и Сильвера сел на диван.

– Спасибо, что пришли, святой отец, – начал Палатазин. – Я ценю то, что вы проделали такой долгий путь. Могу я предложить вам чашечку кофе?

– Да, пожалуйста. С сахаром и сливками.

– Я принесу, – сказала Джо и еще раз поглядела на Гейл, прежде чем выйти из комнаты.

– Вы принесли то, о чем я просил? – тихо проговорил Палатазин, подавшись вперед.

Сильвера кивнул, вытащил из-за пазухи что-то завернутое в белую ткань и передал Палатазину.

– Вот, как вы и просили, – сказал он. – А теперь мне хотелось бы узнать, зачем она вам нужна и почему вы обратились именно ко мне, хотя в радиусе пяти миль от вашего дома около тридцати католических церквей.

Палатазин развернул ткань. Под ней оказался закупоренный флакончик с приблизительно двумя унциями прозрачной жидкости.

– Я обратился к вам, поскольку мне показалось, что вы сможете понять всю… серьезность положения. Вы были в том доме в Восточном Эл-Эй. Вы видели, как выносили эти тела. Надеюсь, что вы…

– Понимаю, – ответил священник. – Так вот в чем все дело – вы верите в вампиров. Вот почему вы нарисовали кресты на двери и окнах. Вот почему вы решили, что вам нужен фиал со святой водой. Не хочу показаться… высокомерным, но боюсь, что этот город меньше всего должен беспокоиться из-за вампиров. Я пока не знаю, что стряслось с этими людьми, но уверен, что это чисто медицинский вопрос, не имеющий к вампирам никакого отношения.

Он оглянулся на девушку, которая сидела рядом с ним и просматривала газетные вырезки из металлической коробочки. Глаза ее были затуманены, и она, казалось, даже не замечала его соседства. «И ради этого я потратил недельный запас бензина?» – спросил он самого себя.

– Полагаю, вы позвонили в госпиталь Милосердия, чтобы справиться о судьбе этих людей?

– Да, позвонил.

– Тогда, позвольте, я расскажу, что вы узнали. Ровным счетом ничего. Я звонил туда сегодня утром, и меня отсылали от одного врача к другому, пока наконец заместитель по связи с прессой не сообщил мне, что не получал никакой информации об этом случае. Вам сказали то же самое?

– Вроде того, – ответил Сильвера. – Но что это доказывает?

– Это не вопрос доказательств! – Лицо Палатазина вспыхнуло внезапным раздражением. – Это вопрос знания! И я знаю, святой отец! Я всю жизнь провел под их тенью, а теперь эта тень упала на город!

Сильвера кивнул и поднялся на ноги:

– Прошу меня извинить, но я должен вернуться к делам моего прихода.

– Нет! Прошу вас, подождите! Вы же не можете сказать мне прямо в лицо, что не почувствовали присутствия зла в том доме! Вы закрыли от него свой разум, святой отец! Вы не хотите верить, потому что знаете: стоит вам только поверить, и вы сразу поймете, насколько положение близко к безнадежному и, что у вас, возможно, не хватит сил, чтобы противостоять этому злу.

Сильвера бросил на него колючий взгляд:

– В этом мире много зла, мистер Палатазин. Торговцы героином, насильники, маньяки, убийцы… как вам прекрасно известно. Мне кажется, у нас обоих достаточно забот и без… выдумывания нового зла.

Он припомнил выведенные кровью граффити на стенах дома и странные, полупрозрачные веки пораженных неизвестной болезнью людей, и мороз внезапно пробежал по его коже. «Можешь ли ты объяснить все это – логически объяснить?» – спросил он самого себя.

Гейл сосредоточенно посмотрела на Палатазина, а затем оглянулась на священника:

– Святой отец, он… он прав.

– Что?

– Я видела их. Он прав. Они существуют, и они здесь, в Эл-Эй.

Она рассказала ему обо всем, что случилось в апарт-отеле «Сандал»: о существе, скорчившемся под кроватью, о темных силуэтах во дворе и о том, как сама чудом спаслась. Она уже заканчивала, когда голос ее треснул, словно тонкое стекло.

– Я испугалась, – добавила она. – Я испугалась… до смерти. Заперлась в своей квартире и не хотела выходить из нее. Думаю, вопрос теперь только в том, как скоро они разыщут меня…

Она подняла голову. Джо стояла за спиной своего мужа с чашкой кофе на подносе. Глаза Гейл округлились от страха.

– Они здесь, – сказала она священнику.

Сильвера сжал губы; казалось, священник постарел сразу на десять лет в считаные минуты. Он оглянулся на свою машину за окном. Ветер раскачивал деревья. Как просто было бы выйти из комнаты, сесть в машину и поехать назад, в Восточный Эл-Эй, притворяясь, будто не слышал ничего этого, не заходил в дом с живыми трупами, засунутыми в шкафы и под кровати. Притворяясь, будто этого зла не существует. Просто? Нет. Сильвера чувствовал, что балансирует на грани бесповоротного решения. Он медленно перевел взгляд на Палатазина.

– Садитесь, – сказал полицейский. – Прошу вас.

Сильвера взял у Джо кофе и выпил почти до дна одним глотком. Сожалея, что туда не добавили виски. Джо поставила еще один стул позади мужа и тоже присела, вслед за священником.

– Почему вы так уверены? – спросил Сильвера. – Откуда вы все это знаете?

– Потому что мой… отец был одним из них, – с трудом проговорил Палатазин. – Нет, не мой отец. Существо, которое раньше было моим отцом. Я родился в деревне Крайек в Северной Венгрии. Местные жители признают вампиров и боятся их. Они толком не понимают, откуда появляются вампиры и почему Бог допускает, чтобы такое зло разгуливало по лику земли. Но они знают, что нужно отмечать свои дома распятиями и чесноком. Они знают, что Сатана дарит нечестивую жизнь вампирам точно так же, как Бог дарит жизнь всем добрым созданиям в мире. Вампиры не могут насытиться. Они вечно жаждут, и не только человеческой крови, но также и владений. Богатства. Власти. Они желают править всей землей, и боюсь, если этот город падет, они сделают решающий шаг к тому, чтобы собрать армию, способную захватить весь мир. Речь идет не о трех-четырех, или полусотне, или даже тысяче вампиров, святой отец. Я говорю о миллионах. Если Лос-Анджелес покорится им, они увеличат свою армию до восьми с лишним миллионов. И ни одна страна на земле не сможет противостоять такой силе. Вы спрашиваете, почему я так уверен? Я имел возможность наблюдать за их работой. Мне знакомы их признаки, их следы. Я вижу их теперь повсюду, и очень скоро они начнут открытое наступление, переходя от дома к дому, с улицы на улицу, по всему Эл-Эй. Крайек пал, когда я был еще маленьким мальчиком. И я вижу, как здесь происходит то же самое, что творилось там, перед той ужасной ночью.

Он обернулся к Гейл:

– Эти волны вандализма на кладбищах, например. Вампирам нужны гробы, в которых можно спать, а еще им нужна родная земля. Они должны быть защищены от солнечного света, пока трансформация трупа в живого мертвеца не завершится…

– Одну минуту, – перебил его Сильвера. – Что значит «трансформация»?

– Существа, которых мы видели в том доме в баррио, не были ни трупами, ни вампирами, – объяснил Палатазин. – Их укусили, выпили всю кровь, а потом, насколько возможно, скрыли от солнечного света, хотя я и не думаю, что на этой переходной стадии солнце причиняет им такую же сильную боль, как в дальнейшем. Когда в них умирают последние остатки человеческого, они пробуждаются. Вероятно, одни раньше, другие позже. И пробуждаются они уже с жаждой. А после того, как в первый раз напьются крови… трансформация заканчивается.

Он снова посмотрел на Гейл, а потом на священника.

– Где-то в городе, где-то поблизости от их Мастера, должны скрываться сотни вампиров. Это место должно быть защищено как от света, так и от посторонних глаз. Я предполагаю, что это какое-то заброшенное здание… возможно, склад или завод. И кто-то должен запирать их на рассвете, а потом возвращаться, чтобы выпустить на закате…

– Человек?

– Да, я не знаю, какую роль играет здесь Таракан – Уолтер Бенефилд, но он может оказаться человеческой пешкой при короле вампиров.

– Король? – Сильвера прищурился. – Вы что-то говорили о Мастере. Это одно и то же?

Палатазин кивнул:

– Вампиры видят в своем Мастере – или короле, или создателе, или как вы пожелаете его называть – фигуру спасителя. Он внушает им почтение и преданность, и они делают все, что он прикажет.

– Ну хорошо. – Сильвера пожал плечами. – Допустим, я поверил всем этим рассказам о вампирах, гробах и короле. Но откуда у вас эта уверенность, что ими кто-то командует? Разве они не могут существовать без вождя?

– Это только мое предположение, – ответил Палатазин. – Но мне кажется, что вампирам необходима крепкая направляющая рука, разум, руководящий их коллективным телом. Если король будет уничтожен и никто другой не сможет занять его место, то начнется неразбериха, которая может привести к тому, что вампиры начнут сражаться друг с другом или совершать ошибки. Например, могут забрести далеко от своих тайных укрытий, и тогда солнце настигнет их на открытой местности. Не знаю. Но я хочу, чтобы вы задумались вот о чем: если вампиры насыщаются хотя бы один раз каждую ночь – выпивая у людей кровь и создавая тем самым подобных себе, наделяя их этой ужасной жаждой, – значит они удваиваются в числе каждые двадцать четыре часа. А кто-то из них может насыщаться и по три-четыре раза за одну ночь. Я этого, опять же, не знаю. Я говорю только о том, что читал или слышал в легендах своей родины. Но в одном я уверен: если мы надеемся остановить их, то должны уничтожить короля.

Наступило долгое молчание, так что было слышно, как снаружи свистит ветер. Гейл с беспокойством глядела в окно на мчавшиеся по небу серые тучи.

– Уничтожить, – прошептал Сильвера. – Но как?

У него пересохло в горле, и он не мог думать ни о чем другом, кроме тех граффити в переулке прямо за окном: «Следуй за Мастером».

– Точно не знаю, – хмуро ответил Палатазин. – Могу предложить только тот способ, которым пользовались в Венгрии: ясеневый кол и обезглавливание. Кол должен пронзить ему сердце, а отсечение головы лишит вампира его гипнотического взгляда и… предотвратит регенерацию.

– Регенерацию? – резко переспросила Гейл. – Я думала, они что-то вроде… призраков.

– Нет. К несчастью, они очень даже телесны. Их можно ранить, но если они давно не насыщались, то не будут истекать кровью, потому что кровь, вероятно, быстро впитывается в ткани, за исключением сердечных желудочков. Если же они недавно питались, то кровь жертв, видимо, циркулирует по их венам, и тогда рана будет кровоточить до тех пор, пока регенерация не заживит ее. Не знаю, все ли они обладают такой силой. Но я помню… как в Крайеке мой отец прикоснулся ко мне после возвращения с горы Джегер. Он был… ужасно холодным. Думаю, человеческая кровь каким-то непостижимым для нас способом согревает их, сохраняет молодость и гибкость. Как бы там ни было, это работа дьявола. Венгерские предания говорят, что они также боятся огня и что глаза могут оказаться уязвимым местом вампиров. Если их ослепить, они мгновенно станут беспомощными, но я боюсь даже предположить, какими еще чувствами могут обладать вампиры.

– Вы говорите о них так, как будто они совершенно иная раса, – заметил Сильвера.

– Они и есть иная раса. Их способности превосходят наши. Они сильнее и быстрее нас. И они могут жить вечно, пока пьют человеческую кровь.

Он перевел взгляд с Сильверы на Гейл, а потом обратно.

– Бог создал человека, а Сатана создал вампира.

Сильвера откинулся на спинку стула и начал двигать костяшками пальцев, чувствуя, как руки немеют все больше и больше.

– Прошу вас, поверьте мне! – сказал Палатазин. – Я знаю, что они здесь.

– Все это так… странно. Я хочу сказать, что люди привыкли смеяться над такими вещами. Простите меня, но в наши времена любого, кто объявит, что он верит в вампиров, посчитают сумасшедшим…

– Мир может измениться, святой отец. Но мы с вами оба знаем, что зло остается неизменным. Думаю, многие годы вампиры действовали в этой стране тайно, захватывая деревню здесь, городок там. И все очень тихо. Теперь же они хотят большего и набрали такую силу, что готовы заявить миру о себе, зная, что скоро станет уже слишком поздно сопротивляться им.

– Сопротивляться, – повторил священник, нахмурившись. – Как мы будем сопротивляться? Если вы правы – а я не готов признать, что вы правы, – то что мы можем сделать?

– Мы найдем короля вампиров, – ответил Палатазин. – И сделать это нужно быстро.

– Господи! – прошептала Гейл.

Палатазин помрачнел.

– Кажется, я знаю, где может скрываться их Мастер. Где-то там, на Голливудских холмах, стоит замок, принадлежавший актеру из фильмов ужасов по фамилии Кронстин. Он перевез это сооружение из Венгрии, и я думаю, что оно пришлось по вкусу королю вампиров.

– Орлон Кронстин? – сказала Гейл. – Помнится, я читала о его убийстве в начале семидесятых. Мой парень, Джек…

Она запнулась и побледнела.

– Парень, с которым я встречалась… был режиссером-документалистом. Он хотел сделать фильм о домах старых кинозвезд и, кажется, говорил что-то об этом замке. Он ведь должен стоять на вершине скалы, правильно? Кажется, Джек… мой друг рассказывал, что заезжал туда несколько лет назад. Зная его, можно предположить, что он провел там всю ночь…

Она через силу улыбнулась, глаза наполнились слезами. И это удивило Гейл, поскольку до сих пор она не признавалась себе в своих чувствах к нему. Улыбка начала сползать с ее лица. «Теперь уже поздно, малышка, – сказала она самой себе. – Никакие чувства не изменят того, в кого он превратился».

– Замок Кронстина, – снова заговорил Палатазин. – Вот куда я должен отправиться, хотя, видит бог, мне этого не хочется. Если бы был другой способ… но его нет. И теперь я хочу спросить у вас, святой отец. Вы пойдете со мной?

Сильвера внутренне напрягся. Лавина мыслей прокатилась в его голове, набирая скорость и силу: «Я не готов поверить в это, но – Мадре де Дьос – что, если это правда? Я должен рассказать обо всем своим прихожанам, я должен помочь им добраться до безопасного места. Как сделать так, чтобы они поняли? Ясеневые колы, гробы, вампиры, прячущиеся в замке? Конечно же, это какой-то дикий кошмар! Помоги ему. Ты должен сделать то, о чем он просит. Нет, сначала мой приход, и я на пороге смерти. Мне нужно время, так много времени. Что же мне делать? Я не хочу умирать. О Боже, я не хочу…»

– Я хотел бы пойти сегодня, – сказал Палатазин. – Пока еще светло. Если вы решите не ходить со мной, я попрошу вас еще об одном. Но в любом случае я пойму ваш выбор.

Ладони Сильверы покрылись холодным потом. «Что, если этот человек прав? – спросил он себя. – Я никогда ничего не боялся, никогда!»

«Нет, – услышал он голос из глубины сознания. – Нет, ты боишься умереть раньше времени. Ты боишься того мрачного, холодного места, куда Бог отправит тебя за то, что ты ничего не сделал ради Него в этом мире, только гонялся за наркодилерами и схватил кое-кого за руку, потому что от тебя этого ожидали. Ты не был призван к служению, тебя просто принесло в церковь, когда вся твоя жизнь пошла наперекосяк. Так что будет дальше?»

– Я… я вынужден сказать «нет», – ответил он, стараясь унять дрожь в руках. – Я должен думать о своих прихожанах. Я должен найти способ… защитить их. Мне очень жаль.

Палатазин молча посмотрел на него, а затем кивнул:

– Хорошо.

Он встал, открыл дверцу шкафа и достал оттуда картонную коробку с короткими деревянными кольями.

– Я купил их сегодня утром, – сказал Палатазин. – Ясеневые колья длиной в два фута. Здесь их две дюжины. А еще я купил хороший, крепкий молоток. Не знаю, смогу ли я им воспользоваться, но… Я хочу, чтобы вы замолвили за меня пару слов. Просто… что сможете. Вы сделаете это?

– Да, конечно. – Сильвера посмотрел на картонную коробку и сказал: – Я буду молиться за вас.

Палатазин кивнул, сложил ладони вместе и прикрыл глаза. Сильвера склонил голову и начал молиться вслух, прося Бога направлять шаги Палатазина и оберегать его от опасности. Однако, пока он читал молитву, его передернуло изнутри. Казалось, душа съежилась и скоро от нее совсем ничего не останется. Внезапно он вспомнил самого себя много лет назад – желторотого юнца в изоляторе для пьяных полицейского участка в Пуэрто-Гранде, тесной камере с непристойными рисунками на стенах и лужами мочи на полу. Его вместе с двумя приятелями, мертвецки пьяными от текилы, бросили туда после драки с какими-то матросами в клубе «Мореход» в гавани. Матросов отправили в больницу.

Но с ними был еще один человек, старик в рваной, грязной одежде, со струпьями по всему лицу. Он простонал почти всю ночь, извиваясь и ворочаясь на своей койке, словно отбиваясь от кого-то, кто пришел в камеру задушить его. Под утро Сильвера, дерзкий подросток со следами иглы на руках и жаждой насилия, понял, что старик умирает. Он сидел на полу, с почерневшим распухшим глазом и выбитыми зубами, и смотрел, как старик борется со смертью. Это была храбрая борьба, но с ужасным неравенством сил. Сильвера невольно задумался, где побывал этот старик, что он повидал в мире, кого любил и чем занимался.

В другом конце камеры спали приятели Сильверы, всхрапывая, как молодые быки. Он подобрался ближе к койке, прислушиваясь к хриплому бормотанию старика, словно это была радиопередача из другого мира:

– …он понимал, что должен заплатить мне эти деньги, полностью, как я просил… что мне было делать?.. конечно, конечно, амиго, мы с тобой разорвем этот порт в клочья… теперь эта Жизель стала обычной драной сучкой, так что забери себе свои деньги и порадуй себя, как только можешь… как только можешь… ох-х-х, черт, эта дрянь сейчас тебе башку отхреначит… сказал, что я хочу убить эту срань… дельфины, мне нравится смотреть на дельфинов, когда они взлетают над водой… якорь совсем хреновый, не держит лодку… СЛЕДИ ЗА КАНАТОМ, ЧТОБ ТЕБЯ!.. еще стаканчик, амиго, это все, что я прошу…

Перед самым рассветом старик открыл глаза, повернул голову к мальчишке, сидевшему рядом с ним. Он долго разглядывал Сильверу заплывшими от виски щелочками глаз, то и дело срываясь в жестокий кашель, оставлявший кровавую пену на губах. Вдруг старик потянулся к нему и схватил за руку сухой, четырехпалой клешней.

– Падре, – прошептал старик. – Помоги мне… облегчи мою душу… пожалуйста.

– Я… я не священник, – сказал Сильвера, но хватка стала еще крепче.

– Падре… Я грешник… Я не хочу умирать!

Слезы выскользнули из одного глаза и потекли тонкой струйкой между складками старческого лица.

– Помоги мне…

– Как? Я не могу… ничего сделать.

– Нет, ты можешь. Можешь. Скажи мне… какие-нибудь добрые слова.

Старик так крепко сжимал руку Сильверы, что пальцы затрещали. Глаза его блестели, но искра жизни в них быстро угасала.

– Пожалуйста, – прошептал он.

«Чтобы я молился Богу? – спросил сам себя мальчишка. – Черт, да это просто смешно! Чтобы я стоял на коленях, как последний батрак, кривлялся и хныкал?»

Но этот старикан был при смерти, умирал прямо на глазах у Сильверы, так что, может быть, он должен хотя бы попытаться? Но как это делается? Что нужно говорить?

– Э-э… Бог, – тихо проговорил он. – Этот человек… э-э-э… как твое имя?

– «Звезда залива», – прошептал старик. – Плавал на «Звезде залива»…

– Э-э, ага. Бог, этот человек плавал на «Звезде залива», и я… думаю, он был неплохой человек.

Костяшки его пальцев затрещали под нажимом руки старика.

– Я ничего о нем не знаю, но он… очень болен и хочет, чтобы я замолвил за него пару слов. Не знаю, правильно ли я все делаю или нет и можешь ли Ты услышать меня. Этот человек и вправду очень плох, и я думаю, что он… ох-х-х, это паршивое место для любого человека. Это паршивое место для смерти, Бог. Какого черта я разговариваю с самим собой?

– Продолжай… – настаивал старик. – Пожалуйста, падре.

– Говорю тебе, никакой я, на хрен, не священник! – отрезал Сильвера, хотя и понимал, что старик его не слышал, а только улыбался и бормотал что-то вроде молитвы, снова и снова. – Ну ладно, – продолжил Сильвера, уставившись в потолок. – Бог, если этот человек должен умереть здесь, сделай так, чтобы его смерть была легкой. То есть сделай так, чтобы он не мучился, хорошо? Просто… пусть он умрет спокойно.

Он посмотрел на старика:

– Это все. Я не знаю, что еще сказать.

Старик молчал.

В дальнем углу камеры Чико, приятель Сильверы, поднял голову:

– Эй, Рамон! С кем ты там разговариваешь, чувак?

Отец Сильвера закончился молиться за Палатазина и перекрестился.

– Надеюсь, что вы ошибаетесь, – сказал он. – Но если нет, да пребудет с вами Бог.

– И с вами, – тихо ответил Палатазин.

Он встал, открыл священнику дверь и долго смотрел, как тот идет к своему «рамблеру». Сильвера не оглянулся, но Палатазин заметил, что священник дрожит. Порывы ветра трепали полы его одежды. Небо выглядело странно и грозило вот-вот разразиться бурей. Палатазин никогда не видел такого неба над Эл-Эй.

Ветер едва не сбивал Сильверу с ног. По лицу хлестал колючий песок, и, садясь в машину, он заметил песчаные наносы в нижней части лобового стекла. Священник повернул ключ зажигания и уехал, терзаемый чувством стыда.

Палатазин закрыл дверь.

– Мне пора уходить. Мисс Кларк, – сказал он, обернувшись к Гейл, – вы напишете статью для меня?

– Да, – ответила она, поднимаясь с дивана. – Но я бы хотела пойти с вами.

– Почему? – спросил он. – Раз уж отец Сильвера не пошел, почему вы должны это делать?

– Скажем так… сочетание профессиональных и личных интересов, и хватит об этом.

– Нет, – внезапно возразила Джо, – если кто-то и пойдет с тобой, то это буду я.

– Ты останешься здесь, – сказал он и взглянул на часы. – Уже почти четыре. Нам нужно спешить, мисс Кларк. Ваш друг не рассказывал, как он добрался до замка Кронстина?

– Не совсем, но, помнится, он что-то говорил про Аутпост-драйв.

– Мы не можем потратить на поиски дороги больше часа, – хмуро заметил Палатазин. – Если мы не будем на месте до захода солнца…

– Ты что, не слышал меня? – вмешалась Джо. – Я сказала, что пойду с тобой. Что бы с тобой ни случилось, то же будет и со мной…

– Не говори ерунду, Джо!

– Ерунду? Я не останусь одна в этом доме! Если ты хочешь поспорить и напрасно потратить время, меня это тоже устраивает.

Она смотрела на него с вызовом и непреклонностью.

Палатазин выдержал взгляд жены, а потом прикоснулся к ее руке.

– Цыганка! – с притворной неприязнью проговорил он. – Ты должна была родиться цыганкой! Ну хорошо. Нам нужно спешить. Но я предупреждаю вас обеих – это дело не для слабых сердец. И не для слабых желудков. Когда мне понадобится ваша помощь, вы должны ее оказать. На брезгливость времени не будет. Понятно?

– Понятно, – ответила Джо.

– Тогда все в порядке. – Он наклонился и поднял с пола картонную коробку с кольями. – Идем.

IX

«Хилтон – Адскую дыру» сотрясало до самого основания. Доски пронзительно скрипели, обрушившийся из-за гор на востоке ветер за последние тридцать минут усилился почти до сорока миль в час. Оконные стекла ходили ходуном, пригоршни песка ударяли в них, словно картечь. Небо на востоке покрылось золотисто-серыми прожилками. Облака свивались вместе и разрывались на части, как стремительно передвигающиеся армии. Сердце молотом стучало в груди Боба Лэмпли. Планка индикатора скорости ветра все еще поднималась вверх, миновала сорок и приближалась к сорока двум. Казалось, «Хилтон» внезапно накренился на своем каменно-бетонном фундаменте.

«Господи, – пронеслось в гудящей голове Лэмпли, – если ветер будет и дальше усиливаться, здание просто не выдержит!»

Последний раз он звонил в Национальную службу меньше часа назад. Во всем Эл-Эй, от долины Сан-Фернандо до Лонг-Бич на юге, ветер достигал двадцати пяти и даже тридцати миль в час, о песчаной буре сообщали даже из Беверли-Хиллз. Синоптики из Национальной службы ломали головы, пытаясь определить, что дало толчок этому урагану. Он начался в самом центре пустыни Мохаве и, казалось, двигался к Лос-Анджелесу по прямой линии.

Зазвонил черный телефон. Лэмпли поднял трубку и прислушался, пытаясь разобрать в треске электрических помех дребезжащий голос на другом конце провода. Хэл из Туэнтинайн-Палмса что-то говорил про радар.

– Что там у тебя? – крикнул Лэмпли. – Я не слышу, что ты говоришь, Хэл!

Сообщение повторилось, но Лэмпли уловил только обрывки фраз: «Ветер поднялся до… аварийная процедура… следи за радаром!» Дерево треснуло, этот звук ударил в уши Лэмпли. В голосе Хэла звучало отчаяние, и Лэмпли едва не наложил в штаны от испуга. «Радар? – лихорадочно размышлял он. – Какого черта Хэл о нем заговорил?» Он бросил быстрый взгляд на небо и увидел золотистые щупальца песка, вздымающиеся вихрем над верхушками сосен. Ветки деревьев ломались и отлетали прочь. Песок, словно снегопад, покрывал теперь каждую щель в голой скале.

– Хэл! – завопил Лэмпли. – Какая у тебя скорость ветра?

Искаженный пронзительный голос Хэла оборвался на полуслове. Телефон визжал и трещал, словно бы заходясь безумным смехом. «Обрыв линии, – решил Лэмпли. – Как пить дать обрыв линии с Туэнтинайн-Палмсом». «Хилтон» накренился еще сильней, и теперь Лэмпли, казалось, ощущал на языке вкус песка, пробивавшегося сквозь щели между досками. «Лучше убрать отсюда свою тощую задницу, пока весь дом не обрушился». Он снова проверил индикатор скорости ветра. Сорок семь. Датчик давления тоже взбесился. Давление то стремительно падало, то так же быстро поднималось, снова и снова. Прямо сейчас датчик показывал затяжное, ужасающее падение. Лэмпли поспешил к красному телефону на стене и сдернул трубку. Гудки резко щелкали, словно кто-то набирал код замка. Затем знакомый голос, немного искаженный статикой, произнес:

– Национальная служба погоды, Эл-Эй.

– Эдди? Это Боб Лэмпли из…

Тут он посмотрел на экран радара, и у него пропал голос.

Радар показывал такое, во что просто невозможно было поверить, сколько в него ни вглядывайся. С востока надвигалась какая-то огромная масса, превосходящая размером все, что Лэмпли доводилось видеть в жизни. Казалось, что она… катится.

– Что это? – От страха у Лэмпли перехватило горло. – Что это такое?

– Боб? Что… у тебя… показывает?

Статика трещала и взвизгивала.

Лэмпли бросил трубку и склонился над экраном. Что бы это ни было, оно растянулась на много миль. Глаза Лэмпли едва не вылезли из орбит. Он впал в полную панику, когда указатель барометра опустился в нижнюю точку и завис там. Ветер прекратился. «Хилтон» с шумом выпрямился, словно сломанные кости срослись заново. Лэмпли подошел к окну и выглянул наружу.

Облака все еще проносились высоко в небе. Цвет его сменился на мутно-золотистый, какой бывает у мочи после пьянки всю ночь напролет. Деревья вокруг «Хилтона» стояли так неподвижно, словно их нарисовали на скале. «Тихо, как в вакууме», – подумал Лэмпли. Он оглянулся на экран радара и замер, осознав, что нечто огромное подплывает все ближе, чтобы заполнить этот вакуум.

Лэмпли снова посмотрел в окно.

– О… боже мой… – простонал он.

Теперь он сам видел, как оно заполняет восточную часть горизонта, пенится, бурлит, вздувается, но все это в полнейшей, устрашающей тишине. Это был Люцифер песчаных бурь, буйное чудовище природы. Где оно кончалось на севере и на юге – было не рассмотреть, но радар показывал толщину не меньше тридцати миль. Цепляясь за самый край рационального мышления, Лэмпли оценил скорость приближения где-то между сорока и пятьюдесятью миль в час. Огромная, как сама Мохаве, смесь белого, серого и желтого цветов ревела терзающими ветрами.

Лэмпли зачарованно смотрел, как чудовище накатывается на него. Через миг он услышал слабое, но жуткое шипение.

Оно напоминало звук сдираемой со ствола дерева коры. «Когда этот ураган пройдет, – понял он, – от земли останется голый скелет».

Залепивший стекло песок стекал вниз с шипением гремучей змеи. Вышку природоохранной службы справа словно бы поглотила пасть оскалившегося желтого зверя. Лэмпли попятился от окна, наткнулся на стол и уронил на пол фотографию жены и сына. Он бросил взгляд на барометр – игла прибора медленно поднималась. Тогда он опять схватил трубку красного телефона и приложил к уху. Линия визжала кодированными сигналами.

Лэмпли оглянулся через плечо и с нарастающим ужасом понял, что буря вот-вот обрушится на «Хилтон». Медлить было нельзя. Он выскочил на воздух, горячий и сухой, разреженный настолько, что нечем было дышать, и побежал к своему зеленому «интернэшнл-скауту». Песок хрустел под ногами, завивался в спирали «пыльного дьявола» вдвое выше человеческого роста, слабо поблескивал на лобовом стекле «скаута». Лэмпли был в шести футах от дверцы, когда первые песочные плети тяжело хлестнули его по глазам под оглушительный рев, напоминающий гудок товарного поезда. Ослепленный, он вскрикнул, но песок тут же засосало в открытый рот и дальше в легкие. Раскаленная тяжесть бури давила все сильнее и сильнее. Лэмпли лихорадочно нащупывал ручку дверцы, когда горячий выдох доменной печи ударил в спину. Желтая тень опустилась на него, он завопил от боли, а песок замолотил по всему телу, заполняя непрерывным потоком рот, глаза и ноздри, и он задохнулся меньше чем за минуту. Под следующим шквалом ветра «Хилтон», с которого облетела вся белая краска, оставив только голую древесину, просел и обвалился.

«Скаут» Лэмпли превратился в груду оцарапанного металла.

Ураган уже бушевал на пути к Лос-Анджелесу, оставляя позади засыпанные песком горы. Такой же ненасытный, как и вампиры, наступление которых он призван был прикрывать.

X

Уэс Ричер забрасывал чемоданы в багажник своего «мерседеса», стоявшего возле его дома на Чаринг-Кросс-роуд. Ветер усиливался, песок изредка жалил щеки, но время сейчас было важнее. Они с Соланж должны успеть на «дельта-джет», вылетающий в Лас-Вегас в четыре пятьдесят.

Бо́льшую часть дня они провели в полицейских участках и в переездах от одного к другому. Джейн Данн ругалась, как бывалый матрос, когда ей сообщили, что она пока не может покинуть Эл-Эй, а потом попросили не бить полицейских, пытающихся пересадить ее из инвалидного кресла в патрульную машину. Уэс и Соланж мельком видели ее утром, когда она катила по коридору полицейского участка Беверли-Хиллз, громко требуя выпивки. Уэс решил, что ее мозг настолько выжжен, что она даже не боялась того, что с ней может случиться при новой встрече с вампирами.

В участке Беверли-Хиллз Уэса и Соланж развели по разным комнатам для допросов, где крепкие копы терпеливо пытались заставить их понять разницу между настоящими вампирами – ха-ха-ха – и юными приверженцами какого-то дикого вампирского культа. Тот коренастый полицейский, по фамилии Риккарда, что допрашивал Уэса, прикуривая одну сигарету «Уинстон» от другой, то и дело повторял:

– Клыки? Вы хотите сказать, что действительно видели клыки, Уэс? Ах да, вы же комик!

Однако Уэс решил, что коп поверил ему, потому что лишь механически выполнял положенные процедуры, но взгляд у него при этом был испуганный. Уэс заметил, как по коридору разгуливали люди в пижамах, халатах и тапочках, ошарашенные, с пустыми, растерянными глазами. Когда Уэс попытался задать им пару вопросов, Риккарда вышел из своей комнаты и выпроводил его. Еще там бегала куча репортеров, и один из них успел заснять Уэса, прежде чем пленку вытащили из фотоаппарата. Остальных журналистов согнали в зал, и больше Уэс их не видел.

Затем Уэса и Соланж вместе с другими людьми посадили в фургон и отвезли в Паркер-центр, в который их завели тайком, через задний ход. В лифте одна девушка с Беверли-Хиллз вдруг начала тараторить про «камаро», который купила ей мать, и о том, что они собирались лететь в Акапулько. Но пока она говорила, лицо ее побледнело, голос становился все выше, и под конец она уже почти кричала, рассказывая о том, как накануне вечером мать пришла домой со своим новым парнем, Дейвом, и как Дейв сказал, что хочет поцеловать ее перед сном. Потом она увидела его клыки, а лицо матери было бледным, как рыбье брюхо, и только в глазах блестела темнота. Девушка выскочила из дома и бежала, пока хватало сил. Когда двери лифта открылись, два копа увели ее в отдельное помещение, откуда еще долго доносились крики.

Уэса и Соланж оставили в комнате одних, а потом наконец вошел еще один коп и стал задавать им по большей части те же самые вопросы, на какие они уже отвечали в Беверли-Хиллз. К исходу часа коп, который, судя по виду, мог, не особенно вспотев, управиться с четырьмя парнями из морской пехоты, встал со стула и наклонился к Уэсу.

– Вы ведь видели приверженцев вампирского культа, не так ли, мистер Ричер? – тихо спросил он, но голос его уже не был таким уверенным, а морщины на лбу превратились в глубокие борозды.

– Мы оба знаем, кого мы видели, – ответил Уэс. – К чему вся эта чепуха о культе?

– Вы видели подростков, притворяющихся вампирами, – сказал коп. – Это культ, как я уже говорил. Вот что вы видели, правильно?

– Черт! – проворчал Уэс. – Хорошо, хорошо. Ради бога, пусть будет культ. Теперь мы можем свалить отсюда?

Коп сразу не ответил, но потом просто сказал:

– Я попрошу патрульных отвезти вас домой.

И на этом все.

«Какой там в задницу культ! – подумал Уэс, захлопывая багажник. – Я знаю, что́ я видел, и, видит бог, сделаю все, чтобы мы свалили из этого города как можно быстрей! Ради всего святого, почему Соланж так долго собирается?» Он очень устал, но в самолете будет время немного вздремнуть. А еще Уэс очень боялся ночных кошмаров, которые, не приходилось сомневаться, еще долго будут наведываться к нему: ухмыляющийся вампир из «скорой помощи», его сверкающие клыки и исполненный боли крик Джимми, пронизывающий ночь. Даже просто подумав об этом, Уэс уже ощущал приближение безумия. Он взглянул на свой «ролекс». Почти пять.

– Черт возьми, Соланж! – сказал он и направился к дому.

Но тут Соланж вышла из дверей в длинном белом плаще с капюшоном. Она закрыла дверь, посмотрела на небо и заторопилась к машине.

– Что случилось? – спросил он, когда она села на пассажирское сиденье. – Мы так опоздаем на самолет.

– Нет, не опоздаем, – ответила она. – Откуда взялся весь этот песок?

– Кто знает?

Он проскользнул за руль, завел мотор и выкатил задом на дорожку. Потом доехал до Сансета и повернул на запад, к шоссе Сан-Диего. Случайные порывы ветра раскачивали машину, и Уэс несколько раз включал дворники, чтобы очистить стекло от песка.

– Я кое-что приготовила для тебя, – сказала Соланж, когда они оставили Бель-Эйр позади.

Она достала из кармана маленький шарик, завернутый в папиросную бумагу и перетянутый аптечной резинкой. Уэс уловил запах чеснока.

– Что это? – спросил он, положив шарик себе на ладонь и принюхавшись.

– Resguardo[70]. Талисман на удачу, отгоняющий зло. Его не окунали в святую воду и не благословляли в семи церквях, поэтому он не так силен, как мог быть. Ты должен хранить его в своем кармане – всегда.

Уэс посмотрел на нее, потом перевел взгляд обратно на талисман. Несколько дней назад он только посмеялся бы над этим. Но теперь все изменилось, духи, амулеты и заклинания Соланж перестали казаться ему такими далекими от реальности. На самом деле Уэс почувствовал облегчение оттого, что она рядом с ним.

– И что же там?

– Чеснок, yerbabuena[71], perejil[72] и чуточку камфоры. – Она поморщилась, когда новая струя песка ударила в лобовое стекло перед ее лицом. – Я делала его второпях, поэтому не могу точно сказать, как долго он будет действовать. Смотри не потеряй его.

Он кивнул и засунул шарик в карман куртки.

– А для себя? – спросил он и добавил, когда она не ответила: – Ты не сделала такой же для себя.

– Не сделала. Времени не хватило.

– Тогда оставь себе этот.

Уэс начал вытаскивать талисман из кармана, но Соланж остановила его, слегка сжав запястье.

– Нет, – сказала она. – Мне он не поможет. Там внутри прядь твоих волос. Смотри лучше, куда едешь.

Уэс оглянулся на бульвар и резко ушел с разделительной линии, пропуская несущийся под рев клаксона «порше». Потом добрался до съезда с шоссе и свернул на юг, в сторону аэропорта. Небо было странного темно-золотого цвета с несущимися с востока серовато-золотистыми облаками. Уэс не мог даже определить, где находится солнце, и большинство машин на дороге уже включили фары. В голове у него зазвучал голос Багза Банни: «А-а-а, ты хочешь знать, что происходит, док? Су-у-удный день!»

Он прибавил скорость, огибая медленно ехавшие машины. Порыв ветра ударил в «мерседес» и спихнул его на пару футов вправо. Уэсу пришлось целую минуту бороться с рулем, прежде чем машина вернула устойчивость. Проезжая над Западным Эл-Эй, они увидели песочные спирали, танцующие впереди, и целые покрывала из песка выдуло прямо на дорогу. У Соланж заколотилось сердце. Она почуяла действие темных сил, неожиданную помощь, сдвинувшую баланс сил в пользу вампиров. «Не так уж долго осталось», – внезапно подумала она.

Уэс положил руку ей на бедро.

– С нами все будет хорошо, – сказал он. – Мы снимем номер в «Сэндз»[73] и целую неделю будем нежиться на солнце.

– А что будет с этими людьми? – тихо спросила она. – С теми, кто не сможет сбежать отсюда?

Он притворился, что не слышит ее.

– У меня есть друзья в «Сэндз». Возможно, я смогу устраивать шоу два-три раза в неделю. Ага, это было бы круто. Милое, легкое шоу, чтобы повеселить играющих. Мне даже не придется много работать…

– Уэс, – повторила Соланж. – Что будет с этими людьми?

Он помолчал немного.

– Не знаю. Я знаю только, что хочу, чтобы мы свалили далеко-далеко отсюда.

– Откуда нам знать, будет ли это место достаточно далеко?

Он не ответил, не мог ответить. Лишь сильней надавил на акселератор.

Свернув с шоссе к Эл-Эй-экс, Уэс тут же оказался в пробке автомобилей, фургонов, такси и автобусов. Под гудки клаксонов поток машин медленно полз к главному терминалу. В нетерпении Уэс ударял кулаком по рулю, а Соланж наблюдала за тем, как растет налет песка на лобовом стекле. Впереди двое копов в оранжевых дождевиках пытались одновременно регулировать движение и удерживать равновесие под напором ветра. Когда машина подъехала ближе к ним, один из копов сказал что-то вроде: «Все вылеты отменены», но Уэс не был уверен, что расслышал правильно. Он опустил стекло, и песок мгновенно хлестнул его по глазам. Уэс снова поднял стекло, оставив лишь узкую щелку, и отчаянно закричал ближнему из копов:

– Эй, самолеты еще летают?

– Шутишь, приятель? – полицейский держал раскрытую ладонь у лица, защищая глаза и нос. – В такую непогоду им даже не оторваться от земли!

– Черт! – пробормотал Уэс и начал искать способ выбраться с дороги к аэропорту.

Он надавил на клаксон и протиснулся перед автобусом, пытаясь выскочить из потока машин, прежде чем его засосет в водоворот, вьющийся спиралью вокруг терминала. Потом снова просигналил, когда мимо проскользнул черный лимузин, соскребая краску с крыла его машины; краем глаза он увидел лицо мужчины с круглыми от ужаса глазами на заднем сиденье. Потом подрезал такси под визг тормозов и разноголосый рев клаксонов. Наконец «мерседес» перевалил через бетонную разделительную полосу и едва не врезался в обезумевшую стаю машин, мчавшихся обратно от аэропорта. Один из копов что-то крикнул, но Уэс втопил педаль газа в пол и рванул на север, назад к шоссе Сан-Диего.

– Куда ты собрался ехать? – спросила Соланж. – Может быть, лучше подождать в аэропорту, пока погода не прояснится?

– И когда же это будет? Откуда взялся этот проклятый ураган?

Уэс включил дворники, и те заскрипели, проводя широкую дугу по лобовому стеклу, царапая его и очищая от песка. Под содранной краской на капоте поблескивали крохотные пятна голого металла.

– Песчаная буря? Господи!

Под скрип шин он вырулил на трассу на пятидесяти милях в час. Новый порыв ветра ударил в машину, едва не вырвав руль из рук Уэса. Небо над головой стало янтарным.

«О боже, как быстро наступает ночь!» – подумал он.

– Мы едем в Вегас, – сказал он, пытаясь мысленно представить серпантин дорог Эл-Эй: свернуть на шоссе Санта-Моника, проехать через даунтаун к шоссе Сан-Бернардино, пересечь Восточный Эл-Эй и Монтеррей-Парк и дальше по Пятнадцатой федеральной мимо Онтарио. Он будет мчать до самого Вегаса так, будто все демоны ада гонятся за ним. Может быть, было бы лучше уехать на восток еще дальше, не оглядываясь назад.

Соланж включила радио и попыталась найти станцию, которую не заглушали бы статические помехи. В самом конце шкалы она наткнулась на слабый голос, рассказывающий последние новости: «Сегодня президент объявил… ограничения продажи бензина… члены конгресса… отказались… деловые круги Лос-Анджелеса… признать виновным… Служба погоды рекомендует всем водителям… толчок ощущался даже в Сакраменто… зарегистрировали четыре балла по открытой… Национальная служба погоды рекомендует…»

– Сделай громче, – попросил Уэс.

Соланж прибавила звук, но треск помех стал совершенно невыносимым. «Дорожные предупреждения расширены на север до Ланкастера и Палмдейла и на юг до… служба погоды рекомендует…» Статика визжала и фыркала, а затем станция замолчала.

«Мерседес» летел через даунтаун Эл-Эй. Соланж видела окутанные мерцающим золотым туманом верхушки самых высоких зданий: «Юнион-банк», черные монолитные близнецы «Банк-оф-Америка[74]», серебристые цилиндры отеля «Бонавентура», смутный силуэт «АРКО-Плаза». Ветер гонял песок туда-сюда плотной стеной и с ревом проносился над машиной. На лице Уэса слабо блестели капельки пота. Он обернулся к Соланж и хмуро усмехнулся.

– С нами все будет хорошо, – сказал он. – Как только мы выберемся на Пятнадцатую федеральную и направимся в сторону гор. Они успокоят этот ветер до…

Что-то на дороге привлекло его внимание, и он резко ударил по тормозам. Три автомобиля намертво сцепились посреди дороги. «Мерседес» стал соскальзывать влево, и Уэс с ужасом понял, что все шоссе, словно льдом, покрыто слоем песка. Он быстро повернул, и машину занесло. Впереди замаячил клубок разбитых автомобилей, один из них еще мигал красными стоп-сигналами. Когда «мерседес» юзом проскользил мимо, послышался громкий металлический скрежет, и его отбросило в сторону, но тут они выбрались на свободный участок дороги, и машина мгновенно выровнялась. Дворники заработали быстрей, но Уэс все равно не мог разглядеть, что творится впереди. Справа от шоссе чей-то автомобиль врезался в ограждение, и Соланж показалось, будто из его дверцы наполовину вывалилось тело водителя. Но они уже проехали мимо, и Соланж не стала оборачиваться.

«Осталось не так уж долго», – подумала она. И похолодела.

Они проехали над засыпанным песком руслом реки Лос-Анджелес и продолжили путь мимо перенаселенных домов Бойл-Хайтса. За последние пять минут температура резко повысилась, и Уэс включил кондиционер. Воздух сделался удушливым, невозможно было вдохнуть, не почувствовав во рту привкус песка. Они миновали перевернутую машину, она неистово пылала, а налетающий ветер еще сильней раздувал пламя.

А потом бурая туча, от ярости которой, казалось, сотрясается сама земля, заполнила небо, накатываясь на город, словно пыль, вздымаемая сапогами наступающей армии. Она поглотила автомобиль, полностью ослепив Уэса и покрыв лобовое стекло толстым слоем песка. Дворники поникли под его весом. Уэс вскрикнул и свернул вправо, сердце колотилось как безумное. В зеркале заднего вида промелькнула пара фар, а потом автомобиль закрутился перед ними и исчез за плотной завесой песка.

– Ничего не вижу, ничего! – прокричал Уэс. – Нужно съехать на обочину и остановиться, но, Господь всемогущий, я даже не понимаю, где нахожусь.

Он попытался проскользнуть вдоль правого ограждения, но не смог даже найти его. Мотор чихнул и затарахтел.

– О Господи! – прошептал Уэс. – Не оставь меня! Не оставь!

Мотор снова чихнул. Уэс уставился на пляшущий датчик оборотов на приборной панели.

– В движке столько песка, что даже верблюд задохнулся бы на хрен! – сказал он.

Уэс надавил на акселератор, «мерседес» последний раз вздохнул, а потом окончательно заглох. Прокатился еще примерно десять ярдов и остановился. Уэс стиснул руль, так что пальцы захрустели.

– Нет! – крикнул он. – НЕТ!

Когда сдох и кондиционер, воздух мгновенно сделался таким же спертым, как в гробнице посреди пустыни. Уэс снова попытался включить его, но по трубам шел сухой, обжигающий воздух, – казалось, кондиционер теперь высасывал кислород, вместо того чтобы выпускать его. Уэс вытер лицо тыльной стороной ладони и посмотрел на блестящие капельки пота.

– Вот так, – тихо проговорил он. – Тут мы и засели.

Они долго сидели молча, прислушиваясь к насмешкам ветра и сухому скрежету песка по металлу.

– Который час? – спросила наконец Соланж.

Уэс боялся взглянуть на часы.

– Около пяти, – ответил он. – Может быть, даже больше.

– Скоро стемнеет…

– ЗНАЮ! – резко проговорил Уэс, и ему тут же стало стыдно.

Соланж быстро отвернулась к окну, но не смогла ничего разглядеть сквозь густую пелену песка. Уэс включил аварийный маячок, умоляя Бога, чтобы проезжающий мимо автомобиль вовремя заметил его. Мягкое «щелк, щелк» звучало траурным метрономом, отсчитывая последние глотки воздуха, что у них остались. Уэс посмотрел на профиль Соланж – изящный, стоический, печальный.

– Извини, – мягко сказал он.

Она кивнула, но так и не взглянула на него.

Как сказал бы Харди Лорелу[75]: «Еще одна веселенькая переделка, в которую ты нас втянул». Губы Уэса невольно растянулись в мрачной усмешке, но она быстро увяла. Машина все еще содрогалась под волнами ветра, а лобовое стекло почти полностью засыпало. При каждом вздохе Уэс чувствовал, как скрипит песок на зубах.

– Не можем же мы просто сидеть здесь и… – Голос его затих. – Не можем. Но господи, долго ли мы так протянем?

– Не очень, – тихо ответила Соланж.

– Ага. – Он посмотрел на нее и отвел глаза. – Думаю, те шейхи, что купили себе особняки в Беверли-Хиллз, чувствуют себя сейчас как дома. Достаточно просто открыть свой гараж на два верблюда и тронуться в путь. Мм, я мог бы сделать из этого неплохой материал минут на пять-шесть – про арабов, скупивших Беверли-Хиллз. Так и вижу вывески на Родео-драйв: «Кэмелбургер от Сауди – фирменное верблюдо круглосуточно. Попробуйте его, и мы сошьем вам прекрасное…» О черт!

Уэс вдруг побледнел, почувствовав присутствие смерти в каждом своем слабом вдохе, втягивающем еще немного песка в легкие. Он схватился за ручку дверцы и едва удержался от того, чтобы распахнуть ее. «Э-э, – сказал он себе. – Так не пойдет. Чертовски не хочется умирать, и я предпочел бы не торопиться с этим. Как-нибудь в другой раз». Он разжал кулак и откинулся на спинку сиденья.

– Я был не слишком ласков с тобой.

Она ничего не ответила.

– Я умею только хватать, точно такой же, как и все остальные, – сказал он. – Акула, барракуда, пиранья – любая метафора с рыбой-хищником подойдет. Думаю, я просто ношу более приятную маску, чем большинство из них. И моя реже сползает с лица, потому что именно ношением масок я зарабатываю на жизнь. Однако она все-таки сползла, и мне не очень нравится то, что скрывалось под ней. Может быть, копы скоро подъедут. Может быть, нас еще вытащат из этой переделки, а?

Соланж посмотрела на него. В глазах у нее стояли слезы.

– Я видела, что́ там у тебя под маской. У банту есть поговорка: «Каждый просыпается таким, какой он есть на самом деле». Пока не открыл глаза, пока не выплыл из сна, ты настоящий. Я много раз наблюдала за тобой по утрам и видела, как ты сворачиваешься клубочком, как маленький мальчик, которому нужна защита, или любовь, или просто… тепло. Думаю, только это тебе и было нужно на самом деле. Но ты был недоверчив. Отталкивал все это, а потом искал где-то в других местах – и поэтому никак не находил.

Он хмыкнул и ответил фразой из «Чистой случайности»:

– «Элементарно, доктор Бэтсон. Дьявольски хитро… простите, что вы сказали?» Черт возьми, этот долбаный ураган не собирается заканчиваться! Я никогда не видел столько песка без тюбика «Коппертоуна»[76] в руке и транзистора рядом с шезлонгом.

Он уговаривал себя дышать не так глубоко. Может быть, тогда Соланж достанется больше воздуха.

– Вот где я хотел бы сейчас очутиться. Пляж Акапулько. Как тебе моя идея?

– Это было бы… очень мило.

– Чертовски верно. Так мы и сделаем, когда нас вытащат отсюда. Забронируем номер в «Ройял ацтеке».

Машина снова вздрогнула. И он замолчал.

– Ты лучше их всех, – сказала Соланж. – Никто не относился ко мне так, как ты. И я буду заботиться о тебе… если смогу.

И она прижалась к нему, а он обнял ее крепко-крепко. Поцеловал в лоб и почувствовал аромат меда с перцем, а затем прислушался к завыванию ветра, стараясь дышать сквозь зубы.

А ветер вокруг застрявшей машины шептал голосом маленькой девочки из того сна, что видел Уэс пару ночей назад: «Выходи из дома и поиграй со мной. Выходи, выходи…

…или я войду».

XI

Палатазин остановил свой «фалькон».

– Подождите минутку, – сказал он, глядя сквозь лобовое стекло. Дворники работали на максимальной скорости, фары горели в полную яркость. – Кажется, я что-то видел.

Это был высокий темный силуэт среди скал и деревьев в недолгом просвете вихря янтарных облаков.

– Что там? – Гейл подалась вперед на заднем сиденье. – Замок?

– Не уверен. Я просто увидел что-то за секунду до того, как все заволокло тучами. Могу только сказать, что это было что-то большое, высоко на горе. Возможно, в паре миль отсюда, точно не знаю. Постойте! Вот он!

Палатазин поднял руку.

Тучи снова разошлись, на мгновение все трое почти отчетливо увидели высокие башни на фоне темнеющего золотого неба. С такого расстояния Палатазину показалось, будто замок как две капли воды похож на развалины на горе Джегер. «Да, – подумал он. – Вот это место! Вот где он скрывается!» С такой высоты панорама Эл-Эй открывалась королю вампиров полностью, без помех. Он мог со злобным ликованием наблюдать, как в домах гаснут огни, один за другим. Замок казался таким же мощным и неприступным, как все крепости, которые Палатазин видел в горах Венгрии. «Видеть – это одно дело, – размышлял он, – а захватить – совершенно другое». Холодный клубок напряжения в животе внезапно развернулся, протягивая ледяные щупальца к ногам и рукам.

– Ветер крепнет, – проговорила Гейл глухим, сдавленным голосом.

– Да, я знаю.

Песок кружился над дорогой уже минут пятнадцать, и в кавернах скал скопились целые песчаные кучи. Еще выше облака налезали друг на друга, словно огромные желтые собаки, услышавшие сигнал к кормежке. Они снова сдвинулись, скрыв из виду замок Кронстина. Мотор «фалькона» внезапно закряхтел и затрясся, и Палатазину пришлось пару раз переключать передачу. Он взглянул на часы и с ужасом увидел, что уже двадцать минут шестого. При таких густых тучах через полчаса уже станет темно. Неотвязные мысли о том, что он может не добраться до замка к нужному времени, звенели в голове отчетливым сигналом тревоги.

– Нам придется повернуть назад, – заявил он наконец.

Никто не стал возражать. Теперь весь фокус заключался в том, чтобы найти место для разворота. Внезапно из-за корявых низкорослых деревьев, раздвигая их, словно волосы расческой, с ревом вылетела стена ветра. Она навалилась на машину с мощью бульдозера, оттесняя ее к каменному бордюру. Палатазин пытался удержать контроль. Автомобиль дернулся к левой обочине и начал заваливаться через край дороги. Джо вскрикнула, увидев внизу красные крыши игрушечных домиков и игрушечные машинки, разбросанные по черным и золотым ленточкам. Насколько она могла разглядеть, всякое движение там замерло.

Палатазин включил первую передачу и повернул вверх рычаг ручного тормоза. Ветер ревел, унося спирали песка вниз, к Голливуду. Палатазин очень осторожно дал задний ход и, отъехав от пропасти, медленно отпустил тормоз.

– Чтобы развернуться, придется проехать еще немного вперед, – услышал он собственный голос, тонкий и сухой. – Не нужно было вам ехать, дурак я был, когда согласился.

Он продолжил подъем, выискивая щель между деревьями или скалами, куда мог бы заехать «фалькон». Ураган все усиливался. Дорогу на четверть мили вперед полностью занесло песком. Это напомнило Палатазину снежные бури, что ревели в Крайеке, особенно ту, что завывала за окном в ночь, когда отец вернулся домой. И тут его как обухом по голове ударило. А что, если вампиры умеют как-то управлять погодой? А если умеют, то эта безумная песчаная буря может стать очень эффективным способом парализовать весь город. Она разъединит жителей, удерживая их в домах или в офисах. Самолеты не смогут взлететь, море тоже начнет безумствовать. А как насчет автомобилей? Палатазин понял, что они могут и не спуститься с этой горы живыми. Если ветер не сбросит их в пропасть, если мотор не заглохнет от песка, если тьма не опустится слишком рано… Он чувствовал, что замок притаился где-то рядом – быть может, в какой-нибудь полумиле езды от них по извилистой, скользкой дороге.

Что-то серое и огромное запрыгнуло на капот, оскаленная морда прижалась к стеклу.

– Господи! – вскрикнула Гейл, а Джо схватила Палатазина за руку.

Эта тварь больше напоминала волка, чем собаку, но Палатазин рассмотрел шипованный ошейник и жетон на ее шее. Густая шкура была вся в песке, желтые глаза светились яростью. Сквозь завывания ветра Палатазин различил ее низкое, угрожающее рычание. Ее намерения были очевидны. Впереди на дороге появились другие собаки: боксер, ирландский сеттер, несколько дворняг. Все они смотрели с такой же свирепостью. «Значит, король вампиров позаботился о том, чтобы его крепость была хорошо защищена, – подумал Палатазин. – Даже если мы доберемся до замка, эти псы растерзают нас, стоит нам только выйти из машины». Он медленно тронулся с места, полуволк-полупес яростно зарычал и начал скрести когтями по стеклу и щелкать зубами, словно хотел укусить руку, державшую руль. Через мгновение Палатазин заметил справа свободное пространство, которого как раз хватило бы, чтобы развернуть «фалькон». Полуволк-полупес пригнулся, стоя на капоте и злобно сверкая глазами, пока машина не развернулась и не начала спускаться с горы. Потом тварь спрыгнула и исчезла из виду вместе со всей стаей.

«Фалькон» пыхтел, как усталый паровоз. Ветер налетал со всех сторон. Мотор вдруг заскрежетал и затих, и они покатились к Голливуду, но Палатазин продолжал крутить ключ зажигания, пока наконец не поймал искру, – движок закряхтел, словно старик, больной эмфиземой. Палатазин помчался сквозь темноту назад, к Ромейн-стрит, прокладывая путь через бульвары Голливуд и Сансет, усеянные брошенными автомобилями, то и дело замечая улицы, перегороженные разбитыми машинами или песчаными дюнами. «Фалькон» пересек пустынный бульвар Санта-Моника и проехал еще три квартала, а затем дернулся и встал намертво. Палатазин несколько раз попытался завести мотор, но аккумулятор немного покряхтел, да и только. Двигатель забило песком. Они застряли за пять кварталов от дома, а ночь стремительно приближалась.

В салоне машины было невыносимо душно.

– Мы сможем добежать до дома? – тихо спросила Гейл.

– Не знаю. До него пять кварталов. Возможно, не так уж и далеко. Возможно, слишком далеко.

Он посмотрел на Джо и быстро отвел взгляд. Песок уже залепил почти все лобовое стекло. Их словно бы погребли заживо.

– Путь неблизкий, – сказал наконец Палатазин.

– А другие дома? – спросила Гейл. – Мы же можем попросить убежища?

– Да, можем. Но вы видели где-нибудь огни? Видели где-нибудь жизнь? Откуда нам знать, не войдем ли мы в гнездо вампиров? Откуда нам знать, не примут ли какие-нибудь бедолаги нас самих за вампиров и не попытаются ли нас убить? Мой дом защищают чеснок и распятие. А эти люди… просто ждут, когда к ним ворвутся.

– Так что же нам делать? Сидеть здесь, пока не задохнемся?

– Или задохнемся снаружи, – добавил Палатазин. – Ветер будет тормозить нас. В наши легкие попадет больше песка, чем воздуха, как случилось с этой машиной. Как случилось со всеми другими машинами. Но нет, мы точно не можем оставаться здесь. Вампирам ураган не помешает, потому что им не нужно дышать. Так что…

Он снова посмотрел на Джо и слабо улыбнулся:

– Бросим монетку?

– Нет! – запротестовала Гейл. – Черта с два я здесь останусь!

Джо покачала головой:

– Мы попробуем вернуться домой.

– Ну вот и хорошо.

«Пять кварталов, – подумал он. – Боже, как далеко!» Придется оставить колья, молоток и святую воду в багажнике, все ему никак не унести. Нет, святую воду нужно взять любой ценой. Он пожал плечами, вытащил ключ зажигания и передал Джо:

– Держи его при себе. И не забывайте обе дышать сквозь зубы. Мне нужно достать кое-что из багажника. Когда я постучу в окно, это значит, что ты должна выйти наружу и взять меня за руку. Когда ты коснешься меня, постучи в окно мисс Кларк, и она ухватится за твое плечо. Потом мы отправимся в путь. Сомневаюсь, что мы сможем видеть далеко. Если кто-то из нас потеряет другого, не сходите с того места, где стоите. Просто позовите на помощь и прикройте руками лицо. Хорошо?

Они кивнули.

Палатазин начал открывать дверцу, но остановился. Машина дрожала под напором ветра. Он заранее достал ключ от багажника, чтобы не тратить драгоценные мгновения, роясь в карманах.

– Все в порядке, – объявил он. – Я пошел.

Посидел еще пару секунд, а потом выбрался из машины.

Заряд горячего, словно вырвавшегося из духовки, ветра, казалось, всосал его в себя. Палатазин закрыл дверцу, прошел вдоль борта машины, подтягивая себя руками и пряча лицо в сгиб левого локтя. Никак не получалось вдохнуть даже малой частички воздуха, не набрав в рот песка. Поперечный порыв ветра ударил его под колени и повалил на землю. Он пополз дальше, с ободранным до крови лицом. Подтянулся к багажнику, повернул ключ. Багажник щелкнул, открываясь. Палатазин отыскал завернутый в ткань фиал, положил бутылочку в задний карман, а тканью обвязал лицо. Затем, напрягая все силы, обошел машину сзади. Ветер и песок едва не уволокли его прочь.

Он забарабанил пальцами по стеклу, Джо шагнула из машины и тут же едва не упала, вскрикнув, когда ее рука выскользнула из его ладони. Встав на ноги крепче, она постучала в стекло задней дверцы, Гейл вышла и сжала ее плечо, словно тисками. Цепочка из трех человек двинулась вперед по улице, подгоняемая толчками и хлесткими ударами ветра. Через мгновение пальцы Джо заскребли по ладони Палатазина, и он понял, что она не может вдохнуть.

– ЗДЕСЬ РЯДОМ! – крикнул он и сам чуть не задохнулся.

Она кивнула, щелочки ее глаз увяли и затуманились. На месте Гейл Палатазин видел лишь смутный темный силуэт.

Джо не удержалась на ногах. Палатазин помог ей подняться, но, когда перед его глазами закружились темные пятна, понял, что все они медленно умирают от удушья. Им не дойти, ведь надо преодолеть еще целых три квартала.

– ВПЕРЕД! – прокричал он и повел женщин к серым очертаниям на правой стороне улицы. Очертания постепенно превратились в двухэтажные дома с деревянными каркасами, мало чем отличавшиеся по конструкции от его собственного. Там было пугающе темно, и Палатазин опасался, что их уже захватили. Он споткнулся обо что-то, лежавшее на тротуаре. Это оказался труп молодого парня с пулевым отверстием в щеке. Палатазин молча разглядывал наполовину занесенное песком тело, когда что-то горячее с раздраженным жужжанием пролетело мимо его лица, а затем он услышал приглушенное «хрум!». Он поднял голову и успел заметить оранжевую вспышку второго выстрела из окна верхнего этажа ближайшего дома. Труп под его ногами дернулся.

– Проваливайте отсюда, сатанинские твари! – послышался мужской голос, переходящий в исступленный вопль. – Господь всемогущий поразит вас НАСМЕРТЬ! НАСМЕРТЬ! И еще раз НАСМЕРТЬ!

Палатазин побежал к следующему дому, увлекая Джо за собой. Передняя дверь с соскобленной до древесины краской была прикрыта, но не заперта. Когда Палатазин вломился внутрь, крики безумца сменились тоскливыми всхлипами.

Дождавшись, когда в дом зайдет Гейл, Палатазин запер дверь на засов. Воздух внутри оказался тяжелым и спертым, но, по крайней мере, здесь не было изматывающего ветра. Палатазин в кровь содрал руки и лицо, а глаза Гейл жутко покраснели. Джо тошнило, она все еще держалась за пиджак Палатазина, с которого стекал на пол песок. Он усадил Джо в кресло и вытер своим платком капли пота на ее лице. Глаза у Джо были темными и пустыми; казалось, она не понимала, где находится.

– Теперь с нами все в порядке, Джо, – сказал Палатазин. – Мы в безопасности.

Она тихо заплакала. Сквозь завывания ветра слышались крики безумца:

– …Покажитесь! Я знаю, вы спрятались там, глупое сатанинское семя!

А потом он запел высоким, каркающим голосом:

– Не сойтись ли нам у реки-и-и, у прекрасной, прекрасной реки-и-и…

Палатазин и ухом не повел. Его больше занимал вопрос, есть ли кто-нибудь в этом доме. Идея оказаться запертым здесь вместе с еще одним вооруженным маньяком наполнила его мысли, как кислое вино. Тяжесть тридцать восьмого калибра в наплечной кобуре немного обнадеживала, но, судя по размеру пулевого отверстия на лице трупа, у человека из соседнего дома должна быть мощная винтовка.

Гейл одновременно с ним пришла к той же мысли:

– А что, если мы здесь не одни?

– Кто-нибудь дома? – крикнул Палатазин.

Никто не ответил. Палатазин вытащил пистолет из кобуры и снял с предохранителя. Прошел через опрятную гостиную в короткий коридор с лестницей на второй этаж.

– Есть здесь кто-нибудь? – снова спросил он, отслеживая малейшее движение. – Мы не причиним вам вреда. Мы просто хотели укрыться от бури!

Палатазин подождал немного, но ответа не было. Он убрал пистолет и вернулся в гостиную.

– Думаю, здесь никого нет, – сказал он Гейл. – Возможно, хозяева уехали до начала урагана.

Гейл огляделась. Круглый красно-синий ковер на паркетном полу, большой, удобный с виду диван на изогнутых ножках; кофейный столик в темных пятнах с аккуратно разложенными на нем журналами «Энтик монтли», «Нэшнл джиографик» и «Горизонт»; пара мягких кресел с прозрачными пластиковыми подлокотниками; кирпичный камин с перевернутой подковой над ним. Время от времени пепел в камине колыхался под напором ветра. На стенах висели рисунки сепией в рамках, а на каминной полке были расставлены цветные фотографии – супружеская пара средних лет улыбается и обнимает друг дружку, дети играют с собакой.

Безумец из соседнего дома разразился хохотом.

– Господи! – тихо сказала Гейл. – Эта падаль хочет снести нам головы!

Палатазин кивнул и шагнул к Джо, на лице которой наконец появились краски.

– Тебе лучше?

– Да, лучше, – ответила она и слабо улыбнулась.

– Скоро наступит ночь, – заметила Гейл. – Уже очень скоро.

Она отдернула шторы и посмотрела на улицу, но мало что смогла разглядеть среди песчаных вихрей. Постепенно подкрадывалась темнота. Гейл повернулась и вопросительно взглянула на Палатазина.

– Этот ураган… удержит их тоже?

– Нет, они не дышат, а их странные прозрачные веки защищают глаза от песка. Они загнали нас туда, куда хотели.

– И куда же? – спросила она.

– В ловушку. Всех нас. Каждого в этом городе. Выхода нет.

На мгновение Палатазин встретился с ней взглядом, но быстро отвел глаза. Он понимал, что они оказались в ничем не защищенном доме, – ни обмазанных чесноком подоконников, ни распятий на окнах и дверях. Опустив руку в карман, он нащупал пузырек со святой водой, показавшийся ему теперь до ужаса маленьким.

– Боюсь, что ваша статья уже ничего не даст, – сказал он. – Равновесие сдвинулось в пользу вампиров. Сила на их стороне…

– Нет! – запротестовала Гейл. – Еще можно что-то сделать. Мы можем кому-то позвонить, в полицию, или в Национальную гвардию, или… еще кому-нибудь…

Брызги песка снова застучали в окно, шипя, словно жир на сковородке, и Гейл умолкла.

– Думаю, вы сами понимаете, что это бесполезно. Сомневаюсь, чтобы телефоны еще работали. Я бы включил свет, но боюсь, что тогда мы станем заметны, как неоновая вывеска над закусочной для вампиров. Обстановочка не очень приятная.

Гейл закрыла лицо руками.

– Черт, я только хотела стать… быть хорошим журналистом, – проговорила она отрешенным, мечтательным голосом. – Всего лишь. Разве я просила так много?

– Думаю, что нет.

– Я хотела оставить свой след. Хотела… сделать что-то важное. Быть кем-то важным, а не пустым местом… как, приходится признать, на самом деле и вышло.

Ее голос сорвался, но она быстро прочистила горло.

– Одни лишь громкие слова и дешевые сенсации. То, что они с нами сделают… это случится быстро?

Палатазин притворился, что не расслышал.

Ночь приближалась.

XII

Отец Сильвера добрался до своей церкви прежде, чем буря окончательно разбушевалась, и теперь он приоткрыл переднюю дверь и через тонюсенькую щелочку выглянул на улицу. Она была пустынна и уже завалена небольшими кучами песка. Ни в одном из окон окрестных домов не горел свет, просто потому что не было электричества. Сильвера зажег огни в святилище, те погорели минут пятнадцать, постепенно тускнея, потом несколько раз мигнули и погасли. Церковь наполнила темнота, сгущавшаяся с каждой минутой. Сильвера понаблюдал за улицей, щурясь от летящих песчинок, и вернулся к себе в комнату. Нашел горстку свечей, припрятанных в ящике стола для какого-нибудь венчания или отпевания, зажег каждую из них, а затем, капнув воском на блюдца, прилепил к быстро застывающим лужицам. Он вынес свечи в святилище и расставил вокруг блестящего бронзового распятия. При взгляде на крест ему сделалось стыдно. Он молился о том, чтобы с Палатазином не случилось ничего страшного в этой поездке, а когда он отыщет замок, там не оказалось бы никакого Мастера, вообще никаких вампиров. Он молился о том, чтобы оказалось, что Палатазин ошибся, что он просто переутомился на работе. Но в дальнем уголке сознания уже зашевелилась тень, и Сильвера изо всех сил старался не позволить ей очнуться окончательно. Он припомнил, что говорил ему старый священник во время обучения в Мехико: «Некоторые люди становятся пленниками рациональных мыслей». Возможно, он долгое время смотрел на мир сквозь эту преграду.

Дверь святилища скрипнула, открываясь. Сильвера поднял взгляд от алтаря и увидел на пороге крошечную фигурку. Мальчик пошатывался на ветру, песчаные вихри завивались вокруг него. Это был Леон Ла Паз. Прежде чем Сильвера успел подбежать к нему, мальчик упал на пол, содрогаясь от жестокого кашля. Священник помог ему подняться и посадил на скамью, а потом навалился изо всех сил на дверь, чтобы не впустить в церковь песок.

– С тобой все в порядке, Леон? – спросил он у мальчика, опустившись на колени рядом с ним.

Леон кивнул, хотя и был очень бледным, а на щеках виднелись следы слез.

– Я принесу тебе воды, – сказал Сильвера.

Он бросился в свою комнату, взял стакан с полки над раковиной и повернул кран холодной воды. Несколько секунд труба что-то бормотала, а потом выпустила тоненькую струйку коричневатой жидкости. «Будь я проклят! – подумал Сильвера. – Песок пробрался даже в водопровод». Он отхлебнул немного из стакана и тут же выплюнул в раковину. Пить эту гадость было невозможно.

– Извини, Леон, с водой придется подождать, – сказал он мальчику, вернувшись из комнаты. Сильвера приподнял пальцами его подбородок. Губы Леона потрескались от ветра и распухли.

– Что ты делал на улице? Ты же мог погибнуть! – начал Сильвера, а потом вдруг спросил: – А где Сандор? Твой отец еще не вернулся домой?

Леон покачал головой, в глазах заблестели слезы. Он все еще задыхался, и говорить ему было трудно.

– Нет… мужчина… пришел… недавно… за моей сестрой…

– Какой еще мужчина?

– Черный, – ответил Леон. – Пришел к нам домой. Высокий и… злой… он велел сказать вам… «Сисеро ничего не забывает»…

– Сисеро? – Сильвера вспомнил имя чернокожего торговца героином, которого он засунул в помойный бак. – Когда это было?

– Наверное… наверное, минут десять назад. – Леон вцепился в руку священника маленькими дрожащими пальцами. – Он забрал Хуаниту, святой отец. Велел мне пойти к вам и сказать, что он ничего не забывает, а потом… забрал мою сестру и ушел! Куда он ее повел, святой отец? Что он хочет с ней сделать?

Сильвера остолбенел. Что забыл Сисеро в этом районе в разгар песчаной бури? Может быть, когда разгулялся ветер, он продавал очередную дозу героина и просто не смог выбраться отсюда? И что он теперь собирается делать с четырехлетней Хуанитой?

– В нашем доме есть еще люди, святой отец, – сказал Леон. – Многие окна разбиты, и песок залетает внутрь. Им трудно дышать.

– И много там людей?

– Миссис Родригес, семья Гаракас, мистер и миссис Мендоза, мистер Мелаццо и еще человек тридцать.

«Боже мой! – подумал Сильвера. – Что случится с сотнями других людей, запертых в этих ненадежных домах, когда их квартиры занесет песком сквозь разбитые окна и трещины, которые должны были заделать еще много лет назад? Они медленно задохнутся, если не найдут лучшего убежища!» Священник помедлил, а затем принял решение.

– Леон, ты ведь знаешь, где находится лестница на колокольню?

– Si. Вот за этой дверью.

– Правильно. А теперь слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты забрался на колокольню и открыл ставни. Там есть ручки, увидишь. После этого может подняться сильный ветер, так что будь осторожен. Потом ты должен взять веревку, свисающую с колокола, и дернуть за нее со всей силы. Колокол может поднять тебя в воздух, но это ничего, потом ты вернешься обратно. Только не отпускай веревку и продолжай звонить в колокол. Справишься?

Леон кивнул, глаза его засветились от важности задачи.

– Вот и хорошо.

Сильвера сжал плечо мальчика. Теперь нужно чем-то прикрыть лицо. Как только Леон выскочил за дверь, Сильвера принес из ванной полотенце, обернул им нижнюю часть лица, концы засунул под пиджак, чтобы ветер не сдернул повязку. Уже подходя к двери святилища, он услышал первый чистый удар Голоса Марии. Призывный, тревожный звук, металлически твердый и решительный. Над головой Сильверы заскрипела колокольня, и он представил, как качающийся колокол потянул хрупкого мальчонку вверх. Священник взялся за ручку двери и вышел. Ветер засвистел в ушах.

Лицо и волосы тут же залепило песком. Самого Сильверу едва не повалило на землю. Он совершенно ничего не видел, темнота словно бы сговорилась с ветром, заключив его в колодец с черными стенами из кружащегося вихря. Он начал пробивать себе дорогу по улице, урывками слыша Голос Марии, то звенящий, то стонущий над головой.

Вереница зданий медленно проступала из мрака. Когда Сильвера подошел к двери дома Леона, он уже совсем задыхался. Песок покрыл все полотенце и понемногу просачивался под него, забираясь в рот и ноздри. Лицо словно бы искромсало в клочья. Шагнув в вестибюль, Сильвера увидел на полу осколки разбитого окна входной двери. Немилосердный ветер завывал на лестнице и дергал его во все стороны одновременно. Он попытался дышать без защитного фильтра полотенца, но легкие и ноздри мгновенно обожгло огнем.

Священник постучал в первую дверь от входа. На стук выглянул Карлос Альва, выпучив черные глаза над грязным носовым платком, который он прижимал к лицу.

– Карлос! – крикнул Сильвера, хотя стоял всего в двух футах от хозяина квартиры. – Зови свою жену и детей! Вы пойдете вместе со мной в церковь!

Альва, похоже, не разобрал ни слова, поэтому Сильвера наклонился к самому его уху и прокричал то же самое еще раз. Альва кивнул и отправился в гостиную за семьей. Сильвера двинулся к следующей двери.

Он потратил сорок пять минут на то, чтобы собрать всех обитателей первого этажа – тридцать три человека, не считая младенцев на руках у матерей. Сильвера рассчитывал вывести их из дома живой цепочкой, взявшись за руки, но из-за младенцев возникли трудности.

– Слушайте меня все! – объявил Сильвера. – Нам нужно добраться до церкви! Слышите, как звонит колокол?

Теперь колокол звучал приглушенно, словно издалека, но Сильвера знал, что руки Леона едва не вылетают из суставов от усердия.

– Мы пойдем на этот звук! – прокричал священник, указывая в сторону церкви. – Ухватитесь за плечо того, кто стоит перед вами, и держитесь крепко-крепко. Я не хочу, чтобы женщины несли своих детей. Передайте их мужьям! Снаружи очень сильный ветер, так что нам нужно идти осторожно.

Со всех сторон на него смотрели испуганные глаза. Люди плакали и бормотали молитвы.

– Все с нами будет хорошо! Не бойтесь, просто держитесь! Проследите за тем, чтобы лица младенцев были прикрыты! Все позаботились о защите? Отлично! Вы готовы?

Кто-то всхлипнул. Карлос Альва, держа ребенка в одной руке, ухватился другой за плечо Сильверы. Священник вдохнул обжигающий воздух и вышел на улицу, люди потянулись за ним следом.

На несколько мгновений колокол перестал звонить. «Не останавливайся, Леон!» – мысленно обратился к нему Сильвера. А затем снова услышал, как колокол оплакивает погибших. Живая цепочка позади него растянулась под ветром, некоторые падали, но им помогали подняться. Никогда еще улица не казалось такой широкой, такой угрожающей. Сильвера чувствовал, что половина пути уже пройдена, потому что не видел ничего ни с той, ни с другой стороны, но полной уверенности у него не было. Внезапно позади раздался пронзительный крик, который все длился и длился. Потом поднялся до крещендо и быстро угас.

– В чем дело? – спросил Сильвера Альву, оглядываясь через плечо. – Кто кричал?

Альва передал вопрос по цепочке. Через мгновение он доложил священнику:

– Миссис Мендоза пропала! Что-то выдернуло ее из цепочки!

– ЧТО! – воскликнул Сильвера. – ВСЕМ ОСТАВАТЬСЯ ТАМ, ГДЕ СТОИТЕ!

Он на ощупь добрался до разрыва в цепи, где должна была стоять миссис Мендоза, между своим мужем и мистером Санчезом.

– Что с ней случилось? – спросил Сильвера у ее мужа, побледневшего от потрясения.

Мистер Мендоза не смог ответить, он только причитал снова и снова:

– Мария, Мария, Мария…

Сильвера поискал ее взглядом, но вокруг не было видно ни зги. Он посмотрел на Санчеза:

– Что случилось?

У Санчеза стучали зубы.

– Не знаю, святой отец, – взвизгнул он. – Секунду назад она держалась за мое плечо, и вдруг… ее не стало. Я слышал, как она кричала, а когда оглянулся, мне показалось… показалось…

– Что показалось?

– Что-то… может быть, человек… утащил ее…

Сильвера уставился в темноту, песок стекал по его щекам. Там не было ничего, вообще ничего.

– Замкните цепь, – услышал он собственный голос и ощупью вернулся во главу колонны.

Сердце бешено колотилось, живот скрутило от страха. Альва снова вцепился ему в плечо, и они двинулись дальше. Через десять секунд снова раздался приглушенный расстоянием вопль. Сильвера чуть не вывернул шею, оглядываясь.

– Фелиция! – завывала какая-то женщина. – Куда делась моя дочурка? ФЕЛИЦИЯ!

Женщина начала вырываться из цепи, но Сильвера проревел:

– ДЕРЖИТЕ ЕЕ! МЫ ИДЕМ ДАЛЬШЕ!

Неожиданно перед ним кто-то пробежал, но буря тут же поглотила темный силуэт. Сильвера остановился так резко, что каждый в цепочке со стуком ударился в спину идущего впереди. Священнику показалось, что это был мальчишка в черной куртке с ухмыляющемся серебряным черепом на ней. «Боже милосердный, защити нас! – подумал Сильвера. – Умоляю, помоги нам добраться до этой двери! УМОЛЯЮ!» Он двинулся дальше, пальцы Альвы впились в его плечо. Далеко позади, почти в самом конце цепочки, раздался еще один крик.

– НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ! – прорычал Сильвера, хотя и понимал, что его не смогут услышать.

Священник лишь надеялся, что они сомкнут цепь и продолжат путь. Теперь он постоянно ощущал какое-то движение вокруг – темные бесформенные силуэты метались туда-сюда в тучах песка. Он остановился у тротуара на другой стороне улицы. До двери церкви оставалось всего несколько футов и пять ступеней вверх по крыльцу.

– МЫ ПРИШЛИ! – крикнул он, и в то же мгновение рука исчезла с его плеча.

Сильвера обернулся и увидел, как Альву вместе с женой вытаскивают из цепи, оставив только их маленькую дочку, оцепеневшую от ужаса и все еще протягивающую руку туда, где она цеплялась за платье матери. Сильвера схватил ее за руку. Над головой неистово бил колокол. Сильвера распахнул дверь церкви и встал рядом, торопливо загоняя всех внутрь и пересчитывая. Из тридцати трех, вышедших из дома, до места добрались двадцать шесть. Как только последний переступил порог, Сильвера захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Дыхание со скрежетом вырывалось из легких. Многие из пришедших с ним людей попадали на колени перед алтарем и принялись молиться. Послышались крики и рыдания, дикая сумятица звуков.

Прежде Сильвера не верил в вампиров, да и теперь сомневался, верит или нет, но одно знал точно: кто бы ни прятался в этой буре, они не были людьми. Он дотронулся до плеча Хуана Ромеро:

– Поднимись на колокольню и смени Леона. Продолжай звонить, пока я не пришлю наверх кого-нибудь другого.

Хуан кивнул и ушел. «Если кто-то услышит колокол, – рассуждал Сильвера, – возможно, он сумеет добраться до церкви и будет здесь в безопасности». Священник закрыл лицо руками и молился о том, чтобы ему хватило сил. Он должен был снова выйти отсюда, чтобы проверить десятки других домов вокруг церкви и помочь всем тем людям, кого сможет отыскать. Сильвера боялся, что их окажется не слишком много. Но на этот раз он не выйдет на улицу неподготовленным.

Сильвера прошел к алтарю и взял с него тяжелое бронзовое распятие, замерцавшее, отражая золотистое пламя свечи. Но оно оказалось таким холодным. Это был символ надежды, но Сильвера ощущал внутри только темную, тоскливую безнадежность. Он обхватил пальцами острые грани распятия, сознавая, сколько глаз наблюдает сейчас за ним. С помощью распятия он мог бы пробраться в продуктовый магазин за консервами и бутылками с питьевой водой. Витражный образ Иисуса, вздрагивая время от времени под жестокими порывами ветра, смотрел на него строгими серыми глазами. «Ты же все равно умираешь, – сказал сам себе Сильвера, – чего тебе бояться? Почему ты должен цепляться за жизнь, как старуха, выжимающая последние капли из кухонного полотенца? Твои дни сочтены. Потрать их с пользой».

Он крепче сжал распятие, расправил полотенце на лице и вышел в песчаный водоворот.

XIII

– Напоминает те снежные бури, что случались у нас дома, – тихо сказал Уэс, наблюдая за тем, как песок засыпает последний чистый участок лобового стекла.

Они сидели в темноте. Соланж прижалась к нему, положив голову ему на плечо, и, хотя было ужасно жарко, ни он, ни она не возражали. Почему-то от этой близости обоим было легче.

– День назад Винтер-Хилл мог выглядеть этюдом в золотисто-коричневых тонах, но ночью налетала буря, а утром ты выглядываешь в окно и видишь, что весь мир побелел до самого горизонта. Деревья, дома, поля… вообще все. Когда выпадал такой снег, люди в Винтер-Хилле катались на санях, кроме шуток. Я тебе не рассказывал, что умею ходить на лыжах?

– Нет, – прошептала Соланж.

– Как я сказал – на чем я умею ходить?

– На лыжах.

– Громче!

– На лыжах!

– Gesundheit![77] Так о чем я говорил? Ах да, о санях. Это потрясающий способ передвижения. Последний раз я ездил домой на Рождество, и оказалось, что все там теперь катаются на этих проклятых снегоходах. Прогресс, правильно? Ну так вот…

Он решил, что лучше будет заткнуться, потому что вдруг понял, что дышать стало чертовски трудно. Наконец ему удалось глотнуть немного воздуха. Впрочем, он просто хотел подбодрить Соланж, ведь стоило им немного помолчать, как она начинала плакать. А он не мог вспомнить ни одной из приблизительно тысячи шуток, с которыми выступал перед публикой в Эл-Эй, Лас-Вегасе и Сан-Франциско, – только отдельные бессмысленные фразы из комедийных номеров: «Большой и твердый, есть у Роя Роджерса. Что это такое? – Ствол»; «Что сказал похмельный ангел разгневанному святому Петру после визита на землю прошлым вечером? „Прости, Петр, но я оставил свою арфу в Сан-Франц-диско“»; «Однажды в Африке миссионер вышел прогуляться и столкнулся со львом. Он опустился на колени и принялся умолять о пощаде, а лев улегся рядом с ним. „Дорогой брат лев, – сказал миссионер, – это так чудесно – видеть, что ты разделил со мной христианскую молитву, хотя всего мгновение назад я опасался за свою жизнь…“ А лев прорычал в ответ: „Не мешай мне молиться перед едой!“»

«Молиться, – подумал Уэс. – Пожалуй, сейчас это не самая глупая идея. Что я должен сказать? „Бог, вытащи нас отсюда, к чертям собачьим? Бог, не бросай покамест старину Уэса и Соланж? Бог, Ты вообще на чьей стороне?“» Ответ на этот вопрос казался сейчас до боли очевидным. «Я прошел долгий путь, чтобы умереть теперь в этой долбаной песчаной буре, – размышлял Уэс. – От студенческих вечеринок до баров, „Комедийного магазина“ и шумного успеха, более или менее шумного, и все это теперь оказалось кучей дерьма в хозяйственной сумке. Никаких агентов, находящих работу, никаких бухгалтеров, выискивающих способ уклониться от налогов, никаких писем от поклонниц, переполняющих почтовый ящик. Никто не скажет, как хорош я был сегодня, как много денег теперь я заработаю и как стану королем „Камеди-Хилл“ на долгое, долгое время… никого, кроме меня и Соланж».

«Ну что ж, – подумал он, – этого достаточно».

Мысли беспорядочно прыгали в его голове. «Где мы, черт побери, находимся? Застряли на шоссе, возможно, прямо посреди дороги, где-то в Восточном Эл-Эй. Вероятно, не под защитой домов, так что „мерседес“ теперь похож на песчаную дюну в пустыне Сахара. А вокруг бродят вампиры. Джимми умирает. Кричит от боли в предсмертной агонии. Звонит колокол. Воют сирены „скорой помощи“, на широкой зеленой лужайке мелькают вспышки огней. Звонит колокол. Сумасшедшая старуха в кресле, хватает меня за руку, перепугав до усера. Ежевичный бренди. Подъезжает полицейская машина. Звонит колокол. Паркер-центр, у девушки в лифте съезжает крыша. Звонит… КОЛОКОЛ?»

Он открыл глаза, даже не заметив, что начал проваливаться в сон. «Что это за звук? Минуточку, минуточку. МИНУТОЧКУ! Где-то звонит колокол! Или это только мое воображение?» Ему снова почудилось это – тихий, далекий стон, в котором слышалось что-то музыкальное, совсем не похожее на пронзительный свист ветра. А потом звук исчез, словно его никогда и не было. Уэс мягко встряхнул Соланж.

– Что случилось? – с трудом произнесла она, хриплым голосом, прерывисто дыша.

– Прислушайся. Минуточку… вот он! Ты слышала? Это же звонит колокол?

Она покачала головой:

– Нет, это ветер.

Веки ее опустились, и она снова положила голову ему на плечо.

– Не засыпай! – настаивал он. – Проснись и слушай! Говорю тебе, где-то там звонит колокол!

– Колокол… какой колокол?

Уэс снова услышал его – отчетливый, низкий музыкальный звук среди грубой разноголосицы бури. Кажется, он шел откуда-то справа, но Уэс не мог определить, с какого расстояния.

– Соланж, – сказал он. – Похоже, убежище ближе к нам, чем мы думали. Уверен, мы сможем дойти до него! Оно не должно быть очень далеко!

– Нет, – прошептала она. – Я хочу спать. Мы не дойдем…

– Дойдем!

Он снова встряхнул ее, теперь уже сильней, стараясь отогнать долгие, темные волны, что накатывались и расходились по его телу.

– Мы должны хотя бы попытаться! Давай, подними капюшон. Прикрой руками лицо, чтобы песок не попал в легкие. Ты сможешь это сделать?

– Не знаю… я так устала…

– Я тоже, но нельзя же оставаться здесь, когда безопасное место так близко! Мы поспим, когда доберемся туда, хорошо? Давай. Подними капюшон и постарайся прикрыть им лицо, вот так. – Он сам сделал это за нее. – Отлично. Я вылезу первым и вернусь за тобой. Сделай пару глубоких вдохов.

Она попыталась, морщась от напряжения. Воздуха в машине почти не осталось. В голове Уэса неистово гудело, темные волны приближались.

– Все, я открываю дверцу. Ты готова?

Соланж кивнула.

Уэс толкнул дверцу и понял, что ее зажало. В груди стремительно разрасталась паника. Он надавил сильнее, напрягая мышцы. Песок начал стекать со стекла тонким ручейком и проскальзывать в машину. Наконец Уэс приоткрыл дверцу ровно настолько, чтобы протиснуться в нее. Он протянул руку Соланж, она передвинулась на его сиденье и шагнула в слепящее буйство песка. Уэс уже провалился в него по колени. Стена песка скользила по нему, он попытался выбраться и чуть было не выпустил руку Соланж. В конце концов его лицо очистилось, он вытащил Соланж вслед за собой из наметенной к борту «мерседеса» песчаной дюны.

Уже стемнело, но сквозь изменчивые порывы ветра за рекой, в даунтауне, виднелись слабые искорки света. Позади Уэса лежал Восточный Эл-Эй, а дальше – абсолютная тьма. Ветер, похоже, немного ослабел с тех пор, как Уэс остановил машину; во всяком случае, ему больше не приходилось бороться за то, чтобы просто устоять на ногах. Песок по-прежнему обжигал лицо крапивой, а воздух пылал огнем, когда Уэс пытался вдохнуть сквозь зубы. Но все-таки это был воздух, и Уэс выяснил, что вполне может им дышать, если не разжимать зубы и не забывать каждую минуту сплевывать, чтобы прочистить рот. Высоко над ним завывали воздушные потоки: видимо, самая страшная часть бури поднялась вверх, и теперь ее безжалостные вихри кружились над городом. С «мерседеса» содрало всю краску. Шоссе впереди было усеяно автомобилями, точно так же ободранными до сверкающего металла. Вокруг них вырастали дюны высотой в шесть-семь футов, а потом рушились на капот и крышу. Большая часть натриевых фонарей вдоль дороги погасла, но оставшиеся бросали холодный голубоватый свет на картину запустения, которая снова напомнила Уэсу последствия снежной бури. Один из осветительных столбов впереди упал поперек шоссе, и его фонарь мерцал, словно гаснущий метеор.

Уэс снова услышал вдалеке стон колокола, где-то справа. Где-то в темноте Восточного Эл-Эй. Он выплюнул песок изо рта и прикрыл глаза рукой.

– Ты в порядке? – спросил он Соланж, поневоле переходя на крик.

В ответ она сжала его ладонь, и он направился к ближайшему съезду с шоссе, проваливаясь в песок на пару дюймов при каждом шаге. Они прошли мимо автомобиля, из которого торчали человеческие тела, как будто эти люди пытались прокопать себе дорогу к выходу, но так и не смогли. Соланж взглянула на посиневшее лицо одного из них и быстро отвела глаза. Дальше им попался еще один полузасыпанный песком труп с кривым оскалом ужаса на лице. Уэс представил себе, как это существо садится, стряхивая с себя песок, и шепчет: «Видишь? Я сбежал от них. О нет, я не позволил им схватить меня, а просто лег и уснул. Вот как следовало бы поступить и тебе. Это было бы намного проще…»

Звон колокола прозвучал ближе. Уэсу показалось, будто он разглядел съезд прямо перед собой под бледным сиянием натриевого фонаря.

– Ты все еще со мной? – спросил он.

– Все хорошо! Не беспокойся за меня!

Уэс едва не наступил на тела мужчины и женщины, которые лежали на дороге, взявшись за руки. Он обвел Соланж стороной, нервы его были на пределе.

Они уже начали спускаться по съезду, когда Уэс услышал вдалеке грохот. Он оглянулся через плечо и увидел свет фар, быстро приближающийся с востока. Мотоциклы, примерно пятнадцать или двадцать. Сердце едва не выпрыгнуло из груди – полицейский дорожный патруль! Он выпустил ладонь Соланж и принялся размахивать руками и кричать:

– Эй! Сюда! Сюда!

– Уэс, – сказала Соланж. – Постой… Я не уверена, что это…

Мотоциклы повернули к ним, оставляя позади след взвихренного песка. Уэс разглядел лицо переднего гонщика – белое, худое, с голодным огнем в глазах. Существо ухмыльнулось, широко открыло рот и жестом поторопило остальных. В призрачном голубом свете сверкнули клыки.

Словно в жуткой замедленной съемке, Уэс обернулся и протянул руку к Соланж, но вдруг в глаза хлынул ослепительно-белый свет, и тарахтящий рев мотоциклов навалился на него. Нога в тяжелом ботинке пихнула его в бок. Он упал на тротуар, и боль прострелила его насквозь. Несколько мгновений он висел неподвижно в темной пустоте, а затем медленно-медленно полетел вверх тормашками в ее утробу. Он услышал оттуда завывание ветра, треск выхлопных труб, смех и голос Соланж, зовущий его на помощь. Ее крики быстро затихли.

– Симпатичная сучка… такая приятная, такая ла-а-адная, – эхом прозвучал в голове Уэса чей-то голос. – Можешь забрать то, что осталось от этого, Викинг. О да, крошка, ты пора-а-адуешь Кобро…

Толчки в ребра привели Уэса в сознание. Чьи-то грубые, холодные руки перевернули его. Сквозь туман боли Уэс увидел перед собой лицо – широкое, бородатое, по-вампирски бледное.

– Живой, – сказал байкер. – Не сказал бы, что много, но я так прикидываю, на пару глотков хватит…

– Ты говорил, что следующий достанется мне, чувак! – выкрикнул кто-то.

– Викинг выше тебя рангом, Дикко, – ответил тот, кого называли Кобро. – Дай ему спокойно поесть. Ты возьмешь следующего.

– Черт! – проворчал Дикко. – В округе не осталось ничего, кроме мертвого мяса!

– Не переживай, чувак. Когда мы свяжемся с этими «Призрачными гонщиками» и остатками «Машины Смерти», то выкурим всех до единого. Вот тогда каждому хватит.

Викинг нагнулся над Уэсом и медленно открыл рот. Уэс разглядел серебряную вспышку в его глазах и свое собственное лицо, отраженное в этих безжалостных зеркалах.

– Засади ему, Викинг! – крикнул кто-то и рассмеялся.

Викинг вдруг заморгал и отдернул голову.

– Черт! Глаза жжет! – Он вскочил и отпрыгнул от Уэса, дрожа всем телом так, что его огромный живот закачался. – У этого ушлепка что-то спрятано под одеждой, Кобро! Что-то такое, от чего жжет глаза!

Он потер глаза и попятился.

Кобро отпихнул Викинга в сторону и встал над Уэсом, наклонился, злобно посмотрел на него и словно бы принюхался. А еще через мгновение зажмурил глаза от боли и тоже убрался прочь.

– Что там у него, Кобро? – спросил Викинг. – Что там, что там?

– Заткнись! – Кобро протер глаза и свирепо зыркнул на Уэса. – Не важно, что там. У него сломаны ребра. Когда ветер поднимется снова, он будет лежать под двумя футами песка. Забудь про него.

Викинг зачерпнул горсть песка и бросил в Уэса.

– Ты умрешь, засранец! – с яростью проговорил он. – А умирать будет очень хо-о-олодно…

– Идем. – Кобро прошел мимо, и теперь Уэс уже не мог его видеть. – Я заберу с собой твою черную сучку, мистер. Ей будет приятно и тепло в замке, старина Кобро об этом позаботится. А ты полежи здесь и обдумай все это, хорошо?

Моторы прибавили обороты. Уэс попытался подняться на ноги, но левый бок, поврежденный при аварии «кадиллака» Джимми, взорвало болью. Задыхаясь, он повалился на спину. Мотоциклы унеслись прочь, рыча, как дикие звери.

– Соланж! – попытался выкрикнуть он, но получился лишь слабый шепот.

Потом они исчезли из виду, а вскоре затих и рев моторов.

– Соланж… – простонал Уэс и свернулся клубком, готовясь к смерти.

Колокол продолжал звонить, но теперь казалось, что он находится на другом краю света.

И тут его обожгло гневом. «Ты не можешь умереть! – приказал себе Уэс. – Нужно отыскать Соланж! Нельзя допустить, чтобы она стала… такой же, как они!»

Он приподнял голову и прошептал:

– Я отыщу тебя!

Подождав немного, он перевернулся на живот и пополз, скользя по песку, словно раздавленный заяц, каждое движение отдавалось мучительной болью. Уэс благодарил Бога за тот амулет, который подарила ему Соланж; он не знал, как действует эта штука, но она не позволила вампирам укусить его.

Уэс начал считать удары колокола, чтобы удержать себя от сползания во тьму:

– Раз… два… три… четыре… пять…

Гнев подталкивал его вперед, однако он чувствовал, что где-то в темноте за ним стоит, ухмыляясь, какая-то мерзкая тварь и пытается оттащить назад водевильным крючком. Но он продолжал ползти.

XIV

Под потолком тускло горели лампы, освещая бетонные стены фабрики в Хайленд-Парке. Время от времени они гасли, и тогда конвейерная лента тоже останавливалась, а рабочим приходилось перетаскивать гробы в темноте. Но пока напряжение оставалось хоть и слабым, но более или менее постоянным, конвейер продолжал гудеть, и шестеренки крутились исправно. Сверкающие гробы текли по ленте один за другим, все быстрей и быстрей. Рабочие со скрытыми темнотой лицами кивали и довольно ухмылялись. Скоро им разрешат выйти отсюда и немного перекусить, а их место займет другая смена. По приказу Мастера фабрика теперь работала от заката до рассвета, что бы там ни было с электричеством. Если дисковые пилы переставали крутиться, в запасе всегда были ручные пилы, напильники и другие необходимые инструменты.

На погрузочной площадке в конце конвейерной ленты, рядом с шеренгой тяжелых грузовиков-трейлеров, была насыпана огромная куча бурой песчаной калифорнийской земли, доставленной самосвалами. Прежде чем погрузить гробы в трейлеры, рабочие насыпали в каждый из них изрядную земляную подушку. После этого гробы были готовы к отправке.

Один из рабочих, известный в прежней жизни как Митчелл Эверетт Гидеон, оперся на лопату, ожидая, когда лента доставит следующий гроб. Лицо его было измазано в грязи, глаза потемнели и ввалились. Он холодел от голода, но успокаивал себя мыслью о том, что примерно через час прозвучит фабричный гудок, и тогда он сможет насытиться. Ему даже не придется тратить время на охоту, потому что один из трейлеров был заполнен людьми, присланными Мастером в подарок за хорошую работу.

Подошел следующий гроб. Гидеон набросал на дно земли, утрамбовал ее лопатой, а потом гроб двинулся дальше, к трейлеру. Грузовики постоянно уезжали и приезжали, и ему было приятно видеть такую слаженность. Теперь Гидеон ощущал себя важным элементом огромного механизма, куда более важным, чем был когда-либо прежде. Он даже встречался с Мастером и рассказал все, что знал о фабрике, о том, как изготавливают гробы и как добиться от рабочих наивысшей производительности. Мастер остался очень доволен и спросил у Гидеона, может ли рассчитывать и дальше на его помощь и предложения. Гидеон, конечно же, согласился.

Прибыл еще один гроб. Гидеон насыпал в него немного земли, работая с новообретенной силой, и проследил за тем, как он едет по конвейеру дальше. Еще один трейлер выехал с погрузочной площадки, а на его место задним ходом встал другой. Гидеон был до исступления счастлив, ощущал исступленную любовь к Мастеру. Ему обещали даровать вечную жизнь… вечную юность.

Все его сны стали явью.

XV

К исходу второго часа отец Сильвера отыскал больше пятидесяти человек и проводил их в церковь. Кто-то из них словно оцепенел, кто-то впал в истерику, остальные тихо всхлипывали. Святилище наполнилось жизнью – младенцы кричали, взрослые плакали и молились или бормотали что-то на грани безумия. Сильвера назначил четверых мужчин следить за порядком; некоторые порывались пойти с ним, когда он снова отправился на поиски, но священник твердо отказал им.

Только так Сильвера мог сохранять спокойствие во время этих вылазок. Он не хотел, чтобы на его совести оказалась потеря кого-то из них. Никогда еще он не заставлял себя сделать ничего более ужасающего, чем этот шаг через порог на темную улицу, под безжалостно хлещущий песком ветер. Он отчаянно дрожал, хватка ослабла, и не раз ему казалось, что он не удержит тяжелого бронзового распятия. Но Сильвера мысленно приказывал напряженным, истощенным мышцам потерпеть еще мгновение, еще секунду. Руки изнемогали из-за коварного предательства тела.

Теперь, снова оказавшись на улице, Сильвера остерегался бегущих силуэтов. Он уже не раз встречал их, а один подобрался угрожающе близко, но вдруг остановился, развернулся и умчался прочь. Священник решил, что он испугался распятия, как в старых фильмах про вампиров. Сильвера двинулся дальше, радуясь тому, что ветер стих и можно различить дома на другой стороне улицы. Расцарапанное песком, распухшее лицо жутко саднило, но он по привычке продолжал щуриться, оставляя вместо глаз только узкие щелки. Голос Марии призывно звонил за спиной, эхо разносилось от улицы к улице. Он прошел мимо продуктового магазина, витрину которого выбил отброшенный ветром помойный бак, и мысленно отметил, что нужно будет вернуться сюда за пищей и водой для тех, кто собрался в святилище. Священник уже собирался зайти в дом на Маркеса-стрит, в трех кварталах от церкви, когда услышал чей-то крик:

– Отец Сильвера! Помогите!

Это был голос маленькой девочки, и священник поначалу не узнал его. Но потом снова услышал: «Пожалуйста, помогите!» А вслед за этим – затихающие, прерывистые рыдания. Сильвера окинул взглядом улицу, затем поднял глаза и увидел в разбитом окне третьего этажа Хуаниту Ла Паз, чье крохотное личико едва выглядывало над подоконником. Маленькие пальчики крепко сжимали оконную раму, глаза округлились от страха.

– Пожалуйста! Я хочу к папе! Я хочу…

Она снова заплакала, закрыла лицо руками, а потом скрылась из виду.

Глубоко увязая в песке, Сильвера перебежал улицу и вошел в дверь. Дом выглядел заброшенным и был таким же горячим и грязным, как чашка с чили в руках уличного торговца. Сильвера шагал через две ступеньки и совсем запыхался, когда добрался до коридора на третьем этаже, заваленного старыми газетами, сломанной мебелью и рваной одеждой. Стены покрывали граффити с кляксами, похожими на краску или засохшую кровь. Сильвера остановился, пытаясь расслышать детский плач.

– Хуанита? – позвал он. – Это отец Сильвера! Где ты, querida?[78]

Наконец он услышал сдавленные всхлипы за третьей по счету дверью. Девочка стояла босиком в комнате, заклеенной плакатами «Власть народу». Глаза под короткой черной челкой были тусклыми и мутными, словно – «О боже мой!» – подумал Сильвера – девочку накачали наркотиками. Она смотрела на него и дрожала.

– Слава богу, я нашел тебя.

Священник наклонился и обнял ее. Девочка не шевельнулась, ее руки висели вдоль тела, как тряпки.

– С тобой все в порядке?

– Si, – тихо ответила она, глядя словно бы сквозь него.

– А где тот человек, что забрал тебя? Куда он делся?

– Ушел далеко. Пожалуйста, помогите мне, я хочу к папе. Ушел далеко. Пожалуйста, помогите мне, я хочу…

Взгляд девочки чуть сместился в точку над его правым плечом, и Сильвера различил ртутный блеск ужаса, застывшего под кукольной маской ее лица.

Сильвера обернулся как раз в тот момент, когда Сисеро с торжествующим воплем выскочил из-за двери.

Они столкнулись и повалились на пол. Сисеро зашипел и попытался отвести подбородок священника назад, чтобы добраться до яремной вены. Сильвера старался выдавить мерзкой твари глаза, но каждый раз Сисеро дергал головой, уклоняясь от удара. Сильвера крепко сжал распятие, а свободной рукой нанес апперкот в челюсть вампира. Сисеро моргнул, но, похоже, не почувствовал боли. Сверкнули клыки, и голова вампира метнулась вперед. Сильвера вскинул руку к шее и плюнул в глаза твари. Сисеро отшатнулся, и Сильвера еще раз ударил его кулаком с такой силой, что у него самого загудело плечо. Прежде чем тварь успела снова вцепиться в него, он изогнулся, высвободил колено и ударил им с чудовищным, сокрушающим бедра усилием. Сисеро отбросило через всю комнату, но он быстро вскочил на ноги.

Сильвера поднялся, тяжело дыша. Он ухватил Хуаниту за плечо и сильно встряхнул, пытаясь вырвать ее из-под власти вампира.

– Встань мне за спину, Хуанита! Скорее!

Но девочка стояла как зачарованная и ничего не понимала.

Сисеро ухмыльнулся, и его клыки выскользнули наружу.

– Все не так просто, мистер священник. О не-е-ет. Ты теперь на территории старины Сисеро. Придется тебе играть по моим правилам.

Вампир шагнул вперед, и его пальцы изогнулись, словно когти.

Сильвера отступил на шаг. Распятие в кулаке приобрело тяжесть свинца. Дрожащей рукой священник выставил его перед собой.

– Изыди! – приказал он. – Твой Мастер мертв, Сисеро! Он уничтожен!

Вампир остановился, лицо его скривилось. Но вдруг запрокинул голову и расхохотался:

– Изыди? Ха-ха! Чувак, ты насмотрелся старых фильмов! Ха-ха! – Его глаза вспыхнули. – Сисеро Клинтона не устыдишь тем, кто он такой! Все равно я никогда не верил в религиозную чепуху, чувак, так что эта штуковина ничем не сможет навредить мне! И ты ошибаешься. Мастер жив! Он сейчас во мне, и я голоден, оч-ч-чень голоден…

Он шагнул вперед, его когти задергались, лицо рассекла жуткая, зловещая ухмылка.

Сильвера прижал девочку к стене, заслоняя собой от вампира. Она продолжала повторять, как заезженная пластинка:

– …Ушел далеко. Пожалуйста, помогите мне. Я хочу к папе…

– Я разделаюсь с тобой не спеша, мистер священник, – прошипел Сисеро. – Тебе будет очень больно.

Он сжался, согнув колени перед прыжком, и бросился к горлу священника плавным звериным движением.

Но Сильвера не растерялся. Он яростно махнул бронзовым распятием, целясь в голову вампира. Сисеро увернулся, но острый край рассек ему шею, оставив обжигающую рану. Мертвая кожа сморщилась и свернулась, пытаясь закрыть дымящийся разрез. Под раной виднелась желтовато-белая плоть вампира, но никакой крови не было. Сильвера сделал быстрый шаг вперед и ударил еще раз, в то же самое место. Края раны зашипели и расползлись. Сисеро отшатнулся, пытаясь прикрыть ее руками. Силы стремительно оставляли Сильверу, пальцы начали разжиматься. Он сделал обманный выпад в глаза твари, а сам снова ударил по шее. Серая кожа лопнула, как прогнившая марля, обнажая мертвые ткани и вены. Следующий удар едва не отделил голову Сисеро от тела. Вампир опять пошатнулся, размахивая руками от боли. Голова его повисла под прямым углом, лицо исказилось яростью, клыки со щелчком сомкнулись, пытаясь добраться до человеческой плоти.

Сисеро с криком бросился вперед и попытался вырвать распятие из рук Сильверы. Собрав остатки гаснущих сил, священник размахнулся.

От удара голова Сисеро оторвалась и отлетела в угол. Обезглавленное тело покачнулось, когти вцепились в пиджак священника и застряли там, все еще подергиваясь. Сильвера почувствовал, как сквозь него пробегают волны холода, и услышал исполненный ужаса собственный крик. Он шарахнулся в сторону от твари, труп рухнул на пол возле его ног.

Только тогда Хуанита закричала и прыгнула на руки Сильверы. Он обнял ее и прижал лицом к своему плечу, чтобы она не видела больше никаких ужасов. В другом конце комнаты отрубленная голова продолжала щелкать клыками, словно жуткими кастаньетами. Тело под ногами священника внезапно задергалось, извиваясь, словно умирающая змея.

– Помоги нам Господь! – выдохнул Сильвера.

Труп все еще шевелил конечностями, пытаясь подползти к голове в углу. Сильвера не стал выяснять, что случится, если это произойдет. С повисшей на его шее Хуанитой, он поднял распятие над головой и вонзил в позвоночник твари, пригвоздив ее к полу. Затрещали кости и доски; вампир продолжал корчиться, пытаясь оттолкнуться ногами, но распятие надежно удерживало его. Клыки заскрежетали друг о друга. Сильвера оставил распятие на месте, обхватил Хуаниту обеими руками и бросился прочь из комнаты.

Оказавшись на улице, священник вдруг понял, что они с девочкой остались без защиты, но он не сомневался, что тело Сисеро непременно доползло бы до головы и каким-то образом снова соединилось с ней в единое целое, если бы распятие не удерживало его. От этой мысли Сильверу едва не стошнило. Со всех сторон ему мерещились движущиеся тени. Он побежал во всю прыть, его легкие хрипели, как кузнечные мехи. Вдруг ему послышалось, будто что-то приближается сзади, но когда он отважился оглянуться, то ничего не увидел.

До церкви оставалось меньше квартала, когда Сильвера увидел лежавший посреди дороги труп. Священник уже пробегал мимо, когда рука шевельнулась и схватила его за лодыжку, едва не опрокинув на землю. Человек приподнял голову со спекшимся песком на лице и прошептал:

– Помогите…

Призрачный город

Четверг, 31 октября

I

Томми Чандлер беспокойно заерзал. Прозвенел звонок с последнего урока, эхом разносясь по длинным, тихим коридорам средней школы Фэрфакса. Томми побежал, пытаясь удержать свои учебники. Оглядываясь назад, он видел неотступно следующую за ним тень, размахивающую длинными руками, как орангутан из «Убийства на улице Морг». И слышал омерзительный гортанный голос, накатывающийся на него, словно приливная волна:

– Я тебе говорил, чтобы ты больше не возвращался, ушлёпок… говорил… говори-и-ил…

– Отвяжись! – крикнул Томми срывающимся голосом. – Отстань от меня!

И тут он выронил учебники, рассыпав по всему коридору, который внезапно начал менять очертания, вытягиваясь до невероятных размеров, как в декорациях из «Тысячи пальцев доктора Ти». Он остановился, чтобы подобрать книги, но они выскальзывали у него из рук, а из-за спины быстро приближалось буханье армейских ботинок Быка Тэтчера. Тень упала на Томми, словно зимняя буря, он в ужасе поднял глаза…

…на будильник рядом с кроватью. Томми услышал пронзительный звон и протянул руку, чтобы нажать на кнопку, но не успел этого сделать, потому что внезапно стало тихо.

– Кто это? – услышал Томми голос отца. – Почему вы молчите? Черт возьми, Синтия, или это звонил какой-то сумасшедший, или…

Томми сел в постели и нащупал на прикроватном столике запасные очки. Надел их и посмотрел на часы, они были механические и поэтому не вырубились в девять сорок, когда отключили электричество. Часы показывали пять минут первого. «Кто это мог звонить?» – удивился Томми. Ветер все еще свистел за окнами, прерываемый беспорядочным стуком песка по стеклу. Перед тем как экран телевизора почернел, в специальном сообщении о погоде по Кэй-эй-би-си сказали, что ожидается скорость ветра между тридцатью пятью и сорока милями в час. А потом и телевизор, и свет погасли.

Телефон зазвонил опять. Томми услышал приглушенные ругательства отца, поднимающего трубку.

Когда Томми возвращался сегодня из школы, жаркий восточный ветер подталкивал его в спину. Подняв голову, он сразу понял, что надвигается буря, потому что густые тучи кувыркались по небу до самого горизонта. Ничего похожего он не видел даже в Денвере. Но безумная буря все же не казалась чем-то настолько невероятным, как вчерашнее чудо в школе. Разумеется, ему пришлось вернуться в раздевалку, но когда он начал торопливо собирать учебники, Марк Сутро сказал Томми, что Бык Тэтчер и Росс Уир не придут в школу и можно ни о чем не беспокоиться. Томми все еще стоял возле своего шкафчика, когда вошел Бадди Карнс, но тот даже искоса не поглядел на него. А сегодня занятий, возможно, вообще не будет. «Было бы здорово», – подумал Томми. Тогда он сможет посмотреть «Флэша Гордона» и «Триллер» по мексиканскому каналу… если, конечно, электричество снова включат.

Он встал с кровати. Со стены на него сердито смотрел с плаката Орлон Кронстин в гриме из «Короля вампиров». Томми прошел в коридор и постучался в дверь отцовской комнаты. Отец, худой, бледный мужчина в таких же, как у сына, очках с толстыми линзами, выглянул из-за двери:

– Почему ты не в постели, Томми?

– Я проснулся от телефонного звонка. – Он зевнул, приподнял очки и потер глаза. – Кто это звонил?

– Не знаю. Какой-то идиот, который даже не ответил. Я слышал только помехи, но не голос. Шел бы ты спать.

– Буря все такая же сильная, да, папа?

– Да, такая же. – Отец помедлил секунду и открыл дверь шире. – Хочешь зайти и поговорить?

Мать Томми, выпускница Редклиффского колледжа, с острым подбородком и темными напряженными глазами, сидела на кровати, подтянув ноги к груди и укутав себя горой из одеял. Она смотрела на задернутые бледно-зеленые занавески, наблюдая за тем, как они колышутся каждый раз, когда шальной шепот ветра проскальзывает в комнату сквозь оконный переплет. Мать оглянулась на Томми с натянутой, кривоватой улыбкой:

– Ты тоже не можешь уснуть?

– Ага.

– Похоже на ураган. Боже ж ты мой, ты когда-нибудь слышал об ураганах в Калифорнии?

– Он уже не такой страшный, как раньше, – тихо ответил отец, садясь на край кровати и поглядывая на телефон. – Я все думаю, какого черта нам звонили? Кому-то вздумалось пошутить?

– Не очень-то смешно, – сказала Синтия.

Томми подошел к окну, отдернул занавеску и посмотрел на улицу. На мгновение ему показалось, что он вернулся в Денвер, – повсюду лежал снег. Куча за кучей, местами уже засыпало машины. Но потом Томми увидел поваленную пальму, с которой ветер сорвал все листья, оставив лишь толстый уродливый ствол, и только тогда вспомнил, что это Калифорния и снега тут быть не может. Это песок, густой и горячий, постепенно скапливающийся в подобные горам дюны.

– Откуда взялся весь этот песок, папа? – спросил он, и сердце забилось чуть быстрей.

– Из пустыни Мохаве. Ветер принес его сюда через горы. И возможно, это к лучшему.

– Да, – согласился Томми. – Конечно к лучшему.

Он напряг зрение, силясь разглядеть сквозь вихрящуюся желтую пелену дом Вернонов.

– Я вовсе не хотел переезжать в Калифорнию, – сказал отец Томми. – Я говорил мистеру Оуксу, что полностью предан «Ахиллесу» и, конечно же, мечтаю о повышении, но… – Он посмотрел на жену. – Жаль, что мы не могли остаться в Скоттсдейле. Это и в самом деле очень красивый город, и там не нужно беспокоиться из-за дорожных пробок, или смога, или сбежавшего из тюрьмы сумасшедшего убийцы…

– Папа… – очень тихо проговорил Томми, не уверенный в том, что именно он увидел, вообще не уверенный, что действительно что-то видел, но решивший, что должен об этом сказать.

– И вот теперь, – продолжал отец. – Господи, нет ни электричества, ни… Где наш транзисторный приемник, Синтия?

– Папа, – снова позвал отца Томми. – Там…

– Тот, что ты купил в «Кей-марте»? Думаю, он так и лежит запакованный в коробке, дорогой. Наверное, в шкафу в коридоре. Сомневаюсь, чтобы батарейки еще работали. Попробую найти его. Томми, раздобудь где-нибудь свечи и спички, раз уж мы не собираемся спать, хорошо?

Томми кивнул и снова посмотрел в окно. Человека, который ему привиделся – тот стоял среди песчаных сугробов во дворе дома Вернонов и как будто смотрел прямо на него, – там больше не было. Томми повертел головой, но никого так и не углядел, если он вообще кого-то видел на самом деле. И все-таки по спине у него пробежал холодок. Он отправился за свечами и спичками, прошел по коридору мимо отца, роющегося в стенном шкафу, и нащупал дорогу к лестнице на кухню. Ветер выл и свистел по всему дому, пытаясь вырвать его из фундамента, но в самом центре их жилища, похоже, образовалась дыра сверхъестественной темноты и тишины, которая прокралась внутрь, когда отключили электричество. Томми принялся открывать ящики один за другим. Он быстро нашел пару свечей, но ему нужны были еще и спички. Обшарив полку над раковиной, он краем глаза заметил какое-то движение за окном, выходящим в их крошечный задний дворик. Томми не был уверен в том, что именно он видел, но, кажется, это что-то… бежало. Когда он снова посмотрел в окно, сердце его вместо крови принялось перекачивать ледяную воду.

– Эй, мама! – крикнул он. – Где у нас спички?

– Посмотри под раковиной, – отозвалась она.

Он открыл шкафчик под раковиной и наконец отыскал большую коробку спичек «файер-чифс», которые можно зажечь где угодно. И вдруг из передней части дома донесся отвратительный стук, а потом, похоже, в гостиной посыпались на пол вещи. Он бросился из кухни к лестнице, и в лицо ему ударил песчаный вихрь. Входная дверь повисла на одной петле, а кофейный столик отлетел к стене.

– Томми? – позвал сверху папа. – Что там у тебя случилось?

– Дверь открыта! – ответил он. – Ее распахнуло ветром… наверное.

– Господи, если песок попадет внутрь… Томми, ты сможешь ее подпереть?

– Попробую!

Под завывания ветра он пересек комнату, таща за собой стул, чтобы заблокировать дверь. Стул выдержал напор, свист в щелях дверного косяка теперь сделался еще яростней. Пока Томми торопливо поднимался по лестнице, по его спине, от шеи вниз, пробежали мурашки.

Отец нашел приемник и настроил его на Кей-эй-эл-эй. Зазвучала рок-музыка, певец голосил о том, что каждый занимает свое место в пищевой цепочке. Томми зажег свечи и поставил по обеим сторонам кровати. Когда песня закончилась, диджей хриплым голосом завел свою скороговорку, но его хриплый голос искажали помехи:

– Да-а-а! Это был Тонио Кей с его «Жизнью в пищевой цепо-о-очке»! А ведь все это и вправду происходит прямо сейчас, правда же, братья и сестры? Дайте-ка я расскажу-у-у вам, о чем сообщили старине Тигру Эдди разведчики. Целая толпа прекрасных и юных застряла в Голливудском развлекательном центре на Лексингтон-авеню. Просто приходите туда пораньше, чтобы выбрать лучший вариант, понимаете? Они разбросаны по всей Роузвуд-авеню, просто нужно стучать и стучать в каждую дверь, пока вам не улыбнется удача…

– О чем это он говорит? – обеспокоенно спросил папа, посмотрев на Томми.

– …Старина Тигр Эдди будет с вами всю ночь напролет, примерно до пяти тридцати. Маленькая подсказка, от которой у вас потекут слюнки. Целых шестьдесят – пересчитайте, шестьдесят – спрятались в Еврейском центре в Вест-сайде, между Олимпийским бульваром и Сан-Винсенте. Напоминаю: Мастер не хочет, чтобы они были старыми, врубаетесь? Если найдете какого-нибудь старого пня, сделайте нам всем одолжение, вышвырните его куда подальше, хорошо? Ага! Врубайтесь!

– Господи! О чем… о чем он говорит?

И тут кто-то шагнул в открытую дверь спальни.

Это оказался мистер Вернон, с ярко горящими на мертвенно-бледном лице глазами. Он был одет в темные брюки и грязную белую рубашку, и даже в тусклом свете свечи Томми разглядел бурые пятна на воротнике. Сердце выскочило из груди и застряло в горле, так что он чуть не задохнулся. Мама вскрикнула, а папа развернулся так резко, что очки едва не слетели с носа.

– Пит! – проговорил папа дрогнувшим голосом. – Что вы… то есть… как вы?..

– Решил зайти в гости, – с легким шипением в голосе ответил Пит Вернон. – Ох, вы только послушайте, какой ветер. Разве это не чудесно?

– Как вы… вошли?

– Через переднюю дверь, разумеется. Как входят все гости. Я привел с собой жену. Диана!

Она тоже вошла. Оба встали в дверях, бледные и ухмыляющиеся.

– Дон? – тихо обратилась мама к папе. Она побледнела, глаза ее залило страхом.

– Дон, – прошелестела Диана Вернон, пропуская имя сквозь свернутые в трубочку губы.

Ее взгляд медленно переместился на Томми, прожигая адским огнем. Она усмехнулась, широко раскрыв рот, и разум Томми взвизгнул от жуткого слова «ВАМПИР», которое он слышал в тысяче фильмов: «ВАМПИР» – когда сидел в уютном кресле, на безопасном расстоянии; «ВАМПИР» – в своем маленьком безопасном мирке; но теперь это было наяву – ВАМПИР – наяву, наяву, наяву…

– Нет! – попытался крикнуть он, но из горла вырвался только сдавленный хрип.

Миссис Вернон пронеслась мимо него, как сухой ветер, неотвратимо приближаясь к его отцу.

– НЕТ! – завопил Томми и прыгнул на нее сзади, пытаясь удержать.

Зашипев, она изогнулась, а в следующее мгновение ледяные руки мистера Вернона схватили его и отшвырнули, словно мешок с тряпками, в коридор. Томми больно ударился о стену и сполз на пол, голова закружилась от боли и страха. Мать закричала, а вслед за этим прозвенел пронзительный, кошмарный хохот, и Томми показалось, что он сойдет с ума раньше, чем прекратится этот зловещий смех.

Но когда он утих, послышались всасывающие звуки, и они были несравнимо ужасней.

А потом прекрасный и жуткий голос прошептал:

– Томми?

Он поднял глаза, и лицо в один миг покрылось холодным потом.

Это была она. Неторопливыми, мягкими шагами она поднялась по лестнице и подошла к нему. Ее длинные золотистые волосы расплескались по обнаженным плечам. На ней был фиолетовый топик, глубокая ложбинка пупка выступала над обтягивающими джинсовыми шортами в разноцветных заплатках – на одной из них Снупи улегся сверху на собачью конуру, другая желала всем «Хорошего дня!». Мышцы на ногах перекатывались, пока она подходила к Томми, и он даже в темноте разглядел пугающий блеск в ее глазах. Солнце больше никогда не прикоснется к этой прекрасной коже.

– Томми, – прошептала она, улыбаясь, и эта улыбка делала ее невероятно красивой, даже сейчас.

Она протянула ему изящную руку и тихо спросила:

– Ты не хочешь развлечься со мной, а?

– Но ты же… мертвая, – проговорил Томми с таким усилием, что пот ручьями потек по лицу. – Ты больше не Сэнди Вернон. Ты больше не человек…

– Ты не прав, Томми. Я все еще Сэнди. И мне известно, как сильно ты меня хочешь, Томми. Я всегда это знала. Поэтому мне так нравилось поддразнивать тебя, показывая свои ноги. И я тоже хочу тебя, Томми. Очень си-и-ильно хочу…

Она шагнула ближе и потянулась к нему. Ее глаза сияли порочным, взбаламучивающим душу обещанием. Он весь горел и в то же время чувствовал лютый холод, как будто стоял на пороге ада, а за спиной бушевала снежная буря. Все его мысли скатывались к ней, рисуя чудесные картины того, что может случиться, когда он возьмет ее за руку – «НЕТ!» – и она отведет его в свою комнату, к своей кровати – «НЕТ, НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!» – и дальше будет лучше, чем все, что он только мог себе представить, даже лучше Мексиканского фестиваля фильмов ужасов – «ОНА ЗАЛЕЗЛА В ТВОИ МЫСЛИ, ПРОГОНИ ЕЕ!» – даже лучше, чем три фильма с Орлоном Кронстином подряд, и всего-то нужно просто лечь на спину и позволить ей – «ПРОГОНИ ЕЕ, ОНА УЖЕ СОВСЕМ БЛИЗКО!» – делать с собой все, что она захочет, все, что захочет, все…

– УХОДИ! – закричал Томми. – УХОДИ!

Он увернулся от ее цепких рук, от клыков, выступивших из-под полных, сочных губ, и бросился бегом по коридору. Ворвался в ванную и заперся там за мгновение до того, как прекрасная вампирша застучала в дверь.

– Впусти меня! – в бешенстве провизжала она. – Впусти меня немедленно, мелкий ублюдок!

Дверь задрожала от страшного удара, древесина начала трескаться. Удары посыпались один за другим, все быстрей и быстрей, и Томми решил, что мистер и миссис Вернон пришли ей на помощь и тоже принялись вышибать дверь. Доску рассекла огромная трещина, дверь проседала на глазах.

Томми сообразил, что все еще сжимает в кулаке коробок спичек. Ну и какой от них толк? Громкие крики снаружи мешали ему думать. Он открыл аптечный шкафчик, сметая в сторону баночки с витаминами, таблетки от кашля и простуды. Ничего полезного там не нашлось. Вдруг дверь раскололась, все трое вампиров набросились на него, словно хищники, жаждущие разорвать добычу на куски, и потащили его из ванной.

Томми вцепился в баллончик с маминым спреем для волос, что стоял над раковиной. Когда рука мистера Вернона потянулась к его горлу, он взмахнул спичкой, пытаясь чиркнуть ею об стену, но промахнулся. А Сэнди все норовила схватить его за руку, пронзительно крича:

– ОН МОЙ! МОЙ! ТАК НЕЧЕСТНО!

Томми вытянул руку так, что она едва не вылетела из сустава, и провел спичкой по штукатурке. Спичка зашипела и вспыхнула, осветив внезапный взрыв страха в глазах вампиров. Томми сбросил крышку с баллончика и надавил большим пальцем на клапан. Он почувствовал сладкий цветочный запах, и перед глазами мелькнул образ обескровленной матери, лежавшей в соседней комнате. Он поднес спичку к баллончику как раз в то мгновение, когда мистер Вернон с гортанным, звериным рычанием бросился к его шее.

Из баллончика выстрелила двухфутовая струя пламени. Миссис Вернон завизжала, и Томми ткнул голубоватым факелом прямо в лицо ее мужу.

Мистер Вернон взревел от боли, когда пламя ударило в глаза. Он пошатнулся, попятился из ванной, и они с Сэнди на мгновение застряли в дверном проходе, отпихивая друг друга. Томми бросился следом, не снимая пальца с клапана баллончика. Вампиры на бегу спотыкались один о другого.

– Вернитесь и сражайтесь! – кричал им Томми. – Давайте, же, безмозглые твари!

Он забылся на секунду и отпустил палец. Пламя тут же погасло. Глаза Сэнди сверкнули, и она кинулась к нему по коридору. Томми помчался в ванную, где он просыпал на пол спички. Чиркнул одной из них, и пламя вспыхнуло снова; на этот раз он прихватил с собой больше спичек. Сэнди остановилась прямо за дверью в ванную и повернула назад.

– Мы до тебя доберемся! – прошипела она с верхней площадки лестницы. – Мы вернемся за тобой, вот увидишь!

А потом они унеслись вниз по лестнице и скрылись.

Томми еще целую минуту не мог шевельнуть пальцем. Пламя уже погасло, а он так и стоял в клубах вонючего дыма. Томми весь дрожал, но боялся заплакать, потому что понимал: стоит только начать, и он уже не сможет остановиться. И он не сомневался, что эти твари сделают то, что обещали, – они вернутся.

Прошло много времени, прежде чем он заставил себя войти в спальню родителей. Из транзистора на полу все еще рычал голос Тигра Эдди:

– О, да-а-а, братья и сестры, у меня для вас действительно прекрасные новости, если вы сейчас охотитесь в районе Санта-Моники. Похоже, целая толпа застряла в аэропорту, ожидая самолетов, которые никогда не взлетят, врубаетесь? Вы доберетесь туда первыми и на славу позабавитесь там за старину Тигра Эдди, хорошо? Я буду держать вас в курсе дел до конца эфира. А сейчас слушаем отличный диск «Мотелс»…

Томми поднял транзистор и швырнул его об стену. Приемник разлетелся на мелкие кусочки пластика и металла. Томми стоял и смотрел на тела родителей, из горла рвались рыдания.

Он заплакал, но продолжал держать палец на клапане баллончика со спреем для волос.

II

Безумец из соседнего дома запел опять, стараясь перекричать завывания ветра:

– «Гос-с-сподь – надежный камень твой, среди пес-с-ска спокойно стой, среди пес-с-ска спокойно…» Я вас вижу! Держитесь от меня подальше, слышите?

Раздался короткий щелчок выстрела в чью-то тень. Потом стало тихо, если не считать одиночных хриплых всхлипов.

«Лучше бы тебе поберечь патроны, – подумал Палатазин. – Может быть, они и не много стоят, но уверен, что это лучше, чем ничего». Он сидел на полу у окна, прислонившись спиной к стене. Джо лежала на диване, то проваливаясь в беспокойный сон, то просыпаясь опять.

Гейл вернулась из кухни, жуя ломоть ветчины.

– Вы точно не хотите еще? – негромко спросила она у Палатазина. – Она просто испортится в этом холодильнике.

Он затряс головой.

– Там еще есть фрукты, – сказала Гейл. – Немного апельсинов и мандаринов.

– Нет, я ничего не хочу. – Палатазин проследил за тем, как она осторожно подошла к окну и выглянула на улицу. – А вам лучше поспать, пока есть возможность.

– Долго еще до рассвета?

– Примерно три часа.

– Когда же прекратится этот ветер? – негромко спросила она.

– Буря немного утихла, – ответил он. – Но я бы не советовал выходить из этого дома. Никто не знает, с чем мы можем столкнуться. Думаю, здесь мы в безопасности, насколько это сейчас вообще возможно.

– Хоть какое-то утешение. А что будет, когда рассветет?

– В каком смысле?

– Я знаю, что вампиры уползут обратно в свои могилы, или норы, или куда-то еще, но что будет с нами? Куда мы пойдем, когда прекратится буря?

Палатазин чуть было не высказал вслух свои опасения о том, что эту бурю каким-то образом вызвали вампиры и что днем она не прекратится, а, наоборот, усилится, чтобы держать отдельные очаги человечества в отрыве друг от друга, но передумал. Вместо этого он тихо проговорил:

– Я хочу, чтобы вы и Джо попробовали выбраться отсюда.

– Хорошо. Допустим, я на это соглашусь. А как насчет вас?

– Я собираюсь закончить начатое. Попытаюсь найти дорогу к замку Кронстина…

– В одиночку? Вы с ума сошли, если…

– Да, в одиночку, – твердо повторил он. – Я готов признать, что, возможно, сошел с ума. Но кто еще здесь способен на это? А если этого не сделать – или хотя бы не попытаться, – то каждая следующая ночь станет похожа на эту. Люди будут прятаться в темноте и ждать, когда за ними придут вампиры. А когда эти твари закончат здесь, то хлынут на восток, захватывая дом за домом, город за городом. Лос-Анджелес сейчас, как ни крути, у них в руках. Долго ли, по-вашему, продержатся города поменьше? Сколько пройдет времени, прежде чем они доберутся до Чикаго и Нью-Йорка? Подозреваю, что и в этих городах уже есть вампиры, посланные их Мастером в разведку. Но думаю, они будут выжидать и сначала посмотрят, чего добились вампиры здесь, а потом уже начнут собирать свои армии.

– Но какие-то новости наверняка дошли и до остальных частей страны! – возразила Гейл. – Наверняка… кто-нибудь там знает… что происходит у нас!

Палатазин покачал головой:

– Сомневаюсь. Сейчас им известно только то, что на Эл-Эй обрушился ураган века. Что еще они могут знать, кроме этого? Какие новости могут до них дойти? Нет, мисс Кларк, боюсь, мы в полной изоляции, чего вампиры, разумеется, и добивались.

Гейл помолчала мгновение, поморщившись, когда порыв ветра ударил в стекло. Потом села в кресло, подвернув под себя ноги.

– Почему они выбрали Эл-Эй? – наконец спросила она. – Почему начали именно с нас?

– Не могу сказать точно. О, у меня есть кое-какие предположения, но… – Он пожал плечами. – Может быть, Лос-Анджелес и считается одним из крупнейших городов в мире, но на самом деле это скопление небольших населенных пунктов, многие из которых не имеют крепких связей и контактов со всеми другими. Думаю, король вампиров имел… большой опыт по захвату таких поселений, и он начал отсюда, потому что уловил эту особенность Эл-Эй. Кроме того, он, вероятно, осознал, насколько этот город изолирован от остальной страны, отрезан от нее горами и пустынями. И большинство людей в других частях страны, услышав о странных событиях в Эл-Эй – например, об этом деле Гробокопателя, – пожмут плечами и скажут: «Ну что ж, такова жизнь в Лос-Анджелесе». Поверьте, король вампиров тщательно изучил этот город и понял, как воспользоваться таким положением. К тому же завоевание настолько большого города… представьте, какую уверенность оно придаст другим вампирам, разбросанным по всей стране и ожидающим приказа своего Мастера. Они решат, что непобедимы, что никто не сможет встать на их пути. И возможно, будут в этом правы.

– Как вы собираетесь подняться на эту гору, охраняемую собаками?

Палатазин посмотрел на нее и хмуро усмехнулся:

– Не знаю.

Гейл поежилась:

– Пожалуй, попробую немного поспать. Видит бог, мне это не помешает. Пойду поищу подушку и одеяло.

Она встала и направилась к лестнице.

– Не могли бы вы принести подушку и для Джо? – попросил он.

– Конечно. Я вернусь через минуту.

Гейл поднялась по темной лестнице, крепко держась за перила, открыла дверь и вошла в комнату. Это была спальня. На кровати лежала пара подушек, но одеяло и покрывало были сброшены на пол. Она торопливо забрала подушки, потому что завывания ветра звучали здесь особенно пугающе, и тут вдруг у нее отчаянно екнуло сердце. Она посмотрела на кровать, и в голове забилось странное воспоминание.

Нет простыней. Как в номере Джека, перед тем как она увидела его…

– Палатазин! – позвала она сухим, гортанным шепотом.

В комнате что-то зашуршало, тяжело зашевелилось. Затем послышался приглушенный треск рвущейся ткани.

– О боже! – всхлипнула Гейл, поднеся руку ко рту. – О боже, нет, нет, нет…

В темноте приоткрылась дверь шкафа. Гейл уловила еще какое-то движение и через мгновение уже отчетливо видела, как из-под кровати выползает, извиваясь, завернутое в кокон существо. Оно дернулось и потянулось с тихим потрескиванием ткани, высунуло белую руку и вцепилось пальцами в простыню. Из шкафа вывалилось другое тело. Это был седой мужчина с фотографии на каминной полке с туго замотанными в ткань ногами. Он пытался освободиться, медленно переводя взгляд на Гейл. Глаза его вспыхнули.

Гейл закричала, попятилась из спальни и увидела, как из-под другой простыни показалась голова женщины.

– ЧТО ТАКОЕ? – услышала Гейл голос Палатазина с нижнего этажа. – ГЕЙЛ?

Она бросилась к лестнице, но споткнулась и упала головой вперед, не успев ухватиться за перила. Оглянувшись, она увидела, как мужчина идет за ней, облизывая черным языком нижнюю губу. Он вцепился в руку Гейл холодными, как в самый лютый мороз, пальцами. Потом разинул изогнутый серпом ухмыляющийся рот. И Гейл едва не потеряла сознание от страха, когда его клыки придвинулись к самому ее горлу.

Палатазин, а следом за ним и Джо подошли к лестнице. Клыки вампира были уже в полудюйме от горла Гейл, когда он поднял взгляд и прищурился, почуяв, что дело пошло не так.

Палатазин выбросил вперед руку с зажатым в кулаке флакончиком и плеснул в вампира святой водой. Несколько капель брызнуло ему прямо в лицо. Вампир вдруг завопил от боли, пытаясь прикрыть глаза рукой, отпустил Гейл и побежал вверх по лестнице. Палатазин с посеревшим лицом двинулся следом.

В спальне вампир обернулся, и Палатазин увидел дымящиеся отверстия там, куда попали капли воды. Вампирша почти сбросила с себя простыню и теперь ползла по полу на запах горячей крови. Вампир-мужчина зашипел и прыгнул на Палатазина. Тот отступил назад, ударился спиной о стену и снова махнул флакончиком. Косая полоса круглых ран, словно пулевой очередью, пересекла лоб вампира, задев один глаз. Тварь завизжала и упала на колени, корчась от боли, как будто ее облили кислотой. Палатазин шагнул ближе, вампир вскочил, дрожа от страха, и в серебристом душе осколков выбросился в окно дальней стены спальни.

Вампирша вцепилась в лодыжку Палатазина, подползая к нему. Он капнул водой себе на ладонь и быстро плеснул ей в лицо. Она взвыла, изогнулась, пытаясь выбраться из кокона, и закрыла глаза обеими руками. Потом поднялась на ноги и незряче побрела к окну. Когда ее рука нащупала осколок стекла в оконной раме, вампирша подтянула себя к окну, перевалилась через него и упала вниз, пропав из виду.

Палатазин выглянул в окно, ветер хлестнул его по лицу. Он увидел две убегающие тени, а потом услышал скрипучий голос безумца:

– Грязные сатанинские отродья, я сражу вас именем Господним!

Один за другим прозвучали три выстрела, и вампиров поглотила буря. Палатазин и сам был ошеломлен, он и представить себе не мог, что святая вода обладает такой разрушительной силой. Его мутило, перед глазами прыгали темные пятна. Внизу заходилась в истерике Гейл. Когда голова перестала кружиться, он посмотрел на пузырек со святой водой, которой осталось меньше половины. «Что в этой воде могло вызвать такую реакцию?» – задумался Палатазин. Одна капля до сих пор сохранилась на его ладони. Он понюхал ее, потом лизнул.

Вода была соленая.

«Морская вода? – спросил он самого себя. – Так, может быть, это соль мгновенно разъедает мертвую плоть вампиров?»

Палатазин не знал, зачем отец Сильвера принес ему морскую воду, но был искренне благодарен священнику за это.

– Энди? – позвала его снизу Джо. И повторила с паническими интонациями: – ЭНДИ?

На дрожащих ногах Палатазин спустился по лестнице.

– Со мной все в порядке, – успокоил он жену. – Все хорошо. Но теперь нам придется обыскать весь дом сверху донизу. Не думаю, что здесь прячется кто-то еще, но мы должны убедиться в этом.

Он заглянул в гостиную, где Гейл свернулась калачиком на диване и хныкала, как маленькая девочка.

– Вам уже лучше, мисс Кларк? – спросил он.

– Да, – быстро ответила она. – Да-да. Дайте мне только отдышаться. Все в порядке, да.

Палатазин кивнул, понимая, что долго она сдерживаться не сможет. Он сжал руку Джо и негромко сказал:

– Начнем с подвала.

III

Томми бежал. Позади горел его дом.

Он не думал, что огонь займется так быстро, но решил, что это ветер раздул пламя. Томми долго стоял над трупами своих родителей, просто смотрел на них и размышлял, что делать дальше. Он знал, что должно случиться. Мама и папа будут спать до наступления темноты, а потом где-то посреди ночи они проснутся и выйдут на улицу вместе с другой нежитью. Так происходило во всех фильмах.

Нежить.

«Какое холодное слово, – подумал Томми. – Какое бесповоротное. Шагнув за эту черту, уже не вернешься назад никогда. Но ведь это лежат мои папа и мама, а не… вампиры!»

– Проснитесь, – прошептал он в пугающей темноте. – Пожалуйста… проснитесь… оба…

Но они не шевелились, и Томми видел глубокие ямки на горле обоих, которые говорили, что они никогда больше не проснутся Доном и Синтией Чандлер.

И поэтому, простояв долго-долго, он зашел в свою комнату, надел джинсы, рубашку и куртку на любую погоду, отыскал в шкафу списанный армейский рюкзак, который он недолгое время таскал на плечах, когда был бойскаутом. Положил несколько спичек в карман куртки, остальные отправил в рюкзак вместе с запасным баллончиком лака для волос и отцовским аэрозольным дезодорантом «Райт-Гард». Потом спустился вниз, сделал себе пару сэндвичей с арахисовым маслом и фруктовым джемом, завернул их в вощеную бумагу и засунул в рюкзак вместе с разделочным ножом, который нашел в ящике кухонного стола. Теперь ему предстояло решить главный вопрос: куда лучше отправиться – к океану или в горы. Он раздумывал, не остаться ли дома до рассвета, но мысль о том, что его родители переступят черту и станут нежитью, была для него невыносима. Томми не мог находиться рядом с ними, когда они лежали в спальне, такие бледные и опустошенные. До океана было далеко, поэтому он выбрал горы.

Чего он не мог знать наверняка, так это того, сколько настоящих людей живет в соседних домах и сколько вампиров поджидает там маленьких мальчиков, убежавших в ночь. Он решил при любой встрече готовиться к худшему. Томми завернул своих родителей в простыни и затолкал газеты под кровать. Он немного всплакнул, собираясь с духом, перед тем как чиркнуть первой спичкой, потом зажег факел баллончика и коснулся пламенем простыней. Они мгновенно сморщились и загорелись. Томми не мог остаться и проверить, захватит огонь тела или нет. Когда языки пламени обожгли ему лицо, он развернулся и побежал.

Он мчался по краю Хэнкок-парка. Песок жалил щеки, ветер приносил ароматы апельсинов и гвоздики из битумных ям, воздух в его задыхающихся легких отдавал металлом. За последние несколько часов буря ослабла. Теперь по всему пространству парка были разбросаны белые песчаные дюны, сломанные ветви деревьев устилали дорогу Томми. Он был хорошим бегуном и знал, что сможет продержаться долго, – бегая по утрам с папой и мамой, Томми всегда оставлял их позади и не останавливался до тех пор, пока, оглянувшись, не увидит вместо них две крошечные удаляющиеся точки. Сердце его сжалось, к горлу подкатил комок. Он обернулся и вроде бы различил слабое красноватое зарево в небе над своим домом – над тем местом, где раньше стоял дом. Точно сказать он не мог, но решил больше не оглядываться.

Томми направился на северо-восток – к единственному зеленому убежищу рядом с домом, какое он только смог вспомнить. В августе отец водил его в Музей природы и птичий заповедник, расположенный в Маунт-Голливуде и дальше на площади в сорок тысяч акров (как сказано в путеводителе), в Гриффит-парке. Через парк проходило множество дорожек для верховой езды, но очень мало обычных дорог, и Томми помнил, как поражался тому, насколько близко к извилистым жилым улицам Голливуда находится эта и в самом деле нетронутая горная страна. Туда он и собрался. Томми понимал, что без труда затеряется в парке, но, чтобы добраться туда, нужно было пересечь самое сердце Голливуда, и он ужасно боялся того, что́ может там скрываться. Баллончик со спреем для волос, которым он отогнал Вернонов, все еще был зажат в руке, а в кармане куртки по-прежнему лежали надежные старые «файр-чифс»… «Те самые, которыми я поджег папу и маму», – внезапно подумал Томми. На бегу он заметил, как ветер колышет завесу песка перед ним, и подумал об испуганном мальчике из «Пришельцев с Марса», что бежал по песчаному холму, который вдруг закружился водоворотом у него под ногами и отправил его в подземный мир инопланетных чудовищ.

И тут он понял, что кто-то преследует его – примерно в тридцати ярдах слева. Томми оглянулся через плечо и увидел мерзкое, белое, как луна, лицо, подплывающее к нему из темноты. Он прибавил скорость, петляя и углубляясь в парк. Когда он решился оглянуться еще раз, тварь уже исчезла.

Высокую ограду вокруг самой большой битумной ямы снесло ветром; блестки песка, белого с черными пятнами, покрывали поверхность озера, из которого пытался выбраться огромный бетонный мастодонт. Томми помчался вдоль берега к восточному краю парка. Мимо скамеек с ободранной краской, на которых по субботам с самого утра старики играли в шашки, мимо длинных дорожек, по которым еще долго не будут кататься на роликах по воскресеньям.

Вдруг Томми почувствовал удар в поясницу. Чья-то рука вцепилась в куртку, едва не сдернув ее с плеч, и грубо швырнула его на землю.

Он лежал, пытаясь вдохнуть, и в голове пронзительным сигналом тревоги звенело: «Не дай им укусить тебя! Не дай, не дай, не дай!» Он выронил баллончик со спреем, а когда поднял голову, увидел двух здоровенных парней, стоявших над ним и ухмыляющихся в предвкушении расправы. Сбивший Томми с ног чикано с тяжелой челюстью, густыми бровями и спадающими на лоб грязными черными волосами был одет в забрызганную кровью синюю рубашку. Он заметил баллончик у себя под ногами и пинком отбросил его в битумное озеро, где тот и утонул, подняв шквал пузырей. Когда чикано подошел к Томми, глаза его уже затуманились от предстоящего удовольствия.

Но едва лишь вампир потянулся к Томми, из темноты вылетела длинная цепь и треснула чикано по лицу. Он с яростным ревом упал на колени. Второй вампир, костлявый темноволосый парень с жидкими усами и козлиной бородкой, развернулся лицом к нападавшему. Цепь просвистела в воздухе и угодила ему в висок. Он пошатнулся и уже хотел броситься вперед, когда увидел, кто его ударил.

Сердце Томми подскочило и снова упало в тошнотворную глубину. Бык Тэтчер, с трехфутовой цепью в руке, встал между ним и двумя вампирами. Томми успел разглядеть бескровное, жуткое лицо грозы школы Фэрфакса.

– Вы на моем поле, – с угрозой сказал Бык. – Я здесь охочусь. Валите отсюда!

– Это наша добыча, понял, ты… – начал чикано, но умолк, снова получив свистящей цепью по лицу.

– ВАЛИТЕ ОТСЮДА! – проревел Бык.

Отчаянно дрожащими, дергающимися, словно марионетка, руками Томми начал стаскивать рюкзак со спины.

– Валите отсюда, оба! – повторил Бык. – Я проголодался и забираю эту добычу, понятно?

Вампиры возмущенно переглянулись, но отступили, когда Бык взмахнул цепью и хлестнул, словно плетью, по земле.

– Мы тебя достанем! – крикнул чикано. – Когда ты уснешь, мы с тобой разберемся!

Бык сделал пару шагов вперед, раскручивая цепь над головой, и вампиры убежали. Томми снял рюкзак, вскочил на ноги и бросился в обратную сторону. Бык Тэтчер с вызывающей ухмылкой проследил за вампирами, пока те не скрылись из вида, а затем обернулся к своему трофею. Бегущий вдоль берега озера Томми услышал его разъяренный крик и вздрогнул. Он расстегнул карман и сунул туда руку. Бык Тэтчер гнался за ним быстрее ветра. На лице у Томми выступил пот, он слышал, как тварь приближается к нему, но не отважился оглянуться.

Цепь просвистела над его правым ухом, он пригнул голову, развернулся лицом к Быку и вытащил разделочный нож, крепко зажав его в кулаке. Бык не успел остановиться, а Томми уже бросился на него и со всей силы воткнул нож между глазами вампира. Бык потерял равновесие, пошатнулся и упал спиной в битумную яму. Вокруг его тела мгновенно забурлили пузыри. Он замахал руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

– НЕ-Е-ЕТ! – проревел он, словно обезумевший дикий зверь. – НЕТ! Я НЕ ДАМ ТЕБЕ…

Вода вместе со смолой хлынула ему в рот. Он начал погружаться, лоб его перечертили густые черные смоляные полосы. Бык закричал, отчаянно барахтаясь, но смола прочно держала его, и он понимал это. Разделочный нож торчал у него во лбу, но кровь из раны не текла.

Томми понимал, что другие вампиры услышат крики и вернутся. Он снова припустил вдоль озера, забросив рюкзак на подрагивающие плечи. Его тошнило, ему хотелось закричать, хотелось заплакать, но времени на эти детские глупости у него не было. Оглянувшись, он увидел, что голова Быка исчезла, и крик забурлил в его горле.

Томми продолжал бежать, хотя каждый вдох отзывался сильнейшей болью. Выскочил из парка и помчался на север через Третью улицу и дальше по темным, тихим жилым улочкам, где даже малейшего намека на движение хватило бы, чтобы он заскулил от страха. Потом пересек бульвар Беверли, по-прежнему направляясь на север. Песок хлестал по лицу; если бы не очки, он бы давно ослеп. Легкие пылали, и теперь он сознавал, что долго не продержится. Самая трудная часть пути лежала впереди – главная артерия Голливуда. Томми не сомневался, что и здесь его поджидают вампиры. Сколько их может тут быть? Десятки? Сотни? Тысячи? Он проскочил Мелроуз-авеню и начал забирать к северо-востоку, но увидел движущиеся тени и нырнул под какую-то живую изгородь, чтобы переждать, пока они пройдут мимо. Потом заставил себя двинуться дальше, пошатываясь от усталости, по задним дворам и переулкам. Порыв горячего ветра ударил в него и чуть не вышиб из легких последний воздух. Голова закружилась, он споткнулся обо что-то, едва не упав, и только три шага спустя сообразил, что это, вероятно, был труп.

И тут над головой Томми раздался рев:

– Я вижу вас, отродье дьявола! Легион Люцифера!

Что-то громко затрещало прямо над ухом, а потом как будто товарный состав сбил Томми с ног и прогрохотал дальше, размазав его по песку.

IV

– Мальчик! – вскрикнула Джо, вглядываясь округлившимися глазами в темноту за окном. – Этот маньяк застрелил мальчика!

Палатазин подошел к ней и выглянул в окно. Маленькое тельце лежало, уткнувшись лицом в песок, прямо перед домом. Сначала Палатазин подумал, что мальчик мог оказаться вампиром, но если так, то одна пуля его не остановила бы. Помедлив немного, Палатазин с гулко бьющимся сердцем вытащил свой тридцать восьмой из кобуры.

Джо испуганно посмотрела на пистолет:

– Что ты задумал?

– Возможно, мальчик не умер. Нужно выйти и проверить.

Он прошел мимо нее к двери, а Гейл сказала с дивана:

– Ради Христа, будьте осторожны!

Палатазин кивнул, выскочил за дверь, но тут же отшатнулся от раскаленного дыхания ветра. Песок жалил глаза, и пришлось подождать секунду-другую, прежде чем он смог хоть что-то разглядеть. Палатазин спустился с крыльца, ладонь, сжимавшая тридцать восьмой, уже вспотела. Любое движение в окнах притихшего дома не укрылось бы от его внимания, но пока он не мог определить, где находится тот безумец. Палатазин внутренне сжался и бросился к тротуару, где распластался мальчик. Спутанные темно-каштановые волосы были измазаны в крови, сочившейся из глубокого разреза на виске. Палатазин подсунул руки под тело мальчика и приподнял его.

– Нечестивец! – снова послышался крик. – Кара Господня этому миру!

Раздался выстрел, вздыбивший песок в двух футах от Палатазина. Он поднялся на ноги с мальчиком на руках и побежал к дому. Еще одна пуля просвистела у него перед носом, как будто бы оставив пылающий алый след в угрюмой темноте. Но Палатазин уже был на крыльце, а Джо открыла дверь и втащила его внутрь.

Гейл принесла сверху подушку и покрывало, и Палатазин опустил мальчика на диван, подложив подушку под лоб.

– Он тяжело ранен? – спросила Гейл.

– Не знаю. Пуля сорвала кусок кожи вместе с волосами на затылке, и, наверное, ему было чертовски больно.

Палатазин снял с мальчика рюкзак и положил на пол. Рюкзак был тяжелый, и вещи внутри ударялись друг о друга. Он расстегнул и открыл многочисленные кармашки и порылся в них.

– Должен признать, он ко всему подготовился на первое время, – сказал Палатазин. – Интересно, куда он собрался?

Джо осторожно развела в стороны волосы мальчика, чтобы осмотреть рану. В темноте было не очень хорошо видно, но пальцы ее уже измазались в теплой крови. Она взяла его за запястье. Пульс был отчетливый, хотя и неровный.

– Найди где-нибудь полотенца, Энди, – попросила она. – Может быть, мы сумеем остановить кровь.

Он поднялся наверх, чтобы обыскать ванную.

Мальчик вдруг шевельнулся, застонал и произнес усталым, старческим голосом:

– Ты мертва… Отстань от меня!.. Я их сжег, сжег, сжег…

Потом он снова затих.

– Как вы думаете, он умрет? – спросила Гейл.

– Я, конечно, не врач, – ответила Джо. – Но это ведь маленький мальчик. Надеюсь, что он сильней, чем кажется.

Палатазин принес полотенца, намочив одно из них в холодной воде. Джо принялась смывать засохшую кровь, а затем прижала полотенце к ране.

Гейл понаблюдала немного за ее работой и отвернулась. Снаружи все так же доносился свист ветра, но теперь он, казалось, звучал куда свирепей, чем полчаса назад. Гейл подошла к окну и увидела, как песок завивается штопором посреди улицы, словно миниатюрное торнадо. Стекла дребезжали в оконных рамах.

«О боже! – подумала она. – О нет…»

– Долго еще до рассвета? – спросила она у Палатазина.

– Около часа.

– Боже мой! – прошептала Гейл. – Я… мне кажется, буря поднимается снова. Ветер крепчает.

Вырвавшийся из-под контроля горячий страх нахлынул на нее.

– Почему буря не смещается к морю? Почему бы ей… не уйти прочь, не утихнуть… не оставить нас в покое? Почему она этого не делает?

Она повернулась к Палатазину.

– Потому что они каким-то образом привели ее сюда, – тихо ответил Палатазин, а Джо подняла голову и перевела взгляд с мальчика на него. – И днем она только усилится, чтобы разобщить людей и держать в тех ловушках, в которые они угодили. А когда снова опустится ночь, вампиры снова обретут силу и выйдут на улицы.

– Мы не… мы не выдержим еще одну такую ночь!

Голос Джо наполнился ужасом.

– Знаю. Я должен как-то добраться до замка сегодня. Я должен отыскать короля вампиров и уничтожить его.

– Как? – спросила Гейл. – Если буря усилится, вы не сможете пройти даже два квартала, не говоря уже обо всем долбаном Голливуде! А как же те собаки наверху? Вы же не думаете, что они просто разойдутся в стороны и пропустят вас?

– Нет, не думаю. Я собираюсь подняться в гору другим путем, не по дороге…

– Карабкаться по склону? Вы совсем свихнулись!

– А что еще прикажите делать? – побагровев, рявкнул на нее Палатазин. – Какой у меня есть выбор? Смерть обступает нас со всех сторон, но не сидеть же теперь и ждать, когда она с ухмылкой заявится к нам из тьмы? НЕТ, я должен добраться до замка Кронстина раньше захода солнца!

Мальчик снова шевельнулся.

– Замок Кронстина… – простонал он. – Вампиры… Укусят…

Палатазин с удивлением посмотрел на мальчика. Что он может знать об Орлоне Кронстине? Но мальчик снова затих, и пришлось отложить на потом все те вопросы, которые Палатазин хотел бы ему задать… если он вообще сможет ответить.

– Вы не сможете добраться до этого замка, – сказала Гейл.

За ее спиной ветер терзал оконные стекла.

– Если я не смогу, – холодно ответил он, – кто тогда сможет?

Джо поняла, что Энди уже все решил и возразить ему нечего. У нее защипало глаза, и она вернулась к заботам о мальчике. «Безнадежно», – подумала она. Все безнадежно. Начиная с его попыток добраться до замка и заканчивая ее стараниями спасти мальчика. Но может быть, в решении Энди есть искра надежды, которая поможет всем им пережить еще один день.

V

Принц Вулкан восседал во главе стола на военном совете в своем командном зале, том самом, где он проломил череп Филиппу Фалько и бросил его в камин. Запах горелого мяса все еще цеплялся за стены. Перед принцем лежала карта Лос-Анджелеса, за столом собрались его лейтенанты, Кобро сидел по правую руку, а Таракан – единственный человек в радиусе более мили отсюда – по левую.

Приближалось время сна. Тяжелая усталость стремительно овладевала принцем, но он торжествовал. Лейтенанты доложили, что местности, носящие названия Беверли-Хиллз, Западный Лос-Анджелес, Калвер-Сити и Хайленд-Парк, полностью захвачены. От людского населения Бойл-Хайтса остались малочисленные затаившиеся группы, центральная часть Голливуда тоже вот-вот падет. Его лейтенанты наелись до отвала. Как пирующие на римских оргиях, они пили кровь, выблевывали ее и азартно бросались охотиться за новыми жертвами.

– Мастер, – сказал молодой чернокожий вампир, при жизни служивший референтом мэра города. – Восточной дивизии нужны подкрепления в Алхамбре и Монтеррей-Парке. Мы можем захватить эту местность за одну ночь, если получим еще тысячу.

Он был одет в грязные лохмотья, оставшиеся от элегантного серого костюма-тройки, рубашку усыпали брызги крови.

– Важнее всего сосредоточиться на поселениях в каньонах, Мастер, – заявил вампир с дальнего края стола.

У него были вьющиеся серо-стальные волосы, и он носил множество серебряных цепочек, ниспадающих на открытый вырез его рубашки от «Келвина Кляйна». Всего несколько ночей назад он был крупной фигурой в студии «Уорнер бразерс».

– Я получил донесения из каньонов Лорел и Колдуотер об одиночных целях. Они пытаются сбежать через горы Санта-Моника.

Глаза Вулкана вспыхнули.

– Их остановили?

– Да. Большинство из них…

– Ты не ответил на мой вопрос. Их не остановили?

Вулкан посмотрел на него среди всеобщего молчания, кошачьи глаза грозно сверкали.

– Мы… нам нужно больше солдат, чтобы патрулировать… каньон, – задрожав, начал оправдываться вампир.

Вулкан подался вперед:

– Я хочу, чтобы ни один из них не сбежал, ты меня понял? Ни один. Меня не заботит, что Центральная дивизия может остаться без пищи. Я хочу, чтобы закрыли все бреши. И они будут закрыты?

Вампир кивнул.

– Мы немедленно этим займемся, Мастер.

– Может быть, Западная дивизия сможет выделить тысячу солдат?

Вулкан посмотрел через стол на молодого вампира со светлыми волосами до плеч и желтоватыми остатками серферского загара.

– Сможем, когда закончим в Венисе, – ответил тот. – Многие там все еще прячутся в подвалах. А пройти через кварталы многоквартирных домов в Марина-дель-Рее – как два пальца обоссать, мы просто перережем их, как гусей. Думаю, мы без проблем сможем выкроить эту тысячу.

– Хорошо.

Глаза Вулкана довольно засияли. Он усмехнулся и хлопнул в ладоши, как ребенок на карнавале, увидевший так много ярких огней, что растерялся и не мог решить, куда повернуться в первую очередь. Жаль, что отец не видел его сейчас, Ястреб гордился бы своим сыном и, может быть, даже чуточку завидовал. Крупнейшая военная кампания отца – война возмездия после налета варваров с дикого севера, предавших огню две деревни Ястреба, – длилась полгода и катастрофически ослабила его армию. И вот теперь сын Ястреба, Конрад Вулкан, который будет вечно юным и полным сил, стоит на пороге завоевания города, размеры которого могли бы довести его отца до безумия. Армия Конрада никогда не утратит мощи, она будет только усиливаться ночь за ночью, все быстрей и быстрей, пока мир не задрожит перед ее громовым топотом. «О, как славно быть живым!» – подумал он и повернулся к Кобро:

– А что с мотопехотой? Сколько их сейчас под твоей командой, Кобро?

– «Машина смерти», «Призрачные гонщики», большая часть «Ангелов» и «Могильщики» – примерно три с половиной тысячи прямо сейчас, и еще полторы будут готовы к завтрашней ночи. Мы раздобыли тачки на складе, но не знаю, как долго протянут движки, когда со всех сторон задувает песок. Это дерьмо забивает карбюраторы и бензопроводы, и с ними чертовски много проблем. Понятное дело, наши механики стараются, но…

– Песок не будет долго мешать тебе, – сказал Вулкан. – Как только мы достигнем цели, буря утихнет. А до тех пор придется потерпеть.

Он посмотрел в центр стола, где песок в сверкающей золотой чаше все быстрей и быстрей вертелся штопором. Все остальные со страхом глядели на этот вихрь с тех пор, как пришли на совет, и никто не отважился прикоснуться к нему.

– Что заставляет его крутиться, Мастер? – спросил Таракан исполненным удивления голосом.

Ему почудилось, будто это был сверкающий драгоценный камень, золотой механизм, вращаемый силой, которую он еще даже не начал постигать.

– Источник, который питает силой всех нас, – объяснил принц Вулкан. – Это святыня, и вам всем стоит не забывать об этом.

Он обвел взглядом сидевших за столом:

– Есть еще какие-то замечания, сообщения или предложения? Нет? Тогда пора спать. Совет окончен.

Вампиры поднялись со стульев и направились к двери.

– Спокойного сна, – сказал им Вулкан и посмотрел на приотставшего Таракана: – Да?

– Я только хотел… сказать… Я хочу когда-нибудь стать таким, как ты. Я хочу… жить вечно, как ты и все остальные. Я хочу знать, каково это, Мастер. – Сияющие глаза за толстыми очками казались огромными, он затаил дыхание. – Ты сделаешь меня таким, как ты сам?

Какое-то мгновение Вулкан молча разглядывал его и наконец ответил:

– Возможно, когда-нибудь сделаю. А сейчас ты мне нужен таким, какой есть.

– Я исполню все, что ты прикажешь, я последую за тобой куда угодно! Но пожалуйста, позволь мне тоже ощутить силу!

– Оставь меня, – сказал Вулкан. – Я хочу побыть один.

Таракан кивнул и попятился к двери, но вдруг остановился:

– Хочешь, чтобы я спустился в подвал и накормил собак?

«Однажды тебе придется спуститься, – подумал Вулкан. – Как Фалько, после того как он стал бесполезен».

– Нет, пока не нужно. Но не забудь выпустить их на рассвете.

Таракан вышел из зала, стук его шагов по каменным плитам коридора быстро удалялся. Золотая урна мерцала в свете камина, словно подмигивающий губительный и прекрасный глаз. Песок закрутился с еще большей силой. Вулкан завороженно смотрел на него.

Он ощущал присутствие духов, теней тех существ, что жили и умерли в Лос-Анджелесе за десятки лет до него. Теперь они были повсюду, разлетаясь по замку, подобно серебряной паутине. Его действия всколыхнули их, возвратили в мир наперекор смерти. Он вспомнил ту ночь, когда перехватил сообщения, курсирующие между тем духом, который бродил по замку с момента появления здесь самого Вулкана, и каким-то домом в той части города, которая носила название Бель-Эйр. Мертвые встревожились и попытались остановить его. Но какое ему до них дело? Это просто фантомы, бесформенные невещественные сущности, и он для них недосягаем. Теперь он принц Вулкан, король вампиров, и никакая сила на земле не способна ему помешать! Он смотрел на урну, и ему почудилось, будто к ней приближается один из фантомов и пытается просунуть призрачную руку сквозь вращающийся столб песка. Разумеется, ничего не вышло, и принц Вулкан по-мальчишески рассмеялся. Смех усилился, отражаясь эхом от стропил и превращаясь в демонический хор.

Никто не мог встать на его пути, никто не мог остановить продвижение его армии. Когда снова опустится темнота, дивизии закрепятся в своих районах и начнут распространяться дальше, словно взорвавшаяся звезда. А Центральная дивизия продолжит прочесывать внутренний город по расходящейся спирали, разыскивая тех, кто уцелел. Но Вулкан знал, что таких будет немного.

Уже почти рассвело. С неприятным посасыванием под ложечкой он ощутил приближение солнечного света, который будет сегодня всего лишь слабым сиянием в густом янтарном волокне неба. А потом вышел из зала, оставив призраков беспомощно кружиться над урной, и направился в мрачные глубины замка, где его ждал гроб из черного дерева, наполненный сырой, зернистой венгерской землей.

VI

Отец Сильвера вел длинную вереницу людей из потрепанного, обветшавшего дома. Буря продолжала бушевать, песок хлестал по лицам плеткой-девятихвосткой. Крепко держа за руку идущего следом, священник перешагивал через полузасыпанные трупы. Впереди, сквозь желтую завесу ветра, смутно различались очертания церкви. Дойдя до ступенек крыльца, Сильвера почувствовал, как дрожь пробежала по его руке, и оглянулся. Все исчезли, всех людей унесла буря или вампиры. Он сжимал в кулаке пустоту, и его омертвевшая рука даже не ощутила разницы. Где-то вдалеке люди звали на помощь, рыдая, выкрикивали его имя.

– Где вы? – закричал Сильвера, но тут ветер швырнул песок ему в лицо, дыхание перехватило, и он понял, что не найдет никого из них, что должен оставить их, и с этим уже ничего не сделаешь, ничего… ничего…

Его голова дернулась вверх, глаза открылись. Он лежал в густом синем свете, все его тело содрогалось от ударов сердца. Отчетливо слышались три разных звука – звон Голоса Марии над головой, приглушенные разговоры и плач, размеренный вой ветра. Сильвера сел на церковной скамье, где его и свалил сон, – сколько он проспал, час или больше? – и понял, что его укрыли полосатым одеялом. Рядом спал кто-то еще, а на другом краю скамьи девушка, лет пятнадцати на вид, нянчила младенца. В глубине святилища мучительно и протяжно застонала женщина; кто-то шепотом пытался успокоить ее. Где-то заплакал ребенок. Вдруг отец Сильвера заметил, что снаружи в церковь пробивается полоса света. Он посмотрел на витражное окно и увидел, что синие стеклышки начали светиться. Большая часть свечей на алтаре уже догорела.

«Утро, – с приливом облегчения подумал он. – О, слава Богу! Мы пережили эту ночь!» Он встал, подошел к передней двери, переступая через людей, свернувшихся на скамьях или прямо на полу, и выглянул на улицу. Песок хлестнул его по лицу, поднявшийся ветер яростно свистел вокруг церкви. Дюны уже переместились, теперь одни поднимались на восемь-девять футов перед стеной, принявшей на себя всю силу ветра. «Никто не протянет долго, если выйдет из дома в такую погоду», – подумал Сильвера и закрыл дверь на засов. Песок покалывал щетину на подбородке.

Он направился обратно к алтарю, но тут кто-то, скорчившийся на краешке скамьи с наброшенным на плечи одеялом, окликнул его:

– Святой отец!

Сильвера остановился. Это был молодой человек, которого он нашел лежащим на земле. Рубашки на нем не было, сломанные ребра кто-то перевязал полосками ткани, оторванными от коричневого женского платья.

– Сюда не приходила ночью женщина? – спросил молодой человек с запавшими и потемневшими от безнадежности глазами. – Чернокожая женщина, очень красивая?..

– Нет, – ответил Сильвера. – После того как я нашел вас, больше никто не приходил.

Молодой человек кивнул. Под глазами у него пролегли глубокие морщины, словно бы он постарел на двадцать лет за одну ночь. Выглядел он потерянно и едва не плакал. Сильвере хорошо был знаком такой потрясенный вид.

– Они забрали ее, – тихо проговорил молодой человек. – Те, на мотоциклах. Я должен найти ее, святой отец… Я не позволю им… сделать ее такой же…

– Как ваше имя, сын мой?

– Имя? Уэс. Уэс Ричер. Где я нахожусь?

– Это моя церковь в Восточном Эл-Эй. А вы откуда пришли?

Казалось, Уэс пытался вспомнить, но это было непросто.

– Моя машина застряла, – сказал он. – На шоссе…

– На шоссе? Ближайший съезд в четверти мили отсюда!

– Я услышал звон колокола, – объяснил Уэс. – Я знал, что если буду идти не останавливаясь, то обязательно доберусь до него. Я не мог определить, далеко ли он, просто знал, что… должен добраться. Ее зовут… Соланж. Те, на мотоциклах, забрали ее.

Он приложил ладонь к боку и поморщился:

– Ребра сломаны? Так я и думал. Я был совсем плох?

– Одна из женщин ухаживала за вами. Она говорит, что треснули два ребра с левой стороны. Вам очень плохо?

– Хреновей некуда. Ой, простите. – Он посмотрел в светлеющее окно. – Уже утро?

– Да. Куда уехали эти мотоциклисты?

При мысли о вампирах на мотоциклах Сильвера похолодел. Плохо уже то, что они могут передвигаться пешком, а про вампиров на колесах страшно было даже подумать.

– Не знаю. На восток, кажется. У них что-то вроде банды байкеров, и они говорили, что собираются объединиться с другими.

Он кашлянул пару раз и поморщился:

– Черт! Такое ощущение, как будто мне ошкурили горло и легкие наждачной бумагой. У вас не найдется воды?

– Сейчас принесу.

Сильвера сходил в свою комнату и принес ящик бутылок с питьевой водой и упаковку бумажных стаканчиков, которые раздобыл в продовольственном магазине дальше по улице. Две бутылки уже опустели. Сильвера налил немного воды в стаканчик и протянул Уэсу:

– Пейте медленно.

Молодой человек благодарно кивнул.

– Я должен идти, – сказал он, выпив воду. – Я должен найти Соланж.

– Никто никуда не пойдет. Буря усиливается. Вы не одолеете и двух кварталов, прежде чем упадете замертво.

– Это по моей вине они нас нашли. Я стоял у дороги, махал рукой и кричал, как идиот, а потом они налетели на нас, как гребаные стервятники. Я должен был сразу понять, кто они такие! Я должен был понять, что это могут быть только… вампиры. А теперь они забрали ее, и одному Богу известно, что с ней сделают!

Его нижняя губа задрожала. Он смял стаканчик и отбросил в сторону.

– Я должен найти ее! – выкрикнул он, и глаза его с вызовом сверкнули.

– И где вы собираетесь искать? – спросил Сильвера. – Ее могли увезти куда угодно. И к этому времени они уже должны…

Он осекся, потому что сказать правду было бы немилосердно.

– НЕТ! Я в это не верю!

– Вы не сможете выйти отсюда в такую бурю, мистер Ричер. Вам так хочется умереть?

Уэс натянуто улыбнулся:

– Приятель, я уже полумертвый. Так какая теперь разница, а?

Что-то в этой холодной логике пронзило душу Сильверы. Видимо, только у полумертвого может хватить смелости на то, чтобы сражаться с вампирами, потому что живым есть что терять. Он отказался помочь Палатазину, и этот человек, несомненно, пошел на верную смерть. Сильвера вспомнил торжествующий вопль Сисеро: «Мастер жив!» Да, Палатазин – или тот, кто раньше был Палатазином, – теперь уже мертв, и паства Мастера увеличилась. Только полумертвый, только тот, кто осознал предел своей жизни и принял его как факт, может найти в себе силы сопротивляться.

Сильвера поднес руки к лицу. Они тряслись, как у старого паралитика.

Сколько еще он рассчитывает прожить? Два года? Или, может быть, три? Врачи говорят, что это неизлечимо. Боковой амиотрофический склероз. Болезнь Лу Герига. Сначала ослабление и атрофия мышц, дополненные фибрилляцией и спазмами. Потом мышечная атрофия распространится на предплечья и плечи. Он будет чахнуть день ото дня. Неизлечимо. Будет лежать в больнице или, возможно, в богадельне, размягчаясь в серую студнеподобную массу. Медсестры с угрюмыми лицами будут суетиться у его постели. Неизлечимо. Будут кормить через ноздри. Время поползет медленно-медленно. Медсестры будут вытирать его, когда он испачкает штаны. Он будет дрожать, лежа в постели, запертый в клетке дома, прогнившего насквозь, но никак не желающего окончательно рухнуть, пока все достоинство его жильца не выбросят на помойку вместе с резиновыми подгузниками, слюнявчиками и носовыми катетерами.

«Я именно так хочу умереть?» – спросил он себя. Теперь он принимал неизбежную смерть как дар, полученный от самого Бога. Ему даровали возможность выбора, возможность умереть с достоинством.

«Мастер жив», – сказал Сисеро. И Сильвера понял, что это правда. Где-то в замке на Голливудских холмах Мастер продумывал свои действия при следующей ночной атаке на еще уцелевших жителей Лос-Анджелеса. Комок ужаса медленно рос в сердце Сильверы. Палатазин наверняка погиб. Кто еще, кроме него, знал о том, что Мастер нашел пристанище в замке Кронстина? К Сильвере пришла холодная решимость, но страх все еще бился в груди, словно желая привлечь к себе внимание. Как ему пройти к замку сквозь эту бурю? На самом деле он даже не знал, как найти этот замок, а среди холмов петляли сотни разных дорог, как асфальтированных, так и грунтовых. А что будет с людьми, собравшимися в святилище? Он не мог просто бросить их на произвол судьбы. Ночью вампиры появятся снова и будут, возможно, во много раз сильней, чем накануне. Сильвере необходимо было помолиться и попросить совета.

– Я хочу найти Соланж, – мрачно заявил Уэс. – И не важно, что мне для этого придется сделать и куда отправиться.

– Не говорите глупостей! Далеко ли вы уйдете со сломанными ребрами? Вы ведь даже не знаете, куда идти. Кончится тем, что вы просто умрете от удушья на одной из боковых улочек Восточного Эл-Эй.

Он замолчал, заметив в глазах Уэса гнев, быстро уступивший место боли.

– Мне очень жаль, – тихо проговорил Сильвера. – Хотите еще воды?

Уэс покачал головой:

– Нет… я просто попытаюсь уснуть…

– Вот и хорошо. А я должен кое-что обдумать, если позволите.

Сильвера оставил Уэса и ушел, не оглядываясь, потому что мысленно видел его лицо и слышал первые сдавленные, безнадежные рыдания.

VII

Мальчик на диване вдруг вскрикнул и вскинул голову.

Сидевшая в кресле рядом с ним Джо наклонилась вперед и положила руку ему на плечо.

– Все в порядке, – успокаивающе сказала она. – Никто не сделает тебе ничего плохого. Лежи, пожалуйста, тихо.

– Нет! Дом в огне! Они горят, оба!

С безумно горящими глазами он пытался высвободиться из-под покрывала.

– Уже утро. – Джо сильней надавила на плечо мальчика, пытаясь удержать его. – Что бы ни случилось с тобой ночью, это уже в прошлом. Теперь все будет хорошо.

– Да? – мальчик посмотрел на нее так, словно увидел в первый раз. – Кто вы?

– Я Джо, а это Гейл. А тебя как зовут?

– Меня… э-э…

Он поморщился и прикоснулся к затылку. Рану на голове ему заклеили двумя большими квадратными пластырями «бэнд-эйд».

– Голова болит, – сказал он. – Меня зовут… э-э… Томми!

Все, кроме имени, померкло и перепуталось в его памяти. Там крутились лишь странные, неясные образы, словно искаженные отражения в кривых зеркалах.

– Очень болит голова, – повторил он.

– Так и должно быть. Но я думаю, это хороший знак. У тебя огнестрельная рана.

– Огнестрельная? Как от пули?

– Ну хорошо, правильней будет сказать, что пуля тебя задела. Ложись, пожалуйста. Ты ведь не хочешь, чтобы снова началось кровотечение?

Мальчик не стал сопротивляться, когда Джо уложила его голову на подушку. Между его висками прокатился гром, в животе замутило. Он попытался вспомнить, какая у него фамилия, где он живет, как оказался на этом диване и почему эта женщина сидит рядом с ним. Затем сосредоточился на том, чтобы понять смысл одного из тех искаженных образов. Там была кровать, и на ней лежали какие-то люди, прикрытые простынями. Они лежали очень тихо. Что-то больно ударило его в затылок, он поморщился и застонал, а зеркало разлетелось на осколки. Он решил не думать больше об отражениях, по крайней мере не сейчас.

– Он ушел так давно, – сказала Гейл натянутым, как перегруженный канат, голосом.

Она стояла у окна, но видела только вздымаемые ветром белые и желтые потоки.

– Он знает, что делает, – ответила Джо.

Что-то холодное захлестнуло ее сердце, но она отогнала эту гадость прочь и расправила покрывало под подбородком мальчика. Томми был бледен как смерть, и она расслышала его тихий стон. «Через какой же ад он прошел этой ночью?» – задумалась Джо.

– Вот и он! – воскликнула Гейл мгновение спустя и открыла входную дверь.

Через порог в вихре ветра и песка шагнул Палатазин, обмотавший лицо простыней на манер арабского головного убора. Он держал в руках картонную коробку с кольями, которую забрал из брошенного «фалькона». Гейл тут же закрыла дверь, надавив на нее всем телом. Палатазин поставил коробку на пол и размотал свой защитный покров. Ткань фильтровала воздух, и Палатазин мог дышать им сквозь зубы, но ходить по улице при таком ветре было все равно что продираться сквозь клей, когда тебя бьют по лицу мешком с песком. Рубашка насквозь пропиталась потом.

– Вы не видели никакого движения снаружи? – спросила Гейл.

– Я едва мог разглядеть что-то в пяти футах перед собой, – ответил он. – Сначала прошел мимо машины и только потом понял, где нахожусь. Наш приятель с винтовкой тоже ничего не сможет увидеть. Как там мальчик?

– Очнулся несколько минут назад, – сказала Джо. – Говорит, что его зовут Томми.

Палатазин подошел к дивану и взглянул на мальчика.

– Думаешь, он поправится? Он такой бледный!

– Ты бы тоже таким был, если бы пуля чиркнула тебе по затылку. – Она сняла холодную тряпку и потрогала лоб мальчика, наверное, в двадцатый раз за час. – Лихорадки у него нет, а вот насчет сотрясения я ничего не могу сказать. Во всяком случае, говорил он связно.

Палатазин кивнул, нахмурив брови, и снова повернулся к окну. Конечно, он обрадовался, что мальчик выжил, но теперь на нем лежала ответственность за жизнь еще одного человека. Что будет с ними, когда он уйдет? О том, чтобы взять их с собой, не могло быть и речи. Если Джо заупрямится, он напомнит ей, как она чуть не погибла прошлой ночью. А следить во время бури за тем, чтобы никто из них троих не потерялся, было бы много выше его сил. Он и в своих-то шансах пройти через весь Голливуд изрядно сомневался.

– Теперь машину полностью засыпало, – сказал он Гейл. – Дюны высотой почти до крыш.

– И вы все еще верите, что доберетесь до замка Кронстина?

– Я должен попытаться, – ответил он, не глядя ей в глаза.

– Это же больше четырех миль! Вы ведь сами сказали, что не видели дальше пяти футов от себя, тогда как вы, черт возьми, вообще узнаете, куда идти?

Палатазин показал на кобуру с пистолетом, висевшую на спинке стула:

– Я хочу, чтобы вы взяли это себе. И остатки святой воды тоже пусть будут у вас. Если я поднимусь туда… когда я туда поднимусь, мне не понадобится ничего другого, кроме молотка и кольев. Я думаю, что король вампиров каким-то образом контролирует бурю. Когда он умрет, бурю должно унести в море. А до тех пор она будет кружить над городом и, вероятно, к ночи станет еще сильней…

– Постой! – Джо поднялась со стула. – Ты считаешь, что сможешь подняться на эту гору в одиночку?

– Ты останешься здесь, Джо. Вы все останетесь. Не нужно споров, решение уже принято.

– Черта с два! Мы будем голосовать!

– Нет, не будем! – рассердился он. – Да, я один поднимусь к замку Кронстина. А ты останешься здесь, вместе с Гейл и мальчиком. У вас будет святая вода и пистолет. Предлагаю вам с наступлением сумерек спуститься в подвал и запереться там. Сохраняйте святую воду как можно дольше. Если придется стрелять, цельтесь вампиру в глаз. При некотором везении я, с Божьей помощью, доберусь до замка намного быстрей, чем смог бы, если бы мне пришлось заботиться еще и о вас двоих и раненом мальчике…

– Мы сами о себе позаботимся! – возразила Джо. – Тебе не придется о нас беспокоиться!

– Вы останетесь здесь, – строгим тоном заявил он.

– Замок Кронстина? Замок Орлона Кронстина?

Палатазин посмотрел за спину Джо. Мальчик сидел на диване, он все еще выглядел растерянным и слабым, но голос его звучал ясно.

– Так вы туда собрались? – спросил мальчик.

– Точно, – ответил Палатазин. – Как ты себя чувствуешь?

– Думаю, лучше. Но в голове по-прежнему звенит.

Палатазин улыбнулся и подошел к дивану.

– Молодой человек, скажите спасибо, что у вас вообще есть голова. Если бы рана оказалась на дюйм глубже, вы могли ее потерять. Томми, правильно?

– Да, сэр.

– Томми… а дальше как?

Томми открыл рот, но затем глаза его словно бы расфокусировались. Он поморщился и покачал головой:

– Томми… Томми… Ча…

– Не спеши. – Палатазин бросил быстрый взгляд на Джо, а потом снова посмотрел на мальчика. – Ты что-нибудь помнишь из того, что случилось с тобой прошлой ночью?

Томми закрыл глаза, пытаясь заглянуть в отражения коридора кривых зеркал, выстроившихся в его сознании. В одном из них была девушка, очень красивая девушка с длинными светлыми волосами. Она протянула ему руку и улыбнулась, но внезапно ее улыбка сделалась безобразной, и он увидел блестящие клыки, медленно выступающие изо рта. Зеркало внезапно разбилось. В следующем горел огонь, но смотреть на него было невыносимо. Потом зеркало подернулось темной рябью, в нем появились силуэты, преследующие Томми, подбираясь все ближе и ближе. Кто-то с цепью в руке грозно закричал. Зеркало треснуло с точно таким же звуком, который Томми услышал перед тем, как провалился в набитую песком утробу сидевшего по-жабьи чудища.

– Трудно думать. – Томми попятился из коридора кривых зеркал и открыл глаза. – Голова очень болит.

Палатазин наклонился и поднял с пола рюкзак:

– Ты носил это на спине.

– Э-э-э, точно! Я его узнаю! Это скаутский рюкзак. Мой папа часто брал меня с собой, когда мы жили… жили…

Цепочка смутных воспоминаний внезапно разорвалась. Из глаз едва не хлынули слезы.

– Твой отец? Что случилось с твоими родителями?

– Не могу, – тихо проговорил Томми. – Не могу.

Лицо мальчика потускнело от боли. Палатазин понял, что его родители, скорее всего, мертвы, и опустил рюкзак на пол.

– Ладно, – сказал он. – Необязательно вспоминать прямо сейчас. Меня зовут Энди. Ты, наверное, голоден? Думаю, в холодильнике что-нибудь найдется, если только он совсем не сломался.

– Там есть пара упаковок венских сосисок, – подтвердила Джо. – А еще сардины.

– Брр, – фыркнул Томми. – Спасибо, но я все равно не смогу есть прямо сейчас. У меня с животом не все в порядке.

Он поднял голову и встретился взглядом с Палатазином:

– А зачем вы собрались в замок Орлона Кронстина?

– Из-за вампиров, – тихо ответил Палатазин. – Думаю, тебе про них известно?

– Ага.

Еще одно зеркало разбилось в голове Томми. Он видел вампиров в кино. Нет-нет, не то. Он видел их здесь, в Эл-Эй, и один из них был похож на белокурую девушку в обтягивающих джинсовых шортах, которая жила через дорогу. Ее звали… Сандра… Сьюзи… или как-то похоже…

– Не знаю, сколько их сейчас, но уверен, что счет идет на тысячи. Они пытаются захватить этот город, Томми. Каким-то образом они пригнали сюда песчаную бурю и не дают никому из нас выбраться.

Глаза Палатазина стали очень темными, отражая его душевное состояние.

– Думаю, их предводитель прячется в замке Кронстина. Кто-то должен найти его и убить до заката солнца, а иначе… то, что случилось прошлой ночью, повторится опять, только будет в десять раз хуже. Вероятно, вместе с ним прячутся и другие вампиры, и всех их нужно уничтожить…

– Вы… Вы собираетесь сделать это?

Палатазин кивнул.

– Я все знаю об этом замке! – оживился Томми. – В прошлом году в «Знаменитых монстрах» – это такой журнал – была статья о нем. Форри Аккерман и Винсент Прайс посетили его через десять лет после убийства Орлона Кронстина! Они прихватили с собой женщину-экстрасенса и все такое. И она сказала, что по замку разгуливает призрак…

– Это все прекрасно, – сказал Палатазин, – но…

– Они сделали много фотографий замка, – продолжал Томми. – А еще план, почти со всеми комнатами. Пару месяцев назад мой… папа…

Внезапно он нахмурился, воспоминания пронеслись в голове и пропали во тьме. Мальчик попытался ухватиться за них, пока они не угасли совсем.

– Мой папа… возил меня туда… кажется, в воскресенье. Мы не доехали до места, потому что там была… цепь – и знак «Проезд запрещен». Но я помню, что видел его вдали, за деревьями.

Томми вдруг моргнул, словно испугался чего-то.

– Синий «пейсер»! Мой папа ездил на синем «пейсере»!

Образы начали возвращаться к нему ярко-красными вспышками в черной-пречерной ночи. Оштукатуренный белый дом в ряду точно таких же, выстроившихся вдоль улицы. Горящая спичка освещает отвратительные бледные лица. Бетонный мастодонт пытается выбраться из битумного озера. Ухмыляющийся черноволосый парень стоит над Томми. Кто-то еще – другой парень, крупнее первого, – пошатнувшись, падает с громким криком в эту липкую черную жижу.

Лицо Томми покрылось холодным потом.

– Думаю… с моими мамой и папой случилось что-то плохое, – сказал он. – Думаю, я ушел от них, потому что… потому что… они стали вампирами и…

Он внезапно сморщился. Что бы с ним ни произошло, даже подумать об этом было ужасно.

Палатазин положил руку на плечо мальчику:

– Все уже кончилось, сынок.

Томми, с дорожками слез на щеках, хмуро посмотрел на него:

– Нет, не кончилось. Вампиры забрали маму и папу. Я знаю, что это они! Вы хотите убить короля вампиров?

Палатазин кивнул. Никогда еще он не видел такого твердого, такого решительного взгляда, как у этого худенького мальчика.

– Это он управляет ими, объединяет их, – сказал Томми. – Если вы сумеете его убить, остальные не будут знать, что делать. Они не привыкли думать своей головой и поэтому растеряются. Так было в «Полночном часе» с Орлоном Кронстином в роли графа Дюпре. Профессор Ван Дорн нашел его в развалинах аббатства и… – Томми на мгновение умолк. – Но ведь это просто кино, правильно? – тихо проговорил он. – Это не по-настоящему.

– Я хотел бы взять твой рюкзак, хорошо? – помедлив немного, спросил Палатазин. – Понесу в нем колья.

Дождавшись кивка Томми, он вытряхнул все из рюкзака и начал складывать туда колья.

– Там у меня спички и баллончик, – сказал Томми. – Из них можно сделать факел.

Палатазин обдумал эту идею и положил баллончик и спички обратно в рюкзак. Потом засунул шесть кольев в самое большое отделение и еще три распихал по мелким. Для молотка едва хватило места.

– Его будет не так-то просто найти, – предупредил Томми. – Он может прятаться в одном из подвалов.

Палатазин поднял голову и нахмурился:

– В одном из подвалов?

– Их там два. В замке больше ста комнат. Когда вы попадете туда, то легко можете заблудиться и вообще не найти выход.

Палатазин оглянулся на Джо. Та выглядела совсем потерянной, и он не знал, сколько еще она сможет выдержать. Снаружи пробивался мутный, блекло-янтарный свет. Палатазин посмотрел на часы. Стекло на них треснуло, к нему прилипли крупинки песка. Последний раз Палатазин проверял часы после заката, очнувшись от недолгого сна, а разбил он их, вероятно, когда вытаскивал колья из машины. Стрелки замерли в положении без десяти одиннадцать.

– Я могу помочь вам войти в замок и выйти обратно, – сказал Томми. – Вы не сможете убить всех. Если остальные найдут вас, то разорвут на куски.

– Нет.

– Я могу помочь! – Томми резко встал, голова его закружилась, картина перед глазами то расплывалась, то снова становилась четкой, но он старался стоять прямо. – Я знаю, как замок выглядит изнутри.

– Ложись, сынок, – твердо сказал ему Палатазин. – Ты не в том состоянии, чтобы куда-то идти.

Палатазин закинул рюкзак на одно плечо, а потом через голову, чтобы он висел на боку и до него легко было бы дотянуться. Пришло время уходить.

– Как вы пойдете? – спросила Гейл.

– Самой короткой дорогой, – ответил он. – Выйду на Ла-Бреа-авеню, она всего в двух кварталах к западу, а дальше на север через Голливуд.

– Это очень далеко, – сказала Гейл. – По меньшей мере, четыре-пять миль.

– Прошу вас, – мрачно усмехнулся он, – не нужно никаких напутствий, хорошо?

Он посмотрел на Джо и понял, что она храбрится ради него изо всех сил.

– Ну вот, – пожал он плечами с притворным скептицизмом, – кто бы мог подумать, что этот толстый, лысый, немолодой коп станет охотником на вампиров?

Палатазин обнял Джо за плечи и прижал к себе.

– Все будет хорошо, – прошептал он ей на ухо. – Вот увидишь. Я закончу с этим делом и вернусь к тебе.

Затем он оглянулся на Гейл:

– Вы поможете мне обмотать рот и нос этой тряпкой?

Когда она справилась с задачей, на лице Палатазина остались открытыми только узенькие щелки для глаз. Он поднял воротник пиджака и застегнул все пуговицы на рубашке. Потом двинулся к выходу, но остановился, держась за ручку двери, и оглянулся назад:

– Я хочу, чтобы вы все запомнили мои слова. Если я вернусь ночью, не впускайте меня, что бы я ни делал и ни говорил. Моя… мать открыла дверь той ночью в Крайеке, и я не хочу, чтобы вы сделали то же самое. Держите под рукой святую воду. Если я и утром все так же буду стоять на крыльце, вы поймете, что я… такой же, каким был, когда уходил. Все понятно?

Он дождался, когда Джо кивнет, и сказал:

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, – ответила она надтреснутым голосом.

Палатазин вышел навстречу ветру. Джо шагнула к окну, наблюдая за тем, как он исчезает в желтом вихре, и поднесла руку губам, сдерживая рыдания.

Томми стоял рядом с ней. «Он умрет, – думал мальчик. – Или еще хуже, как мои родители. Он заблудится в замке, и тогда вампиры схватят его».

Джо взяла его за руку. Ее прикосновение было очень холодным.

VIII

В святилище стоял возбужденный шум. Со своей скамьи Уэс наблюдал за тем, как Сильвера пытается совладать с ним. Казалось, он склонялся или опускался на колени рядом с каждым молящимся и пытался утешить каждого безутешно плачущего. «Должно быть, эта работа из самых трудных», – подумал Уэс. Но похоже, Сильвера со всем справлялся; лишь иногда по его лицу пробегала усталость. Но потом он снова заговаривал с кем-то еще, опускался на колени рядом или просто слушал, как они изливают ему все те ужасы, что накопили за прошедшую ночь. Уэс понимал, что всем пришлось тяжко. Здесь были дети, напоминавшие сирот войны, с растерянными, испуганными глазами. Одна маленькая девочка свернулась калачиком в углу, посасывая большой палец и глядя прямо перед собой. Отец Сильвера и другие люди несколько раз подходили и тихо заговаривали с ней, но она не отвечала и не меняла положения. Кое-кто из мужчин принес в святилище пистолеты, и Сильвера с великим трудом убедил их разоружиться. Священник отнес оружие в заднюю комнату и убрал подальше. «И это тоже хорошо», – подумал Уэс, потому что примерно час назад у одного мужчины сдали нервы – и трое других едва удержали его, когда он пытался выбежать в бушующую на улице бурю. Седая женщина с глубокими морщинами на лице подошла осмотреть Уэса, приговаривая что-то по-испански, пока разматывала его бинты и осторожно прикасалась к больному боку. Он повторял: «Si, si», хотя и не понимал ни слова. Закончив осмотр, она крепко перебинтовала его и оставила в покое.

Он не мог надолго отвлечься от мыслей о Соланж. Ее последний крик словно просверлил в голове Уэса сквозную дыру, в которую медленно вытекала его жизненная сила. Могло ли так случиться, чтобы Соланж все еще была жива? И что еще важнее, все еще была… человеком. Тот кровожадно ухмыляющийся альбинос, которого звали Кобро, что-то говорил про замок, и Уэс продолжал биться над этой загадкой, пытаясь подойти к ней с разных сторон. Какой замок имел в виду вампир? Или это просто образное выражение? Единственное место, которое действительно можно было назвать замком, – это то уродливое сооружение, что установил на холмах Орлон Кронстин. Уэс вспомнил ту ночь – боже, каким далеким прошлым она теперь казалась! – когда Соланж задавала вопросы духам с помощью доски уиджи и получила призрачный ответ, который он поначалу принял за дешевый трюк Мартина Блю: «Они жаждут». Теперь Уэс понял истинный смысл этого сообщения, и кровь его похолодела. Еще тогда духи пытались предупредить о той жуткой силе, что набирала мощь прямо над Эл-Эй.

Значит, Кобро говорил о замке Кронстина? Это было бы идеальное укрытие для вампиров. Он стоял в довольно уединенном месте, на стратегически выгодной высоте, откуда город виден целиком, во всех направлениях. Замок был огромным, как древняя средневековая крепость, и он пустовал со дня смерти Кронстина, случившейся примерно одиннадцать лет назад. Вампиры могли чувствовать себя там как дома. Эта фраза, составленная доской уиджи, стучала в голове Уэса. Если в ту ночь они установили контакт с Кронстином, тогда может оказаться, что сам старик и пытался предупредить их о нежити, ставшей незваным гостем в его заброшенном старом замке…

Да, именно там и нужно искать или, по крайней мере, оттуда начать поиски. Возможно, Соланж еще жива. Может быть, ее укусили, но… еще не убили… или что там они делают, чтобы сделать тебя таким же, как они сами. Возможно, она жива и находится там, в замке Кронстина!

Над головой прерывисто звонил колокол. Снаружи визжал ветер, прекрасные витражные стекла временами дребезжали так, что едва не вываливались. Взгляд Иисуса словно бы застыл на Уэсе, побуждая его быть сильным. И ответ на так часто задаваемый вопрос вдруг стал совершенно ясным: Бог на стороне того, кто не сдается.

Уэс повернулся к двери. В самом средоточии бури ему почудился другой звук: глубокий гул, как будто расшатывающий церковь. «Что это? – подумал он. – Землетрясение?» Остальные тоже это услышали, и на мгновение в святилище повисла полная тишина. Гул усилился, превратившись в приглушенное громыхание… машины.

– Это же мотор! – сказал Уэс.

Он поднялся, преодолевая боль, направился мимо скопления людей к двери и торопливо отодвинул засов. Рядом с ним встал Сильвера, и они вместе всмотрелись в жалящий глаза песчаный вихрь.

Ослепительно-белый свет фар приближался очень медленно. Через мгновение они смогли разглядеть серо-зеленую громадину с ковшом, раздвигающим горы песка. Это был какой-то военный транспорт. Мощные гусеницы поднялись на поблескивающий металлом корпус брошенной машины и раздавили его. Дворники в бешеном темпе скользили по высокому лобовому стеклу. На дверце водителя была выведена надпись: «Морская пехота Соединенных Штатов, Кемп-Пендлтон, Кал.».

Сильвера вышел прямо в бурю и замахал руками, не замечая бьющего в лицо песка. Бронетранспортеру, напоминающему огромный трактор, не пришлось даже сворачивать к обочине, потому что он занимал почти всю ширину улицы. Зашипели гидравлические тормоза, и Сильвера в жизни не слышал ничего прекрасней этого звука. Из-за бронетранспортера показалась другая машина, поменьше размером – что-то вроде джипа с закрытой кабиной и массивными резиновыми колесами, какие бывают у песчаных багги. Она въехала на тротуар и остановилась перед священником. Два морских пехотинца накинули серые капюшоны, прикрыли повязками рот и нос и вышли из кабины. Один из них показал рукой на церковь, и они вошли туда вслед за Сильверой.

– Лейтенант Ратлидж, – представился первый из них, как только оказался внутри.

Он снял капюшон и отряхнулся от песка. Это был высокий мужчина с подстриженными по уставу каштановыми волосами и голубыми, как лед, глазами. Уэс заметил, как блеснул сорок пятый калибр в поясной кобуре под поплиновой курткой.

– Рамон Сильвера, – назвал себя священник и пожал ему руку. – Сказать, что мы рады вас видеть, – это все равно что ничего не сказать.

– Еще бы! – Ратлидж окинул святилище быстрым взглядом и опять повернулся к Сильвере. – Мы доставили сюда из Кемп-Пендлтона примерно тридцать пять вездеходов. Еще пятьдесят все еще в пути. Мы должны эвакуировать как можно больше людей в филиал Красного Креста в Кристал-Лейке. Сколько вас здесь?

– Пятьдесят восемь, – ответил Сильвера.

Ратлидж оглянулся на другого морпеха, который, как решил Уэс, был его водителем.

– Это довольно странно, сэр, – сказал лейтенант. – В квадрате шесть на шесть миль мы нашли всего девять человек. Где все остальные?

– Так вы не знаете?

Сильвера недоверчиво посмотрел на него, ощущая в себе пульсацию мрачного смеха.

– Нет, сэр. Боюсь, что я не…

Уэс, надевший рубашку и коричневую кожаную куртку, еще раз взглянул на пистолет сорок пятого калибра, повернулся спиной к Сильвере и лейтенанту и направился в дальний конец святилища. Его сердце бешено колотилось, он понимал, что должен быть крайне осторожным, поскольку еще никогда в жизни не предпринимал ничего похожего на то, что попытается сделать сейчас. Знал только, что нужно найти способ добраться до замка. Он юркнул в дверь скромного жилища священника.

– Ну хорошо, слушайте меня все! – крикнул Сильвера по-испански. – Через несколько минут мы уезжаем. Все должны выйти через переднюю дверь один за другим! Рядом с церковью стоит машина, которая заберет нас отсюда…

Уэс в лихорадочной спешке искал оружие, отобранное Сильверой у прихожан. На это ушла не одна минута, но он все-таки нашел три пистолета и два выкидных ножа на дне ящика стола. Взял один из ножей и открыл со щелчком – сверкнуло лезвие. Потом сложил его и сунул в карман куртки. Из трех пистолетов только один – двадцать второго калибра с вырезанным на белой костяной ручке изображением Иисуса – выглядел исправным. Два других были ржавыми железками, готовыми развалиться на части или взорваться у тебя в руках. Он хотел лишь припугнуть морпехов, но понимал, что дальше ему понадобится надежная пушка. Пистолет был противным, липким на ощупь. Уэс не любил огнестрельное оружие, но сейчас оно должно было помочь ему отыскать Соланж. Неприятная мысль о том, что ему, возможно, придется стрелять из этого пистолета, всплыла в голове, словно какая-та мерзость на поверхности грязной лужи. Его взгляд упал на маленькое керамическое распятие, висевшее рядом с дверью. Уэс не знал, много ли оно принесет пользы, но снял его с гвоздя и вышел обратно в святилище.

Люди собирали детей и пожитки, сцеплялись за руки и переступали порог, за которым их ждал ветер. На колокольне теперь никого не было, но колокол каждые две-три минуты содрогался под напором ветра, издавая робкие, приглушенные стоны. Сильвера стоял у двери, подгоняя прихожан; морпехов нигде не было видно, и Уэс решил, что они уже снаружи, помогают людям грузиться в транспортер.

Он подождал, пока большинство выйдет за порог, и подошел к двери, но священник вдруг посмотрел сначала ему в лицо, потом на распятие в левой руке и на пистолет в правой.

– Что ты собираешься делать? – тихо спросил Сильвера.

– Просто не стойте на моем пути, святой отец. Я ценю вашу помощь и так далее, но теперь я должен это сделать.

Он хотел было пройти мимо священника, но рука Сильверы схватила его за воротник.

– Что ты задумал? Угнать джип?

Уэс кивнул:

– Я же просил вас не вставать на моем пути.

Сильвера оглянулся через плечо на бронетранспортер. Задний люк открылся, и теперь лейтенант Ратлидж загонял людей внутрь. Еще минута-другая – и погрузят всех. Сильвера посмотрел на джип, потом опять на Уэса.

– Куда ты думаешь отправиться? Вампиры могли увезти твою подругу в любой из тысяч домов.

– Я знаю, куда ехать. Думаю, они могли отвезти ее на Голливудские холмы…

– В замок Кронстина? – спросил Сильвера.

Уэс удивленно выкатил глаза:

– Верно. Что вы о нем знаете?

– Знаю достаточно. – Священник отпустил воротник Уэса. – Дай мне пистолет.

– Святой отец, я же вам сказал…

– Дай мне пистолет, – спокойно повторил Сильвера.

– Вы что, не слышали ни слова из того, что я говорил? Может быть, это мой единственный шанс, и я должен им воспользоваться!

Сильвера нахмурился и покачал головой:

– Шанс? Какой еще шанс? – Он схватил Уэса за запястье и вырвал пистолет. – Ты ведь даже не знаешь, как снять его с предохранителя. Ты хотя бы проверил, заряжен он или нет?

– Я не поеду в этот проклятый Богом Кристал-Лейк! – багровея, сказал Уэс. – Я угоню джип и, если придется…

– Что? – с иронией спросил священник. – Будешь драться за него голыми руками? Убьешь из-за него? Нет, не думаю, что ты этого хочешь.

Он оглянулся и увидел, что в транспортер садятся последние из его людей.

– Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Так ты считаешь, что сможешь доехать до места – в такую бурю – и одолеть орды вампиров с одним пистолетом и распятием? Ты взял что-нибудь еще?

– Нож, – ответил Уэс. – Извините, кольев я нигде не нашел.

Сильвера мгновенье-другое молча рассматривал его.

– Должно быть, ты очень любишь эту женщину.

– Я… всегда приходил, когда был ей нужен. А сейчас я ей очень нужен.

– Возможно, она стала такой же, как они. Ты ведь это понимаешь?

– А может быть, и не стала, – возразил Уэс. – Я должен убедиться в этом, прежде чем… бросить ее.

Сильвера кивнул:

– Ты меня удивляешь. Но, несмотря на весь твой пыл, тебе понадобится больше снаряжения. Намного больше.

Он повернул голову, посмотрел на машущего рукой лейтенанта Ратлиджа, а потом сказал Уэсу:

– Подожди меня здесь. Понятно?

– Зачем?

– Просто подожди, и все.

Оставив Уэса в дверях, Сильвера направился через всю церковь в свою комнату. Там он взял из черной, обитой изнутри шелком шкатулки, что стояла в шкафу на верхней полке, маленький прозрачный флакончик. Точно такой же священник недавно отнес Палатазину. Затем он подошел к купели со святой водой в притворе и опустил пузырек в белую керамическую чашу. Флакончик быстро наполнился, в него вместилось чуть больше двух унций. Священник не знал, как именно подействует святая вода на вампиров, но рассчитывал – надеялся, – что Палатазин это знал и какой-то эффект будет, даже если она их просто напугает. Сильвера закрыл флакончик и задумался над тем, что сказал ему когда-то наставник, отец Рафаэль, в крохотной деревушке Пуэрто-Гранде: «Итак, сын мой, ты спрашиваешь, почему я беру воду для ритуала из океана. Ответ одновременно сложен и прост. Колодезная вода слишком ценна, чтобы оставлять людей без нее, каким бы священным ни было наше таинство. Бог знал нужды людей задолго до того, как увидел необходимость в ритуале. Во-вторых, какая вода может быть священней той, что взята из колыбели жизни? От Божьего благословения она становится священной вдвойне, но сила была заключена в ней и прежде. Ты сам видел, как соленая вода лечит раны и язвы, как она очищает и обеззараживает. Любая вода может быть святой, для этого нужно только благословение. Но эта морская вода благословенна дважды…»

Сильвера сохранил традицию отца Рафаэля, хотя доставлять с океана канистры с водой стало намного трудней. Но ему необходимо было средство, очищающее человеческие души, смывающие то богопротивное зло, что разъедало их души. Он поднял флакончик, ощутив его тепло на своей ладони, тепло, словно бы растекающееся по всей руке, положил в карман и вернулся к ожидавшему его Уэсу.

– Все в порядке, – сказал он. – Мы можем идти.

– Мы? – удивился Уэс. – Что вы хотите этим сказать?

– Я пойду с тобой. Возможно, святая вода поможет уравнять шансы. А в меня этот человек стрелять не станет.

Священник указал на лейтенанта Ратлиджа, который нетерпеливо махнул рукой и крикнул:

– Идемте, святой отец!

Сильвера опустил руку с пистолетом и, прикрывая лицо плечом, зашагал к транспортеру, Уэс двинулся следом. Лейтенант Ратлидж и его водитель расступились, чтобы пропустить их в темную пещеру, но Сильвера резко развернулся к нему и наставил пистолет на лейтенанта.

Ратлидж недоуменно посмотрел сначала на оружие, а потом в лицо священника.

– Это что еще за дерьмо? – крикнул он.

– Мы с моим другом забираем ваш джип, и у нас нет времени на споры! Скажите вашему водителю, чтобы отдал нам ключи!

– Хотите забрать «краб»? Вы что, с ума сошли? Мы же пытаемся вывезти вас из этого хаоса!

– Вы можете нам помочь, если отдадите ключи! Живее!

– Приятель, ты же понимаешь, что откусил больше, чем можешь съесть? Мы оба знаем, что ты не выстрелишь, так что давай лучше забудем обо всем этом…

Сильвера сдернул капюшон с лица морпеха и приставил ствол к его носу.

– У меня нет времени на разговоры! Отдайте ключи!

– Черт! – Ратлидж поднял руки и испуганно оглянулся на второго морпеха. – Ладно, ладно! Уайтхёрст, отдайте этим маньякам ключи от «краба». Послушайте, священник, или кто вы там на самом деле, вы похищаете военный транспорт, и ваша праведная задница скоро окажется за решеткой!

– Уэс, возьми у него ключи! И сорок пятый тоже прихвати. У вас есть запасные обоймы?

Ратлидж похлопал себя по внутреннему карману куртки. Сильвера вытащил оттуда две обоймы и протянул их Уэсу. Затем отшагнул от Ратлиджа и попятился к джипу. Уэс скользнул на сиденье водителя и включил мотор.

– Вы с ума сошли! – крикнул Ратлидж, натягивая капюшон. – Вы оба!

Уайтхёрст схватил его за руку и отвел в транспортер, а через мгновение задняя дверь захлопнулась.

Сильвера в последний раз взглянул на разъяренное лицо Ратлиджа и забрался в джип. Уэс дал задний ход, проехал немного по тротуару и свернул на улицу. Колеса надежно удерживали джип, несущийся между чудовищными дюнами все дальше и дальше от церкви Сильверы. Священник обернулся и посмотрел сквозь плексиглас заднего стекла. Транспортер с грохотом двинулся в противоположную сторону, переваливаясь с боку на бок, словно огромный металлический жук. Сильвера положил оба пистолета на пол.

– Ты умеешь управлять этой штукой? – спросил он.

– Рычаги как у песчаного багги, – ответил Уэс. – Но руль туже.

Фары прорезали четкие желтые полосы в буре, приборная панель горела слабыми зелеными огнями, слегка изгибаясь вокруг Уэса, как в кабине самолета. Он заметил схему переключения передач на маленькой металлической пластине, прикрепленной к приборной панели, четыре передние и две задние, и перевел рычаг на вторую передачу. Интерьер кабины свели к минимуму, но при этом здесь было довольно удобно. Немного пахло маслом, и Уэс подумал, что такой запах должен быть в танке. Он ощущал за спиной мощь мотора, несущего их вперед со скоростью около десяти миль в час; ехать быстрее Уэс опасался из-за дюн и поврежденных автомобилей, что внезапно появлялись из мрака, усыпав всю дорогу впереди.

– Надеюсь, вы понимаете, во что ввязались, святой отец? – тихо спросил Уэс.

– Да, понимаю.

Сильвера наклонился и посмотрел на топливный датчик – оставалось чуть больше половины бака. Потом заглянул в просторный багажный отсек за сиденьями и нашел полную трехгаллоновую канистру бензина, моток троса, карту города и пару небольших красных баллонов с кислородом в зеленых рюкзаках. Кроме кислородных баллонов, там лежали резиновые маски и очки с панорамным обзором. «Это может быть особенно полезно», – подумал он и мысленно поблагодарил армию за основательную подготовку.

Уэс положил нож и распятие на приборную панель. На лобовом стекле начал скапливаться песок, и он включил дворники на максимальную скорость. Джип трясся и подпрыгивал на постоянно сдвигающихся дюнах, но широкие шины давали надежное сцепление, и он не увязал в песке. Когда Сильвера снова оглянулся, он уже не увидел ни церкви, ни бронетранспортера, только сплошную стену поднятого ветром песка. Через мгновение Уэс свернул за угол, где джип чудом проскочил мимо двух столкнувшихся посреди дороги машин, а потом понял, что сползает к подножию съезда с шоссе. Он притормозил и посмотрел наверх. Съезд преграждала песчаная дюна размером с гору, которая выросла над еще одной застрявшей машиной. Уэс выругался вполголоса.

– Мы встретим меньше таких завалов, если не поедем по шоссе, – сказал Сильвера. – Кажется, я знаю дорогу отсюда. Через реку и вокруг Эл-Эй. Вернись на один квартал назад и поверни налево.

Уэс сдал назад, колеса скользили с вызывающим тошноту креном, но каждый раз удерживались ровно в тот момент, когда он уже думал, что роет себе могилу.

Дышать становилось все трудней. Сильвера протянул руку к заднему отсеку, открыл клапан одного из кислородных баллонов и выпустил небольшую струйку. Его щеки покрылись капельками пота.

– Вы ведь не застрелили бы того лейтенанта? – спросил Уэс, когда они свернули в беспросветную желтизну пустынной Бруклин-авеню в глуши Бойл-Хайтса.

– Никто не станет умирать из-за связки ключей. Плевать он хотел на эту машину.

– Почему вы помогаете мне?

– Совсем не потому, что верю, что мы можем найти твою подругу. Нет, я не верю. Но если ты готов отправиться туда, зная, что́ тебя там, скорее всего, ожидает, тогда я тоже готов. И хватит об этом.

– Меня это устраивает.

Мотор внезапно чихнул. Уэс проверил датчик температуры. Двигатель перегрелся, ну да и черт с ним. Если даже машина, построенная для морской, мать ее, пехоты не может прорваться сквозь эту гребаную бурю, значит никто не сможет. Уэс лишь надеялся на удачу и на то, что старая добрая американская техника продержится еще немного. А если нет, то они умрут; проще простого.

Яростный порыв ветра ударил в борт, тряхнув машину, словно картонную коробку. Джип скользнул влево, зарываясь колесами в песок в поисках опоры, а потом рванулся вперед, словно сухопутный краб, спешащий отползти подальше от тени по сморщенному ветром пляжу. Уэс припомнил, что Ратлидж называл эту машину «крабом». Вероятно, это одно из тех забавных названий, которые военные норовят прилепить ко всему на свете, но оно хорошо описывало устойчивость и надежность джипа. Краб и есть.

По Бруклин-авеню не двигалось ничего, за исключением дюн, скользивших, словно желтые танцоры, под пронзительную мелодию безумного маэстро. То и дело попадались севшие на мель машины, но Уэс замечал почти высушенные трупы лишь тогда, когда «краб» проходил прямо по ним, переламывая их, словно сучья. Руки Уэса крепче сжали руль. Смерть была совсем близко.

Бульвар тянулся вперед, уходя за пределы видимости. Дорога назад уже была закрыта.

IX

После ухода Палатазина прошло почти двадцать минут, когда Томми вдруг отвернулся от окна и сказал Джо:

– Он идет на верную смерть.

Он говорил совершенно спокойно, без всяких эмоций и очень серьезно, потому что знал, что это правда.

– Ты не мог бы присесть, малыш? – попросила Гейл.

Она не хотела, чтобы Джо снова расплакалась. Что-то в глазах мальчика чертовски напугало ее. Это были глаза старика, наполненные болью и горькой мудростью.

– Присядь, – настаивала она. – Хорошо?

– Он же ничего не знает про замок! А я знаю! Там сам черт ногу сломит!

– Пожалуйста… – слабым голосом попросила Джо и опустилась на стул.

– Я мог бы ему помочь! – Томми перевел взгляд с Джо на Гейл. – Я знаю, что мог бы!

– О господи! – В глазах Гейл мелькнул гнев. – Ты не мог бы помолчать? Все будет хорошо.

Томми стоял неподвижно и смотрел на нее. Она сразу же отвернулась к окну, но все равно видела его отражение. Он вернулся к дивану и сдернул наволочку с подушки.

– Что ты делаешь? – спросила Джо, но он не ответил, а только молча надел куртку, застегнул молнию до самого верха и поднял воротник. – Нет, ты этого не сделаешь!

Он свернул наволочку квадратом.

– Вы, наверное, считаете меня глупым маленьким мальчиком? Ну так вот, я, может, и маленький… но черта с два я вам глупый! Это тот человек, который только что ушел отсюда, – вот он действительно глупый. Потому что думает, будто бы добраться до замка Кронстина, найти короля вампиров и выйти обратно – это все равно что сделать вот так. – Он прищелкнул пальцами. – Или, может быть, он пытается обмануть самого себя и поверить в это, не знаю. Ну так вот, без моей помощи он не вернется назад… или вернется не таким, каким уходил. Если поторопиться, я успею перехватить его…

– Ты никуда не пойдешь! – твердо сказала Гейл и шагнула к нему.

Томми не собирался уступать. Глаза его стали похожи на две льдинки.

– Мои родители погибли, – тихо проговорил он. – Они мертвы. Я больше не маленький мальчик.

Гейл остановилась, внезапно поняв, что Томми говорит правду: он больше не ребенок. То, что произошло с ним прошлой ночью, изменило его навсегда. И у Томми будет не меньше шансов, чем у Палатазина. Возможно, даже больше. Он определенно быстрее, и его легкие, вероятно, в куда лучшем состоянии. Она оглянулась на Джо, потом снова посмотрела на Томми.

– Ты считаешь, что сможешь провести его туда и без вреда вывести обратно?

– Я знаю, что смогу. – Он шагнул мимо нее к двери. – Мне нужно спешить. Если я не найду его, то вернусь, но искать я буду, пока хватит сил.

Томми повязал сложенную наволочку на лицо, словно маску.

– Пожелайте мне удачи, – сказал он и вышел за дверь.

– Очень смелый маленький мальчик, – сказала Гейл, когда Томми ушел.

– Нет, – поправила ее Джо. – Очень смелый мужчина.

Томми видел, куда направился Палатазин, и побежал туда же. Он рассчитывал на то, что следы на песке будут хорошо видны, но их уже замело. Полуослепший, с обожженными легкими, он оказался в ловушке, окруженный со всех сторон желтовато-коричневыми стенами песка. Начинающаяся головная боль пошла даже на пользу, она не давала потерять бдительность. Томми сознавал, что может пробежать в десяти футах от Палатазина, но так и не узнать, что тот был рядом. Его охватила паника – несколько секунд он не мог даже вдохнуть. Томми перешел на шаг и постарался размеренно дышать через рот. Песок царапал щеки и лоб, и он вдруг понял, что даже если захочет повернуть назад, все равно не сможет отыскать дорогу.

Вокруг высились огромные дюны, по большей части наметенные над остовами автомобилей. Когда Томми проходил мимо, они начинали осыпаться, грозя рухнуть на него. В мире не осталось ничего, кроме тусклого янтарного света, свистящего ветра и грубого шипения песка. Ветер хлестал со всех сторон, едва не сбивая с ног. Где-то в глубине его Томми почудился высокий, жалостливый голос, шепчущий: «Маленький мальчик, ложись и спи, маленький мальчик…»

Он двинулся дальше, и через мгновение сквозь переменчивые потоки ветра и песка проступил темный силуэт. Это был «линкольн-континенталь» с ободранной до голого металла краской, почти полностью засыпанный песком. Томми решил несколько минут посидеть внутри, чтобы прочистить глаза и рот от песка. Он открыл водительскую дверцу, и из нее вывалился высохший труп с синим лицом, тянущий к нему руки. Томми проглотил крик, сплюнул песок изо рта и пошел дальше. Ветер продолжал шептать над головой: «Ложись и спи, ложись и спи-и-и».

– Нет! – услышал Томми собственный крик. – НЕТ! НЕ ХОЧУ!

Сделав еще три шага, он запнулся обо что-то и упал на землю. Его ноги запутались в заледеневших руках мертвой женщины, кожа на ее черепе вытянулась, как на старой перчатке. Томми отпихнул ее и отполз в сторону, слезы жалили глаза. «Спи-и-и, – свистел ветер. – Закрой глаза и спи…»

Это было так заманчиво. «Может быть, мне действительно лучше поспать, – рассуждал Томми. – Совсем чуть-чуть. Закрыть глаза, отдохнуть, а когда вернутся силы, я продолжу его искать. Ага, так я и сделаю». Он подумал, что мистер Палатазин тоже, наверное, где-нибудь спит, удобно свернувшись клубочком. Желтое одеяло постепенно наползало на него.

И тут он осознал, что делает, отбросил одеяло и с гулко колотящимся сердцем вскочил на ноги. «Я лег умирать, – понял он. – Старуха-смерть на этот раз едва не добралась до меня, и она подползла так мягко…»

– НЕТ, НЕ ХОЧУ! – закричал он, хотя ветер тут же разорвал слова в клочья.

Он снова побежал мимо брошенных машин и полузанесенных песком предметов – возможно, трупов, но Томми боялся подойти ближе и рассмотреть их. Потом миновал дорожный знак с надписью «Ла-Бреа-авеню» и наконец-то увидел углубления в песке, которые могли быть смазанными следами ног или просто песчаными волнами, – трудно сказать наверняка. В тени высокой дюны он обнаружил еще один отпечаток, какой могло оставить упавшее тело. Охваченный внезапной вспышкой паники, Томми понял, что должен спешить и, возможно, он уже опоздал.

И вот на углу Ла-Бреа и Лексингтон-авеню он увидел тело Палатазина, вытянувшееся вдоль лобового стекла брошенной машины. А рядом – глубокую борозду длиной в несколько ярдов на том месте, где проползал Палатазин.

Томми подбежал, наклонился к нему и услышал мучительное дыхание.

– Проснитесь! – крикнул Томми и тряхнул его. – Не засыпайте! ПРОСНИТЕСЬ!

Палатазин шевельнулся, поднял руку и ухватил его за плечо. Он попытался сфокусировать взгляд на Томми, но глаза его покраснели и слезились. Песок заполнил все морщинки на его лице, и теперь они казались высохшими руслами рек.

– Кто?.. – прохрипел он, откинув голову и выдохнул: – О боже… возвращайся назад… возвращайся…

– НЕТ! ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОСНУТЬСЯ!

– Ничего не выйдет… слишком далеко…

– Вместе мы найдем дорогу назад, – сказал Томми, хотя и понимал, что на самом деле они этого не смогут.

Палатазин слишком ослабел, да и он сам тоже, ветер слишком сильный, песок слишком густой.

– Вставайте! Ну пожалуйста!

Он двумя руками потянул Палатазина за локоть; незащищенное лицо запылало. Палатазин дернулся, пытаясь подняться, глаза его потемнели от напряжения, но все, что он сумел сделать, – это встать на колени и, тяжело дыша, прислониться спиной к машине.

– Что… ты… здесь делаешь? – зашипел он на Томми. – Я же велел тебе… велел остаться в доме!

– Вы сможете идти? – прокричал в ответ Томми.

Палатазин снова попробовал встать, но, похоже, в его ногах совсем не осталось сил. Сердце стучало, как барабан, легкие пыхтели, словно кузнечные мехи, но втягивали лишь крошечные, обжигающие глотки воздуха. Голова закружилась, он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, и вцепился в мальчика, чтобы не упасть.

– Кажется… я не в такой… хорошей форме, как думал. Легкие очень болят.

– Вы должны встать! – выкрикнул Томми. – Я помогу вам! Держитесь за меня и…

– Нет, – сказал Палатазин. – Просто дай мне немного полежать и отдохнуть… совсем немного…

– ВЫ ДОЛЖНЫ ВСТАТЬ!

Томми встряхнул его, но Палатазин сполз обратно в песок. Глаза закрылись, и он превратился в тяжелый кусок мяса без сознания и воли. Внезапно Томми понял, что кто-то еще стоит всего в нескольких футах от него, за левым плечом. Он обернулся к худому мужчине потрепанного вида с седеющими каштановыми волосами и спутанной седой бородой, спадающей на грудь рваными, грязными клочьями. Он был одет в перепачканные джинсы и желтую футболку с надписью «Тимоти Лири[79] в президенты» над изображением самого Лири, сидящего на крыше Белого дома и курящего косяк. Томми боялся пошевелиться под пронзительным взглядом его ярко-синих глаз. Незнакомец словно не замечал бури. И вдруг быстро оглянулся и упал на колени перед Томми. От него пахло потом, грязью и отбросами.

– Ты ведь не один из них, да, приятель? То есть ты не можешь быть одним из них, потому что стоишь здесь при свете солнца? Если это вообще свет, согласен? Что стряслось с этим чуваком?

– Он умирает! – прокричал Томми. – Помогите мне его разбудить!

Мужчина порылся грязной рукой в кармане, достал прозрачную пластиковую капсулу и взломал ее прямо под носом Палатазина. Томми ощутил тяжелый запах аммиака. Палатазин немедленно фыркнул и открыл глаза.

– Готово, брат, – сказал мужчина и поднес два поднятых в форме буквы V пальца к лицу Палатазина.

Томми сообразил, что у этого человека нет ни защиты, чтобы как-то прикрыть лицо, ни даже куртки.

– Откуда вы здесь взялись?

– Я-то? Отовсюду, приятель! Из-под горячей земли, где текут холодные потоки! Оттуда, где журчащие ручьи уходят в бетонную тьму. Вот где я живу!

Он указал тощим пальцем куда-то за спину Томми. Мальчик оглянулся и увидел открытый канализационный люк.

– Аура здесь неправильная, приятель! Совсем неправильная! Дай-ка мне руку, и давай отнесем этого чувака по лестнице вниз!

Мужчина потащил Палатазина к открытому люку посреди улицы, Томми тоже тянул изо всех сил. Палатазин пришел в себя, но был все так же слаб и дышал натужно и прерывисто. Бородач с привычной легкостью спустился по металлическим скобам, а потом помог спустить в темноту и Палатазина. Томми слез последним. Внизу, под скобами, был широкий бетонный тоннель с трубами и кабелями вдоль стен. Бородатый усадил Палатазина поудобней, поднял с пола фонарь «бычий глаз» и поспешил обратно наверх, чтобы поставить на место крышку люка. Томми смотрел, как меркнет дневной свет, а вместе с ним стихает и вой ветра. Закрыв люк, бородатый включил фонарь и снова спустился. Потом осветил Палатазина, который слабым движением сдернул с лица остатки повязки.

– Тебе не нужен еще один поппер, приятель?

Палатазин покачал головой:

– Одного раза достаточно.

Ноздри его все еще горели, но, по крайней мере, голова снова заработала. Это было благословение Божье, что они нашли укрытие от дикого ветра, какой бы отвратительный запах человеческих экскрементов здесь ни стоял.

– Чертовски верно.

Бородач с побелевшим в отраженном свете фонаря лицом сел на корточки и резким звериным движением повернул голову от Томми к Палатазину.

– Плохая там аура в последнее время, – сказал он наконец и кивнул подбородком вверх. – Вам нужно быть осторожными. Врубаетесь?

Он усмехнулся, продемонстрировав зубы, которые свели бы с ума любого дантиста.

– Кто вы такой? – спросил Томми.

– Я-то? Большой Эр, голливудский проныра. Мое имя Джонни Роткинс, а друзья называют меня Кротом.

– Вы… живете здесь?

– Нет, приятель, не здесь! – Он нахмурился и показал пальцем вниз. – Там! – Потом он сделал широкое экспансивное движение той же рукой. – Везде. Это мой особняк, защищенный от любой плохой ауры, какая только была или будет. У меня здесь миллион комнат и миллион коридоров. Журчащие ручьи, душистые реки и озера… Да, настоящие озера, приятель! Если бы я додумался, как протащить «Крис-Крафт»[80] через этот маленький люк, то был бы самым счастливым чуваком! Врубаешься? А вы, чуваки, что вы делали там, в этой поганой ауре?

Палатазин кашлянул раз-другой, выплюнул мокроту, загустевшую от песка, и сказал:

– Я пытался пройти через весь Голливуд, думал, что смогу, но… – Он посмотрел на Томми. – Почему ты ушел из дома? Я велел тебе оставаться там!

– Если бы я остался, вы бы уже умерли. Я вам говорил, что могу помочь, и я все еще могу!

– Глупый мальчишка!

Томми обжег его взглядом и сказал, как отрезал:

– Вы не мой отец, так что даже не пытайтесь указывать мне, что делать, а чего не делать.

Крот присвистнул сквозь обломки передних зубов:

– Си-и-ильно! В точку, приятель! Истина в стакане с чаем!

Он усмехнулся Палатазину:

– Малец сказал все, как есть. Если бы я не услышал его крик, то не высунул бы голову, чтобы посмотреть, что там стряслось. А стряслось оно с тобой, приятель, так что тебе лучше не кипятиться!

– Наверное, я должен поблагодарить вас за то, что вытащили нас из этой передряги.

– Пустяки. Крот делает, что может. О, я встречал и других людей вроде вас, шатающихся из стороны в сторону, потерявшихся в этой плохой ауре, которая высасывает воздух из легких. Кое-кому из них я помог. – Он помрачнел. – Кому-то не сумел. Даже попперы не могли привести их в сознание. Ты как себя чувствуешь?

– Лучше, – ответил Палатазин.

Тот воздух, которым он теперь дышал, нельзя было назвать свежим, но по крайней мере его не нужно было фильтровать сквозь зубы, и на том спасибо. Легкие казались шершавыми и сырыми.

– Хочешь чем-нибудь взбодриться? – Крот снова порылся в кармане и на этот раз вытащил пригоршню ампул и таблеток разных цветов. – У меня есть все, что захочешь: «спиды», «желтые куртки», красный… Где-то еще был «микродот», от которого тебе вынесет, на хрен, мозги на целую неделю!

Он хихикнул и протянул таблетки Палатазину.

– Нет, спасибо.

– А может, немного «ангельской пыли»? Или…

Крот полез в другой карман, вытащил прозрачный полиэтиленовый пакетик с чем-то похожим на нарезанные грибы и с нежностью посмотрел на него.

– Волшебство, – сказал он.

Палатазин покачал головой, и Крот обиделся, словно отвергли его величайший дар.

– Так кто ты такой? – спросил его Палатазин. – Наркодилер?

– Я? Наркодилер? Послушай, я художник, приятель! Посмотри на это! – Он потряс пакетиком перед лицом Палатазина. – Самая суть и чистое волшебство, лучшее, что можно купить на этом гребаном побережье. Магические грибы! Никаких добавок, никаких консервантов, только натуральный продукт, выращенный вашим покорным слугой в настоящей земле, на природных удобрениях…

– Замечательно, – сказал Палатазин и отмахнулся от пакетика.

– Весь прочий товар – полная ерунда по сравнению с моими грибами.

Крот спрятал остальные свои припасы, открыл пакетик и понюхал. Потом закрыл глаза и протянул пакетик Палатазину, сразу уловившему запах экскрементов.

– Я выращиваю их здесь, – сказал Крот. – Нужно только придумать, как избавиться от запаха, и я буду в шоколаде…

Палатазин хмыкнул и отодвинулся подальше, потому что аромат был далеко не самый приятный. «Что это за псих? – подумал он. – Какой-то бывший хиппи, живущий в канализации, вероятно, не первый год и счастливый уже тем, что глотает таблетки и выращивает „волшебные грибы“ на… боже!.. как он сказал? – „на природных удобрениях, в настоящей земле“? Разумеется, он должен время от времени выбираться отсюда, хотя бы затем, чтобы раздобыть батарейки для фонаря. А чем он питается?» Палатазин быстро отогнал от себя эту мысль.

Но тут Крот подался вперед и спросил:

– Эй, а что у тебя в рюкзаке? Нет ли там консервного ножа, а? Мне бы он пригодился. Свой я посеял пару дней назад. А сэндвича с ветчиной у тебя там не найдется, а?

Палатазин расстегнул карман рюкзака и вытащил оттуда кол. Крот тут же умолк. Потом взял кол и осветил его фонариком, как будто это был реликт забытой цивилизации.

– Для чего он тебе? – тихо спросил он. – Для кровососов?

– Для вампиров.

– Поганая аура. Пога-а-аная аура.

Крот вернул кол Палатазину и обтер руку о свои грязные джинсы.

– Я видел их, приятель. Они повсюду, и их становится все больше, как мух на фруктовом пироге. Ты смотришь на него, а он бросается на тебя – бац! – и все.

Он понизил голос до заговорщицкого шепота:

– Двое из них погнались за мной прошлой ночью. Я забрался в «Хоффманс дели» раздобыть себе немного еды. А когда выходил, наткнулся на этих двоих, прямо на углу. Сначала я не понял, кто они такие, а потом один сверкнул зубами, и я сказал себе: «О-хо-хо, старина Крот в свое время насмотрелся много дурных снов, но такого еще не видел!» Ну я и рванул, а они за мной. Я летел стрелой, бежал быстрей О Джей Симпсона[81], но так и не смог от них оторваться. И все время слышал их безумные голоса, ревущие и визжащие в моей голове.

На его лице мелькнула нервная усмешка. Глаза горели обжигающе-синим.

– Они загнали меня в трубу, что проходит под бульваром Голливуд. Я попытался спрятаться в темноте. Они двигаются так… тихо. Даже не дышат. Подкрадутся к тебе сзади, а ты и не заметишь, пока не станет поздно. Я стоял на одном месте очень долго, а потом услышал, как кто-то вскрикнул где-то впереди. Наверное, в канализации прятались и другие люди, так что вампиры вместо Крота поймали их. Вот ведь повезло старине Кроту!

– Да, – сказал Палатазин. – Очень повезло.

Но теперь его одолели ужасные сомнения: а вдруг здесь, внизу, тоже есть вампиры? Могут ли они свободно перемещаться по этому темному миру, или их по-прежнему будет ограничивать страх перед солнечным светом? Он задумался о том, где сейчас находится солнце. «Боже! – спохватился Палатазин. – Который теперь час?»

– Нам нужно спешить, – сказал он Томми.

– Зачем? Мы же там никуда не дойдем!

Палатазин помедлил, оглянулся на Крота, затем опять посмотрел на мальчика:

– Ты прав. Там… мы никуда не дойдем.

– Что? – удивился Томми.

– Как далеко простирается эта канализация? – спросил Палатазин у Крота с тревогой и волнением.

Крот пожал плечами:

– Везде, куда угодно. Через Голливуд, Эл-Эй, Беверли-Хиллз, вверх к каньонам… – Он замолчал и чуть прищурился. – А куда ты хочешь попасть?

– Над «Голливудской чашей», по эту сторону Малхолланд-драйв.

– Господи! Это что, боевая вылазка?

– Вроде того.

– Ага, ясно. Жалко только, что вы не прихватили с собой болотные сапоги, – сказал Крот. – Потому что они вам чертовски понадобятся! Это долгий путь, чувак.

– Но туда можно дойти?

Крот умолк. Он сидел на корточках и, казалось, минуты две-три обдумывал ответ, а потом сказал:

– Куда – точно – ты хочешь попасть?

– Через Голливуд к Аутпост-драйв, потом к холмам. Там от Аутпост-драйв ответвляется вверх еще одна дорога, только я не уверен, проходит ли под ней канализация.

– Я знаю, где начинается Аутпост. По другую сторону Франклин-авеню. И уходит прямо в гору, правильно?

– Правильно.

– Заметь еще, что в трубы сливают много дерьма. Трудно идти. Все равно что подниматься на гору, покрытую льдом. И конечно же, не все трубы одного размера. По некоторым можно спокойно идти, по другим – ползти, в третьих… остается только надеяться, что не застрянешь там, как пробка. Отсюда до Франклин-авеню примерно три мили хода. И ты так и не ответил на мой вопрос: куда ты хочешь попасть?

– В замок Кронстина. Знаешь, где это?

– Не-а, но, ясен черт, место с плохой аурой. Говоришь, это неподалеку от Малхолланд-драйв? Тебе придется пройти еще около двух миль, почти по прямой. Если, конечно, ты пролезешь в тоннель. Если не повернешь, где не надо, и не заблудишься, потому что не все трубы проложены строго под улицами. У меня нюх на направление, приятель. Я здесь с тех пор, как вернулся из Нама[82].

Что-то холодное и неприятное мелькнуло во взгляде Крота.

– Я предпочитаю оставаться внизу, в безопасности. Мир наверху слетел с катушек, врубаешься? Поганая аура везде и всюду. Как ни крути, но я знаю систему канализации не хуже, чем ты знаешь дорогу от своего телика до унитаза. Но даже я иногда сбиваюсь с пути, и есть много мест, где мне еще не доводилось побывать. Картина ясна?

– Ты хочешь сказать, что из этого ничего не выйдет?

– Не-а, я хочу сказать, что у тебя ничего не выйдет.

– Это я знаю, – ответил Палатазин.

Крот переводил взгляд с него на Томми и обратно. Сквозь крышку люка над головой Томми слышал приглушенный рев бури, словно какой-то огромный зверь грыз железо, пытаясь до них добраться.

– А расклад-то какой? – спросил Крот.

– Мы идем на вампиров, – тихо проговорил Палатазин. – У нас есть в лучшем случае всего четыре часа настоящего солнечного света, потому что при такой буре стемнеет рано. По верху нам до замка не добраться. Но мы можем пройти по канализации. Или не можем?

– Может быть, – ответил Крот. – Не хотелось бы связываться с кровососами, приятель. У Крота от них прямо мороз по коже. Ты… собираешься проткнуть их всех?

– Там спит их предводитель – их король. Думаю, что, если я его уничтожу, остальные могут растеряться.

– Как индейцы? Стоит укокошить их вождя, и остальные тут же в штаны наложат.

– Да, вроде того.

– Ага, я врубился. – Крот кивнул и всмотрелся во тьму канализационного Стикса. – Знаете, это все похоже на… конец света или что-то в том же духе. Эти кровососы с каждым разом становятся все сильней, их все больше и больше, а нас – все меньше… Правильно?

– Да. – Палатазин посмотрел в глаза Крота. – Я должен попасть в замок. И нам пора идти. Ты мне поможешь?

С минуту Крот молча грыз ноготь. Глаза его становились все круглее. И вдруг он хихикнул:

– Почему бы и нет, приятель? Я же чумовой патриот. Почему бы и нет, черт возьми!

Он усмехнулся в темноту со всем добродушием и смелостью, какие только могли придать таблетки. Потом встал на полусогнутых и осветил фонарем кажущийся бесконечным тоннель.

– Нам туда.

Он подождал, пока поднимется Палатазин, а затем тронулся в путь с привычно сгорбленной спиной. Палатазин зашагал следом, а Томми шел последним. Запах канализации сделался сильней, но это было куда лучше дьявольской пустыни наверху. Под ногами струилась вода.

Теперь время было не на их стороне, оно играло на вампиров. Палатазин ощущал ответственность не только за Джо, Гейл и Томми, но и за сотни тысяч людей, все еще остающихся в западне Эл-Эй. Что будет с ними этой ночью и следующими ночами, если он не найдет короля вампиров? Он шел на бой с древним врагом, с тем кошмаром, что отнял у него детство и погрузил в мир, в котором каждая тень казалась подозрительной, а каждые сумерки становились ужасным напоминанием о том, что где-то сейчас просыпаются вампиры.

Краем глаза Палатазин уловил какое-то шевеление, смутную тень, выхваченную отраженным светом фонаря. Сначала он решил, что вампир схватил Томми и теперь идет следом, но, оглянувшись, убедился, что там никого нет и с Томми все в порядке. И тут он услышал знакомый слабый шепот, прошуршавший над ухом, и почти не сомневался в том, что этот шепот хотел сказать: «Андре, я не брошу тебя…»

От этого он почувствовал себя лучше. Но впереди лежал еще такой долгий путь, и ничто не могло остановить неумолимое движение солнца к закату.

X

«Краб» сбросил скорость и теперь еле полз. В самом центре Бойл-Хайтса, на углу с Сото-стрит, Бруклин-авеню перегородили высоченные песчаные горы, нанесенные вокруг жертв ужасающей аварии – девять или десять автомобилей столкнулись прямо на перекрестке. Уэс остановил «краб». Видимость упала настолько, что даже на полной мощности фары не могли пронзить темно-янтарный мрак, и поэтому Уэс из опасения врезаться в дюну или покореженную, разбитую машину старался ехать так медленно, как только было возможно, чтобы не заглох двигатель. Он знал, что во всю силу буря вчера разыгралась именно в часы пик, так что на улицах остались тысячи поврежденных и брошенных машин, – все они теперь превратились в металлолом, за который цеплялись песчаные наносы, разрастаясь, словно насосавшиеся крови пиявки. Уэс задумался о том, что стало с водителями этих машин. Успели ли они найти укрытие или умерли от удушья? Или же вампиры отыскали их раньше?

– Тупик, – сказал он Сильвере. – Нам их не объехать.

– Сверни вправо, на Сото. В восьми кварталах впереди будет съезд с Голливудского шоссе.

Уэс с облегчением увидел, что съезд свободен, но, когда «краб» поднялся на шоссе, фары начали освещать одну разбитую или заглохшую машину за другой. Дюны беспрерывно смещались, угрожая накрыть «краб» и погрести под собой. Кругом было много трупов тех людей, что задохнулись в машинах, и тех, кто погиб от удушья снаружи. Некоторые из них выглядели так, как будто просто уснули, другие умерли в мучениях, с забитыми песком ртом и глазами. Нервы Уэса уже не выдерживали. «Краб» преодолел около пятидесяти ярдов, прежде чем остановился возле еще одной кучи песка и металла. Ветер яростно терзал машину.

– Обратно к съезду, – коротко бросил Сильвера. Повернулся назад и впрыснул в салон немного кислорода. – Нужно найти другую дорогу.

– ДРУГОЙ ДОРОГИ НЕТ! – выкрикнул Уэс. – Господи боже мой, все перекрыто!

Сильвера подождал, пока он успокоится, и сказал:

– Не раскисай. Это ничего не исправит и уж точно не поможет пробраться через весь Эл-Эй.

Уэса била дрожь. Ему сейчас, как никогда прежде, хотелось выкурить косяк или хотя бы обычную сигарету, но у него с собой ничего не было, и уж точно не было в машине лишнего воздуха. «Ты хочешь сдаться? – спросил он себя. – Нет! Я не могу! Нужно найти другую дорогу, как предложил священник…»

– Назад, – сказал Сильвера.

– Я ничего не вижу.

Заднее стекло занесло песком, и Уэс представил себе, как въезжает задом в одну из этих огромных дюн. Это был бы полный привет, со сползанием вниз и стонами. Мотор пару раз взбрыкнул, и сердце Уэса заколотилось.

– Ну хорошо.

Сильвера достал из багажного отделения кислородную маску и надел ее. Второй баллон с кислородом лежал в рюкзаке, который можно было пристроить точно между лопатками. Сильвера повозился немного, прилаживая резиновый шланг маски к подающему штуцеру баллона, а потом они с мягким щелчком соединились. Он включил подачу, вдохнул свежий, холодный воздух, а потом закинул рюкзак на плечи.

– Я выйду наружу и буду тебя направлять. Если ударю по правому борту, поворачивай направо; если по левому – налево. Понятно?

– Да, – ответил Уэс. – Ради бога, будьте осторожны!

Сильвера вышел, и ветер едва не опрокинул его на землю. Он передвигался, как астронавт в атмосфере чужой планеты, подсоединенный к системе жизнеобеспечения. Позади «краба» лежали два полузасыпанных трупа – женщина, обнимавшая маленькую девочку. Сильвера поежился, обошел машину с другой стороны, а Уэс включил задний ход. Несколько раз Сильвере пришлось колотить в борт, чтобы Уэс не въехал в дюну или разбитый автомобиль. Когда «краб» добрался до съезда, капли холодного пота налипли на лицо священника, а голова закружилась от гипервентиляции. Он быстро забрался в машину, сел на свое место и снял маску.

– Дорога свободна, – сказал он. – Но мне кажется, что шоссе теперь можно исключить.

Они съехали с шоссе и повернули налево на Маренго-стрит, мимо темных корпусов Центральной больницы округа, где врач Доран сказал Сильвере, что тот скоро умрет. А теперь священник задумался, не опередил ли его в этом Доран, или, может быть, добрый доктор сейчас отправился на совершенно другой ночной вызов. Они медленно обогнули больничный комплекс в сторону Норт-Мейн-стрит, которая, как хорошо было известно Сильвере, проведет их через реку и даунтаун Эл-Эй.

«Краб» уже почти выехал на мост Норт-Мейн, когда фары высветили чудовищное скопление желтых дюн, перегородивших дорогу.

«Крысы в лабиринте – вот кто мы такие», – подумал Уэс, останавливая «краб». В свете фар сверкнула решетка радиатора «кадиллака», застрявшего между двумя дюнами, которые возвышались над ним, словно лунные горы.

– Назад, – сказал Сильвера скрипучим от напряжения голосом. Цвет его лица теперь походил на высохшую глину.

Прошло больше часа, прежде чем они, трогаясь с места и останавливаясь в тупиках искореженных машин и наметенных дюн, нашли свободный путь через реку по Седьмой улице, в пяти милях к югу от того места, где они попытались проехать в первый раз. По ту сторону реки стояли фабрики и склады, все как один темные и безжизненные. Сетчатые ограды сдуло ветром, и теперь они валялись по всей Седьмой, словно спутанная колючая проволока. Кварталом дальше прямо посреди дороги лежал перевернутый трейлер.

Уэс притормозил и повернул направо, на узкую улочку со складами по обеим сторонам. Кажется, теперь он представлял, где находится. До даунтауна Эл-Эй осталось проехать всего несколько улиц, а из центра он уже смог бы вырулить на Голливуд. Это будет пугающая поездка, но не идущая ни в какое сравнение с тем, что ожидало их в старой крепости Кронстина. «Краб» по-прежнему был в довольно неплохой форме, хотя мотор продолжал чихать. Впрочем, Уэс предположил, что машину специально создавали для трудных условий работы, и, возможно, у нее даже была система воздушных фильтров, задерживающих песок. Но тут он вспомнил, что джип ехал за большим бронетранспортером, который, вероятно, и принимал на себя всю ярость бури. «Краб» в любую минуту мог затрястись и заглохнуть, а мог довезти их до места без единого стона. Трудно было что-то сказать наперед.

Сильвера как-то странно посмотрел на него и приказал:

– Остановись.

– Что? Где остановиться?

– Здесь.

Уэс ударил по тормозам, машина проскользила пару футов вперед и замерла.

– Что случилось?

– Не знаю… Кажется, я что-то видел. Футах в пятидесяти позади, у того склада, справа от дороги. Не могу точно сказать, что это было, но… что-то, составленное штабелями на погрузочной площадке и…

Сильвера оглянулся через плечо, но ничего не разобрал.

– Гробы, – тихо проговорил он. – Думаю, на той площади были гробы.

Уэс дал задний ход. В окне со стороны Сильверы проступили темные очертания металлического ангара. Остатки металлической сетки торчали из песка, словно рейки штакетника на пляже в Нью-Ингленде. В разрыве серо-желтой пелены Сильвера и Уэс увидели трейлеры, выстроившиеся в ряд перед длинной погрузочной площадкой, на которой стояло что-то, покрытое темно-зеленым брезентом. Брезент приподняло порывом ветра, потом еще раз.

– Вот! – сказал Сильвера, и Уэс увидел продолговатые коричневые ящики, составленные аккуратными рядами, как будто в ожидании отправки. – Я выйду, – решил Сильвера.

Он надел кислородную маску и ранец с баллоном, вылез из «краба» и торопливо пошел к складу под углом к ветру. Провозившись несколько минут, Уэс подсоединил вторую маску ко второму баллону и положил его в рюкзак. Маска прилипла к лицу, словно вторая кожа, но линзы очков давали широкий обзор, а первый глоток кислорода оказался потрясающе свежим. Уэс вышел из машины и двинулся следом за Сильверой, поднимаясь на дюны и перешагивая через рухнувшую ограду.

На погрузочной площадке Сильвера сдернул брезент, который тут же унес ветер. Потом священник открыл крышку гроба и заглянул внутрь. В гроб насыпали земли, но больше там ничего не было, ни вампира, ни даже отпечатка его тела. Уэс наконец-то добрался до площадки, прошелся вдоль нее и понял, что она длиной с футбольное поле, если не больше. Дальний ее конец терялся в желтом вихре. Он заглянул в пустой гроб, потом посмотрел на Сильверу. Пришлось крикнуть во все горло, чтобы священник его услышал:

– Что вы ожидали здесь найти?

– Точно не знаю.

Сильвера открыл следующий гроб, потом еще один. В каждом из них была земля, но не было вампиров. «С какой стати они должны быть здесь?» – внезапно спросил он себя. Вампиры не станут спать на воздухе, они предпочитают закрытые помещения. Взгляд Сильверы упал на большую дверь в стене склада. Священник подошел к ней и приоткрыл на пару дюймов. Изнутри хлынула волна тошнотворного ужаса, подобное ощущение Сильвера испытал в том доме на Дос-Террос-стрит. Прежде чем шагнуть в проход, он оглянулся на Уэса; глаза под маской смотрели настороженно.

Сначала он вообще ничего не разглядел. Но постепенно начал различать в вышине перекрещенные металлические балки, лампы дневного света, металлические ступеньки, ведущие к мостику, который тянулся вдоль всего помещения, несколько электрокаров и желтых автопогрузчиков. И тут он увидел то, что лежало прямо перед ним, лежало вокруг него, лежало аккуратными рядами от стены до стены и дальше, куда только доставал взгляд. От потрясения у Сильверы перехватило дыхание.

Склад наполняли гробы, – должно быть, их было больше тысячи. Они лежали закрытыми на цементном полу, и Сильвера догадался, почему те штабеля оставили на погрузочной площадке. Им просто не хватило места внутри склада.

– Боже всемогущий! – прошептал Уэс, остановившись позади священника.

– Вот где они спят, – услышал Сильвера собственный голос. – Не все… далеко не все, но… боже мой! Каждый склад в промышленном районе может быть заполнен ими!

Он осторожно шагнул вперед, наклонился и открыл крышку ближайшего гроба.

На ложе из бурой калифорнийской земли лежал, скрестив руки на груди, молодой вампир в голубой рубашке, запятнанной кровью. Тусклые злобные глаза, казалось, смотрели прямо сквозь молочно-белые веки, очень похожие на те, что встречаются у большинства рептилий. Они могли служить естественной защитой от песка. Вампир лежал неподвижно, машина убийства, ожидающая прихода темноты. Сильвера смотрел на тварь, и в голове у него словно бы слышался тихий, жуткий шепот: «Наклонись ко мне, человек, чуточку ближе…» Священник быстро задвинул ногой крышку и осторожно обошел вокруг гроба, дыхание под маской внезапно сделалось слишком громким и резким.

Он открыл следующий гроб и увидел в нем маленькую девочку – ее черная кожа поблекла и стала болезненно-серой. Сильвера ощутил, как сильно она, даже во сне, жаждет его крови. Внезапно девочка-вампир шевельнулась, и священник отступил на пару шагов. Она ухватилась за стенку гроба, а потом снова затихла. По спине Сильверы пробежал холодок, и он опустил крышку на место.

Уэс прошелся вдоль первого ряда гробов и дрожащей рукой открыл один из них. Там лежал маленький мальчик – лет четырех или пяти. Пока Уэс ошеломленно смотрел на него, рука мальчика медленно поднялась, пальцы схватили воздух, а потом упали на грудь. Рот приоткрылся красным разрезом на желтоватом лице, и клыки щелкнули, словно зубья медвежьего капкана. «Снятся ли ему сны? – задумался Уэс. – И о чем? Может быть, ему снится, как он вонзает клыки мне в горло?» Он наклонился, чтобы закрыть гроб, и в голове у него промелькнул струящийся детский голосок: «Дэнни не хочет, чтобы ты уходил… Дэнни хочет, чтобы ты остался здесь навсегда». Уэс замер, в висках у него глухо забухало. Сильвера закрыл крышку и оттащил его от гроба.

– Спасибо, – проговорил, моргнув, Уэс. – Они сильны, даже… когда спят.

– Помоги мне вытащить этот гроб на свет, – попросил Сильвера.

Он ухватился за торец того гроба, который открыл первым. Уэс взялся с другой стороны, и вместе они вытолкали и вытащили гроб на погрузочную площадку, под сумрачный солнечный свет.

– Сейчас я его открою, – сказал священник.

Прежде чем Уэс успел что-то ответить, Сильвера так и сделал, а затем отскочил на несколько футов, готовый ко всему. Вампир тут же начал корчиться, царапать стенки гроба, открытый рот перекосила гримаса. Клыки сомкнулись с ужасающей силой. Уэс заметил прилив понимания и боли в его глазах, а дальше была только чистая агония. Вампир закричал, и ничего похожего на этот вопль Уэсу не приходилось слышать за всю жизнь.

И тут тварь села так резко, что из гроба вылетели комья земли. Бросив кровожадный взгляд на Сильверу, вампир приподнялся, отворачиваясь от солнечного света.

Сильвера понял, что тварь попытается вернуться в прохладную темноту склада. Он втолкнул Уэса в проход и закрыл дверь перед самым носом у вампира, который рванулся вперед, взревев от ярости и боли, и с бешеной силой врезался в металл. Сильвера и Уэс вдвоем едва удержали дверь, содрогающуюся от отчаянных ударов вампира. Он принялся царапать металл, словно лишенный разума зверь. Уэс еле сдерживал крик; он стоял в полной темноте, а больше тысячи вампиров спали у него за спиной, и еще один пытался прорваться снаружи. Ему чудилось позади затаенное движение, скрип сотен гробовых крышек.

А потом царапающие звуки затихли.

Сильвера выждал еще мгновение и потянул дверь на себя.

– Это хитрость! – закричал Уэс.

Священник приоткрыл дверь на пару дюймов и выглянул наружу. Гроб на погрузочной площадке лежал закрытым. Когда щель стала шире, Уэс услышал за спиной короткие хлопки поспешно закрываемых гробов. Сильвера вышел на погрузочную площадку, медленно наклонился и снова откинул крышку.

Безобразно распухший, словно трехдневный труп, вампир приподнялся и вцепился в лицо священнику, вонзив клыки в резину маски, а потом отдернул голову. На глазах у Сильверы под кожей вампира забурлили пузыри, руки, ноги и лицо раздулись сосисками, как у толстяка с карнавала уродов. Голубая рубашка натянулась, пуговицы отскочили, изо рта, ноздрей и глаз хлынула жидкость, собираясь в лужу вокруг головы. Потом его тело съежилось в нечто тонкое и хрупкое, словно опавший лист; десны провалились, глаза закатились в глазницы и там, вероятно, расплавились, нос расплющился и провалился. Вампир изогнулся буквой S, жестоко затрясся и наконец затих. Теперь он выглядел как труп месячной давности, и Сильвера понял, что так, оно, вероятно, и есть на самом деле.

Уэс едва успел сорвать маску, перед тем как его вырвало. Когда его перестало тошнить, ребра болели так, словно сам Сатана лягнул его раздвоенным копытом.

– Подожди здесь, – сказал Сильвера и быстро зашагал через площадку к «крабу».

Уэс натянул маску обратно и уселся на землю подальше от мертвого вампира. «Как много их здесь! – подумал он. – Тысячи!» Мысли его скользнули обратно к Соланж, наверняка уже ставшей одной из этих тварей. Думать об этом было невыносимо. Нет, не сейчас, еще рано.

Священник вернулся с канистрой бензина и керамическим распятием. Сорок пятый калибр он засунул за пояс. Сильвера передал распятие Уэсу, а сам зашел обратно на склад. Уэс на ватных ногах двинулся следом. Сильвера открыл канистру и облил бензином столько гробов, на сколько хватило трех галлонов. Последнюю четверть галлона он вылил в мерцающую лужицу на полу возле первых гробов. Затем отбросил канистру и отошел к двери. Достал сорок пятый, щелкнул предохранителем и прицелился в лужу бензина. Громыхнуло так, будто стреляли из пушки. Уэс заметил, как полетели искры. Лужа вспыхнула голубым пламенем, тут же потянувшим щупальца к соседним гробам, змеей проползая по следу бензина. Через мгновение гробы почернели и обуглились, к потолку взвились клубы черного дыма. Тени и отблески замерцали на металлических стенах. Крышки гробов дрогнули и начали открываться.

– Бежим! – коротко бросил Сильвера. – Скорей!

Перед тем как закрыть дверь, священник забрал распятие у Уэса и просунул его под углом в дверную ручку. А потом они побежали.

Забравшись в «краб», оба сняли с себя снаряжение. Уэс завел мотор. Сквозь завывания ветра доносились дикие вопли, от которых хотелось заткнуть уши руками.

– Едем! Гони! – сказал Сильвера.

Уэс прорвался через небольшую дюну, которая выросла перед «крабом», пока они отсутствовали. Когда промышленный район остался позади, он спросил:

– Как вы думаете, они все сгорят?

– Нет, но кто-то точно сгорит. Этот склад, с его металлическими стенами, нагреется очень быстро, а распятие не подпустит их к двери. Если они все же вырвутся, то их добьет солнечный свет. Но не думаю, что сгорят все, нет.

– Боже мой, я и представить себе не мог, что их… так много…

– И еще на много тысяч больше, я уверен…

Сильвера положил сорок пятый на пол и сжал кулаки, стараясь унять дрожь. Страх наполнял его, словно старый треснувший кувшин, уже начавший протекать. Внезапно он понял, что не может определить, где находится солнце. Все небо было одинакового грязно-коричневого цвета, с серыми и желтыми полосами.

– Который час? – спросил он.

Уэс взглянул на часы и мысленно поблагодарил «Ролекс» за герметичный, противоударный корпус.

– Почти три.

Он снял часы и положил на приборную панель, чтобы оба могли их видеть.

– Нам нужно спешить, – тихо проговорил Сильвера, хотя внутренний голос кричал: «ПОЗДНО! СЛИШКОМ ПОЗДНО! СКОРО СТЕМНЕЕТ И БУДЕТ ПОЗДНО!»

Башни Эл-Эй проступили на фоне темного неба, словно могильные камни на кладбище гигантов. А потом вдруг пропали, скрытые новыми завесами песка. Перед лицом Уэса дергались и скрипели дворники. Мотор «краба» тарахтел, жадно хватая воздух. Темнота, казалось, подкрадывалась со всех сторон, бурая с серыми прожилками. Возле белой, покрытой песчаными наносами равнины Першинг-сквер откуда ни возьмись налетели клубки перекати-поля, поскреблись в ветровое стекло и так же внезапно пропали. Уэс натыкался на одну перегороженную дорогу за другой, приходилось осторожно сдавать задним ходом и возвращаться по собственным следам. Стрелка топливного датчика начала опускаться, указатель температуры двигателя подходил к опасной зоне.

«Может быть, Эл-Эй стал призрачным городом, изжеванным в труху разбушевавшейся Мохаве, – думал Уэс. – Яркий, сверкающий Ксанаду[83] лежит в запустении, города снов больше нет, по величественному храму удовольствий маршируют вместе пустыня и зло, чтобы захватить и уничтожить его».

Уэс понимал, что зло всегда обитало здесь: в задних комнатах, в душных многоквартирных домах, в залах заседаний и дворцах. Оно наблюдало и ждало своего часа, подбрасывая сюда Мэнсона, Хилсайдских душителей и Таракана в придачу, словно отвратительные ингредиенты в котел с жутким варевом. А сейчас, возможно, пришло время, когда главное блюдо, pièce de résistance, разольют из этого котла, как жаркое из змеиных голов с человеческой кровью. Когда опустится тьма, обеденный колокольчик зазвенит снова. И зло закричит сотнями тысяч злобных, торжествующих глоток: «Пир! Пир! Стол уже накрыт, а мы так проголодались…»

Уэс понял, что у них не осталось почти ничего для битвы с вампирами, только немного святой воды в фиале, пистолеты и этот выкидной нож. Много ли будет пользы от пуль и ножа? Он надеялся на какую-то защиту распятия, но теперь оно потеряно, и придется продолжать с тем, что осталось. Уэс сохранил тот шарик со всяким хламом, который сделала для него Соланж, и он подействовал на байкеров, но какая защита есть у священника?

Уэс отбрасывал от себя эти страхи, но они прогрызали себе дорогу назад, словно маленькие прожорливые хорьки. С ними еще придется разобраться, но не сейчас. Один взгляд на топливный датчик подсказал ему, что точка невозврата уже пройдена, вероятно, еще в тот момент, когда они пересекли реку. «Не остается ничего другого, кроме как двигаться дальше, – подумал он. – Ничего другого, кроме как драться из последних сил, так, как Уэсли Ричер еще никогда не дрался в своей жизни». Его ладони были такими же холодными и потными, как в тот вечер, когда он впервые выступал в «Комедийном магазине». «Но эта сцена куда важней, и крючок, который сдернет тебя с нее, принесет тебе смерть… или того хуже».

«Но смерть на самом деле не настолько плоха, – подумал Уэс, – по сравнению с альтернативой стать таким же, как эти твари в гробах». Он уже решил, что сделает, когда не останется другого выхода: вложит ствол сорок пятого в рот, быстро спустит курок – и бабах! Сесть на ночной экспресс. Сыграть во Фредди Принца. Поймать попутку под проливным дождем. Застрелиться.

Он лишь надеялся, что сумеет забрать с собой и Соланж.

XI

У Томми разболелась голова, и Палатазину пришлось сделать привал, чтобы отдышаться. Он уселся рядом с мальчиком в темной, вонючей промозглости тоннеля, а Крот взял фонарь и шмыгнул вперед. Через несколько минут свет вернулся – сначала желтой точкой, а потом расходящимся лучом фонаря. Крот сел на колени рядом с Палатазином.

– Мы почти под бульваром Голливуд. Ты в порядке, чувачок?

– Да, все нормально, – ответил Томми.

– Далеко отсюда до Аутпост-драйв? – спросил Палатазин.

– Не очень. Потом мы начнем подниматься, если тоннель будет широкий. А тебе не стоит забывать, что я много где могу пролезть, где ты не сможешь. Ну как, вы готовы?

– Готовы, – сказал Томми и поднялся на ноги.

С того момента как они прошли под Де-Лонгпре-авеню, вода на дне тоннеля поднялась, превратившись из тоненькой струйки в мутный ручей. Тоннель, по словам Крота проходивший прямо под бульваром Сансет, был широким и высоким, и, к удивлению Палатазина, фонарь высветил нанесенные баллончиком граффити на стенах. Медленные потоки под их ногами огибали островки бурой грязи. Дальше тоннель разделялся на два, расходящиеся в разные стороны. Крот постоял с минуту, поводил фонарем туда-сюда и выбрал правый. Высота тоннеля ощутимо уменьшилась, и пришлось идти пригнувшись. Местами водовороты поднимались выше ботинок; нечистоты воняли прямо-таки чудовищно. Но Крот хлюпал по грязи, словно рыбак, отправившийся за форелью.

– Уже недалеко! – крикнул он, дожидаясь, когда его догонят. – Вот сюда. Эй, чувачок, осторожней!

Он осветил фонарем серых крыс, суетившихся прямо над головой Томми, защищая свое гнездо в щели между двумя секциями трубы. Крысы запищали и убежали, кроме двух-трех самых крупных, с вызовом смотревших на Томми розовыми точками глаз.

– Иногда они прыгают прямо на лицо, – сказал Крот, когда все трое прошли мимо. – Вцепятся так, что хрен их стряхнешь. Очнулся я как-то раз, после того как набрался «желтым», и вижу, как две мелкие твари пытаются устроить гнездо в моей бороде!

Вдруг он остановился и принюхался.

– А вот и он. Большой, прямо под Голливудом.

Они дошли до конца узкого тоннеля, и вышли в другой, побольше. Вода на его дне поднималась на целый фут или около того, и в ней кружился всевозможный мусор непонятного происхождения. Крысы верещали в темноте и плескались в воде, словно птицы в лужах на дороге. Крот без раздумий зашлепал вперед, направив фонарь на дальнюю стену; там виднелись выходы других тоннелей, и из каждого вытекал еще один ручеек.

– Так, посмотрим.

Крот задумчиво прищурился. Свет фонаря переходил с одного тоннеля на другой.

– Вот этот, – сказал Крот, остановив фонарь строго на центральном выходе. – Ага, я почти уверен.

– Так вы точно не знаете? – спросил Томми, треснувшим от волнения голосом.

Здесь, под землей, все было как в фильме «Они» о гигантских муравьях, угнездившихся под Эл-Эй.

– Конечно знаю, – ответил Крот и постучал себе по черепу. – Карта у меня прямо здесь. Просто я иногда немного путаюсь, вот и все.

Он вдруг захихикал. От таблеток, которыми закинулся Крот, глаза его светились, как синие лампы.

– Тогда идем, – раздраженно сказал Палатазин. – Скорей!

Крот пожал плечами и пошел вперед. Томми сделал три шага, а потом его правая нога скользнула по чему-то отвратительно мягкому. Вскрикнув, он отдернул ногу и уткнулся в Палатазина.

– Что там? – резко спросил Палатазин.

Крот обернулся и посветил фонарем. По западному протоку тяжело плыл труп мужчины. На него взгромоздились крысы, перепрыгивая с места на место и обгладывая мясо. Палатазин взял Томми за плечи и потянул за собой. Они быстро прошли поперек большого тоннеля и углубились в тот выход, на который указал Крот.

Тоннель загибался вправо и постепенно сужался. Палатазин пригнулся, легкие его скрежетали, и в какой-то момент он понял, что фонарь Крота теряет мощность. Луч света потускнел до бледно-желтого. Крысы верещали, смыкаясь у них за спиной, и Палатазин задумался о том, сколько еще сможет выдержать мальчик. Но Томми сделал мужской выбор, и дороги назад у него не было. От тоннеля, по которому они шли, ответвлялись другие, иногда это были всего лишь отверстия в стене, диаметром в фут, а то и меньше. Вода стекала и капала из них, и, что удивительно, эхо звучало так же громко, как и стук шагов. Они дошли до лестницы с металлическими перекладинами. Крот направил фонарь на крышку люка, примерно в двенадцати футах над головой.

– Пожалуй, я поднимусь наверх, чтобы точно определить, где мы находимся, – сказал он и передал фонарь Палатазину.

Тот кивнул, а Крот проворно поднялся по лестнице и сдвинул крышку в сторону. Слабый янтарный свет проник через открытый люк, а затем Крот растворился в буре.

Через несколько минут Палатазин проговорил:

– Томми, я сомневаюсь, что мы дойдем раньше, чем они начнут просыпаться. Наверху уже очень темно. Слишком темно. Когда солнечные лучи совсем ослабнут, боюсь, они снова начнут… рыскать повсюду.

– Мы не можем вернуться, – сказал Томми.

– Знаю.

– Они все… проснутся в одно время?

Палатазин покачал головой:

– Не уверен. Может быть, и нет. Я очень многого не знаю об этих тварях. Самые старые могут проснуться первыми, или, возможно, самые голодные. Боже мой, как я ненавижу оставлять Джо одну, без защиты.

Ему почудилось скользящее движение за спиной, он замолчал и посветил фонарем. Свет был совсем слабым и не доставал далеко, а весь тоннель как будто был покрыт слоями непроницаемой тени.

– Что там такое? – спросил Томми, оглядываясь через плечо.

– Не знаю… Кажется, я что-то слышал, но…

Наверху появился Крот и быстро спустился вниз. Его волосы и борода были все в песке.

– Отлично, – сказал он, тяжело дыша. – Мы под Франклин-авеню, но нам нужно пройти немного вперед и отыскать тоннель под Аутпост-драйв. Не могу сказать точно, насколько он широкий.

– Просто приведи нас туда, – сказал Палатазин и вернул ему фонарь.

Они двинулись дальше, беспокойное тиканье часов молотом било в затылок Палатазина. Тоннель загнулся влево, потом снова вправо и стал еще уже. Сточные воды из каньонов громко хлюпали под ногами. Палатазин то и дело говорил: «Подождите!» – и они стояли неподвижно, пока он прислушивался. Но когда Крот направлял в тоннель луч фонаря, там было пусто, насколько видел глаз.

Вскоре они наткнулись на металлическую сетку, перегораживающую дорогу. Палатазин достал из рюкзака молоток и несколько минут колотил по ней, отгибая в сторону. Дальше тоннель начал ощутимо подниматься вверх, снова повернул вправо, затем выровнялся. Казалось, ему не будет конца. Потолок снова стал ниже, и даже Томми пришлось идти пригнувшись. У Палатазина уже заболела спина, он шагал осторожно, опасаясь поскользнуться в болотной жиже на дне тоннеля. Вода с плавающим в ней мусором поднималась выше его ботинок.

Тут он снова услышал шум позади и обернулся, напряженно вглядываясь в кромешную тьму. Теперь он был почти уверен, что это был приглушенный холодный смех, впрочем быстро затихший. Палатазин велел Томми идти в середине, между ним и Кротом. Волосы у него на загривке встали дыбом от страха, что здесь, внизу, тоже есть вампиры и они не спят, защищенные от любого намека на солнечный свет. Возможно, они ужасно голодны, и этот голод не дает им уснуть; возможно, они стаями бродят по канализации в поисках добычи. Он вспомнил про спички и дезодорант и, на ходу засунув руку в рюкзак, нащупал баллончик. Фонарь Крота горел все слабей.

Тоннель резко забрал вверх. Они начали подниматься.

XII

Дом заполняла темнота. Коварно, беспощадно и слишком рано. Этот туманный свет больше всего пугал Джо, потому что она не могла знать, когда проснутся вампиры и откуда они нападут: из маленького домика через дорогу? Или из следующего? Больше часа назад они с Гейл слышали, как безумец из соседнего дома опять выкрикивал бессвязные молитвы, а затем наступила долгая тишина, которую оборвал одиночный выстрел. Больше безумец голоса не подавал.

Джо сидела в кресле поодаль от окна, лицо ее казалось мрачной маской. Пальцы теребили висевшее на шее маленькое распятие, подарок Энди. Гейл плотно задернула шторы, но каждые две-три минуты прерывала нервное блуждание по комнате и вглядывалась в густеющий сумрак. Песок царапал по оконному стеклу, словно ногтями по классной доске. Гейл носила с собой пистолет тридцать восьмого калибра Палатазина. «Скоро стемнеет», – то и дело повторяла она, словно заставляя себя смириться с неизбежностью. Каждый раз, перед тем как отдернуть шторы, она собиралась с духом, ожидая увидеть заглядывающее в окно бледное, ухмыляющееся лицо.

Джо поймала себя на том, что уплывает в воспоминания, она вспомнила первую встречу с матерью Энди – на третьем свидании с ним, вечером после праздника Дня святого Стефана. Это была вполне доброжелательная женщина, но молчаливая и замкнутая; глаза ее казались поблекшими и невыразительными, и смотрела она словно бы сквозь Джо на кого-то, кто приближался сзади. Теперь Джо поняла причину.

И тут кто-то постучал в дверь.

У Гейл дрогнуло сердце. Она вытащила из наплечной кобуры тридцать восьмой калибр и посмотрела на Джо круглыми от испуга глазами.

Стук раздался снова, два коротких удара по дереву.

– Не отвечай! – прошептала Джо. – Ни звука не говори!

– Может быть, это Палатазин!

Гейл повернулась к двери, одной рукой хватаясь за ручку, а другой – крепко, до побелевших костяшек, сжимая пистолет.

– НЕТ! – сказала Джо. – НЕ НАДО!

Стало совсем тихо, если не считать свиста ветра. Гейл медленно отперла засов, повернула ручку и чуть приоткрыла дверь – так, чтобы можно было выглянуть наружу. В первый момент она не увидела ничего и потому распахнула дверь шире.

Перед ней возникло нечто, словно бы пришедшее из жюль-верновских кошмаров, – пучеглазое чудище со свиным рылом в зеленой одежде. Гейл закричала и вскинула пистолет, но монстр схватил ее за запястье.

– Полегче, мисс, – сказал он с отчетливым тягучим техасским акцентом. – Я капрал Престон, морская пехота США. Был бы вам очень признателен, если бы вы убрали палец со спускового крючка.

Облечение нахлынуло на нее, колени ослабли. Гейл поняла, что этот человек носит кислородную маску и очки, а когда он входил в дом, она заметила за его спиной танк. Капрал закрыл дверь, снял маску и оказался с виду совсем еще мальчишкой, со шрамами от прыщей на впалых щеках. Он кивнул на Джо, которая в изумлении вскочила с кресла, и спросил у Гейл:

– Сколько вас здесь всего, мисс?

– Только мы двое.

– Хорошо. Наш транспортер в трех кварталах отсюда. Мы приехали, чтобы забрать вас. Я никого не нашел в соседнем доме. Там кто-нибудь живет? – Он показал рукой в сторону дома безумца.

– Нет, – ответила Гейл. – Больше нет.

– Хорошо. Подождите немного здесь, леди, пока не услышите, что транспортер подъехал. И смотрите внимательней, на кого направляете свою хлопушку, мисс.

Он натянул маску и шагнул к двери, доставая из-за пазухи маленький баллончик со светящейся краской.

– Мы не можем никуда ехать! – внезапно заявила Джо. – Мы… ждем…

Морпех внимательно посмотрел на нее через очки.

– Мэм, – терпеливым тоном сказал он, – те, кто мог уйти, уже давно пробираются в горы. У меня приказ вывезти всех, кого я найду, и позвольте вам сообщить, что нашел я очень немногих. Кого вы ждете?

– С нами были еще двое, – ответила Гейл. – Мужчина и мальчик.

– Ох! Они вышли из дома в такую бурю…

Гейл кивнула. У Джо покраснели глаза.

– Я бы не стал за них беспокоиться, – сказал Престон. – Их, наверное, уже подобрал другой транспортер. Наши машины здесь повсюду. И никто не сможет уйти так далеко, без того чтобы… э-э… – Он осекся. – Транспортер будет через пару минут.

Престон открыл дверь, впустив в дом горячий вихрь ветра и песка. На наружной стороне двери он вывел баллончиком большую цифру два, светящуюся ярко-оранжевым на шершавой, ободранной ветром древесине.

– Потерпите немного, леди, – бросил он через плечо и закрыл дверь.

Борясь с ветром, капрал двинулся к следующему дому. Следы шин на том месте, где раньше проехал на «крабе» Ройс, уже исчезли. Престон оглянулся и увидел, что слабое желтое свечение от мощных фар транспортера постепенно приближается. «По крайней мере, – подумал он, – бо́льшая часть людей так или иначе успела выбраться отсюда». Никто не отвечал из-за дверей, так что, должно быть, все они уже в безопасности. Его только удивляло, как это могло произойти, потому что вокруг было множество брошенных машин, занесенных дюнами. Но он подчинялся приказу, обыскивая дом за домом, и у него не было времени рассуждать о чем-то еще. Никто не ответил на стук в дверь соседнего дома, и капрал пошел дальше. Его баллончику с краской выпало сегодня немного работы.

XIII

Было уже почти пять часов вечера, когда Уэс нашел поворот на Блэквуд-роуд. Небо стало морщинистым, словно жесткая кожа, и таким же тускло-коричневым, как ботинки цвета бычьей крови, которые любят носить сутенеры, наблюдая за шествием своего дешевого товара на Параде шлюх. Казалось, небо опустилось так низко, что царапало крышу «краба». Деревья по обе стороны дороги гнулись и дрожали, сорванные ветром ветки разлетались по склону холма. Колеса «краба» пытались найти надежную опору на крутых участках, но, казалось, сползали по три фута вниз на каждые два фута подъема.

– Это точно та дорога? – спросил Сильвера. – Ты уверен?

– Да, уверен.

Сильвера видел только стену вьющегося вокруг песка. И все же у него возникло ощущение, что замок где-то рядом, нависает прямо над головой, словно огромный каменный гриф, усевшийся на вершине скалы. Страх холодной змеей свернулся в животе и медленно подползал, извиваясь, к сердцу, чтобы сжать его в ледяное кольцо. Нервы буксовали так же отчаянно, как и колеса «краба». Но теперь пути назад не было, как не было его никогда. Сильвера ясно видел свой путь и понимал, что следует по нему так, как будто путь этот был заранее выложен, камень за камнем, от того самого дома на Дос-Терросе, куда он вошел вместе с Рико Эстебаном. Ему суждено было сидеть в этой машине, равно как Уэсу – угнать ее. Мерное тиканье часов предопределило это еще в тот момент, когда доктор Доран сообщил Сильвере, что он умирает. Это все были части таинственного пазла, который вблизи казался не чем иным, как бессмысленными пятнами света и извивами дороги. Но если посмотреть издалека или через плечо, то он вдруг становился прочно сложенным и полным значения, как витражное окно в церкви самого Сильверы. Он не знал, что принесет ему будущее, не осмеливался даже загадывать. Но и не давал страху возможности задушить себя.

Завывающий порыв ветра налетел на «краб», едва не вырвав руль из рук Уэса. Мотор зарычал, песок под колесами осыпался, и «краб» на несколько секунд завис в неподвижности. Потом шины схватились с дорогой, потащили машину вперед и снова потеряли сцепление. Уэс посмотрел на Сильверу.

– Дорога слишком крутая! Колеса не… Господи!

«Краб» сползал влево, к обрыву. Уэс отчаянно давил на тормоза, но дьявольская рука ветра толкала машину все сильней и сильней.

– Мы сейчас перевернемся! – крикнул Уэс, выворачивая руль.

Зад машины соскользнул с дороги, колеса крутились в воздухе. Уэс посмотрел влево и увидел футах в сорока внизу бурный поток в овраге, поросшем щетиной кустов. Несколько мучительных секунд ему казалось, что «краб» опрокидывается. Уэс вжал педаль в пол, передние колеса зарылись в осыпающийся песок. Правое колесо вдруг заскребло по бетону, «краб» покачнулся и отскочил от обрыва навстречу еще одному лобовому потоку завывающего ветра. Машину отбросило в сторону, словно соскочившую с рельсов кабинку на американских горках.

«Краб» врезался в дерево и застрял там, вероятно, футах в шести от обрыва. Вихрь с яростным ревом пронесся мимо. Мотор «краба» негромко простонал и затих. Уэс смотрел прямо перед собой, не решаясь шевельнуться из страха перевернуть машину. Глаза его остекленели, губы стали белыми, как только что высеченный мрамор.

– Обошлось, – дрогнувшим голосом сказал Сильвера. – Ветер пригвоздил нас к дереву. Мы уже не сдвинемся с места.

– Боже мой! – выдохнул Уэс. – Я думал… что мы… свалимся к черту на рога…

Он заставил себя отпустить руль, и кровь снова прилила к пальцам под оглушительный звон в ушах.

– Оставшуюся часть пути придется пройти пешком. Далеко нам еще?

– Не знаю. Замок прямо над нами, но… не знаю.

– С тобой все в порядке?

– Да. Только дайте мне минутку.

Сильвера потянулся к баллонам.

– Не знаю, сколько там осталось воздуха, но должно хватить.

– Послушайте, если этот долбаный ветер может сбросить со скалы машину, нас он тем более подхватит и зашвырнет прямо на шпиль башни «Кэпитол рекордс»!

– Да, я знаю. Поэтому мы должны быть осторожными. Наверху ветер может оказаться еще сильней. Придется идти чертовски быстро, и тогда нам должно повезти. Правда, я все еще не знаю, как мы попадем в замок, и совершенно не понимаю, что мы будем делать, когда все-таки попадем туда. Но я чувствую, что… я должен пойти. А ты нет. Ты можешь остаться, если хочешь.

– Остаться? – Уэс нахмурился, всматриваясь в бурю, а затем повернулся к Сильвере. – Нет. Мне так страшно, что я готов ссать пятаками, но я зашел слишком далеко, чтобы остаться. Соланж где-то там, наверху. И я хочу найти ее.

– Возможно, у тебя не хватит на это сил. И та, кого ты там найдешь, может оказаться совсем не той женщиной, которую ты знал.

– Я это понимаю, – тихо ответил Уэс.

– Значит, ты понимаешь и то, что, войдя туда, мы можем не выйти обратно?

Уэс кивнул.

– Я хочу, чтобы ты сделал то, что я скажу, когда я это скажу, – продолжал Сильвера. – Без колебаний.

Он наклонился к лежавшим на полу пистолетам, протянул Уэсу сорок пятый калибр, а двадцать второй засунул себе за пояс. Потом прикоснулся к пузырьку со святой водой в боковом кармане.

– Вода может не подействовать. Пистолет тоже, но лучше целиться в глаза. Тогда они могут и призадуматься.

– Не стрелять, пока не увидишь белки глаз? – нервно спросил Уэс.

– Не думаю, что стал бы так долго ждать. Когда мы войдем в замок, я отправлюсь на поиски одного из них – и молю Бога, чтобы вода на него подействовала. Или пуля. А… если он будет спать, я вырежу ему сердце вот этим. – Он достал выкидной нож. – А теперь подготовься как следует.

Уэс надел снаряжение, Сильвера тоже натянул кислородную маску. Настало время выходить наружу.

Сильвере пришлось надавить на дверь, чтобы она открылась. Он выбрался из машины, а вслед за ним и Уэс, потому что дверь со стороны водителя была прижата к дереву. Они начали подъем по дороге, ноги скользили и проваливались в песок. Внезапные мощные порывы ветра сбивали их с ног и, прежде чем они успевали восстановить равновесие, подталкивали влево, к камням, что окаймляли дорогу в опасной близости от обрыва. Уже почти стемнело, и Сильвера подумал о том, что если вампиры еще и не рыщут по округе в поисках добычи, то скоро начнут. Дорога тянулась вверх, в клубящуюся черноту, как будто вела к самому краю земли, и когда они упадут с этого края, то будут вечно лететь сквозь тьму.

Они шли, должно быть, уже минут пятнадцать, когда Сильвера заметил что-то впереди – что-то трудно различимое, размером меньше человека, двигающееся быстро и скрытно. Оно тут же исчезло, словно затянутое в утробу бури. У священника появилось ощущение, будто за ними кто-то следил, быстро подкрадываясь сзади. Сильвера вытащил пистолет и развернулся. Ничего, кроме темноты, призрачных узоров песка, танцующих, свистящих и распадающихся на части, кружась в вихре над темной равниной, где прежде сверкал огнями огромный город. Священник пошел дальше, держась справа от Уэса. Что-то снова промелькнуло в густых кустах у левого края дороги. Потом с правого края. Они исчезали так же мгновенно, как и появлялись, и Сильвера пока не мог определить, кто это были такие.

И тут из-за пелены бури, дрожавшей перед их лицами, выскочил огромный буровато-рыжий пес с горящими, словно желтые фонари, глазами.

Сильвера увидел оскаленную пасть, вскинул руку и дважды спустил курок, но не услышал звука выстрелов. Пес пролетел над его плечом, едва не опрокинув Сильверу на землю, а потом зверя поглотила темнота. Священник так и не понял, попал он или нет.

Навстречу Уэсу, щелкая зубами, выпрыгнула еще одна собака, меньшего размера, чем первая, но такой угольно-черной масти, что ее невозможно было разглядеть, пока она не окажется у тебя под ногами. Уэс вскрикнул, уворачиваясь. Собака сжалась перед новым прыжком, но Сильвера шагнул вперед и ударил ее ногой под ребра. Она взвыла и завертелась, пытаясь укусить священника за ногу. Уэс выстрелил. Пуля расколола собаке череп и отбросила ее, как рваную тряпку. Что-то ударило Сильверу сзади под коленки, сбивая с ног. Зубы впились ему в правую икру, прогрызая мясо до кости. Он развернулся и вырвал ногу, а когда колли бросилась на него снова, стрельнул ей меж глаз. Колли упала, пару раз взбрыкнула ногами и затихла.

– Я буду прикрывать с тыла! – крикнул Сильвера.

По ноге стекала кровь, но он почти не чувствовал боли. Теперь казалось, что вокруг бродит целая сотня темных силуэтов, выскакивая, пытаясь укусить, а потом убегая прочь. Сильвера не открывал огонь, а Уэс дважды пальнул в темноту.

– Береги патроны! – сказал ему Сильвера. – Не трать их впустую!

Кто-то, похожий на серого бульмастифа, выскочил из бури, встал на мощные жилистые задние лапы вровень с Уэсом и оскалил зубы, которые легко разорвали бы ему горло. Уэс уже собрался выстрелить, но пес вдруг скрылся где-то справа от него. Уэс поднял голову и увидел новые силуэты, собравшиеся на скале, что нависала над дорогой. Они пригнулись, как волки перед прыжком. Собаки попытались цапнуть Сильверу за ноги, отскочили назад, а потом набросились снова. Черная дворняга с тусклыми беспощадными глазами вырвалась из стаи, и ее клыки сомкнулись на рукаве Сильверы. Он чуть не выронил двадцать второй калибр, но тут же пнул собаку неповрежденной ногой, услышал треск рвущейся ткани и высвободил руку. Потом пустил пулю в оскалившуюся стаю, и та мгновенно раскололась пополам, собаки отскочили по обе стороны и разбежались.

– Шагай вперед! – крикнул священник Уэсу. – Не дай им остановить тебя!

Краем глаза Уэс заметил расплывчатое бурое пятно. Тощая дворняга с выступающими ребрами шла за ним следом, дожидаясь удобного момента для атаки. Уэс выстрелил, и дворняга взвизгнула. Другие собаки начали спускаться со скалы, окружая людей. Сильвера разглядел громадного голубовато-серого пса, который с равным успехом мог оказаться сибирским хаски или волком какой-то особой породы. На нем был строгий ошейник, а в глазах, смотревших прямо на священника, горел дьявольский голод. Полуволк крался за Сильверой, пропуская собак помельче атаковать первыми, словно хотел посмотреть, что из этого получится. Но как только пара собак набросилась на священника слева и тот повернулся к ним, полуволк с разинутой пастью бесшумно напрыгнул справа, пытаясь перекусить державшую пистолет руку.

Сильвера заметил серую черту и отдернул руку, но тяжелый пес врезался в него с такой силой, что повалил на бок. Дыхание с болезненным свистом вырывалось сквозь зубы священника. Пес встал ему на грудь и просунул клыки под маску, чтобы разорвать горло Сильвере, и тот ощутил горячую влажность звериной морды, глядя в сверкающие вызовом и торжеством глаза пса, прижатые почти вплотную к его собственным.

В следующее мгновение собачья морда смялась, зубы и кости разлетелись, кровь брызнула на маску и очки Сильверы. Потом он услышал второй выстрел сорок пятого калибра Уэса, меньше чем в трех футах от себя, и от головы полуволка мало что осталось, кроме кровавого месива и раздробленных костей. Сильвера столкнул с себя тяжелое тело, поднялся на ноги и вытер кровь с очков, чтобы не прозевать следующую атаку. Силуэты метались и приплясывали вокруг, но не подходили ближе. Сильвера решил, что полуволк был вожаком стаи, и теперь они сбиты с толку и потеряли значительную часть былой уверенности. Круг клацающих челюстей постепенно расширялся, и наконец всех их поглотила буря. Со скалы наверху донесся собачий вой, как будто подданные оплакивали умершего короля.

– Они могут вернуться, – сказал Сильвера. – Нам нужно спешить!

У него осталось только два патрона. Не сбавляя шага, он забрал у Уэса сорок пятый калибр, вставил новую обойму и вернул обратно.

Дорога становилась более пологой. Они почувствовали замок прежде, чем увидели его. Громадина из темного камня с высокими башнями, скрытая за кружащейся пеленой бури. Ветер проносился мимо Уэса и Сильверы с ужасающей мстительной силой, едва не сбросив их с края скалы в череду каменистых ущелий внизу. Они осторожно продвигались вперед, после каждого шага убеждаясь сначала, что нога стоит твердо, и только потом делая следующий. Вокруг вырастали и опадали горы песка, скользили с шипением и в конце концов падали со скалы, оставляя полупрозрачный след в мутном небе. С первого взгляда Сильвера решил, что видит выступ горы, нагромождение камней, вытянувшихся вверх зловещими пиками. Однако, подойдя ближе, он разглядел высокую стену и просветы между серыми монолитами, подобными грубой чешуе на шкуре Левиафана. Разглядел башни, парапеты, покатые крыши, побелевшие от песка, сверкающие зубы окон в высоких рамах и пронизывающие небо дурацкие колпаки шпилей. Замок был похож на ухмыляющийся каменный череп, увенчанный сатанинскими рогами. Огромный, зловещий и отвратительный, как ночной кошмар. Ошеломленный, Сильвера невольно остановился. «Вперед, – приказал он себе. – Через это нужно пройти. Это нужно сделать».

Они подошли ближе, и массивная каменная стена прикрыла их от ветра. К огромным деревянным воротам намело курганы песка, засыпавшие и подъездную дорожку примерно на шесть дюймов в высоту. Уэс и Сильвера посмотрели вверх, чувствуя себя карликами рядом с этой громадиной; парапеты и башни казались слегка наклоненными, окна располагались в случайном порядке. И все они были разного размера. Некоторые каменные блоки выступали из стены, другие были вдавлены, потрескались и раскрошились.

– И что мы теперь будем делать? – спросил Уэс. – Как нам перебраться через стену?

Сильвера прошелся по дорожке к воротам и остановился, рассматривая переплетение колючей проволоки в шести футах над головой.

– Пожалуй, я смогу на нее влезть, если ты мне поможешь.

Уэс помедлил немного, выискивая признаки активности на балконах и окнах, но дом выглядел обманчиво пустым. «Может быть, они все еще спят! – подумал Уэс. – Если мы поторопимся, то сумеем зайти внутрь, найти Соланж и смыться до того, как они проснутся!» Он следил за тем, как Сильвера приближается к воротам. Вдалеке слышался завывающий хор, как будто псы собрались для повторного нападения. Сильвера оглянулся через плечо, по спине его пробежали мурашки.

Сделав еще один шаг, он услышал тихий щелчок спущенной пружины. Сильвера сообразил, что это значит, за долю секунды до того, как сверкающие челюсти капкана выскочили из песка рядом с его левой ногой и сомкнулись на лодыжке. Боли поначалу не было, только глухой хруст ломающихся костей. И лишь тогда Сильвера понял то, о чем сразу должен был догадаться. Дорожку так густо и старательно засыпали песком для того, чтобы скрыть железные капканы, поджидающие непрошеных гостей. А потом раскаленной добела волной нахлынула боль, и он не смог сдержать крик, приглушенный маской. Сильвера отшатнулся, но медленно, очень медленно, как в кошмарном сне, в котором каждое движение кажется безумным и бессмысленным. Он попытался смягчить падение, выставив руку, но с ужасом увидел, как захлопнулись челюсти другого капкана, разминувшиеся с его запястьем всего на несколько дюймов. Он упал на бок, и третий капкан щелкнул прямо перед его лицом. И тут Сильвере померещилось, будто башни замка накренились и упали на него, обволакивая мучительной темнотой.

XIV

Глаза принца Вулкана открылись. Через мгновение он уже был абсолютно бодр, как любой дикий зверь, рвущийся на охоту. Он решил, что сегодня ночью отправится в Лос-Анджелес к своей армии, а не останется ждать, когда пищу доставят в замок. Будет охотиться вместе с солдатами и мчаться наперегонки с ветром, будет чуять запах теплой крови и слушать людские всхлипы в подвалах и на чердаках. От голода его бил озноб, но холод пока еще не был мучительным.

Внезапно его кольнуло беспокойство, странная растерянность и неуверенность, какой он не испытывал очень давно. Ему приснилось, что он стоит посередине огромного стадиона, размером даже больше, чем римский Колизей, с рядами ярких огней, сияющих в вышине. Он стоял на арене, зеленом поле, размеченном полосами со всех сторон, и на него накатывались горячие и сладостные волны фанатичного обожания от тех многих тысяч, что заполнили стадион. Все они кричали: «Мастер!» – а потом принялись один за другим выпрыгивать на поле и бежать к нему, чтобы поцеловать его руки. Лейтенанты и боевые псы окружили принца защитным кольцом. И в этот момент он понял, что город пал. Лос-Анджелес покорен, первое завоевание непобедимой армии вампиров свершилось. Первое из многих предстоящих.

Крики разрастались. Имя принца раскалывало небеса, подобно грому, и зловеще раскатывалось во все стороны. Его час близился, следующими падут Сан-Франциско и Сан-Диего, закрепив власть принца на западе. Потом его армия потянется на восток, передовые отряды направятся к крупным городам. Одно крыло повернет на север, в Канаду, другое – на юг, в Мексику. Это будет началом новой эпохи, а он сам станет ее восходящей звездой.

Но посреди радостного празднования он вдруг почувствовал сучковатую руку на своем плече, обернулся и увидел Грандмастера.

Грандмастера, не похожего на самого себя. С потускневшими глазами и плотно сжатыми черными губами.

– Остерегайся, Конрад! – сказал Грандмастер. – Будь бдителен и береги себя!

– Мой час настал! – ответил Вулкан. – Кого мне остерегаться? Послушай, как они выкрикивают мое имя! Мое имя!

– Ты спишь, – прошептал Грандмастер. – Ты видишь во сне то, что еще не сбылось…

– Это сбудется! Я знаю, что все это сбудется! Послушай, как они кричат!

– Я слышу только ветер.

Грандмастер моргнул, и когда он снова открыл глаза, Вулкан ощутил усталость своего старого учителя, его… слабость.

– Мой противник двигает свои фигуры, Конрад. Мы еще не выиграли эту партию.

– Партию? – переспросил Вулкан.

Крики утихли до шепота и унеслись прочь. Теперь они с Грандмастером одни стояли посреди стадиона, а сияющие огни начали резать глаза.

– О каких фигурах ты говоришь?

– Они сильны, Конрад, ты способен это понять? Они не признают своего поражения! Они не сломлены! Ты едва царапнул человеческий род в этом городе и уже решил, что целый мир в твоих руках! Это не так! – Голос Грандмастера превратился в рычание, прокатившееся по всему полю. – Они уходят от тебя тысячами, Конрад…

– НЕТ! Буря помешает им!

Глаза Грандмастера вспыхнули.

– Все имеет свой предел, Конрад, даже та сила, которой я владею. И та, что есть у тебя. Но победит в игре не сила, а терпение. А уж терпеть-то они, во всяком случае, умеют.

– Я растопчу их! – закричал Вулкан. – Этот город мой!

Грандмастер покачал темной головой и печально посмотрел на него.

– Ты выучил все уроки, кроме одного, самого главного. Никогда не считай, что тебе не грозит опасность. Никогда! Ты можешь съесть коня или слона, а тебя повалит пешка.

– Никто не сможет даже прикоснуться ко мне! – с вызовом крикнул Вулкан. – Я не настолько… бессилен!

– Их четверо, тех, кто может тебя погубить, – сказал Грандмастер. – Они приближаются прямо сейчас, пока ты спишь и грезишь о славе. Четыре фигуры – конь, слон, ладья и пешка. Не вполне сознавая это, они объединились в смертельной комбинации, Конрад. Я сделал все возможное, чтобы остановить их, но они выдержали. Они идут сюда. Мы все еще можем уничтожить их. Мы все еще можем выиграть партию, но ты должен знать про них и остерегаться…

– Мы? – Вулкан вырвался из-под руки Грандмастера. – Ты не слышишь, что они кричат? Чье имя они славят? Мое! Принца Конрада Вулкана, короля вампиров! Они называют меня Мастером. Они признают меня высшей силой!

– Я дал жизнь тебе и твоей породе. Я научил тебя секретам силы, колдовству Аба-анера[84], Нектанеба[85] и Соломона. Я объяснил тебе, что значит быть королем. Но не считай себя непобедимым, Конрад…

Вулкан долго смотрел на него, а затем холодно произнес:

– Кто дерзнет испытать меня?

– Четверо смертных, – ответил Грандмастер.

– Четверо смертных! – презрительно ухмыльнулся Вулкан, показав клыки. – Ты хотя бы представляешь себе численность моей армии? К восходу солнца в ней будет больше двух миллионов! А завтрашней ночью…

Сверкнув дикими ярко-зелеными глазами, он вскинул сжатую в кулак руку. И тут его ухмылка перекосилась пониманием.

– Так ты… боишься? Ты испугался! Кого? Этих четверых? Почему же тогда ты сам их не нашел? Почему не разорвал их в клочья ради меня?

– Потому что их направляет наш враг, – тихо ответил Грандмастер. – Действует через них, как мы действуем через всех остальных. Я не могу… тронуть их…

– Ты боишься! – выкрикнул принц. – А я нет! Теперь я выучил все уроки, мои солдаты призывают меня, и мы по-прежнему наступаем! Ничто не сможет остановить нас. Может быть, ты боишься, потому…

Он запнулся, подумав о непроизносимом, но теперь он знал правду, и слова сами вырвались из его горла:

– Так все дело в этом? Ты боишься меня? Ты не хочешь, чтобы я стал слишком силен? Ты боишься того, чему я научился!

Грандмастер молча наблюдал за принцем. Глаза его пылали, словно лава, вытекающая из жерла вулкана.

– Я буду жить вечно, – сказал принц. – И буду вечно юным, вечно! Ты увидел, на что я способен, и пришел, чтобы заставить меня усомниться в собственных силах? Ты пришел, чтобы заставить меня испугаться этих четверых так же, как боишься их сам?

– Вечно – это слишком долго, – ответил Грандмастер, – и всегда недостаточно долго. Я пришел предупредить тебя, Конрад. Я сделал для тебя все, что мог, остальное придется…

– Ты мне больше не нужен, – заявил Вулкан. – Обучение закончилось!

Грандмастера, казалось, затрясло от ярости. Его тело начало собираться в огромную бесформенную массу, густую гибельную тень. Он приблизился к Вулкану, обдав принца напором леденящего ветра.

– Глупец! – прошептал он. – Маленький мальчик. Маленький глупый…

– Я не маленький мальчик, нет, нет, НЕТ! – закричал Вулкан и попытался сделать шаг назад, но почувствовал, что заперт в его тени.

– Думаешь, ты мой единственный ученик, Конрад? Нет, не единственный. У меня есть и другие, которые могут стать даже сильней тебя. И вовсе не твоя сила пугает меня, Конрад, а твоя слабость. Я вижу, что этот город пал перед твоей породой, но он не в твоей власти. Ты сделал то, что я хотел, теперь пришло время отступить…

– Отступить? – в недоумении повторил Вулкан. – Нет! Теперь это мой город, мой Вавилон! Я не стану убегать от четверых смертных…

– Захватить – это одно дело, – сказал Грандмастер, – удержать – совершенно другое. Возьми своих лейтенантов и столько солдат, сколько сможешь, и уходи из этого города немедленно. Переберись через горы на восток. Начни все заново. Я помогу тебе, как помогал прежде…

– ПОЧЕМУ? – воскликнул Вулкан. – ЧЕГО ТЫ ТАК БОИШЬСЯ?

– Того, что бросит против нас наш враг. Этот город…

Вулкан зажал уши руками.

– УХОДИ! – закричал он. – Ты не испугаешь меня! Ты не заставишь меня сдаться! Ничто не может навредить мне.

Грандмастер долго смотрел на него, а когда заговорил, нотки печали и гнева прозвучали в его скрипучем голосе.

– Я относился к тебе как… к любимому сыну, Конрад. Как к надежде на новое начало. – Густая тень нависла над принцем, окружив его темными складками. – Значит, ты отрекаешься от меня? После всех этих столетий отрекаешься от меня в одно мгновение? – Глаза Грандмастера запылали лютой яростью. – Я хорошо изучил тебя, возможно слишком хорошо, но теперь понимаю, что есть одна вещь, передать которую тебе у меня не хватило сил. Я не дал тебе повзрослеть. Ты навсегда останешься семнадцатилетним подростком, исполненным детских капризов и юношеских фантазий. Ты не завоевал королевство, Конрад, это я отдал его тебе. Да будет так. То, что тебе кажется вечностью, для меня… лишь эпизод. Теперь у тебя есть твое королевство. Защищай его как сумеешь. Но в одном ты прав, мой ученик. Обучение закончилось.

Тень завертелась, словно смерч, но два пылающих желтых фонаря глаз над ней по-прежнему прожигали череп Вулкана. Принц поежился, волна холода пробежала по его венам. Тень безумно искривилась и начала свертываться, словно черный свиток древнего манускрипта, и через мгновение растаяла. Безжалостные глаза исчезли последними, погаснув, как выключенные лампочки. Как только Грандмастер пропал, стадион вокруг принца Вулкана тоже закружился, замерцал, словно мираж, яркие огни меркли один за другим.

А затем глаза принца Вулкана открылись в полной темноте.

Он полежал немного, обдумывая значение своего сна. Его охватило чувство беспокойства, холода, незащищенности. Эти старые, забытые ощущения всколыхнули память о человеческом, смертном существовании, словно темный мусор на дне пруда. Четверо смертных, дерзнувших бросить вызов королю вампиров? Это был какой-то абсурд.

Наконец он отбросил крышку гроба и поднялся со своего ложа из теплой оберегающей земли. Он стоял на первом уровне подземелья, в огромном лабиринте коридоров и комнат, заполненных сломанной мебелью, картонными коробками, ящиками, стопками старых газет и журналов, связанных гнилыми веревками. В одном из этих ящиков принц Вулкан отыскал пожелтевшие глянцевые журналы и плакаты, рекламирующие фильмы Орлона Кронстина.

Там была фотография мужчины в гриме вампира, нависшего над безмятежно спавшей белокурой девушкой. Принца Вулкана весьма позабавили голливудские представления о его породе. Лицо на фотографии выглядело туповатым и вялым, даже отдаленно не похожим на голодное. Как-то раз в Чикаго, прогуливаясь ночью вместе с Фалько – дорогим покойным предателем Фалько – по Саут-Сайду, неподалеку от Корнелл-сквер, принц Вулкан остановился перед мигающей афишей с надписью: «САУТ-ДАМЕН ТЕАТР», и чуть ниже: «ДВОЙНОЙ МОРОЗ ПО КОЖЕ! ПРОКЛЯТИЕ ВА ПИРА – Кр стофер ЛИ и ГРА ИНЯ ДРАК ЛА – Ингрид Питт». Конечно же, он должен был их увидеть, эти два старых фильма про вампиров, исцарапанные вдоль и поперек и действительно довольно забавные. Когда-то он уже видел в Лондоне немые фильмы, но теперь они были не только со звуком, теперь они были еще и цветными!

Некоторые из немногочисленных зрителей смеялись над вампирами на экране. Принц Вулкан, подчиняясь скорее минутному капризу, чем чувству голода, прошел через балкон и сел позади мужчины, храпевшего с широко раскрытым ртом. Вулкан взглянул сквозь лысеющий череп на внутреннюю работу мозга и увидел всю жизнь этого мужчины – жену по имени Сесилия, двоих детей – Майка и Лизу, маленькую квартиру, швейцарского стиля часы с кукушкой на стене, груду газет и счетов на столе рядом с маленькой лампой под желтым абажуром, приятелей, собравшихся в темной таверне со скрещенными мечами над барной стойкой, кружку пива на салфетке с надписью «Макдугалл». Этот мужчина очень хотел снова стать юным и беззаботным, гонять по улице, под названием Брезина, на красной машине с лисьим хвостом на антенне. Меньше чем за двенадцать минут, прошедших от укуса до полного высасывания крови, принц Вулкан изменил судьбу этого мужчины, по фамилии Коркоран. И теперь он один из сотен чикагских вампиров, ожидающих триумфального возвращения Мастера.

Пришло время звать собак в дом на ночь. Принц Вулкан закатил глаза и сосредоточился на самом крупном из них, серо-голубом волке, который был вожаком стаи, но нигде не мог его найти. Словно порыв холодного ветра или заблудившаяся тень, он вышел за пределы собственного тела, огненным шаром бросив мысленный взгляд сквозь бурю. Он больше не чувствовал волка, связь между ними необъяснимо оборвалась. Принц ощутил других собак, но там была лишь бестолковая смесь боли и немой ярости. Он коснулся сознания каждой из них. Они были разъярены и напуганы. Вулкан уловил образ грома и молнии, жуткого огня и боли, сокрушающей и сжигающей. Он быстро вернулся в свое тело. Глаза вкатились обратно в орбиты, зрачки сжались в узкие щелки. С вожаком стаи что-то случилось. Должно быть, волк мертв. Но что – или кто – убило его?

Он поспешил по коридору мимо комнат, где Кобро и другие его лейтенанты как раз выплывали из сна. Взобрался по длинной витой каменной лестнице, ведущей к дубовой двери толщиной в три дюйма и дальше на первый этаж замка. Отпер дверь и шагнул в центральный коридор, что проходил через весь замок. Рядом с дверью у подножия такой же лестницы стоял мотоцикл Кобро, большая часть краски с которого была содрана напором бури.

– Таракан! – крикнул принц, и голос его прогремел по коридорам, альковам и залам замка. – ТАРАКАН!

Он торопливо поднялся наверх, стуча каблуками по грубым камням. В коридорах второго этажа свистел ветер, пробивающийся сквозь щели и трещины. Здесь было много комнат без окон, в которых тоже стояли гробы, и многие вампиры бродили из зала в зал, как призраки. При появлении принца они поспешно уступали дорогу. Одна красивая блондинка в забрызганном кровью белом платье упала на колени и попыталась поцеловать его руку, но Вулкан зашипел на нее и вырвался. Его мысли были заняты куда более важными вопросами.

– Таракан! – снова выкрикнул он и через мгновение увидел, как к нему приближается яркое пятно света.

В руке у Таракана был фонарь.

– Я звал тебя! – сверкнул глазами Вулкан. – Где ты был?

– Я слышал вас, Мастер, но я… разжигал камин в зале совета. Все готово, Мастер…

Вулкан посмотрел сквозь глаза слуги; это не составило труда, потому что разум Таракана был таким же податливым, как у ребенка. Принц увидел то, что Таракан видел мгновением раньше: вихрь песка над золотой урной, вьющийся круг за кругом в гипнотическом ритме. Таракан разжег камин и разложил карты, но урна заворожила его. Он забыл обо всем на свете, как ребенок, увлеченный диковинной игрушкой. Вулкан поспешил выйти из сознания Таракана, поскольку тот был переполнен темными образами и тенями, воспоминаниями о руках, сомкнувшихся на горле женщины, черты лица которой непрерывно менялись; женском теле, скатившемся по тускло освещенной лестнице и замершем у подножия, словно кукла со свернутой шеей; крысах и тараканах, дергающих лапами в предсмертной агонии.

– Что-то случилось с собаками, – сказал Вулкан и вспомнил слова Грандмастера: «Их четверо, тех, кто может победить тебя». – Кто-то мог проскочить мимо них.

Таракан испуганно вздрогнул:

– Кто-то… мимо собак… Кто?

– Идем со мной.

Вулкан направился по коридору к еще одной узкой лестнице, которая вилась вверх, к дубовой двери с двойным засовом. Открыв ее, он вышел на широкий балкон, высившийся примерно в пятидесяти футах над землей. Шагнул к каменному парапету и посмотрел в ночь; вдали слышался растерянный вой стаи. Да, теперь он убедился. Первая линия защиты прорвана. А как насчет второй? Он перегнулся через парапет и посмотрел вниз.

Поначалу Вулкан не заметил ничего необычного: главные ворота по-прежнему закрыты, внутренний двор надежно укреплен. Но затем он уловил мимолетное движение по ту сторону ворот и заметил двоих смертных в чем-то вроде масок, подсоединенных к дыхательным аппаратам. Один из них был ранен – челюсти капкана сцепились на его левой лодыжке, а другой пытался оттащить первого от ворот к полосе мертвых деревьев в нескольких ярдах дальше, за которыми они могли бы укрыться в темноте.

Вулкан усмехнулся. Когда он понял, что начальный рубеж обороны пройден, что кому-то действительно удалось пробраться к нему и сквозь бурю, и мимо собак, его наполнило смутное беспокойство, похожее на испуганное удивление. «Четверо идут сюда, – сказал Грандмастер. – Они выдержали». Но Грандмастер ошибся. Их только двое, и оба ослаблены. Один из них уже лежит, а второй выглядит так, будто готов упасть без сил в любой момент. Их только двое, и они поднялись на эту гору, чтобы умереть. Грандмастер ошибся.

– Ошибся! – выкрикнул принц. – Кого мне остерегаться? Тебя?

Он рассмеялся, широко раскрыв рот, и длинные клыки выскользнули из своих гнезд в челюстях. Этот смех – холодный, грубый хохот – продлился еще мгновение и внезапно оборвался. Вулкан прищурился, наблюдая за тем человеком, что возился со своим раненым – или мертвым – товарищем.

– Спустись вниз и найди Кобро, – сказал принц Таракану. – Приведите этих двоих – или то, что от них осталось, – в зал совета. И учти, я не хочу, чтобы вы их трогали. Пока не хочу.

Таракан с готовностью кивнул и вышел с балкона.

Опираясь на парапет, принц Вулкан с большим интересом наблюдал за двумя смертными. Как им удалось отыскать его? Что привело их в горы? Знают ли другие смертные, где он скрывается? Если так, то его убежище не настолько безопасно, как ему казалось. Предупреждения Грандмастера эхом отозвались в голове, но принц отмахнулся от них. Нужно придумать какое-то развлечение, чтобы отвлечься от мыслей о Грандмастере. Да, развлечение! Игру и забаву – вроде фехтовального поединка, драки медведя с кабаном или схватки собак с крысами, которые так радовали его отца Ястреба. Раз уж эти двое смертных поднялись в гору при такой буре, раз уж они действительно выдержали испытание, то, конечно, смогут выдержать еще немного, чтобы доставить удовольствие королю вампиров и его двору. Конечно смогут.

XV

Крот проверил дорогу впереди, посветив фонарем. Его слабеющий огонь золотистой иглой сшивал пятна тени, словно плотную ткань. Тоннель вот уже две мили поднимался вверх, но дно его оставалось скользким из-за сточных вод.

У Палатазина устали ноги и спина, время от времени он прислонялся к стене отдохнуть, и скорость продвижения заметно упала. Капли пота блестели на его лице, он боролся с клаустрофобией и постоянным ощущением, что кто-то крадется сзади и, возможно, подобно коту, играющему с мышью, не мешает им продолжать путь лишь для того, чтобы они напрасно потратили силы. Палатазин затылком чуял позади что-то холодное и несколько раз, когда мороз подбирался ближе, доставал из рюкзака спички и баллончик со спреем и разворачивался, чтобы защитить спутников с тыла. Он так никого и не разглядел там, но слышал удаляющийся топот шагов и злобное шипение сразу за границей света. Пламя удерживало преследователей на почтительном расстоянии. Пока удерживало.

Они прошли под еще одним люком, и Палатазин вылез наружу посмотреть, не окажется ли там что-нибудь знакомое по предыдущей поездке к замку Кронстина. Ветер и песок били в лицо, но буря не казалась здесь такой яростной, как внизу. Видимость чуть улучшилась, и он разглядел очертания домов с белой штукатуркой и каркасом из красного дерева, угнездившихся на склоне холма. Подъем продолжился. Палатазин боялся пропустить поворот. Возможно, они его уже пропустили. Точно сказать он не мог.

По спине снова пополз холодок. Помня о раздававшемся позади шуме, Палатазин зажег спичку. В красноватом отсвете он заметил несколько пар мертвых, как пулевые отверстия, глаз на расстоянии примерно в десять футов. Вампиры – их было по меньшей мере трое – попятились, не дожидаясь, когда их лизнет язык пламени. Палатазин достал баллончик со спреем, откинул колпачок и нажал кнопку, направив струю прямо на спичку. Пламя вырвалось красно-голубой стрелой. Вампиры поспешно отступили в тень, и Палатазин расслышал их злобное шипение и проклятия.

Двинулись дальше, Палатазин прикрывал тыл. Когда факел начал шипеть, он разглядел вампиров с мерзкими физиономиями, похожими на волчьи, крадущихся за ними сразу за границей огня. Их было трое – два юноши и девушка, ярость бушевала в их глазах серебристо-красными вихрями.

– Брось эту штуку, старик, – прошептал один из них.

Палатазин отчетливо слышал его голос, отдававшийся эхом в голове, хотя не было похоже, чтобы парень шевелил губами.

– Ну давай же, – прошипела девушка-вампир с холодной усмешкой во все лицо. – Будь хорошим мальчиком и брось свой огонь.

– НЕТ! – выкрикнул Палатазин.

Зрение словно бы затуманилось, тьма подкрадывалась со всех сторон, чтобы проглотить его.

– Они у вас в голове! – догадался Томми. – Не слушайте их!

– Прошу тебя, – сказала девушка и облизнула губы черным языком. – Очень прошу.

Увидев, что один из парней потянулся к его руке, Палатазин едва не отпустил кнопку. Баллончик в ладони нагрелся, и он понял, что аэрозоля хватит не больше чем на минуту.

Крот внезапно остановился.

– Эй, вы это слышите? – спросил он срывающимся от напряжения голосом.

Палатазин попытался прислушаться сквозь голоса в голове. Трое вампиров осмелели, бросаясь к огню и стараясь выбить факел из руки Палатазина.

– Я слышу! – ответил Томми. – Там, наверху, воют собаки!

Палатазин сосредоточился, не обращая внимания на подначки вампиров, и сразу же различил призрачный хоровой вой, плывущий где-то над ними.

– Нужно найти выход наверх! – крикнул Палатазин и тут же услышал шепот вампирши:

– Нет, не нужно. Ты хочешь бросить эту штуку и остаться с нами?

Пламя фыркнуло раз, другой. Теперь весь тоннель, казалось, был наполнен вонью горящего аэрозоля и маслянистым дымом. Один из вампиров дернулся вперед, но Палатазин бросил слабеющее пламя по дуге поперек его мальчишеского лица. Тварь пронзительно закричала и отскочила.

Крот нашел лестницу и вскарабкался наверх. Как только он отодвинул крышку люка, слабое подобие мутно-коричневого света просочилось в тоннель, но и его хватило, чтобы отогнать вампиров. Они стояли все вместе в тени и шипели, как змеи, а Палатазин услышал в голове серебристый, сладкий голос:

– Вы нужны нам здесь. Пожалуйста, останьтесь… пожалуйста, останьтесь…

И на мгновение ему захотелось остаться.

– Нам нужно подняться! – закричал он.

Ветер завихрился вокруг него и дальше по всему тоннелю, и пламя погасло. За его спиной Томми поднимался к поджидавшему его Кроту. Вампиры стояли у самой границы света, но как только Палатазин начал карабкаться по лестнице, один из них метнулся вперед и вцепился ему в лодыжку, стараясь стащить вниз. Палатазин отпихнулся ногой и заметил пару отвратительных клыков, торчавших из пасти твари, которая все еще норовила укусить его за лодыжку. Потом она завизжала, попав под слабое подобие света, и шарахнулась в сторону. Когда Палатазин добрался до верха и протиснулся в отверстие люка, до него донесся далекий, слабеющий шепот:

– Не уходи… не уходи… не у…

Вокруг бушевала буря, но он все же расслышал жуткие, пронзительные завывания где-то слева от себя. Они втроем двинулись вперед, ветер налетал со всех сторон, силясь сбить их с ног. Через мгновение Палатазин увидел два здания и вроде бы узнал их, хотя и не был полностью уверен в этом. Затем из мрака поднялись знакомые мертвые деревья и узкая дорожка, петляющая в гору от Аутпост-драйв.

– Мы уже близко! – крикнул он Кроту, защищая лицо рукой. – Замок в верхней точке этой дороги.

– Чувак, я чуть в штаны не наложил из-за этих кровососов, – отозвался Крот. – И черта с два теперь вернусь обратно в тот тоннель. Врубился?

Палатазин кивнул.

– С тобой все в порядке? – спросил он Томми.

– В полном, – ответил мальчик, сложив ладони лодочкой перед носом и ртом. Он пошатнулся и едва не упал под напором ветра.

– Тогда поднимаемся!

Палатазин шагал впереди, Крот стал замыкающим. Они взялись за руки и начали пробиваться вверх. Свирепый ветер пару раз сбивал Томми с ног и чуть было не сдул со склона, прежде чем Палатазин и Крот успели помочь ему. Они прошли мимо автомобиля с низкой посадкой, похожего на джип, только немного крупней, врезавшегося в дерево слева от дороги. Чуть дальше им попались полузанесенные останки нескольких собак. Теперь вой раздавался со всех сторон, и Палатазин чувствовал, что кто-то наблюдает за ними с каменных уступов над дорогой. Прищурившись, он смутно различил силуэты притулившихся там собак, голосящих в бурю. Другие собаки раз за разом выскакивали из темноты, норовя схватить их за пятки, но так же быстро исчезали. Одна из них, колли, набросилась на Крота сзади, повалила на землю, дернув за ногу, а потом умчалась в темноту.

Палатазин понимал, что через минуту-другую их могут увидеть из замка. Он не сомневался, что кое-кто из вампиров – если не все – уже проснулся. Скоро ими будет кишеть весь замок, как и город внизу. Набитый кольями рюкзак давил на плечи, в животе зашевелился страх. Он надеялся, что застанет нескольких вампиров все еще лежащими в гробу, в особенности их короля, хотя, если рассуждать логически, он должен просыпаться первым. Но на стороне Палатазина по-прежнему оставался элемент внезапности, и это было жизненно важно. «В армии это назвали бы самоубийственной операцией, – говорил он себе. – Добраться сюда – не самая сложная ее часть; куда сложней выбраться живым». Но он знал об этом и принял как данность с самого начала, и точно так же когда-то поступил его отец. А вот мальчишку было жалко.

Когда впереди замаячили очертания замка, Палатазин встал как вкопанный и прошептал:

– Помоги нам, Боже!

Он окинул взглядом башни от парапетов до фундамента и разглядел спутанную колючую проволоку, протянутую поверх ограждающей стены.

– Как же мы проберемся туда?

В животе забурлила паника. Неужели они прошли весь путь только для того, чтобы остановиться под стенами этого памятника эксцентричному артисту фильмов ужасов? «Нет! – сказал себе Палатазин. – Мы не можем повернуть назад!» Они подошли ближе, напор ветра и песка немного спал. Палатазин посмотрел на огромные ворота и заметил железные капканы с сомкнутыми челюстями на присыпанной песком дороге. От нее ответвлялась другая и загибалась справа вокруг замка.

Внезапно Томми дернул его за руку. Он оглянулся и увидел Крота, бегущего под укрытие мертвых сморщенных деревьев в нескольких ярдах от дороги. Томми с побледневшим лицом, превратившимся в маску ужаса, снова потянул его за руку и показал наверх. Палатазин обернулся и поднял голову. На высоком балконе стоял человек и всматривался в ночь, обратив лицо в сторону Эл-Эй, опустошенного армией вампиров. Палатазин метнулся к деревьям и скорчился там между Томми и Кротом. Человек на парапете охватил взглядом горизонт, а затем, как им показалось, уставился прямо туда, где они прятались. Трудно было точно определить с такого расстояния, но Палатазин решил, что это может быть Уолтер Бенефилд. Мужчина на балконе отвернулся и поднес руку ко рту – раз, другой. Собачий вой затих, мужчина ушел с балкона, и Палатазин жадно глотнул воздух.

– Нам чуть не поджарили задницы, – сказал Крот дрожащим голосом. – Истина в стакане с чаем!

Вскоре мимо их укрытия пробежала пара собак, направляясь по мощенной камнем дорожке вокруг замка. За первыми двумя последовали и другие, рыча и огрызаясь на бегу. Стая выглядела разрозненной и сбитой с толку, но Палатазин заметил среди них таких, что были размером с пантеру. Две самые крупные вдруг остановились, повернули головы к деревьям, высунули длинные языки и грозно зарычали, но потом побежали дальше и скрылись за изгибом грубой каменной стены. Крот съежился, но Палатазин решил, что собаки перестали беспокоиться из-за них. Должно быть, они спешили на кормежку. А это означало, что существует другой путь в замок. Может быть, служебный вход? Палатазин припомнил свою недолгую работу над делом по убийству Кронстина. Он тогда прочитал отчет лейтенанта Саммерфорда о том, как убийцы проникли в замок. Да, там что-то говорилось о служебном входе. А еще о воротах и… винном погребе.

– Давайте посмотрим, куда отправились собаки, – сказал Палатазин Томми, когда стая пробежала мимо. И добавил, увидев, как насупился Крот: – Можешь оставаться здесь, если хочешь.

– Ага, чувак. Я врубаюсь. Старина Крот просто окопается прямо здесь и будет сидеть тихо, как делал в Наме.

Он принялся большими пригоршнями отбрасывать землю и песок от кривого ствола. Когда Палатазин и Томми вышли из полосы деревьев, Крот поднял голову, сказал: «Копать-хоронить!» – и вернулся к работе.

Они пошли вдоль дорожки, держась ближе к стене. Впереди послышались визг и лай дерущихся собак. Потом другой звук – механический лязг шестеренок и цепей. Лай начал стихать. Томми забежал вперед и увидел, как собаки помчались туда, где дорожка сворачивала под каменную арку на задний двор замка. Решетчатые железные ворота средневековой конструкции, которые поднимались и опускались с помощью цепи на блоках, были приоткрыты ровно настолько, чтобы собаки могли проскочить внутрь.

– Поторапливайтесь, придурки! – послышался крик какого-то мужчины. – Быстрее заходите!

С гулко бьющимся сердцем Томми прижался к стене. Когда все собаки прошли, цепь застучала по шестеренкам и ворота медленно опустились. Томми выждал немного, а потом подкрался к воротам и заглянул во двор. Там стояло несколько фургонов «Ю-Хоул», ярко-желтый бульдозер «Джон Дир» и черный «линкольн-континенталь». Замок поднимался вверх резко и внезапно, словно столовая гора с черными стенами. У его подножия Томми увидел низкорослого коренастого мужчину с коротко стриженными темными волосами. Тот отворил толстую, на вид деревянную дверь в выемке каменной стены, и собаки забежали в нее, в спешке прыгая друг дружке по головам. Две-три из них зарычали на мужчину, щелкая зубами, но он с грозным видом поднял деревянный посох и шандарахнул им прямо в центр стаи.

– Спускайтесь, сучье отродье! – крикнул он, а потом, когда все собаки забежали внутрь, сам шагнул следом, и дверь за ним закрылась.

– Бенефилд, – прошептал Палатазин, глядя поверх головы Томми. – Боже мой!

Он шагнул вперед, обхватил прутья решетки и попробовал раскачать ворота; они даже не шелохнулись.

– Вот где убийцы пробрались в замок много лет назад, – пробормотал Палатазин. – Но как?

Кажется, он вспомнил кое-что из отчета Саммерфорда: о том, что убийцей Кронстина был маленький человек, возможно подросток, настолько худой, что… Палатазин нагнулся и зачерпнул сложенными лодочкой ладонями песок из-под ворот. Сердце в груди подпрыгнуло. Именно здесь убийцы одиннадцать лет назад и прокопали ход, который так и не был засыпан землей. Очень худому человеку должно хватить места, чтобы проползти под воротами. Они поглядел на Томми, и мальчик все понял.

Но даже для него, снявшего куртку и втянувшего живот, это оказалось непросто. Он полз, изгибаясь всем своим худеньким тельцем, и раз даже подумал, что застрял, но в конце концов пролез и встал по другую сторону ворот. Потом подошел к цепи, свисавшей с двух железных блоков у стены, и потянул за нее. У мальчика, должно быть, трещали все мышцы, но ворота едва поднялись на пару футов, и ему пришлось опустить их обратно. В другой раз он потянул еще сильней, и выяснилось, что цепь поднимается так же, как венецианские жалюзи: если потянуть под углом, можно закрепить цепь на нижнем блоке и удерживать ворота на весу. Томми поднял их на четыре фута, но выше уже не смог. Палатазин прополз под воротами и вместе с мальчиком поспешил мимо фургонов и бульдозера к той двери, которую открывал Бенефилд.

Она была заперта изнутри, но Палатазину хватило трех крепких ударов молотком, чтобы сломать засов. Он толчком открыл дверь. Они очутились перед длинным пролетом каменной лестницы, исчезающей в чернильной глубине. И начали спускаться по ней, прикасаясь к усеянной трещинами сырой и холодной стене, чтобы нащупать дорогу. Крысы визжали в своих норах и сновали под ногами. Лай собак раздавался глубоко внизу. От лестницы расходились другие коридоры, частью перекрытые железными решетками, похожими на те ворота, под которыми пролез Томми. Палатазин опасался, что в этих коридорах могут быть ловушки – капканы с ломающими ноги стальными челюстями; прикрепленные к дверным ручкам пистолеты; пропитанные ядом иглы на полу; каменные плиты, которые могут перевернуться и раздробить лодыжки – и поэтому решил, что лучше следовать той дорогой, которую выбрали собаки.

– Ты представляешь, куда она ведет? – шепотом спросил он у Томми.

– Думаю, в винный погреб в нижнем подвале. У Орлона Кронстина там было около миллиона бутылок.

– Вампиры не стали бы спать на том же уровне, где держат собак, – сказал Палатазин. – Иначе они могли бы проснуться с отгрызенной рукой или ногой. А что в верхнем подвале?

– Просто большие комнаты.

– Вероятно, там и стоят гробы. Впрочем, я не надеюсь, что мы многих застанем спящими.

Возня собак внизу стала громче. Потом послышались приглушенные звуки ударов.

– Назад! – кричал Бенефилд. – Я вам ребра переломаю!

Собаки яростно рычали, раздался еще один удар, а за ним собачий визг.

Лестница закончилась у закрытой двери. Палатазин знал, что за ней находится винный погреб, где их ждут собаки и Бенефилд с деревянным посохом. Вряд ли Бенефилд уже превратился в вампира, раз уж король решил сделать из него смертного слугу. Но что, если у него, кроме посоха, есть еще пистолет или нож? Палатазин налег на дверь, и та приоткрылась со скрипом на пару дюймов. Он увидел череду просторных комнат, уставленных пустыми винными стеллажами. На одной из полок стоял фонарь, его луч освещал бешено рычащих и прыгающих собак. Затем в поле его зрения появился Бенефилд, который одной рукой стучал посохом по полу, удерживая стаю на расстоянии, а другой бросал собакам куски сырого мяса из подвешенной через плечо кожаной сумки. Немецкая овчарка метнулась вперед, норовя выхватить окровавленное мясо прямо у него из руки. Бенефилд крикнул: «НАЗАД!» – и треснул ее по голове своим оружием. Овчарка взвизгнула и отскочила, а остальные уже карабкались вперед через ее спину.

– Был бы у меня порошок, я бы с вами разобрался! – тихо проговорил Бенефилд и ухмыльнулся. – Да-а-а, если бы у меня был порошок, я бы разбросал его прямо в ваши морды и по-настоящему с вами разобрался. Эй, назад! Назад, черт побери!

Он стоял спиной к двери, примерно в пятнадцати футах от нее.

Палатазин собрался с духом и шагнул через дверь в зал, подняв молоток.

Серая дворняга, чья морда уже кровоточила, бросила на вошедшего взгляд и оскалила зубы, неистово лая, так, что чуть не лопались барабанные перепонки. Бенефилд начал поворачивать голову, и Палатазин понял, что не успевает до него дотянуться. Он прыгнул вперед, и у Бенефилда, узнавшего его, округлились глаза. Посох взметнулся в темноте к лицу Палатазина, но тот поднял руку и принял удар на предплечье, чуть ниже запястья. Затем бросился головой вперед на Бенефилда, и они повалились на пол, среди лающих голодных собак. Перекатившись по полу, Палатазин попытался ударить противника молотком в висок, но Бенефилд схватил его за правое запястье и начал сжимать, словно тисками. Он выронил посох, свободная рука поползла вверх и нащупала горло Палатазина.

Вокруг рычали собаки, напрыгивая, хватая за рукава и манжеты, щелкая зубами перед лицом. Некоторые из них принялись драться между собой за остатки мяса, а одна вцепилась в кожаную сумку и попыталась сорвать ее с плеча Бенефилда. Палатазин ударил его в лицо кулаком, который мгновенно онемел; из носа Бенефилда потекла кровь, но тот ухмыльнулся и сдавил руку Палатазина еще сильней. Какая-то собака цапнула Палатазина за рукав. Другая укусила Бенефилда за ухо и оторвала кусок мочки, но этот подонок уже не чувствовал боли, не чувствовал ничего, кроме жажды убийства. Он перекатился по полу и оказался над Палатазином, прижал коленом молоток и начал сжимать горло противника обеими руками. Палатазин пытался вдохнуть, в висках застучало, чьи-то зубы вгрызались в левую лодыжку, а лицо обдавало зловонным дыханием другой собаки. Остальная стая с безумным, кровожадным воем скакала вокруг дерущихся людей.

Томми поднял посох и отпрыгнул от еще одной собаки, с рычанием бросившейся на него. Он ткнул в нее посохом, попав прямо ей в горло, и отогнал прочь. Собаки попятились от знакомого оружия, и вокруг Томми образовалось свободное пространство. Он прицелился и опустил посох на затылок Бенефилда. Тот хрюкнул, но не разжал пальцев.

– ОТПУСТИ ЕГО! – крикнул Томми и ударил снова.

Посох сломался посередине, оставив Томми с трехфутовым обломком, расщепленным на конце.

Бенефилда отбросило в сторону. Его голова с глухим стуком ударилась об пол, и Палатазин убрал его застывшие пальцы с ямок на своем горле. Потом встал, попятился от собак, скачущих и рычащих со всех сторон. Однако Палатазин их больше не интересовал, они с яростью набросились на кожаный мешок Бенефилда, забираясь на его тело и отгоняя друг друга. Одна из собак вырвала сумку и убежала вместе с ней, остальные бросились следом, только некоторые задержались, чтобы проглотить разбросанные по полу куски. Стая скрылась из глаз в дальнем углу зала, среди сотен высоких винных стеллажей. Палатазин посмотрел на Бенефилда, затем перевернул и послушал, бьется ли сердце.

– Он умер? – тяжело дыша, спросил Томми. – Я… убил его?

Палатазин встал и взял с полки фонарь.

– Нет, – хрипло проговорил он.

Колени Палатазина дрожали, он вытер пот со щек и понял, что лицо измазано кровью. Поправил рюкзак на плечах, пальцы сжимались и разжимались на рукоятке молотка. Если не убить Бенефилда, он может предупредить вампиров. Это было так просто, так ужасно. Палатазин опустился на колени над Бенефилдом, всмотрелся в жабье лицо и замахнулся молотком, собираясь расколоть ему лоб. Рука остановилась в верхней точке и зависла; силы он уже восстановил, а вот мужества не хватало. Одно дело убить вампира или даже человека, который пытался убить тебя; но хладнокровно расправиться с беспомощным человеком – это что-то совершенно другое. «Капитан Палатазин. – подумал он. – То есть бывший капитан. Вы же не хотите, чтобы мальчик видел все это?» Он посмотрел на Томми и встретился с его остекленевшим, потрясенным взглядом. Вампира – да, человека – нет. Палатазин поднялся на ноги. Невозможно было предсказать, когда Бенефилд придет в себя и придет ли вообще.

– Я ведь хотел, чтобы ты остался дома, правильно? – сказал Палатазин мальчику, силясь улыбнуться, но эта жалкая попытка провалилась. – Куда мы направимся отсюда?

– Где-то там… – Томми с усилием отвел взгляд от Бенефилда. – Где-то там будет еще одна лестница, ведущая к верхнему подвалу. Я точно не знаю, где именно, но…

– Мы найдем ее. Пошли отсюда, пока собаки не вернулись. Не думаю, что их здесь хорошо кормят.

Зажав молоток в одной руке, а в другую взяв фонарь, Палатазин двинулся сквозь темноту, Томми шел рядом с ним.

XVI

– Умные игрушки, – сказал принц Вулкан, подняв один из кислородных баллонов из кучи оборудования, разложенного на столе в зале совета.

В глубокой сосредоточенности он разглядывал штуцер, потом повернул рычажок подачи и несколько секунд прислушивался к тихому шипению. Улыбнулся, перекрыл подачу и осторожно поставил баллон рядом с золотой чашей. Взял дыхательную маску, посмотрел на нее и опустил обратно.

– Умные, – повторил он. – Эти смертные умны, правда, Кобро?

Кобро усмехнулся в ответ. Он стоял у камина, там, где скорчились на полу отец Сильвера и Уэс. В руке он держал свой драгоценный маузер, хотя тот вряд ли мог понадобиться. Лицо священника, покрытое сверкающими бисеринками пота, которые медленно падали на рубашку, казалось этюдом в тонах боли. Капкан все еще сжимал сломанную левую лодыжку, железные зубья продолжали вгрызаться в кость. Сильвера лежал на боку, не в силах даже шевельнуть ногой, и каждые две-три секунды вздрагивал от боли. Но при этом так и не издал ни звука. Рядом с ним сидел Уэс, за спиной потрескивал огонь. Как только Кобро и Таракан отперли ворота и вышли из замка – сначала Таракан, проверявший своим посохом дорогу, на которой он днем всегда расставлял капканы, а следом за ним и Кобро, – Уэс мгновенно узнал альбиноса. А когда Таракан сорвал с Уэса кислородную маску, Кобро молниеносно выхватил пистолет из-под куртки.

– Я уже видел раньше этого сукина сына! Откуда я могу тебя знать, засранец? – Альбинос прищурился. – Ах да, прошлой ночью? Небольшая компашка в Восточном Эл-Эй? Та черная штучка, что была с тобой, чувак, очень даже ничего. Я шпилил ее клыками всю ночь напроле-е-ет…

Уэс вскочил с яростным пламенем в глазах, но Таракан тут же толкнул его посохом в спину. Кобро громко рассмеялся и обнажил клыки.

– Ты совсем рехнулся, чувак! Ты это понимаешь? Не-а, больше никаких резких движений. Мастер не разрешил мне забрать тебя… пока, но я легко могу разбить тебе коленную чашечку!

Кобро перешагнул через лежавшие в песке пружинные капканы и внезапно остановился в нескольких футах от Уэса.

– На нем есть что-то, что меня обжигает, Таракан! Найди эту штуку и избавься от нее. Скорее!

Таракан ухмыльнулся и ткнул посохом в живот Уэсу, в опасной близости к сломанным ребрам.

– Ты ведь сам снимешь одежду?

Уэс понимал, что это бесполезно, но все-таки сунул руку во внутренний карман куртки, рассчитывая хотя бы швырнуть оберег вампиру в лицо, но Кобро резко бросил:

– Держи его!

Таракан мгновенно кинулся на Уэса, сдернул с него куртку и отбросил в сторону. Ветер подхватил ее, унося все выше и выше, пока она не исчезла за краем скалы.

– Ага, – спокойно проговорил Кобро. – Этой штуковины больше нет. Забери у него пушку.

Таракан вытащил сорок пятый калибр из-за пояса Уэса. Теперь всякая надежда пропала, даже надежда на самоубийство.

Кобро сорвал с Сильверы маску, опустился на колени, чтобы лучше рассмотреть его лицо, и провел дулом маузера по скуле священника. Сильвера пришел в сознание и простонал. Уэс надеялся, что священник умер, так было бы лучше для него самого. Пистолет у Сильверы тоже отобрали. Кобро нашел нож, раскрыл его и одобрительно присвистнул, а затем вытащил из кармана пузырек со святой водой.

– Что это за дерьмо? – спросил он.

Уэс не стал отвечать, а Кобро все смотрел на пузырек и его губы растягивались в злобном оскале.

– Не нравится оно мне, – прошипел он. – Черт, руку обжигает! Не нравится оно мне! НЕ НРАВИТСЯ!

Он вдруг вскрикнул, то ли от ярости, то ли от боли – трудно сказать, и выбросил пузырек в темноту. Кажется, Уэс различил звон разбитого стекла, но, может быть, ему просто послышалось. Внезапно Кобро ухмыльнулся в лицо Уэсу и приставил маузер к самому его горлу. Горячие, жуткие глаза просверливали Уэсу череп.

– Решил, что сможешь меня провести? Решил пронести эту дрянь – наплевать, что там в ней, – прямо к Мастеру, правильно? Ваша порода не может ничем навредить нам, чувак! Зато мы вам – можем!

Уэс промолчал, и Кобро отошел назад, неуверенно моргая; он уставился на руку, которой прикасался к пузырьку со святой водой, и Уэс не сомневался, что даже через перчатку и стекло вода опалила его кожу.

– Ты его понесешь! – Таракан показал посохом на Сильверу. – Пошевеливайся!

Так они и прошли через ворота во двор замка. Поддерживающий священника, который не мог ступить на раненую ногу, Уэс поморщился, когда услышал, как Таракан задвигает засов. Перед ними высился замок – Лысая гора, на которой веселится и пляшет нечисть. Они поднялись по широкой лестнице к массивной входной двери с двумя жуткими горгульями, сидевшими в позе роденовского «Мыслителя» поверх каменных обелисков по бокам, и ухмыляющимися каменными лицами по кругу. Кобро открыл дверь и протолкнул в нее пленников. Дверь закрылась, два засова с лязгом встали на свои места.

Шагая по широкому холодному коридору, Уэс ощущал, как вокруг него движутся силуэты, перебегают дорогу, сверкают голодными глазами из дверных проемов, отвратительные бледные лица, повисшие посмертными масками во мраке, шепот, фырканье и время от времени пронзительный, как лезвие ножа, ледяной смех. Силуэты вырывались в коридор и дергали их за одежду; среди них было много девушек – белых, черных и чикано – с печальными и алчными глазами уличных проституток, но Уэс понимал: то, что им теперь нужно, куда ужаснее.

Кобро погнал их вверх по длинной винтовой лестнице. В верхнем коридоре что-то прыгнуло из темноты на Уэса. Холодные пальцы вцепились в плечи, ногти впились в кожу, но Кобро рявкнул: «Они нужны Мастеру!» – и тварь умчалась назад, в ту нору, из которой выползла. Еще одна призрачная фигура – прекрасная женщина со светлыми волосами, в черном платье – вышла из дверного проема и взяла Уэса за руку. Она обольстительно улыбнулась, цапнула клыками за костяшки его пальцев, а потом юркнула назад и исчезла.

– Сюда, – сказал Таракан.

Почти час прождали они под охраной Кобро и Таракана, пока дверь не открылась снова. Когда одетая во все черное фигура шагнула в оранжево-хеллоуинское сияние камина вокруг резко очерченного, как алебастровая скульптура, но по-своему ангельского лица, Уэс понял, что это и есть то существо, на поиски которого они отправились. Темный ангел. Мастер. Но при этом… мальчишка, чуть ли не подросток. Глаза вампира сверкали, словно осколки изумруда, край рта изогнулся в насмешливой улыбке. Рядом с содроганием выдохнул Сильвера. Молча посмотрев на них, вампир перевел взгляд на Таракана:

– Выйди на балкон и позови собак. Потом накорми их и запри на ночь.

Таракан достал из кармана металлический собачий свисток и вышел. Уэс обратил внимание на то, как попятился, почтительно сгорбившись, Таракан, когда мальчишка зашел в зал. Даже Кобро изобразил плечами что-то вроде поклона. «Король, – подумал Уэс. – Мы находимся в присутствии вампирского короля. И могущественного короля».

Теперь принц Вулкан взял со стола сорок пятый калибр, рассмотрел его и положил на место.

– Чего бы только не отдал мой отец за такое оружие, – тихо произнес он. – Ох, это и есть те гром и молния, которых боятся собаки, правильно? Задам тебе теоретический вопрос: если бы Александр Великий владел таким громом, сколько времени прошло бы, прежде чем весь мир упал к его ногам? С другой стороны, он создал собственный гром. Гром своей неудержимой армии.

Вампир сидел в кресле, скрестив ноги, как мог бы сидеть обычный мальчишка.

– Когда враги Александра услышали этот звук, они поняли, что все потеряно. О нет, они сражались, конечно же, сражались. Но так, как дерутся загнанные в угол собаки – без всякого плана и цели. Они бежали на все четыре стороны, но нигде не могли скрыться. – Он улыбнулся, глаза его заблестели. – Мир скоро услышит гром принца Вулкана. Он покатится на восток через всю страну, а затем… смертные побегут и не смогут скрыться. Этот город – мой Вавилон. Слухи о его падении обратят в дрожь весь мир. А потом все узнают, что король вампиров движется к ним во главе своей армии, которую не сможет остановить никакая сила на планете.

Он сел глубже, перевел взгляд с Уэса на Сильверу и задержался на перепачканном белом воротнике священника.

– Эй, как твое имя? – резко спросил Вулкан.

Сильвера не ответил. Кобро шагнул вперед и опустил ногу на край капкана. Священник вскрикнул от боли, капли пота стали крупнее и быстрее потекли по лицу.

– Достаточно, – сказал вампир, и Кобро немедленно отступил.

– Он нес с собой что-то, – доложил Кобро. – Склянку с водой, которая обжигала мне руки, когда я держал ее.

– И где теперь эта склянка?

– Я сбросил ее со скалы.

Вулкан кивнул:

– Хорошо. Значит, среди нас есть лелкес. Священник. Ты будешь не первым, кто вступил в наши ряды, уверяю тебя. Но и не последним. – Он вдруг захихикал высоким, по-детски восторженным смехом и захлопал в ладоши. – Они валятся один за другим, здесь и там, справа и слева! Тысячи и тысячи таких, как ты, прямо в это мгновение! Все люди умирают и все рождаются вампирами!

Его взгляд помрачнел, словно надвигающаяся буря, и Уэс вздрогнул, осознав вдруг, что видит на противоположной от камина стене тень кресла, но сам мальчик-вампир ее не отбрасывает.

– Как вы нашли меня? – спросил его Вулкан. – Многие ли знают, где я?

– Не знаю, – ответил Уэс. – Я пришел сюда, чтобы отыскать кое-кого другого.

– Вы пришли убить меня! – сказал Вулкан. – Иначе зачем лелкес нес святую воду?

– Я ищу женщину, которую он у меня отнял.

Уэс качнул головой в сторону Кобро.

– Женщину? Какую женщину?

– Черную сучку, – объяснил Кобро.

– Понятно. – Вулкан изучающе посмотрел на Уэса и усмехнулся. – Человеческая преданность? Глупая привязанность одной низшей расы к другой?

Он сосредоточил пылающий взгляд на Уэсе, и тому показалось, будто два сверла вкручиваются ему в лоб, медленно прорезая череп и прощупывая глубины мозга. По всему телу прокатилась волна холода, он ощутил себя оскверненным и полностью беззащитным перед насилием. Не мог даже заставить себя отвести взгляд от принца Вулкана, пока вампир не кивнул и не отпустил его.

– Любовь? – спросил вампир. – Да, любовь.

Он посмаковал это слово на кончике раздвоенного языка.

– Ваши представления о любви сильно отличаются от моих. Она здесь, Кобро?

– Внизу. Еще спит.

– Приведи ее сюда. И разыщи заодно Таракана. Он возится слишком долго.

Кобро кивнул, засунул маузер под куртку и вышел из зала.

– Мне нравится ваша смелость, – сказал Вулкан Уэсу. – Вы оба хорошие охотники.

Он взглянул сначала на Сильверу, а потом на железный капкан.

– Укус жизни излечивает все раны и болезни, – мягко проговорил он. – Прекращает их раз и навсегда. Вот увидите.

Сильвера поднял голову и сплюнул.

Вампир вскинул подбородок и рассмеялся, и Уэс разглядел сверкающие клыки в изогнувшемся серпом рту. А когда Вулкан снова посмотрел на него, в кошачьих глазах вампира сияли нечестивые искры.

– Чего еще можно было ожидать от лелкеса? Я всегда считал их неблагоразумными и тупыми.

Он прищурил глаза, и Уэс едва выдерживал этот взгляд.

– Ты пришел убить меня? – спросил вампир у Сильверы. – Как ты собирался это сделать, плеснуть на меня этой aqua pura?[86] Вбить распятие мне в сердце? Это уже пробовали, и куда лучшие люди, чем ты. И где они теперь? Стали частью моей армии. Или умерли. Ни один человек – ни один – не может убить короля вампиров!

Сильвера перекрестился. В голове стучало, он был на грани того, чтобы потерять сознание.

– Боже милостивый, – прошептал он. – Боже милостивый, помоги нам…

– НЕТ! – выкрикнул Вулкан, сотрясая стропила в вышине.

Одним прыжком, слишком быстрым, чтобы Уэс мог уследить за ним, вампир оказался рядом, склонился над священником и обхватил его лицо похожей на когтистую лапу рукой. Пальцы глубоко впились в плоть. Глаза Вулкана сверкали яростью.

– Глупый священник! – прошипел он. – Я могу одной рукой содрать кожу с твоего лица, как кожицу с виноградины. Я могу сжимать твой череп до тех пор, пока не вытечет мозг! И ты смеешь произносить Его имя в моем присутствии? Ты близок к смерти, священник. Будь осторожен, очень осторожен! Если ты еще раз помянешь это имя, я отверну тебе голову, и сделаю это очень медленно, ты понял?

Пальцы вампира напряглись, и Сильвера выпучил глаза. Он тихо застонал. Но как только священник закрыл глаза, Вулкан разжал пальцы и отошел, переводя взгляд на Уэса. Вдруг вампир моргнул и потер висок. Уэсу показалось, будто бы он получил какое-то повреждение, хотя трудно было сказать, как это могло случиться. Уэс подполз к Сильвере. Священник был еще жив, но из носа под нажимом вампира хлынула кровь.

Скрестив ноги, принц Вулкан сел на стол возле золотой урны, над которой кружился столб песка. Отблески огня замерцали на нем, превращая в святотатственную икону с оранжевой кожей и зелеными самоцветами глаз.

– Грандмастер ошибся, – сказал он Уэсу одновременно стальным и бархатным голосом. – Теперь я сильнее его. Я выучил все уроки, и больше мне нечему учиться. Он ошибся. Ничто не может повредить мне. Я навсегда останусь юным, во веки веков…

Он сцепил руки и рассмеялся. И этот леденящий душу детский смех еще ближе подтолкнул Уэса к грани безумия.

XVII

Палатазин и Томми продвигались по темным катакомбам, следуя за лучом фонарика. Они поднялись по еще одной череде каменных лестниц, оставив лай собак далеко внизу, и очутились в лабиринте просторных комнат с высокими потолками. Одни были пусты, в других лежал всевозможный хлам: коробки; кипы газет, в которых гнездились крысы; старая, негодная мебель; разбросанные повсюду плакаты и фотографии времен славы Кронстина. В одной из комнат фонарик высветил большие деревянные ящики, все, как один, пустые, с трафаретными надписями: «ОСТОРОЖНО… ХРУПКИЙ ГРУЗ… ЭТОЙ СТОРОНОЙ ВВЕРХ».

А потом им стали попадаться гробы.

Некоторые из них были уже открыты, на земляной подушке сохранились отпечатки тел, которые там лежали. Обнаружив первый закрытый гроб, Палатазин застыл от отвращения, внутри все на мгновение сжалось, и он понял, что нужно спешить, пока у него не сдали нервы или Бенефилд внизу не начал кричать. Он передал Томми фонарь, положил рюкзак на пол и вытащил кол.

– Кое-кто из них еще спит, – прошептал он и заметил белые завитки собственного дыхания в холодном воздухе. – Этот может проснуться, как только я открою крышку, так что мне придется проткнуть его как можно быстрей. Я не знаю, что потом случится. Просто держи фонарь ровно, хорошо?

Томми кивнул. Его глаза сверкали, как новенькие четвертаки, и он изо всех сил крепился, чтобы рука не дрожала. «В кино все смельчаки, – с бешено бьющимся сердцем сказал он себе, когда Палатазин с колом и молотком в руках шагнул к гробу. – А здесь нет прожекторов под потолком, нет тумана из сухого льда, плывущего под ногами, нет Питера Кушинга с его мудрым отважным видом, только Палатазин, с грязным, вспотевшим лицом, протягивает дрожащую руку к крышке гроба».

Там лежал очень красивый юноша со скрещенными на груди, словно для защиты, руками. Светло-карие глаза с красными прожилками злобно смотрели на Палатазина сквозь молочно-белые веки. Он был голым по пояс, в одних обтягивающих вельветовых джинсах коричневого цвета, на обнаженной груди висел на цепочке золотой анкх[87]. Томми почти сразу узнал в нем звезду фильма об уличных гонщиках под названием «Город грома» с канала Си-би-эс. В других обстоятельствах Томми мог бы попросить у этого человека автограф. Вот только он не был больше человеком, он был одним из них.

Палатазин скинул крышку. Когда луч фонаря коснулся лица, вампир, оставаясь на границе сна и бодрствования, отодвинулся чуть в сторону. Рот приоткрылся в беззвучном рычании. Палатазин с ужасом понял, что пальцы вампира крепко сомкнуты на его бицепсах, а предплечья приподняты так, что добраться до сердца невозможно. Под полупрозрачными веками что-то шевельнулось – проблеск сознания, быстрый и холодный, как ртуть. Вампир вот-вот должен был проснуться.

Палатазин наметил точку удара. Он приставил острый конец кола к ямке под горлом юноши-вампира. Потом уперся ногами и, напрягая все силы, опустил молоток. Холодные руки вампира тут же вцепились в левое запястье Палатазина, пытаясь сломать его, но было уже поздно. Молоток ударил с жутким хлюпающим звуком, и кол разорвал плоть вампира, пронзив его голову. Глаза открылись, сверкнув ненавистью, которая могла бы разгрызть Палатазина до мозга костей. Изо рта твари с жутким скрежетом выполз черный раздвоенный язык. Извиваясь всем телом, вампир ухватился за кол обеими руками… и начал вытаскивать его из бескровной раны.

Палатазин быстро достал из рюкзака второй кол, нацелился в точку над сердцем твари и глубоко засадил его одним ударом молотка, словно разрезал ножом гнилой сыр. Тело вампира яростно забилось, рот открылся еще шире и защелкнулся с грохотом пистолетного выстрела. Из раны начала подниматься красновато-черная жидкость, от которой шел запах склепов и всех тех злобных тварей, что скрываются во тьме, перерезают детям горло и похищают младенцев. Палатазин отшатнулся назад, когда черные щупальца этой слизи потекли по тяжело вздымающейся груди и животу вампира. Он не хотел, чтобы эта дрянь коснулась его, боясь, что будет проклят навеки, если это случится. Это был отвратительный вампирский ихор, вино Люцифера, льющееся из треснувшей бочки. Тело вампира внезапно напряглось, руки потянулись к Палатазину. В пронзительных глазах вспыхнула жажда мести, голубое пламя, въевшееся глубоко в череп. Томми шумно глотнул воздуха и отвернулся, но Палатазин чувствовал, что должен досмотреть до конца. Почерневшее лицо опало, словно было восковой хеллоуинской маской, секунду-другую пламя еще горело в пустых глазницах, а потом внезапно потухло. Что-то темное и ужасное скользнуло сквозь Палатазина – промозглое дыхание холодного ветра, который шепчущий крик принес с собой и потом вихрем умчался прочь. Мертвое тело вампира уже начало ссыхаться, словно ноябрьский лист.

– Боже мой! – хрипло пробормотал Палатазин.

Правая рука, та, что нанесла смертельный удар, казалось, наполнилась силой и как будто звенела от нее. Ей хотелось ударить снова. Палатазин поднял рюкзак и повернулся к Томми. Лицо мальчика посерело, как у девяностолетнего старика.

– Ты готов продолжать? – спросил его Палатазин.

– Ага, – ответил Томми.

Его слегка покачивало, он не решался взглянуть на существо в гробу, но протянул Палатазину фонарик и пошел следом, неся сломанный посох, словно копье.

Они нашли еще двух спящих вампиров и убили их тем же способом. Первым был чернокожий юноша, второй – темноволосая девушка, должно быть, примерно такого же возраста, как и Томми. Она проснулась, когда Палатазин открыл гроб, и потянулась по-кошачьи, но все еще была в полудреме и не успела остановить опускающийся молоток. Когда все закончилось, Палатазина вырвало, и он долго простоял, согнувшись, в углу, пытаясь совладать с собой. Но им нужно было продолжать свое дело. Запас кольев быстро сокращался.

Следующий закрытый гроб они нашли в комнате, где стояли еще два открытых. Томми отложил посох и взял фонарик. Палатазин приготовил инструменты, наклонился и сбросил крышку. В гробу лежала очень красивая чернокожая женщина с вытянутыми вдоль туловища руками. Она была в белой шелковой блузке, черных брюках на ремне с бриллиантовой пряжкой в форме полумесяца. Палатазин заглянул в ее восхитительные и ужасные глаза и вздрогнул, почувствовав, что решимость медленно иссякает. Он склонился для удара.

Но не успел он занести руку, как прекрасная вампирша поднялась в гробу и обожгла его взглядом до костей. В голове прозвучал крик: «НЕТ!» – и рука его онемела, а воля ослабла. Вампирша схватила его за другое запястье и приблизила к нему прекрасное порочное лицо с алчущими клыками.

– БЕЙТЕ СКОРЕЙ! – крикнул Томми.

Пытаясь высвободиться, Палатазин услышал собственный крик. Он замахнулся молотком, целясь ей в голову, но она перехватила его руку.

Хватка вампирши усиливалась, она чувствовала приливы текущей в его венах крови, позыв голода нестерпимо терзал ее. Теперь она ясно понимала: это и была жизнь, а не то, прежнее существование. Так все стало гораздо проще – ничто не имело значения, только кровь, что могла согреть и спасти от грызущего неотступного холода. Соланж подтянула Палатазина ближе и, когда запах страха омыл ее, услышала слабый, отчаянный голос, взывавший с обратной стороны ее души: «Не отдавай им себя, не отдавай, не отдавай…»

Но позыв… ох, этот сладкий, леденящий позыв был так силен…

– Ты не хочешь уничтожить меня, – прошептала она. – Ты хочешь, чтобы я тебя… поцеловала. Вот так…

– НЕ-Е-ЕТ!

Томми попятился, обернулся и поднял расщепленный посох, который он положил на пол, чтобы держать фонарь двумя руками.

Вампирша наклонила голову Палатазина. Его глаза были залиты беспомощными слезами и бессмысленной яростью. Она прижалась ледяными губами к его горлу, широко раскрыла рот и вонзила клыки на всю глубину. На мгновение Палатазин ощутил жгучую, раскаленную добела боль, сменившуюся глухим гулом в голове, который, как он догадался, должен был означать, что из его вен высасывают кровь.

Томми с округлившимися глазами шагнул вперед и принялся колотить вампиршу сломанным посохом.

Внезапно чья-то рука схватила его за загривок и отбросила, словно тряпку, к дальней стене. У него перехватило дыхание, он упал и попытался подползти к посоху. Нога в тяжелом ботинке наступила ему на руку. Он поднял голову и посмотрел в обжигающие красные глаза вампира-альбиноса, с ухмылкой его разглядывающего. Томми слышал, как удовлетворенно отфыркивается вампирша, высасывая кровь Палатазина, и как тот тихо всхлипывает.

Альбинос поднял посох и принялся разламывать его на мелкие, бесполезные кусочки.

– Скажи мне, маленький говнюк, где Таракан? – тихо спросил он полным угрозы голосом. – Это его палка! Вы с этим чуваком убили его?

Томми не ответил, и альбинос схватил его за волосы и рывком поднял на ноги. Вампир вытащил из куртки пистолет и запихнул дуло в рот Томми.

– Спрашиваю еще раз, а потом твои мозги разлетятся по стене…

Вены Палатазина наполнились арктическим холодом, пока его кровь выливалась в тело Соланж; он падал в темную расщелину, внезапно расколовшую землю под его ногами. Ему слышался пронзительный вой ледяного ветра, серебристый смех, стоны и гортанные выкрики. Душа умирала, падая из света во тьму, из жизни в ужасное королевство нежити. Он чувствовал на горле собственную руку, безуспешно пытающуюся оттолкнуть голову в сторону. Клыки сжались крепче. Пальцы его двигались медленно… очень медленно…

А потом сомкнулись на цепочке с распятием, купленным в ювелирном магазине за девятнадцать долларов и девяносто девять центов, что свисала на его рубашке.

Он сорвал цепочку с шеи. Рука опустилась под тяжестью этой вещицы, но Палатазин снова поднял ее и под раскаты грома между висками прижал к щеке вампирши. В висках застучал гром, но…

Вспыхнуло голубое пламя, и черная кожа покрылась волдырями. Вампирша вскрикнула и отшатнулась, проведя четыре борозды по его горлу. Он упал на бок и сжался, как эмбрион, чтобы согреться от холода, заполнившего четверть тела, и поднес распятие к губам, борясь с дрожью, бушевавшей в нем холодными двухсторонними потоками.

Продолжая кричать, вампирша схватилась за обожженную щеку и забилась в угол.

Глаза Кобро немного округлились, а потом он снова ухмыльнулся:

– Старина, я снесу башку этому маленькому говнюку!

Палатазин корчился на полу, прижимая распятие к рваным окровавленным ямкам от укусов на шее. Голубое пламя шипело, прижигая сходящиеся края раны. Боль сотрясала его тело, выворачивая наизнанку. Повиснув на ниточке сознания, он смотрел, как вампирша выплевывает его кровь в курящуюся паром лужу. Потом поднял голову и увидел альбиноса, просунувшего ствол пистолета между зубами Томми.

– Проглоти это! – прорычал Кобро. – Живей! Или хочешь посмотреть на его мозги?

– Боже мой! – выдохнул Палатазин, борясь с темными волнами, что обрушивались на него. – Отец Небесный…

– Проглоти это! – завизжал Кобро.

Палатазин поглядел в глаза Томми, мальчик покачал головой. Очень медленно, онемевшими пальцами, Палатазин снял распятие с цепочки и положил в рот. По щекам покатились слезы.

– Глотай, засранец! Дай мне посмотреть, как работает твой кадык!

Палатазин попытался проглотить, но, хотя распятие было совсем маленьким, оно застряло в горле. Он закашлялся и выплюнул его обратно. Глаза Кобро яростно засверкали. Томми пошатнулся и начал падать, но альбинос снова резким рывком выпрямил его.

– Или ты это проглотишь, – прошипел Кобро, – или я шлепну мальчишку. Выбирай. И выбирай быстро!

Секунду-другую Палатазин смотрел в затуманившиеся глаза Томми, глубоко вздохнул и сглотнул. Распятие проскребло по горлу и зависло в пищеводе. Он сглотнул еще раз, энергичней, и ощутил, как оно проваливается в желудок, как, должно быть, ребенок почувствовал бы опускающуюся монетку или пуговицу, холодную и металлическую. Он опозорился, обесчестил себя… но, по крайней мере, Томми остался жив.

– Оч-ч-чень хорошо! – довольно каркнул Кобро и отбросил мальчика в сторону.

Томми проскользил по полу и лег без движения. Кобро оглянулся на вампиршу:

– Перестань ныть! Твое смазливое личико скоро заживет. Тупая сучка, ты должна была заметить цепочку у него на шее!

Она сползла по стене в углу и села, обхватив себя руками и раскачиваясь с округлившимися от ужаса глазами. Тут Кобро посмотрел на Палатазина и подошел к нему:

– Тебе нравится боль, засранец? Вставай!

– Не могу… – покачал головой Палатазин. – Нет.

– Она просто слегка укусила тебя, чтобы ты покайфовал. А теперь вставай на ноги!

Палатазин тяжело поднялся и снова упал на колени. Он ужасно ослаб и хотел теперь только одного: найти теплое местечко и уснуть.

– Как вы с этим мальцом сюда попали? Ты убил Таракана? Надеюсь, что да. Он все равно мне не нравился. – Его взгляд упал на рюкзак и брошенный молоток. – Принес с собой тяжелую артиллерию?

Он широко осклабился, клыки придавали его узкому лицу вид ходячей смерти.

– Ага, так и есть, принес. Мастер захочет узнать побольше о вас двоих. И теперь, когда Таракан мертв, Кобро может больше не беспокоиться ни о какой хрени. Эй, ты! – Он сверкнул глазами на скулящую девушку-вампира. – Ты тоже предстанешь перед Мастером! Поднимайся!

Кобро подтолкнул Палатазина ботинком под ребра и махнул пистолетом.

– Чувак, ты, должно быть, стосковался по боли, – тихо проговорил он. – И ты скоро ее получишь, как только Мастер выяснит, что ты натворил.

Он ухватил Палатазина за плечо и поднял на ноги. Палатазина пошатывало, от потери крови кружилась голова, он почти терял сознание. Перед глазами словно проплывали яркие пылинки, взрываясь разноцветными новыми звездами. Он все еще чувствовал себя обессиленным после укусов вампирши, но успел прижечь раны на горле, и теперь они мучительно саднили, и от них немного попахивало его собственной обгорелой плотью.

– Забери мальца! – приказал Кобро.

Палатазин нетвердыми шагами подошел к тому месту, где на полу свернулся калачиком Томми. Мальчик стучал зубами, глаза его были тусклыми, остекленевшими. Возможно, он впал в шок. Но тут Томми узнал Палатазина и не стал упираться, когда тот помогал ему подняться.

Ледяное копье голода пронзило Кобро. Он ощущал запах крови Палатазина, и от этого восхитительного аромата его бросало в дрожь, скручивало нутро с удвоенной силой. Он и при жизни был помешан на смерти, а сейчас ему требовалась человеческая кровь, чтобы заглушить нарастающую боль. Но при этом он понимал, что Мастер захочет посмотреть на этих двоих смертных, захочет узнать, как они пробрались в замок и откуда сюда пришли. Кобро надеялся, что Мастер наградит его за самообладание, когда допрос закончится.

– Наверх, – сказал он. – Мастер ждет.

XVIII

Первым в зал совета втолкнули Палатазина. Он застыл от ужаса и удивления, увидев короля вампиров – мальчишку с зелеными кошачьими глазами, сидевшего на столе. Принц Вулкан не выказал ни интереса, ни беспокойства, разглядывая его. Томми ошеломленно охнул, а потом Кобро завел в зал вампиршу, закрыл дверь и подтолкнул Палатазина вперед.

– Обнаружил этих двоих в подвале, – сказал Кобро. – Они проскочили мимо Таракана и, должно быть, убили его, потому что у этого мальца был посох, которым Таракан управлялся с собаками. А этот человек нес целый рюкзак кольев и молоток – целый арсенал, мать его…

Глаза Вулкана безжалостно прожигали череп Палатазина, но тот не пошевельнулся.

Сердце Уэса забилось как сумасшедшее, он медленно поднялся с пола и прошептал:

– Соланж?

Она бросила на него испуганный, дикий взгляд и шагнула назад. Рука Кобро змеей обвила ее талию. Она попыталась отодвинуться, отвернуться от Уэса, но Кобро со смехом схватил ее сзади за шею и заставил смотреть на пленника.

– Вот он, твой ненаглядный, детка. Нравится эта картина? Видишь вены под его кожей – горячую, сладкую кровь, бьющую сотней фонтанов? Такова жизнь, детка. Теперь и твоя жизнь тоже.

– Отпусти ее! – взвизгнул Уэс и дернулся вперед, но принц Вулкан остановил его одним взглядом.

Уэс услышал приказ в собственной голове, раскалывающий череп крик: «СЯДЬ!» У него не было другого выбора, кроме как подчиниться. Он неудержимо задрожал, слезы обжигали глаза. Он не смог бы выдержать еще раз ее взгляд, потому что в ней не осталось ничего от Соланж.

Палатазин заметил отца Сильверу, лежавшего на боку возле камина. Он не знал, как священник оказался здесь и почему решил прийти, но этот человек выглядел слабым, измученным и… да, он был очень близок к смерти. Как и все они. Сильвера поднял голову, но в его осоловелых глазах не мелькнуло даже тени узнавания. Голова снова повисла, он лежал неподвижно, словно раненая собака. Палатазин разглядел капкан, сжимавший ногу священника.

Тогда принц Вулкан – король вампиров, которого всю жизнь так боялся Палатазин, – распрямился и прошел к нему через зал, лицо вампира словно застряло между черной тенью и мерцающим оранжевым светом. Вулкан осмотрел саднящие раны на шее Палатазина с почти клиническим интересом, потом поднял взгляд и сказал:

– А ты знаком с нашим племенем. Да, знаком. Я вижу это в твоих глазах. Ты знаешь… меня. Как это может быть?

– Я знаю тебя, – ответил Палатазин, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Он оказался зажатым между пылающими глазами Кобро и Вулкана, голову наполнила огненная мука.

– Откуда?

– Я был маленьким мальчиком тогда… в Крайеке…

Лицо короля вампиров осталось бесстрастным, словно вырезанным из идеально белого камня. Палатазин представил, какие древние темные тайны лежат в глубине этих глаз, ужасные тайны из колдовской черной шкатулки самого Сатаны.

– Крайек, – кивнул вампир. – Да, я помню Крайек. А ты был одним из тех, кто убежал.

– Мой отец не убежал, – тихо ответил Палатазин.

– Твой отец? Как его имя?

– Эмиль Палатазин.

– Значит, ты пришел уничтожить меня за то, что я подарил твоему отцу вечную жизнь? Не думаю, что ему это понравится, как ты считаешь?

– Где… где он?

Принц Вулкан усмехнулся и прикоснулся к ранам на горле Палатазина. Тот отдернул голову.

– Разве ты не знаешь, в чьем присутствии находишься? – шепотом сказал Вулкан, словно холодный ночной ветер прошуршал по шелковой занавеске. – Я король. Величайший из всех, кого знал и будет знать этот мир. Я могу остановить время. Я могу… совершить любое чудо. Я могу покончить со смертью. Твой отец стал одним из моих слуг, в монастыре на вершине горы Джегер. О, не беспокойся, он в хороших руках. Как и все остальные. Графиня присматривает за ними. Но время так жестоко к человечьей породе, так ужасно жестоко. Передо мной стоит сын, который старше своего отца, который боится смерти, словно врага, в то время как его отец научился пользоваться ее дружескими услугами. И вот сын пришел, чтобы покончить со мной.

Он ухмыльнулся, схватил Палатазина за воротник и притянул к себе.

– Этому не бывать! – прошипел он. – Вы, смертные, неповоротливы, глупы и слабы! Вампиры победят!

Внезапно Вулкан моргнул, отпустил Палатазина и шагнул назад. «Теперь их четверо, – понял он, – как и предупреждал Грандмастер». Древнее чувство, которое можно было бы назвать страхом, подкралось к нему. Нет, Грандмастер ошибся! Эти четверо не смогут ему навредить!

– Почему здесь? – спросил Палатазин. – Почему именно в этом городе?

– Почему? – прошипел вампир.

Ему хотелось схватить смертного и трясти до тех пор, пока его шея не затрещит, но он опасался подходить близко. Предупреждение Грандмастера эхом звучало в нем, он был растерян и плохо соображал.

– Потому что это город юности! – сказал он. – Здесь поклоняются юности, ее одеждам, машинам и мечтам! Их юность даст моей армии вечную силу. Мне не нужны старики, мне не нужны немощные. Только те, кто будет полезен! И что может быть лучшей целью для завоевания, чем эта… юная, сияющая цитадель? Мы будем жить вечно, как ты не понимаешь? Никогда не состаримся, нет, нет, нет!

– Питер Пэн дерьмовый! – пробормотал Уэс.

– Что? – оглянулся на него Вулкан.

– Черный, как грех, долбаный Питер Пэн, – повторил Уэс. – Ты хочешь унести всех в свою вампирскую страну Нет-и-не-будет. Не стесняйся, продавай свою душу и заходи! Таким мир не бывает! Таким мир не должен быть!

– Таким и должен быть мир, – тихо проговорил принц Вулкан и с угрожающим видом шагнул к Уэсу.

– Смерть не враг, – сказал Уэс. – Она обновляет все вокруг, а то, что не умирает, просто… гниет и высыхает. Или становится таким, как ты.

– И таким будешь ты, – прошипел вампир. – Если я разрешу тебе.

Уэс поднялся, посмотрел на Соланж в дальнем конце зала, потом опять на принца Вулкана.

– Не-а, – тихо произнес он, – не думаю.

Тут он бросился к столу за сорок пятым калибром, но резкий, словно удар хлыста, голос затрещал в его голове: «НЕТ, ТАК НЕ ПОЙДЕТ!» – и какая-то непостижимая, ужасная сила отбросила его в сторону, когда пальцы уже сомкнулись на рукоятке пистолета. Он упал на пол, а принц Вулкан – сплошные когти и зубы – черным ветром скользнул к нему в вихре ярости.

Уэс перевернулся на спину, прицелился вверх и выстрелил.

Пуля прошла сквозь грудь принца Вулкана и ударила в каменную стену, брызнув искрами над головой Соланж. Послышался металлический щелчок второго выстрела, а затем принц Вулкан схватил Уэса за горло обеими руками, приподнял и с остервенением затряс. Уэс выронил пистолет, глаза его вылезли из орбит, хрустнули позвонки. Томми вцепился в руку Палатазина, пытаясь спрятать глаза от жуткого зрелища. Палатазин крепко прижал его к себе.

Принц Вулкан завизжал и отбросил Уэса на пол. Уэс вздрагивал, как испорченная марионетка, шея была жутко свернута набок. Вулкан принялся бить его ногами, каждым ударом ломая кости. Кобро подошел ближе, глаза его засверкали в предвкушении смерти.

– Позволь мне убить его, Мастер! – заскулил он. – Разреши мне, пожалуйста, разреши…

Вулкан пнул Уэса еще раз и отступил. Кобро дико ухмыльнулся и дважды выстрелил в Уэса с расстояния меньше чем три фута.

У дальней стены зала Соланж вскрикнула и осела на колени, зарывшись лицом в ладони.

– Теперь вас только трое! – Вулкан с усмешкой посмотрел на Палатазина. – Вы не сможете навредить мне! Грандмастер…

Внезапно он умолк и склонил голову набок. Глаза его округлились.

С тяжко бухающим сердцем Палатазин прислушался к далекому завыванию великой бури, медленно, очень медленно сбавляющей обороты, словно глохнущий адский двигатель.

– НЕТ! – закричал принц Вулкан, посмотрев на стол с расколотой золотой урной.

Вторая пуля Уэса, пройдя сквозь живот вампира, угодила прямо в нее.

Песочная воронка остановилась, и падающий на стол песок зашипел, занявшись слабым голубым пламенем. С искаженным яростью лицом принц Вулкан поднял урну и швырнул о стену. Она ударилась в золоченую раму картины и с лязганьем покатилась по полу.

– Нет!

Неистовый вопль принца сотрясал стропила. В бешенстве он опрокинул стол, карты плавно опустились на пол, словно мертвые листья под ураганом, а сам стол раскололся на части, как мерцающее черное зеркало. Вампир обратил горящий взгляд на Палатазина и Томми.

– Вампиры победят! – крикнул он сорвавшимся с мужского на мальчишеский голосом. – Мне больше не нужен Грандмастер! Мне не нужна его защита, не нужна!

Он сгреб в один комок карты и запустил ими в Палатазина.

– Я получу это все, до последнего клочка земли!

Принц Вулкан оглянулся на Кобро:

– Скажи, получу или нет?

– Да, получишь, – кивнул Кобро, но голос его прозвучал неуверенно.

Вулкан рванулся к Сильвере и грубым рывком поднял на ноги. Сильвера прикусил губу, сдерживая крик. Он ощутил исходящий от вампира холод.

– Послушай, ты! Твоя смерть уже близка… очень близка. Я чувствую, как она прогрызает твое тело! Я могу остановить ее! Я могу исцелить тебя, если ты будешь служить мне!

Кто-то постучал в дверь.

– Входите! – крикнул Вулкан.

Два вампира – юноша с длинными светлыми волосами и крепкий мужчина с вьющейся седой шевелюрой – вошли в зал. Они уставились на учиненный здесь разгром, но Вулкан рявкнул:

– Что там у вас?

– Фургоны готовы к отправке, – сказал юноша.

– Отлично! Отправляйте!

Юноша помялся, бросив взгляд на труп Уэса, а потом обратно на короля вампиров.

– Ну? Что еще?

– Кое-кто из наших… испуган, Мастер, – сказал юноша. – Они хотят знать, почему… стихла буря.

– Скажи им, чтобы не боялись, – тихо проговорил король вампиров, но в глазах его тлели зеленые угольки. – Скажи им, что принц Вулкан держит все под контролем. И еще одно – привезите сегодня столько пищи, чтобы хватило каждому в этом замке. Я хочу устроить праздник!

Вулкан отпустил отца Сильверу и подошел к пылающему камину.

– Мне нужен отчет с фабрики, и как можно скорее. Пошли курьера. А ты, Эшер… – (Крепкий вампир испуганно поднял голову, и золотая цепочка на его шее сверкнула отраженным красным светом.) – Все дыры должны быть заделаны сегодня же, ты понял? Я хочу, чтобы ни один из них не сбежал! Или мы перережем их, или…

Он оставил второй вариант висеть в воздухе, как подвешенный на волоске меч.

– Западная дивизия сможет передать Центральной еще тысячу? – спросил Вулкан у младшего вампира.

– Мои сержанты уже ведут Восточную дивизию к Марина-дель-Рею, Мастер. Когда мы закрепимся в этом районе, Центральная получит дополнительные силы.

– Хорошо. А теперь идите. И удачной охоты вам обоим.

Когда они вышли из зала, принц Вулкан посмотрел сначала на Палатазина и Томми, а затем на Сильверу:

– Видите? Это уже происходит. Улица за улицей, дом за домом…

– Тебя остановят… – слабым голом начал Сильвера, стараясь не нагружать сломанную лодыжку, но тут лицо короля вампиров, скривившего губы от отвращения, надвинулось на него.

– Кто? – ухмыльнулся Вулкан. – Ты? Эти двое? Или труп, что лежит на полу? Думаю… нет. Ох, священник, я чувствую, как бушует кровь в твоих венах! Я вижу ее! Я хочу, чтобы она была у меня внутри, чтобы она согрела меня, как ласковое пламя. А завтра ночью ты позабудешь об всем и обо всех, кроме меня.

Вулкан быстро оглянулся на Кобро:

– Священник мой. Вы с девчонкой можете взять этих двоих. – Он показал на Палатазина и Томми. – Когда закончите, возьмите эту мертвую мразь и скормите собакам. А теперь, священник, ты пойдешь со мной.

Он схватил Сильверу за руку и подтолкнул к двери. Священник заскрежетал зубами от боли, но у него не было другого выбора, кроме как подчиниться. Проходя мимо Палатазина, Сильвера лишь смутно узнал его, но, когда тот попытался заговорить, Вулкан открыл дверь и вытолкал священника в коридор. Дверь закрылась с твердой, ужасающей бесповоротностью.

Кобро мгновенно подошел к ней и задвинул засов. Палатазин попятился, пытаясь заслонить Томми. Глаза Соланж в дальнем углу зала засияли слабо, но зловеще. Кобро усмехнулся и засунул маузер обратно под куртку. Теперь он был не прочь немного растянуть удовольствие.

– Некуда деться, – с издевкой заговорил он. – Некуда бежать. Какая жалость! Ты будешь жить вечно, старина. Веди себя хорошо, и завтра ночью я разрешу тебе вылизать мои ботинки. Как тебе это?

Он двинулся вперед, пальцы в черных перчатках изогнулись когтями.

Продолжая пятиться, Палатазин и Томми наступили в лужу, вытекшую из того, что осталось от головы Уэса Ричера.

– Эй, Соланж! – позвал Кобро. – Можешь забрать себе мальца. А я возьму старину Палатазина.

Соланж поднялась на ноги и подошла к трупу, не отрывая взгляда от него, как во сне, один неуверенный шаг за другим.

Палатазин запнулся об обломки стола совета. Черная ножка с затейливыми завитками торчала из них, словно бычий рог. Она уже почти отломилась, и, когда Палатазин вывернул ее с последней волной уплывающих сил, ножка осталась в его руке – внушительная двухфутовая дубинка с расщепленным концом. Кобро все еще приближался, теперь более осторожно, уклоняясь и делая обманные движения, низкий смех клокотал в его горле. Его глаза впились в Палатазина, и Палатазин почувствовал, как его нервы выжигаются. Его руки на ножке стола были скользкими от пота.

Соланж за спиной у Кобро склонилась над трупом. Обжигающе сладкий запах сочащейся крови сводил ее с ума. Ей не хватило крови, выпитой у Палатазина, чтобы согреться, и она должна была продолжать – должна, – чтобы не дать замерзнуть венам. Соланж опустила голову к луже и лакала ее с закрытыми глазами, словно изголодавшееся животное. Она узнала аромат. Воспоминания вскипали в голове, как радужные пузыри из черной застоявшейся лужи. Соланж как будто проснулась после кошмара в наполненной солнечным светом и запахом цветов комнате, и стоит ей перевернуться на другой бок в постели, как она сможет обнять Уэса и прижаться к его телу. Темно-красные капли падали с ее губ, она подняла голову и поняла, что не видит своего отражения в мерцающей луже. В крови были воспоминания, от которых ей стало холодно, очень холодно. Она прикоснулась к его голове, к знакомому ералашу волос на мертвом черепе. Мощные потоки извивались и бурлили в ней, армии сражались за единственный фут земли. Она была мертва. Но не совсем мертва, но и не жива. Существовала во мраке. И тот, кто с ней это сделал, теперь со смехом приближается к этим двум смертным. Тот, кто забрал ее из света во тьму. Тот, кто убил Уэса. Не мертвый. Не живой. Не мертвый. Не, не…

Она обхватила голову руками и закричала.

Кобро вздрогнул и оглянулся на нее.

И Палатазин ударил расщепленной ножкой стола ему в сердце. Однако острие ударило в маузер в кобуре под курткой, и Кобро только пошатнулся. Он тут же схватил импровизированный кол, вырвал его из рук Палатазина и отбросил в сторону.

– Не выйдет, Ван Хельсинг! – ухмыльнулся он. – Так старину Кобро не прикончишь!

Руки его молниеносно взвились, откинули назад подбородок Палатазина и обнажили искусанное горло. Томми ухватил Кобро за волосы и попытался выдавить ему глаза, но вампир наотмашь ударил мальчика по щеке, словно муху прихлопнул. Оглушенный, Томми упал.

Рот Кобро приоткрылся. Палатазин сопротивлялся как мог, сознавая, что через мгновение вольется в ряды нежити. Голова Кобро наклонилась, клыки выскочили на изготовку.

И вдруг ногти Соланж впились в плоть Кобро над костлявыми скулами. Они вонзились глубоко, вырывая куски мяса, из которых не текла кровь. Лицо Кобро исказилось; он закричал и отшатнулся от Палатазина, рассчитывая придавить вампиршу, повисшую у него на спине. Они упали на пол, шипя и визжа. Палатазин поднялся на ноги и увидел, что Соланж вонзила пальцы в глазницы Кобро. Его глазные яблоки лопнули, истекая фонтанами черной жидкости. Кобро взвыл от боли, изогнулся и схватил Соланж за горло. И они покатились по полу через лужу с кровью Уэса прямо в утробу пылающего камина.

XIX

– Посмотри, священник! – велел принц Вулкан, схватив Сильверу за воротник и швырнув на парапет балкона.

В разрывах затихающего рева бури Сильвера услышал гул моторов. Желтый бульдозер спускался по склону холма, расталкивая по сторонам горы песка, а за ним следом ехали три оранжевых фургона «Ю-Хоул».

– Они везут моих лейтенантов в бой, – сказал Вулкан. – А вернутся назад с людьми – пищей для королевского двора. У нас будет большой праздник. А теперь взгляни туда.

Он вытянул руку в далекую темноту, и Сильвера взглянул из-под отяжелевших век туда, куда он показывал.

– Там лежит твой город, от горизонта до горизонта. Ты видишь там какие-нибудь огни? А машины? А мигающие неоном рекламные щиты и бегущие строки, выкрикивающие имена ваших кумиров? Нет. Моя армия марширует по его улицам и бульварам. А твои сородичи прячутся в норах. Я уже победил. Отсюда мир начнет склоняться передо мной. И ты действительно решил, что сможешь уничтожить короля вампиров?

Сильвера не ответил. Он ужасно устал и измучился. В голове стучало, руки и раненая нога потеряли чувствительность. Теперь все было кончено; кто-то другой, более преданный слуга Господа, продолжил бы борьбу. Он посмотрел вниз и мысленно увидел свое собственное тело, завертевшееся штопором в полете. Потому что теперь это был единственный выход.

Буря прекратила свое кружение. Ветер утих до слабого стона и перестал разносить песок. Принц Вулкан с беспокойством наблюдал за небом. Он внезапно ощутил одиночество. Защита Грандмастера теперь была снята, осколки его последнего дара валялись на полу в зале совета. Вулкан стал уязвим, как воин без доспехов. Но нет! Он выучил все уроки и слишком долго сидел на коленях Грандмастера. Пришло время поставить свое клеймо на этом мире, и будь проклят Грандмастер!

– Я принц Конрад Вулкан, король вампиров! – сверкнув глазами, выкрикнул он в темноту.

Ветер ответил бессмысленным шепотом.

А потом и он стих.

Сильвера всматривался в город. Буря прекратилась. Казалось, из города, известного когда-то как Лос-Анджелес, долетали крики и визг бесчисленного множества нежити, что пировала и плясала под звуки симфонии Люцифера, слышать которую могли только уши вампиров. Жуткие и непристойные вопли повторялись снова и снова, отражаясь от склона холма безумным смехом. Сильвера зажал уши руками.

– Слушай их песню! – приказал Вулкан. – Они поют для меня!

Вдалеке над океаном молния перечеркнула ночь.

Сильвера ухватился за край парапета. Он не ощущал даже холода камня. Когда молния сверкнула еще раз, гораздо ближе, улицы и дома города на долю секунды осветились, словно ряды могильных камней на кладбище. С востока донесся слабый раскат грома. «Ну же, – сказал священник самому себе, – давай!» И напряг мышцы для прыжка.

И тут замок покачнулся под его ногами.

Пророкотал гром. И больше никаких звуков, кроме эха вампирских криков. А затем полная, абсолютная тишина. Мир замер в неподвижности.

И вот опять послышался скрежет трущихся друг о друга камней, и весь замок вздрогнул. Сильвера ощутил, как вибрация прокатилась по его здоровой ноге и заколотилась в теле.

Принц Вулкан сжал край парапета. Зрачки его диких глаз сжались в узкие щелки.

– Нет! – прошипел он.

Тишина. Вдалеке сверкнула молния, осветив неприкрытый страх, отпечатавшийся на лице короля вампиров. Он вглядывался в эбеново-черное небо, склонив голову набок, словно прислушивался к зловещему, с давних пор пугающему голосу. Гром прокатился по холмам, замок снова задрожал, и тяжелая черная каменная плита откололась от верхнего парапета и рухнула прямо за спиной отца Сильверы. Балкон покачнулся, во все стороны поползли зигзаги трещин.

С края скалы под замком съехал слой каменистой почвы. Часть стены осела и исчезла, превратившись в нагромождение камней. Откуда-то донесся жуткий хруст раскалывающейся земли, напомнивший Сильвере треск толстой телефонной книги, когда ее разрывают мускулистые руки. Балкон под ним начал вздыматься и снова опадать, и Сильвера повис на парапете. Целые горы земли падали со скалы и катились лавиной к Голливуду. Исчезла еще часть стены, и весь двор начал скользить вниз. Замок наклонился к пропасти, древние камни застонали в агонии.

Земля трескалась, обнажая огромные ущелья, что змеями проползали под замком. Снова сверкнула молния, и в ее ярких отблесках Сильвера разглядел ошеломляющую в своем ужасе картину. Весь бассейн Голливуда и Лос-Анджелеса раскачивался, вздымаясь, как кузнечные мехи Судного дня. Дома проседали, раскалывались на части и падали один за другим, сначала бесшумно, а потом с грохотом разрушения, который разносился по холмам, как победный клич наступающей армии. Вдоль бульвара Сансет протянулись расщелины, и Сильвера в прерывистых вспышках молний следил за тем, как они продвигаются вперед, быстро и безжалостно, засасывая по пути целые кварталы. Он слышал крики, доносившиеся из утробы замка. Священник посмотрел вниз и увидел, как группа вампиров попыталась добраться через двор до главных ворот, но рухнула в трещину, что бежала за ними по пятам, пока не догнала их.

– Не-е-ет! – взвыл принц Вулкан, заглушая барабанную дробь грома.

Его пальцы впились в парапет, глаза горели зеленым огнем. Губы шевелились в беззвучной ярости. Сверху донесся громкий скрежет, он оглянулся и увидел, как башня в дурацком колпаке падает, словно отрубленная голова. Булыжники и глыбы сланца били по парапету, откалывая большие куски. Отец Сильвера отшатнулся, когда очередной камень рухнул прямо перед ним и обрушил парапет. Принц Вулкан стоял под градом из сланца, бьющего его по спине и плечам. В поисках укрытия Сильвера прижался к стене.

– НЕТ! – выкрикнул в ночь Вулкан. – Я ЭТОГО… НЕ ДОПУЩУ!

Кусок каменной кладки угодил ему меж лопаток и заставил упасть на колени.

Толчки продолжались еще мгновение, затем резко прекратились. Замок словно балансировал, наклонившись над пропастью, а камни и плиты продолжали рушиться на двор и на склон холма. В паузах между громовыми ударами Сильвера различал пронзительные вопли вампирских орд внизу, в городе, только теперь они были наполнены болью, страхом и растерянностью. А затем послышался еще один звук, слабый, но выворачивающий душу.

Колокольный звон.

Церковные колокола. Они звонили в Беверли-Хиллз, в Голливуде, в Лос-Анджелесе и Восточном Эл-Эй, в Санта-Монике, Инглвуде и Калвер-Сити. Взволнованные дрожью земли, они пели отцу Сильвере, и в этом звоне звучала победа. Он знал, что Голос Марии звучит громче всех, и глаза его внезапно наполнились слезами.

– Ты проиграл! – крикнул он принцу Вулкану. – Это землетрясение! Такое мощное, что опустит город в море! Ты проиграл и потерял все!

Вулкан обернулся с обезумевшим от ярости лицом.

– ВРЕШЬ! – взвизгнул он. – Ничто не может… не может остановить… ничто не…

И тут земля вздыбилась, на месте нижнего Голливуда вдруг поднялась горная цепь, черные пики пробились сквозь бульвары и авеню на высоту в триста футов, а затем снова упали в разверзшиеся бездны, и весь город как будто засосало в водоворот кирпича и бетона. Дома опрокидывались, словно огромные шахматные фигуры на расколовшейся доске. Замок накренился, задрожал и начал разваливаться на части. Вулкан с круглыми от ужаса глазами закричал надтреснутым мальчишеским голосом:

– Грандмастер, помоги мне-е-е! Помоги мне-е-е!

Его крик затерялся в грохоте грома и падающих камней.

Сильвера упал на колени посреди оседающего балкона. За громом и звоном колоколов он различил голос Бога и понял Его послание. Та сила, что защищала этих вампиров, угасла, маятник качнулся обратно, и пришло время умереть самому злу. Да, город погибнет, но погибнет по воле Божьей, по Его замыслу. Не от вампиров, а после них, как вампирские Содом и Гоморра.

Вулкан стоял у края разрушенного балкона, завывая на языке, понять который Сильвера не мог. Вампир воздел руки в мольбе, но снова был повержен обломком камня. Лос-Анджелесский бассейн опускался и снова вздымался. Горы раскалывали землю, поднимаясь на пугающую высоту, их осыпающиеся склоны щетинились пальмами, разбитыми участками шоссе, домами и другими зданиями, а затем внезапно проваливались ниже уровня моря. Жуткие вопли, какие могли издавать в муках грешники из Дантова ада, эхом разлетались по меняющим очертания холмам, сотни тысяч криков пульсировали, смешивались и переплетались. И над всем этим – несмолкаемый грохот грома и звон колоколов.

Король вампиров в смятении повернул к отцу Сильвере искаженное яростью лицо.

– Я не проиграл! – завопил он. – Еще нет! Я еще могу победить!

Балкон накренился под его ногами, он с трудом удержал равновесие и вдруг начал изменяться. Его тело вытянулось и потемнело, как тень. Лицо стало хищным, клыки торчали изо рта, который был кроваво-красным разрезом в темной зеленоглазой маске ужаса. Он поднял руки к небу, они прорезали рукава вельветовой куртки, превратились в кожистые крылья и захлопали в воздухе, стремясь вверх. Тварь торжествующе зашипела на Сильверу, повернулась и бросилась с балкона. Крылья мощно опускались и поднимались, на лопатках волнами ходили мышцы. На мгновение принц Вулкан завис в воздухе, а затем, бросив последний вызывающий взгляд на рассыпающийся замок, начал удаляться от него, в тяжелом, но размеренном ритме взмахивая крыльями.

И Сильвера понял, что должен сделать. Единственный выбор в том положении, в котором он оказался по воле Господа.

Он подскочил к краю балкона, бросился в пустоту и уцепился за лодыжки принца Вулкана. Балкон позади него осел и обрушился. Сильвера ухватился за правую ногу Вулкана чуть ниже колена, но силы в руках совсем не осталось, и он тут же начал соскальзывать. Вулкан взвизгнул, скорее по-звериному, чем как-то иначе, и попытался сбросить священника пинком, но Сильвера обхватил его лодыжку обеими руками и держал из последних сил. Черные когти царапнули его по голове раз, другой, но теперь они вместе падали по медленной спирали, и Вулкан прекратил атаки, сосредоточившись на том, чтобы набрать высоту.

Холодный ветер обдувал лицо Сильверы, они пронеслись над верхушками мертвых сосен и поднялись над разрушенным городом почти на сотню футов. Улицы и дома поглотила земля. Вулкан повернул на север. Сильвера стиснул зубы и ухватил тварь за пояс. Он попытался подтянуться, чтобы добраться до могучих крыльев и прижать их к телу вампира. Когти сверкнули и отхватили Сильвере часть щеки до самой кости. Священник закричал от боли, но теперь он уже двумя руками держался за пояс вампира и пытался заставить свои онемевшие пальцы подняться к его плечам. Вулкан изогнулся и почти сбросил священника, но они опустились больше чем на сорок футов, прежде чем крылья захлопали снова.

Внизу что-то взревело. Сильвера посмотрел на запад и увидел двухсотфутовую стену Тихого океана с белой пенной шапкой над сверкающей зеленовато-черной водой, такой же твердой на вид, как превосходный венецианский мрамор. Исполинская приливная волна прокатилась через город, неся с собой яхты, машины, рекламные щиты, театральные вывески, куски дощатого настила, крыши, гробы, обломки дорожного полотна, самолеты, пальмы, целые дома, всплывающие из глубины, словно форштевни гигантских затонувших кораблей. И тут отец Сильвера вспомнил, что рассказывал ему о святой воде наставник, отец Рафаэль, в Пуэрто-Гранде, где пресная вода ценилась не меньше самой жизни: «Пользуйся водой из колыбели всего живого, Рамон, соль исцеляет и очищает…»

Внизу океан заливал Лос-Анджелес. Город превратился в котел со святой водой, благословленной самим Господом, и этой ночью все зло будет смыто из него до последней крупинки.

Сильвера сморгнул кровь с глаз и потянулся к крыльям короля вампиров. Он ухватился за одно плечо и сжал его, словно капканом, а второй рукой обвил шею Вулкана.

Они падали по широкой дуге над Западным Эл-Эй. Принц Вулкан неистово отбивался, он высвободил одну крылатую руку и попытался набрать высоту. Сильвера повис у него на шее и тянул вниз, чтобы увлечь Вулкана в неконтролируемое падение. Но теперь они снова поднимались, и очень быстро.

И тут на их пути выросло что-то огромное – стена из стекла и стали, казалось, заполняла собой весь горизонт. Это было офисное здание, задрожавшее и накренившееся вперед. Когда приливная волна снесла эту громадину с фундамента, Вулкан метнулся влево, стараясь ее обогнуть. Сильвера понял, что они лишь едва чиркнут по крыше дома, падавшего прямо перед ними. Обвив ногами талию Вулкана, священник отпустил его шею и вцепился в плечи, прижимая крылья с таким усилием, что его собственные руки едва не вылетели из суставов. Он словно бы снова наполнился силой, искрился ею. Они закувыркались в воздухе, подхваченные вихрем, и Сильвера закричал в заостренное, как у летучей мыши, ухо принца Вулкана:

– Ты проиграл, ты проиграл, ты…

Они врезались в зеркальное окно. Здание обрушилось на них, словно гигантский надгробный камень, и рассыпалось, когда море хлынуло сквозь сотни кабинетов. Обломки затянуло в глубину, кипящими пузырями вынесло на поверхность, а потом затаскивало под воду снова и снова, пока они наконец не скрылись в мусорной пене.

XX

Зал совета кренился все сильнее, картины падали со стен на пол, камни со скрежетом вываливались из кладки, стропила рушились. Огромная изломанная трещина расколола пол, отрезав Палатазина и Томми от запертой двери, и продолжала расширяться.

Из массивного камина медленно поднялась обгоревшая фигура и с ревом, полным ненависти и жажды крови, неуклюже заковыляла по залу, вытянув руки перед собой. Томми разглядел черные пустые глазницы на лице Кобро, свисающую с желтых костей плоть, жуткие щелкающие клыки, проступающие сквозь выжженные губы и щеки. Кобро вытащил маузер из-под дымящихся лохмотьев куртки и закричал:

– ГДЕ ВЫ?!

Ствол пистолета качнулся в сторону Палатазина, палец на спусковом крючке дернулся.

А через мгновение антикварное оружие с перегретой до взрывоопасного состояния обоймой рвануло прямо в лицо Кобро. Раскаленные докрасна пули светились, словно трассирующие. Безголовое тело Кобро отшвырнуло назад, и оно корчилось на полу, все еще сжимая обгорелыми обрубками пальцев искореженный кусок металла.

Палатазин ухватил Томми за предплечье и швырнул через расширяющуюся пропасть в полу. Потом прыгнул сам и уцепился за противоположный край трещины, в то время как весь зал болтало вверх-вниз, а куски камня с треском выпадали из стен, катаясь по полу смертоносными волчками. Дверь была заперта снаружи, и Палатазину пришлось вынести ее плечом. Коридор переполнился криками, сломанными балками и пылью. Вампиры выскакивали из темноты, натыкались на Палатазина с Томми и уносились прочь в безумной панике. Пол вздыбился волнами под ногами.

– Сюда! – крикнул Томми.

Они рванулись к дальнему концу коридора, где сцепилась между собой стая вампиров, каждый из которых первым хотел спуститься по лестнице. Пол позади них треснул и обрушился, отправив полдюжины нежити в стремительный полет. Палатазин едва не запнулся о вампиршу в черной одежде, которая ползла по лестнице с криком:

– Мастер! Помоги мне, Мастер!

Облако пыли хлынуло вверх по лестнице, едва не ослепив Палатазина. Вокруг продолжали сражаться между собой обезумевшие вампиры; стремясь выбраться из замка, одни спотыкались и падали на других, барахтающихся на полу и щелкающих зубами. Палатазин снова схватил Томми за руку, и они начали пробиваться вниз. По нижнему коридору метались туда-сюда вампиры, с завываниями призывая на помощь своего Мастера. Сверху сыпались камни и обломки балок, разрушая пол и порой подминая под себя еще одного-двух вампиров. Пыль и силуэты дерущихся, крики и стоны наполняли коридор. Три тяжелых каменных блока в переплетении балок упали сверху, перегородив дорогу Палатазину и Томми. Они отыскали дверь, ведущую вниз, вошли в нее и заперли за собой. Оба прекрасно понимали, что должны спешить, потому что замок над ними раскачивался вдоль и поперек, с грохотом сбрасывая в подвалы каменные глыбы. Томми и Палатазин прошли через комнаты, в которых стояли гробы с земляным ложем внутри, и спустились в полной темноте по каменной лестнице в нижний подвал, где собаки грызлись между собой, пытаясь пробиться к выходу, и с лаем гонялись друг за другом туда-сюда, совсем как вампиры наверху, растерявшиеся без направляющей руки.

Томми и Палатазин вспоминали, как пробирались сюда. Но дважды натыкались на сплошную стену и вынуждены были возвращаться и начинать заново.

– Сюда! – сказал Томми и потянул за собой Палатазина. – Здесь кровь на полу!

Палатазин посмотрел под ноги и увидел размазанные капли крови – возможно, его собственной, а может быть, и Бенефилда, но сам Таракан исчез. Половина сломанного посоха лежала в паре футов в стороне. Они нашли дверь, почти не заметную в темноте, и начали подниматься по лестнице, выходящей наружу.

Ночь наполнилась криками. Вены трещин протянулись через весь двор, становясь все шире, пока мужчина с мальчиком бежали к металлической решетке ворот. Черный «линкольн-континенталь» за спиной у Палатазина рухнул в расщелину, металл кузова смялся, как фольга, от удара о землю. Пробегавшие по двору вампиры с изумлением узнавали в Томми и Палатазине людей, но стремление убежать от опасности было сейчас важней их главного позыва. Некоторые вампиры бродили по двору с протянутыми в мольбе руками и взывали к Мастеру. Время от времени кто-нибудь из них бросался в трещину и пропадал из виду.

Палатазин приподнял решетку и заблокировал цепь, они с Томми пролезли под ней и побежали по булыжной дорожке. Выбеленное песком существо выскочило им навстречу из-за деревьев, размахивая руками, как огородное пугало.

– Эй, чувак, не оставляй старину Крота одного! Эта долбаная гора разваливается на куски!

Сзади послышались отвратительный треск и скрежет. Палатазин оглянулся и увидел, как верхние башни замка покачнулись и разлетелись в каменном взрыве. Половина замка скособочилась и начала сползать с края скалы, словно оплывшая свеча. Земля под ногами вздыбилась, выбивая их из равновесия, и пошла трещинами. Только теперь Палатазин осознал, что чудовищная мощь землетрясения может уничтожить весь Лос-Анджелес. Не было никакой возможности убежать от него пешком. Первым делом он подумал о возвращении по тоннелю, но это была самоубийственная идея. Потом вспомнил о застрявшей чуть ниже по дороге машине. Только бы хватило топлива, только бы она уже не кувырнулась вниз! Но другого выбора не было, гора под ними тряслась и рассыпалась.

Они помчались вниз. Лицо Крота побелело от ужаса под слоем грязи. Томми упал и едва не соскользнул в трещину, с шипением открывшуюся под ногами; Палатазин вытянул его наверх и теперь наполовину нес мальчика, наполовину тащил за собой. Услышав за спиной нарастающий оглушительный грохот, Крот обернулся и вскрикнул:

– Господи!

Палатазин посмотрел назад. Оставшаяся часть замка опрокинулась, камни перемешались и забурлили, перекрытия взлетали в воздух. Замок исчез меньше чем в три секунды, от него не осталось ничего, кроме участка стены и парадных ворот. Сквозь гул разрушения замка Палатазин различил жуткие вопли и визг – пронизанный ужасом и болью хор про́клятых. Оглянувшись на черную равнину Эл-Эй, он с пугающей ясностью увидел зеленую светящуюся рябь на гребне волны, высотой по меньшей мере в триста футов, накатившей на город с запада, и услышал собственный крик. Волна пронеслась по авеню, бульварам и шоссе. Башенки домов торчали, словно новые рифы, пока тоже не погрузились в воду или не сломались.

Вслед за главной волной пришли и другие, двигаясь под углом к откату, сталкиваясь с громоподобным плеском и выстреливая пеной в воздух еще на сотню футов. Весь бассейн Эл-эй заполнился водой, перечеркнутой зигзагами пены и зеленых вихревых следов. Земля продолжала вздрагивать. Еще более высокие волны вспенивались над разрушенными волноломами Санта-Моники в десяти милях дальше. Палатазин понял, что Вествуд-Виллидж, Венис, Сенчури-Сити, Восточный Эл-Эй и большая часть Беверли-Хиллз уже скрылись под водой. «Под соленой водой», – подумал он, припомнив ее действие на вампиров. Вампиры не тонули в ней не потому, что не могли утонуть, а потому, что вода сжигала их. Ликующий крик Палатазина устремился к небу. Многие из них, если не все, умирали сейчас, оказавшись в ловушке под рухнувшими домами, а морская вода ревела вокруг, выжигая плоть до костей, ослепляя, убивая их.

Через мгновение он увидел ту, похожую на джип машину. Все трое побежали к ней, но внезапно мир под ногами Палатазина встал на дыбы, швырнув его кувырком в пустоту. Он услышал вскрик Томми и успел схватить мальчика за рукав, а потом они оба соскользнули в расщелину на том месте, где только что была дорога. Палатазин пытался зацепиться за осыпающиеся камни, кусты или оголенные корни. Вдруг кто-то склонился над обрывом и протянул ему руку. У Палатазина было только одно мгновение, чтобы узнать темные решительные глаза матери на морщинистом, почти прозрачном лице. Он потянулся к ней, схватил за руку, ощутил ее кожу, и вот Палатазин уже держался за сучковатый корень, похожий на сжатый кулак. Томми вцепился в рукав другой его руки, и оба они повисли, покачиваясь над черной пропастью.

К Палатазину змеей сползла веревка.

– Хватайся! – сказал он Томми.

Мальчик перенес вес на веревку, наверху зашумел мотор, и Томми быстро вытащили наверх. Через мгновение веревка снова упала вниз, Палатазин уцепился за нее и тем же способом был поднят из трещины. Выбравшись, он понял, что Крот привязал веревку к переднему бамперу джипа, завел мотор и задним ходом вытянул их обоих.

«Слава богу, что он завелся», – подумал Палатазин.

– Видел такое в одном фильме про ковбоев, – объяснил Крот, когда Палатазин и мальчик заняли пассажирские сиденья. – Боже, благослови Хопалонга Кэссиди[88], чувак! Не приходилось сиживать в такой скотинке с самого Нама, врубись!

Он ухнул и бросил машину задним ходом подальше от глубокой ямы. Потом вырулил на расчищенную бульдозером траншею, двигаясь быстрей, чем Палатазин смог бы на передней передаче.

– Ты в порядке? – спросил Палатазин у Томми.

– Ага, – ответил мальчик.

Томми побледнел от потрясения и отчаянно дрожал. Слезы внезапно наполнили глаза и потекли по щекам, но губы оставались сжатыми в угрюмую, серую линию.

– Ага, – тихо повторил он.

– Думал уже, что вам поджарили задницы, – сказал Крот. – Ты пробыл там очень долго, чувак. Слишком долго, мать твою! А потом появился бульдозер с фургонами, и Крот зарылся еще глу-у-убже.

Земля тряслась. Камни и песок падали на дорогу, самые крупные булыжники скатывались к краю скалы и исчезали. Те, что были поменьше, Крот объезжал, все еще двигаясь задним ходом, но с такой сноровкой, которая могла объяснить, как он выбрался из Вьетнама живым. Он нашел место для разворота, лихо развернул машину и сломя голову помчался вниз.

– Нужно уносить отсюда задницы, чувак. Черт, бензина не так уж много, и я сомневаюсь, что мы найдем где-нибудь работающую заправку, а ты? Боже всемогущий!

Он надавил на тормоз, потому что впереди прямо на дороге бурлила вода. Желтый конус единственной фары высветил пенящиеся волны, усеянные досками, кровельной черепицей, садовыми шезлонгами и какими-то дымящимися силуэтами, похожими на огромных улиток, посыпанных солью. Содрогнувшись всем телом, Палатазин понял, что это все, что осталось от вампиров. Джип погрузился в воду, которая плескалась на уровне дверцы. Обожженный силуэт потерся о борт со стороны Палатазина, а затем его унесло приливом куда-то за джип. Вода постепенно поднималась к капоту, но потом машина выбралась из затопленного участка и начала новый подъем. Они проехали мимо зеленого дорожного знака с надписью: «Малхолланд-драйв – 1/2 мл».

– Куда едем дальше? – спросил Крот.

– Куда-нибудь повыше. Думаю, нам лучше направиться по Малхолланду на запад и найти место, где можно переждать повторные толчки.

Земля вдруг задрожала, и Крот взвизгнул:

– Черт! Ты почувствовал? Все вокруг разваливается на части, чувак. Просто раскалывается на мелкие куски и тонет, как Атлантида!

– Что будет, если мы наткнемся на еще один затопленный участок? Сумеем прорваться?

– Думаю, да. Это не обычный джип, чувак. Я водил такие в Наме, но подозреваю, что это улучшенный вариант. Это багги-амфибия. Предназначен для болот, рисовых полей, подозреваю, что и для пустынь тоже. Точно не знаю, что он здесь делал, но если хватит бензина, с нами все будет в порядке. Если только нас не заглотит яма и не накроет большая волна. Думаю, повторные толчки будут жесткими.

Он посмотрел на Палатазина так, будто бы только теперь осознал, что произошло.

– А вампиры? – спросил он. – Что с ними будет?

– Для них все кончено, – ответил Палатазин.

– Кончено, да. Для всего города кончено, чувак. Капут! И там еще, должно быть… куча людей попала в западню.

И тогда Палатазин признался себе, что это правда, и ощутил под ложечкой тяжелое, скорбное чувство утраты. Джо погибла, и Гейл Кларк тоже. Как, вероятно, и тысячи других людей, попавших в капкан бури и землетрясения. Все случилось так быстро, и у них, конечно, не было никаких шансов спастись. Да, вампиры теперь уничтожены, но ужасной ценой. Его старый дом на Ромейн-стрит, дом, в котором они с матерью нашли пристанище, теперь лежит под водой на глубине, по меньшей мере, в семьдесят пять футов. Весь бассейн Эл-Эй исчез, отхваченный морем до новой береговой линии. Повторные толчки, вероятно, всю ночь будут посылать волны еще дальше, когда обрушатся другие участки земли. Боль пронзила его, и он закрыл лицо руками. Сначала отца, потом – в каком-то смысле – мать, а теперь вампиры отняли у него и жену.

Он заплакал, не в силах больше сдерживать эмоции. Горячие слезы текли по щекам и мягко падали на рубашку. Вскоре его уже сотрясали рыдания.

Крот и Томми отвели взгляды. Добравшись до Малхолланд-драйв, прямо на гребне гор Санта-Моника, Крот повернул на северо-восток и вжал педаль в пол.

База

Пятница, 1 ноября

I

Когда Гейл во второй раз проснулась с криком, было утро, и яркий горячий солнечный свет струился в казарму сквозь венецианские жалюзи.

Почти мгновенно к ее койке подошел высокий мужчина средних лет с коротко стриженными серебристыми волосами и теплым сиянием карих глаз под очками «авиатор». Он был одет в тщательно выглаженные темно-синие брюки с алыми и золотыми лампасами и светло-коричневую рубашку с приколотыми к лацканам распятиями. Гейл испуганно посмотрела на него, ее голову все еще заполняли картины завернутых в простыни фигур, которые корчились и извивались, словно жуткие черви.

– Теперь все будет хорошо, мисс, – тихо проговорил мужчина. – Вам больше нечего бояться.

– Кошмар, – объяснила она. – Мне… снились… они…

Лицо мужчины чуть побледнело, взгляд стал жестче.

– Я капеллан Лотт, мисс…

Он подождал ответа, внимательно изучая ее лицо.

– Гейл Кларк. Я видела вас прошлой ночью. На посадочной полосе.

Ее взгляд остановился на распятии на его левом лацкане. Оно успокаивало, давало ощущение защиты от опасности, от тех тварей, что скрываются в ночи.

– Да, наверное.

Он оглянулся вокруг. Большая часть коек была занята, на остальные набросали чемоданы и одежду. Это была самая большая казарма на базе корпуса морской пехоты в Туэнтинайн-Палмсе в пустыне Мохаве, за сто пятьдесят миль от затопленных развалин Эл-Эй. Казармы и другие здания базы заполнили люди самого разного возраста и внешности. Они редко вступали в разговоры и вообще не смеялись. Те, кто провел здесь ночь и кого доставили самолетами из спасательных центров в Палмдейле и Аделанто, принесли с собой достаточно страшных историй, и никто уже не мог впитать еще что-то сверх своей доли. Ночь была наполнена плачем и внезапными вскриками. Тех рассказов, что выслушал капеллан Лотт из лихорадочно бормочущих уст, хватило, чтобы поседеть и ссутулиться, словно на плечи ему взвалили ужасную, невыносимую ношу. Когда прибыли первые группы – всего через час с небольшим после начала серии подземных толчков, которые отправили Лос-Анджелес на дно моря и оставили Санта-Ану, Риверсайд, Редленс и Пасадену стоять городами-призраками на самой кромке Тихого океана, – Лотт объяснял себе эти рассказы массовым психозом. Но потом, когда грузовые и десантные самолеты стали привозить сотни уцелевших каждый час, он увидел в этих измученных, затравленных лицах правду, которая потрясла его до глубины души. Эти люди не просто верили в страшилки про черепа и кости, а сами пережили нечто подобное. Другие капелланы базы и отец Элисон слышали то же самое. Кроме того, здесь были и морпехи, подошедшие так близко к грани безумия, как только способен человек, чтобы не переступить через нее. Они хотели поговорить с Лоттом, хотели прикоснуться к распятию, хотели, чтобы он за них помолился. Они рассказали, что видели жутких тварей, а потом объяснили, кем эти твари были.

Базу закрыли для репортеров, которые толпились у ворот, пытаясь уговорами, подкупом или угрозами пробраться внутрь. Говорили, что прошлой ночью здесь побывал губернатор, перед тем как отправиться самолетом в Вашингтон, но Лотт его не видел. Теперь ходили слухи, будто бы вскоре ожидается прибытие вице-президента.

Лотт присел на пустую койку слева от Гейл, где ночью спала Джо – тревожно, урывками, всего по несколько минут. Она успокоила Гейл, когда та проснулась с криком в первый раз, около пяти утра, но теперь Джо ушла неизвестно куда. В казармах пахло страхом, равно как и по́том, и обгорелой плотью. Гейл заметила, что почти все жалюзи подняты, чтобы впустить золотистый солнечный свет пустыни. И этот свет никогда не казался таким необходимым и прекрасным, как в этот момент.

– С кем вас сюда доставили? – спросил Лотт у Гейл. – С родственниками?

– Нет, с друзьями.

– Понятно. Я могу что-то для вас сделать?

Она мрачно улыбнулась:

– Уверена, что здесь есть те, кому больше нужна ваша помощь.

– Это хорошо, – сказал Лотт.

– Что хорошо?

– Что вы улыбнулись. Не очень широко и даже не очень весело, но все равно улыбнулись. Это первая улыбка, которую я видел с тех пор, как все началось.

– И что, мне за это дадут медаль?

Он рассмеялся. Это было замечательно, словно смех отодвинул те тени, что собрались вокруг него.

– Хорошо. Очень хорошо. По крайней мере, вы не заторможены, как многие из них.

Он открыл нагрудный карман и вытащил пачку «Уинстона». Гейл взяла предложенную сигарету, едва не прокусила фильтр и наклонилась к поднесенной Лоттом зажигалке. Он прикурил сам и положил пачку на соседнюю койку.

– Вот, – сказал он. – Это вместо медали.

– Спасибо. – Гейл надела туфли и зашнуровала их. – Сколько уже прибыло?

– Это секретные сведения, – ответил Лотт.

– Значит, вы не знаете?

– Мне не докладывают. Но все резервные казармы заполнены, спортивный зал набит людьми, словно сардинами в банке, и, насколько я понимаю, то же самое творится в Форт-Ирвине и на базе Военно-воздушных сил в Эдвардсе. Самолеты все еще приземляются, по два-три в час, а сиби[89] ставят около сотни сборных куонсетских ангаров[90]. Навскидку, я предполагаю, что здесь больше пятидесяти тысяч.

– Землетрясение закончилось?

– Пока да. Я так понимаю, что из прибрежных районов всех эвакуируют. Сан-Диего досталось довольно крепко, и, как мне представляется, топография Сан-Франциско слегка изменилась, но, похоже, что эпицентр был именно в Эл-Эй. Слава богу, землетрясение не было таким опустошительным, как предсказывали эксперты много лет подряд, но оно превратило Лос-Анджелес в приливный бассейн глубиной в сотню футов.

Его глаза потемнели, и он посмотрел на пепел своей сигареты.

– Могло быть и хуже. Всегда может быть хуже.

Гейл окинула взглядом людей, набившихся в казарму. Дети плакали, матери и отцы старались утешить их или друг друга. На полу лежали спальные мешки со свернувшимися в них измученными людьми. В нескольких койках от Гейл симпатичная девушка-чикано с янтарными глазами обхватила себя руками и уставилась в пустоту с совершенно потерянным выражением лица; за ней маленький мальчик играл на полу с пластиковым самосвалом, время от времени останавливаясь и оглядываясь на мать, которая стояла с покрасневшими, опухшими глазами и смотрела в окно.

– Столовая открыта, – сказал Лотт. – Можете позавтракать, если хотите.

– И что будет дальше? Я могу уехать отсюда?

– Нет. База закрыта на неопределенный срок. И это тоже хорошо. Снаружи рыщут репортеры. Вы ведь сейчас не хотите отвечать ни на какие вопросы, правильно?

Она хмыкнула:

– Я… я сама репортер.

– Ох, ну тогда, уверен, вы сами все понимаете.

– Кто приказал закрыть базу?

– Секретная информация. – Лотт слабо улыбнулся. – Но как мне представляется, все должны оставаться здесь до тех пор, пока не будут опубликованы результаты какого-нибудь официального расследования, или не выйдет постановление… или еще что-то. А это может затянуться надолго.

– Значит, никто снаружи еще не знает про вампиров?

Лотт глубоко затянулся сигаретой и начал оглядываться по сторонам, ища, куда бы сбросить пепел. Он нашел бумажный стаканчик рядом с еще одной пустой койкой, а затем снова посмотрел на Гейл.

– Нет, – тихо сказал он. – Никто не знает. Мне вкратце объяснили мою официальную позицию. Корпус морской пехоты Соединенных Штатов не верит ни в каких вампиров, и мы не собираемся проверять разные слухи, которые может создать массовая истерия. Вот ключевые слова, мисс Кларк: массовая истерия.

– Дерьмо собачье! – Гейл поднялась на ноги. – Именно такое отношение, такое неверие и сделали их настолько сильными! Мы смеялись над легендами, мы называли их бабушкиными сказками, которые возникли из детского страха перед ночными тварями, но они все время были здесь, выжидая время для нападения. Мы сами помогали им, отказываясь верить в то, что не могли видеть. Так вот что я вам скажу – я столько видела за последние несколько дней, что хватит до конца жизни, и теперь буду очень осторожной, решая, чему не стоит верить…

– Одну минуту, – перебил ее Лотт. – Я сообщил вам о моей официальной позиции. А неофициально я… должен подумать.

– Еще больше вампиров прячется в других городах. Люди должны знать об этом. Они должны научиться верить и бороться еще до того, как повторится то, что случилось в Эл-Эй.

Лотт посмотрел на нее, играя желваками:

– И вы собираетесь научить их?

– Я собираюсь написать статью. Думаю, я это смогу. Не знаю, куда я ее продам – не знаю даже, купят ли ее, – но я должна выбраться отсюда первой…

– Прошу прощения, – с беспокойством заговорил он. – Мне нужно позаботиться о других.

Он уже уходил, когда Гейл сказала:

– Я не прошу вас помочь мне… – (Он остановился.) – Я спрашиваю, можно ли это сделать?

– Вы ведь не служили в армии, правильно?

– Да по хрену! Не хочу ничего слышать о том, кто что приказал, что засекречено, а что нет. Все, что я смогу разузнать сама. Я говорю с вами как человек с человеком, и не пытайтесь поставить между нами армию. Уверяю вас, я не стану разговаривать с этими репортерами снаружи. – Ее глаза грозно сверкнули. – Я сама пережила эту историю, и она моя.

Лотт помедлил, снова собрался уходить, но вдруг оглянулся на нее. Еще раз затянулся сигаретой и смял ее о стаканчик, задумчиво нахмурив брови. Он вернулся к Гейл, поставил стаканчик на подоконник и поднял жалюзи. Гейл увидела удивительно чистое лазурное небо, солнце, сверкающее на белом песке, серых горах, оштукатуренных домах и бетонных дорогах. Мимо окна проехали, направляясь к другой казарме, три больших зелено-коричневых грузовика с людьми. Гейл заметила, какие измученные и потрясенные у них лица. Два вертолета проплыли над пустыней с востока и пролетели над головой, негромко урча винтами.

Лотт очень долго молчал с задумчивым выражением глубоко посаженных глаз.

– Я служу в морской пехоте почти двадцать лет, мисс. Корпус – это моя жизнь. Мой долг – подчиняться приказам. Если база закрыта, я должен сделать все, чтобы она оставалась закрытой. Это понятно?

Он посмотрел на Гейл, ожидая ответа.

– Ага, – сказала Гейл. – Но я бы сказала, что у вас есть долг еще перед кем-то, правильно? Или вы носите это только для вида?

– Конечно, это очень большая база, – продолжил он так, словно вообще не слышал, что она сказала. – Почти девятьсот тридцать квадратных миль пустыни, гор и вулканических пород. Продовольственные хранилища, склады, гаражи, десятки мест, где можно спрятаться. И еще гауптвахта. Это весьма примечательное место, куда береговой патруль отправляет всех морских пехотинцев, ушедших в самоволку, и я наставлял на путь истинный многих из них. Ну так что еще можно ожидать, когда с одной стороны Эл-Эй, а с другой – Лас-Вегас? Помню одного парня-самовольщика, по фамилии, кажется, Паттерсон, из Индианы, или Огайо… или что-то в этом духе. Парень сорвался с катушек, когда узнал, что его девушка, с которой он встречался два или три года, собралась замуж. Вот он и решил помешать свадьбе. До дома он не добрался, свадьбе не помешал, но с базы сбежал. Угнал джип и рванул на восток, двадцать пять миль по настолько непригодной для жизни местности, что ее сторонятся даже змеи. Этот район целый день патрулируют вертолеты, а еще там есть наблюдательные вышки с прожекторами. Кое-где на востоке рельеф настолько неровный, что невозможно даже поставить ограждение, а в других местах ветер наметает дюны такой высоты, что самовольщик запросто может уйти и не вернуться. До ближайшей дороги не так уж далеко – должно быть, две-три мили. Паттерсон двигался по ночам. Конечно, у него были карта и компас, и мне представляется, что он ехал с зажженными фарами. Это опасная земля. Если заблудишься там, береговой патруль может и не найти ничего, кроме твоих костей. Не знаю, как он раздобыл этот джип, но… хорошо, здесь так много машин, что день-другой никто может и не заметить отсутствия одной из них.

Лотт показал на небо:

– «Геркулес» прибыл.

Гейл подняла голову и увидела, как неуклюжий самолет, похожий на тот, что привез сюда их с Джо прошлой ночью, плавно снижается к посадочной полосе в нескольких милях в стороне.

– Отличный самолет, – сказал Лотт. – Работает как вол. Иногда люди становятся беспечными и забывают, где оставили свой джип, или даже забывают ключ в замке зажигания. При такой неразберихе и обилии гражданских, как сейчас, не удивлюсь, если кто-нибудь сегодня вечером припаркует джип прямо за этой казармой и совершенно забудет о нем до самого утра. Разумеется, БП будет патрулировать базу, и он, конечно, обнаружит машину и отбуксирует в гараж, если только она никуда не исчезнет до двадцати двух ноль-ноль. Это десять часов вечера по гражданскому времени. Уяснили?

Он посмотрел на нее с нарочитой безучастностью.

– Уяснила, – ответила она. – Спасибо вам.

Лотт принял озадаченный вид:

– За что? Ах, сигареты. Не стоит благодарности. А теперь, с вашего позволения, я должен позаботиться о других. Если вы голодны, ближайшая столовая сразу за центральным плацем. Там есть указатель.

Он оставил ее и, не оглядываясь, направился между койками к мужчине, который сидел, закрыв лицо руками и сгорбив спину вопросительным знаком.

II

В переполненной шумной столовой Джо сковырнула крышку с бумажного стаканчика, на стенке которого был напечатан красный крест, и заставила себя выпить апельсиновый сок. Он оказался кисловатым на вкус и отдавал известью, но это была первая пища, попавшая в желудок Джо после того куска ветчины между двумя ломтями заплесневелого хлеба, который она съела той ночью, проведенной вместе с Энди и Гейл в западне чужого дома. Сок забурлил в животе, и Джо подумала, что он сейчас попросится обратно. Она сомневалась, чтобы хоть что-то сохранило прежний вкус, чтобы хоть что-то осталось прежним. Мир перекосился, и все, во что она верила, сползло в черную пустоту. Глаза воспалились от слез и бессонницы, все в ней кричало от боли, и попытки заснуть приносили только мучения.

Она не могла поверить, что Энди погиб. Отказывалась поверить в это. Когда Джо все-таки уснула прошлой ночью, ей приснился странный сон, в котором она шла одна по темной извилистой дороге в слабом красноватом зареве у самого горизонта. Пройдя приблизительно милю, Джо вдруг поняла, что кто-то шагает рядом. Это была Нина Палатазин с серым морщинистым лицом, но с таким напряженным и пронзительным взглядом, какого Джо у нее никогда не видела. Старуха тяжело переставляла ноги, но держала спину прямой и высоко вскинула подбородок. Наконец она заговорила, и голос ее был слабым и далеким, словно тихий шепот прохладного ветра пустыни.

– Дорога продолжается, доченька, – сказала старуха. – Это нелегкая дорога и небезопасная. Но ты не можешь сойти с нее, не можешь остановиться. У этой дороги два конца, она ведет и в прошлое, и в будущее. У Энди больше впереди. Намного больше. Ты должна быть готовой, должна быть сильной. Сможешь ли ты?

Старуха строго посмотрела не нее, и Джо заметила, что ее силуэт колышется и мерцает, как шелк.

– Энди умер. Его забрали вампиры, или буря, или землетрясение…

– И ты действительно в это веришь?

– Я… не хочу верить в это.

– Тогда надейся, – убеждала ее старуха. – И не останавливайся, потому что стоит только потерять дорогу, и тогда ты можешь сесть прямо на месте и никогда больше с него не сдвинуться.

– Он умер, – тихо сказала она. – Это правда? Вы можете мне сказать?

– Я могу сказать тебе, что он жив, что он ранен и измучен, что он скоро вернется к тебе. Но разве это не то, что ты и хотела бы услышать?

– Да, – смущенно ответила она.

– Дорога продолжается, – повторила старуха. – Она не обещает ничего, кроме путешествия от рождения к смерти. Ему больше не нужна моя помощь. Это ты должна будешь по воле Господа пройти с ним оставшийся путь. Ох, погляди-ка на это!

Она всмотрелась в горизонт, ее изможденное лицо залил успокаивающий красноватый свет, словно теплое прикосновение далекого уютного очага.

– Ночь почти кончилась, – продолжала она. – Скоро начнется рассвет, очень скоро. Ох, как же я устала… – Теперь она смотрела мимо Джо на темную равнину. – Думаю, я немного отдохну здесь, в этом безмятежном месте. Но ты должна идти дальше, Джо. Вы оба должны.

Несколько секунд старуха смотрела на нее, потом шагнула с дороги и ушла вдаль. Джо проследила, как она исчезает из виду, пока старуха не распалась на пульсирующие пятна света, унесенные ветром. Джо вздрогнула и отправилась дальше. Но теперь свет стал сильней, и она знала, что не может остановиться, не может повернуть назад. Темнота подкатывалась к ее ногам, и не оставалось ничего другого, кроме как идти навстречу солнцу. Вскоре после этого Джо проснулась.

С самого рассвета Джо стояла у посадочной полосы вместе с сотнями других людей, наблюдая за прибытием больших самолетов. Грузовики и фургоны «скорой помощи» грохотали по асфальту, увозя уцелевших и раненых. Джо знала, что много тысяч отправили в Форт-Ирвин и на базу в Эдвардсе и что списки с именами всех спасенных появятся еще не скоро. Если судьба унесла жизнь Энди, она предпочла бы верить, что он все-таки отыскал короля вампиров и воткнул ясеневый кол глубоко в нечестивое сердце. Она прикоснулась к висящему на шее распятию, которое купил для нее Энди. То, что она носит его сейчас, казалось крайне важным.

Джо следила за слухами, что расходились от вновь прибывших: о миллионе жертв, или их, возможно, было даже больше. О погрузившемся в океан на глубину в сто футов Эл-Эй. О волнах, покрытых трупами и обломками. О том, что вампиры усохли, обгорели, исчезли, расплавились в отвратительные черные фигуры, которые дымились и шипели, как жир на сковородке. Но были также и слухи о чудесах. О домах, которые приливная волна сорвала с фундамента, перенесла на пенящемся гребне и выплеснула в безопасном месте. О найденных вертолетами морской пехоты и спасательными кораблями сотнях выживших, которые цеплялись за обломки крыш, доски, перевернутые лодки и едва выступавшие из воды островки самых высоких зданий Эл-Эй. О тысячах, отправившихся наперекор вампирам и удушливому песку вверх по каньонам в горы Санта-Моника, прежде чем грянуло землетрясение. Слухи о предчувствиях, героизме, счастливых случайностях, которые спасли сотни людей от неминуемой смерти. О встреченных посреди песчаной бури таинственных фигурах, которые выводили семьи и целые группы уцелевших на безопасные высоты, а потом необъяснимо исчезали. О грубом, яростном упорстве, которое заставляло людей продолжать путь, шаг за шагом, пока опасность не миновала.

Теперь, сидя за столом вместе с молодой парой и пожилыми супругами, которые напоминали контуженных ветеранов войны, Джо допивала остатки апельсинового сока и смотрела в окно. На посадку заходил один из больших транспортных самолетов, а другой описывал круг над полем, сверкая на солнце, как серебряная монета. «Слава богу, спасенные все еще прибывают», – сказала она самой себе. В ней снова начала зарождаться надежда, потрескивая, как почти догоревший костер. Она не должна дать ему угаснуть. Она должна верить и молиться о том, чтобы Энди оказался в безопасности на борту одного из этих самолетов.

Женщина с вьющимися каштановыми волосами и очень усталыми темными глазами села напротив Джо. Она держала в руке стаканчик черного кофе и была одета в испачканный белый халат. На бейджике с красным крестом была написана ее фамилия: ОУЭНС. Женщина – врач Красного Креста или медицинская сестра – глотнула кофе, закрыла на секунду глаза, а затем снова открыла и стала наблюдать через окно за подлетающими самолетами.

– Я понимаю, это должно быть трудно, – сказала Джо.

Женщина посмотрела на нее и кивнула.

– Да, очень. Здесь собрались медики Красного Креста из четырех штатов, но все равно… у нас не хватает запасов крови, метараминола… в общем, много чего. Мы наблюдаем много шоковых состояний. Вы из Эл-Эй?

– Да, верно.

– Я вижу это по вашим глазам. Вам… сильно досталось?

Джо кивнула.

– Простите. – Женщина откашлялась, окинула взглядом переполненную столовую и повернулась к Джо. – Я прилетела из Аризоны прошлой ночью. Никак не думала, что здесь может быть так много людей.

– Надеюсь, их будет еще больше, – сказала Джо. – Думаю, вы уже… все слышали? О-ох… – Она предостерегающе подняла руку. – Мне нельзя обсуждать то, что я могла услышать. Это приказ.

– Ах да, конечно.

Джо слабо улыбнулась и отвела взгляд.

Армия не желает, чтобы какие-то сведения, или слухи, или бабушкины сказки вышли за территорию базы. Разумеется. Необходимо уберечь остальную часть населения от рассказов о ночных тварях. Лицо Джо запылало гневом, но она слишком устала, чтобы выпустить его наружу.

– Очень красивое, – сказала женщина.

– Простите, что?

Она прикоснулась к горлу:

– Ваше распятие на цепочке. Я видела много таких сегодня. По правде говоря, я только что закончила оперировать мужчину, который проглотил распятие. Оно вызвало судороги в кишечнике, и удалить его было непросто. Оно примерно такого же размера, как у вас.

– Ох!

Джо повернулась на стуле. Вертолет Красного Креста протарахтел над столовой, следуя к посадочной полосе. Пришло время и ей возвратиться туда, продолжить свое дежурство. Она должна все узнать, так или иначе.

– Что ж, – сказала Джо, поднимаясь на ноги. – Будет лучше, если я освобожу место для кого-то еще.

– Приятно было поговорить с вами, миссис…

– Палатазин, – ответила она. – Это венгерская фамилия.

Она уже начала отворачиваться, но вдруг остановилась:

– Спасибо вам за то, что вы здесь. Спасибо за помощь.

– Надеюсь, я действительно помогла, – сказала женщина.

Джо встала из-за стола и направилась к двери. Выйдя наружу, под ясный солнечный свет, она увидела раскинувшийся вдалеке палаточный городок, возведенный для того, чтобы разместить новых спасенных и большую часть персонала базы. Между палатками носились грузовики и джипы, поднимая ленивые вихри пыли. Самолеты снова закружили над посадочной полосой.

– Одну минуту, – услышала Джо чей-то голос за спиной, обернулась и увидела женщину из Красного Креста. – Как, вы сказали, ваша фамилия?

Сердце забилось чуть сильней.

– Палатазин.

– Боже мой! – тихо проговорила женщина. – Я просто… подумала, что это распятие было точно такое же. Этот человек… он… ваш муж?

Джо онемела от потрясения. Ее губы беззвучно шевелились несколько секунд, прежде чем она смогла прошептать имя:

– Энди?

Она заплакала, а доктор Оуэнс положила руку ей на плечо и быстро отвела к своему джипу, припаркованному у столовой. Они поехали к белому оштукатуренному зданию, которое занимала миссия Красного Креста. Первое помещение, в которое вошла Джо, дрожа от страха, что доктор ошиблась и это вовсе не ее Энди, было уставлено стульями и столами, койками и спальными мешками – импровизированный приемный покой, набитый людьми. Она сначала услышала высокий чистый голос Томми: «Эй!» – и только потом увидела, как он встает со стула в дальнем конце палаты, и у нее подкосились ноги. А потом она рванулась к нему, плача и смеясь одновременно. Джо крепко обняла мальчика, не в силах сказать ни слова. Кто-то еще, мужчина с грязной бородой и в перепачканной футболке, тоже встал. Исходящая от него волна вони не подпускала к нему никого ближе чем на десять футов.

– Мы думали, что вы умерли, – сказал Томми, и глаза его наполнились слезами.

Выглядел он хорошо, очень хорошо, только на лице появились морщины, которым здесь было не место.

– Мы думали, что землетрясение забрало вас обеих.

– Нет-нет. Как вы сами-то выбрались?

– У нас кончился бензин. Пришлось ночевать в пещере в горах. Там было еще примерно двадцать других людей. Толчки продолжались всю ночь. А потом мы услышали вертолеты, и они нашли нас своими прожекторами перед самым рассветом. А потом… Боже, как я рад вас видеть!

– А Энди? – спросила Джо и оглянулась на доктора Оуэнс. – С ним все в порядке?

Глаза доктора потемнели.

– Мы удалили эту помеху примерно час назад, но он был… очень подавлен. Это сравнительно простая операция, но он два раза отказывался от нашей помощи. – Она посмотрела на Томми, потом снова на Джо. – Думаю, он пережил очень тяжелые моменты.

– Мы нашли его.

Голос Томми сдавило новое напряжение. По спине его скользнул холодок. С того самого времени, как они, несколько часов назад, прилетели на «Геркулесе С-130» и у Палатазина начались спазмы, мальчик не мог отделаться от ощущения, будто чьи-то горящие глаза следят за ним, прячась за спиной. Томми был уверен, что прежние дни, когда он смотрел фильмы ужасов, закончились. Теперь ему хотелось бы стать фанатом комедий.

– Нашли Мастера, – сказал он. – Там, наверху, в замке.

– Истина в стакане чая! – подтвердил бородатый. – Кровососы там кишмя кишели!

– Но теперь все кончилось? – спросила Джо у Томми, но мальчик не успел ответить.

В двойные двери позади Джо вошли медсестра Красного Креста и коренастый мужчина в белом медицинском костюме.

– Вот этот, – сказала медсестра и указала на бородатого. – Он такой грязный, что хоть вшей на нем разводи, и не желает принимать душ. Я сказала ему, что он не может оставаться в приемном покое, доктор Уиткомб, но…

– Душ? – Бородатый беспомощно посмотрел на Томми.

– Вы слышали, что она сказала. Господи, как же от вас воняет! – Доктор сжал своей огромной рукой плечо Крота. – Послушайте, у нас хватает проблем и без эпидемии. Вы идете со мной или мне вызвать береговой патруль?

– Душ? – скептически повторил Крот.

– Угу. С мылом «Лава». Пошли.

Плечи Крота поникли, он что-то пробормотал и направился к выходу. У дверей он остановился и сказал Томми:

– Не теряй веры, чувачок!

Доктор снова схватил его за руку, но Крот надменно взглянул на него, высвободился и исчез за дверью.

– Я хочу видеть своего мужа, – сказала Джо доктору Оуэнс. – Прямо сейчас.

– Хорошо. Он наверху.

Доктор качнула подбородком в сторону лестницы с приставленным сбоку столом, за которым медсестры разбирали папки. Табличка на столе гласила: «Дальше проход запрещен».

Джо оглянулась на Томми. Но он сказал:

– Я подожду здесь. И никуда не уйду.

Джо кивнула и с гулко бьющимся сердцем поднялась вслед за доктором Оуэнс по лестнице. Они двинулись по коридору с бетонным полом и просторными комнатами по обеим сторонам. Похоже, раньше здесь были учебные классы, судя по сваленной в коридоре груде столов. Теперь здание превратилось в импровизированный госпиталь. В открытые двери Джо видела койки, по шесть и больше в каждой комнате. Врачи и медсестры сновали туда-сюда, толкая перед собой каталки и тележки с инструментами.

– Он все еще сильно заторможен, – предупредила Джо доктор Оуэнс. – И сомневаюсь, что он в ясном сознании. Но уверена, что после встречи с вами ему станет гораздо лучше.

Она остановилась, изучая лист бумаги, приклеенный к стене рядом с дверью. Там был список из шести фамилий.

– «Э. Палатазин», – прочитала доктор Оуэнс. – Хорошо, что ваша фамилия не из тех, которые можно…

Она обернулась и поняла, что Джо уже прошла мимо нее в комнату. Необходимости задерживаться здесь доктор не видела. У нее было еще много работы.

Джо стояла посреди комнаты, оглядывая койки. В тусклом свете, что просачивался в комнату сквозь опущенные жалюзи, она видела только незнакомых спящих людей, у пары из них были гипсовые повязки. Одна из них, молодая женщина, тихо стонала во сне. В голову Джо лезли безумные мысли: «А вдруг Энди здесь вообще нет? Вдруг в записях что-то напутано? Или доктор просто ошиблась. В этой суматохе все могло перевернуться вверх дном».

А потом она посмотрела на дальнюю койку прямо под окном и нерешительно шагнула вперед. Нет. Тот, кто лежал там под капельницей с контейнером для переливания крови, не мог быть Энди. Пепельно-белое лицо на подушке принадлежало куда более пожилому человеку. Она сделала еще один шаг. Он лежал под темно-синим одеялом, но Джо разглядела крестообразную повязку на горле, чуть ниже подбородка, и зажала рот рукой, чтобы сдержать крик. На соседней койке беспокойно заерзал чернокожий юноша с гипсом на ноге, подвешенной на системе тяг и блоков. Он открыл глаза, посмотрел на нее секунду-другую и снова закрыл с тихим вздохом.

Джо склонилась над Энди и провела пальцем по его щеке. Каким бы бледным ни казалось его лицо, для нее оно было прекрасным. В кудрявом нимбе волос появилось куда больше седины. Она просунула руку под одеяло, нашла запястье и почувствовала, как бьется пульс. Он был очень слабым, хрупким, как и сама драгоценность жизни. Но какая это удивительная вещь, как она чудесна! Жизнь мучительно коротка, но в этом и состоит ее вызов – сделать все возможное за отпущенный тебе срок, расти, меняться, стареть. И это именно то, на что не способна нежить. В этом даре ей отказано.

Пальцы Энди шевельнулись. Она вцепилась в его руку, не желая отпускать. Его глаза медленно открылись. Сначала он смотрел в потолок, а потом с видимым усилием повернул голову к Джо. Задержав на ней взгляд, он произнес хриплым шепотом:

– Джо?

– Это я. Я, – сказала она. – Я здесь, Энди. Теперь все в порядке. Я жива. И Гейл жива. Слава богу, и ты тоже…

– Жива? – прошептал он. – Нет, это сон…

Джо покачала головой, глаза наполнились слезами.

– Это наяву, Энди. Морские пехотинцы забрали нас до того, как началось землетрясение. Томми рассказал мне, что с вами случилось.

– Томми? Где он?

Палатазин заморгал, сомневаясь, сон все это или нет.

– Внизу. С ним все хорошо.

Палатазин долго смотрел на нее, а потом его лицо опало, словно разбитое зеркало. Он взял ее ладонь обеими руками и поднес к губам.

– О господи! Ты не умерла… ты не умерла.

– Все в порядке, – тихо сказала Джо и провела рукой по его лбу к волосам. – Теперь все будет хорошо, вот увидишь…

Минуту-другую Палатазин не мог произнести ни слова, а потом проговорил слабым, отрешенным голосом, подсказавшим ей, как отчаянно он цепляется за сознание:

– Вампиры погибли.

– Погибли? Как?

– В океане. В соленой воде. Море разбушевалось, и… может быть, кто-то из них выбрался, но немногие… немногие. Думаю – надеюсь, – что их король тоже погиб. Я не видел его после начала землетрясения, но…

Палатазин вспомнил отца Сильверу, его молодого спутника и женщину-вампиршу, которая нашла в себе силы отказаться от своего существования и тем самым спасти и его, и Томми. Он будет молиться о них, потому что они были храбрецами и, вместе взятые, их действия помогли остановить продвижение армии вампиров. Отец Сильвера мог и выжить, но Палатазин сомневался в этом. Он был уверен, что священник погиб, сражаясь, а король вампиров нашел смерть либо под обломками рухнувшего замка, либо в бурлящем котле соленой воды. Если же нет… Палатазин закрыл глаза. Он не мог даже подумать о такой возможности, пока не мог. Но на данную минуту рост вампирской раковой опухоли остановлен.

– Что мы теперь будем делать? – спросила Джо.

Он открыл глаза:

– Будем жить дальше. Подыщем себе другое место. Оставим в прошлом то, что случилось с нами. Но ничего не забудем. Они не ожидали, что мы окажемся такими крепкими. Они не ожидали, что мы сможем даже защищаться. Но мы смогли. И сможем еще раз, если понадобится…

Он умолк, а затем слабо улыбнулся:

– Как ты думаешь, теперь я сумею найти работу шефа полиции в каком-нибудь маленьком городке? Очень далеко отсюда.

– Да, – тихо ответила она и улыбнулась в ответ. – Я знаю, что ты сумеешь.

Он кивнул:

– Какое-то время я… не буду таким, как прежде, Джо. Ты должна помочь мне понять и… справиться с тем, что произошло.

– Я помогу.

– И Томми тоже, – добавил он. – Его родители погибли, он до сих пор точно не знает, что случилось с ним той ночью и как он добрался до нас. Возможно, было бы… лучше, если бы Томми и дальше ничего не знал, но боюсь, что однажды он все-таки вспомнит. Мы с тобой должны быть крепкими ради него.

– Да, – пообещала она.

Палатазин сжал и поцеловал ее руку.

– Моя милая Джо, – прошептал он. – Крепкая, как скала.

– Я не оставлю тебя, – сказала Джо. – Буду спать внизу на полу, если потребуется, но не оставлю тебя, пока ты снова не встанешь на ноги.

– Спаси Господь того врача, который попробует тебя выдворить.

Взглянув на ее сияющее лицо, Палатазин понял, что должен ей рассказать кое-что еще, но не может, пока не может. Он знал, что вампиры погибли, но зло, создавшее их и даровавшее им силу, все еще живо, где-то в самых дальних пределах, где мир колышется между светом и тьмой, где царствуют создания ночи. Зло может вернуться, вероятно, в ином обличье, но с той же ужасной целью. В этот раз оно получило урок и вряд ли повторит прошлые ошибки.

И его отец бродит среди развалин монастыря на вершине горы Джегер вместе с другими ухмыляющимися тварями из деревни, в которой прошло детство Палатазина. Когда-нибудь отец обретет упокоение, все они обретут, и Палатазин ощущал уверенность, что если и не его собственная рука направит этот кол, то чья-нибудь еще… возможно, рука Томми, который станет старше, сильней и мудрей. Но это все дела далекого будущего, и он не хотел думать об этом прямо сейчас.

Предметы перед глазами Палатазина начали расплываться. Джо никогда не казалась ему прекрасней, чем сейчас; жизнь никогда не казалась таким драгоценным даром.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– И я тебя люблю.

Джо наклонилась и поцеловала его в щеку, слезы капали с ее лица на его, и когда она подняла голову, то увидела, что он снова уснул.

III

Ровно в десять часов вечера Гейл встала со своей койки и направилась к двери казармы. Люди еще не спали и шептались в темноте, но никто не обращал на нее внимания. Внезапно заплакал ребенок, проснувшийся от кошмара, и женский голос что-то успокоительно зашептал ему как раз в тот момент, когда Гейл подошла к двери и выскочила в холодную темноту пустыни.

В небе сверкали звезды, но луны не было, за что Гейл искренне ее поблагодарила. Всего несколько силуэтов двигались по дороге. В других казармах горел скудный свет, время от времени в ночи вспыхивали огни сигарет. Гейл обогнула угол дома и внезапно попала в луч яркого белого света фар. Джип с двумя патрульными остановился позади нее, и она тут же замерла на месте.

– Комендантский час с десяти вечера, мисс, – сказал один из патрульных. – Вы слышали об этом?

– Ох, комендантский час? Простите, я не знала, что нарушаю правила. Просто решила немного прогуляться и подумать.

– Угу. К какой казарме вы приписаны?

– Вон к той, далеко отсюда.

Она показала на здание примерно в шестистах ярдах от них, по ту сторону дороги.

– Вечером лучше находиться в казарме, мисс. Забирайтесь, мы вас подбросим.

– Нет, я правда…

Она замолчала, нахмурилась и попыталась выдавить хоть немного слез. Все, что у нее получилось, – это потускневшее выражение лица, но Гейл решила, что и так сойдет.

– Мне… нужно побыть одной. Пожалуйста. Мне нужно подумать.

– Комендантский час с десяти вечера, мисс, – повторил патрульный и посмотрел на часы. – Сейчас десять ноль восемь.

– Я… потеряла своего мужа во время землетрясения, – тихо проговорила Гейл. – Мне просто нужно прогуляться. Стены давят на меня.

Первый патрульный кивнул, оглянулся на товарища и снова посмотрел на Гейл. Лицо его чуточку смягчилось, но взгляд оставался жестким.

– Мне очень жаль вашего мужа, мэм, однако, боюсь, вы должны соблюдать комендантский час, как и все остальные. Но я, конечно, не думаю, что кому-то помешает, если вы закончите свою прогулку. Ты не возражаешь, Рой?

– Не-а, – ответил второй патрульный и запустил мотор.

– Значит, договорились. После прогулки сразу в казарму, мэм. Спокойной ночи.

Он резко отсалютовал, и джип прокатился мимо нее, задние стоп-сигналы вспыхнули на мгновение красным, а затем машина повернула влево и исчезла из виду.

«Черт! – подумала Гейл. – С этими копами нужно быть настороже!» Она быстро обошла казарму, и ее шаги пугающе громко стучали по тротуару. Время от времени она оглядывалась через плечо, но патрульные не возвращались. «Да и с чего бы? – спросила себя Гейл. – Они купились на эту историю».

Она нашла джип, припаркованный по другую сторону большого зеленого мусорного контейнера. Ключ был вставлен в замок зажигания, под пассажирским сиденьем лежали фляга и какие-то вещи, завернутые в целлофан. Гейл разорвала упаковку и обнаружила там маленький фонарик, компас и карту базы с прилегающим с востока районом пустыни и лавовых отложений. Местность выглядела суровой, но у Гейл не было выбора. Капеллан Лотт сделал все, чтобы помочь ей, остальное зависело только он нее.

«Ну что ж, пора уезжать», – сказала она себе. Включила свет, с минуту изучала карту, потом определила по компасу направление на восток и завела мотор. Казалось, его рев способен разбудить каждого морпеха в радиусе десяти миль. В здании, всего в нескольких ярдах впереди, вспыхнул свет, страх галопом проскакал по спине Гейл, и она надавила на педаль газа. Она решила двигаться как можно точнее на восток, но несколько раз замечала огни приближающихся грузовиков или джипов и поворачивала на другую дорогу или останавливалась возле домов на минуту-другую, чтобы переждать и собраться с духом. Чем дальше она отъезжала, тем реже попадались здания и тем меньше в них было огней. Наконец бо́льшая часть базы осталась за спиной. А впереди, прямо на ее пути, высилась, словно черный великан в свете звезд, горная гряда. Мостовая заканчивалась возле группы ангаров, обнесенных высокой оградой из колючей проволоки. Гейл свернула с дороги и помчалась через пустыню, колеса джипа запрыгали по камням и полыни.

Внезапно над горами пронесся чудовищный призрак, вспыхивая красными, зелеными и белыми огнями. Это был еще один транспортный самолет «геркулес», снижавшийся к посадочной полосе. Гейл разглядела светящуюся зеленым кабину. С оглушительным шумом самолет пролетел мимо, отбрасывая бурлящую волну горячего воздуха, а затем рев постепенно затих. Гейл вспомнила, что говорил Лотт о наблюдательных вышках, и тут же выключила фары. Ночь окутала ее, но вскоре Гейл неплохо приноровилась видеть при свете звезд. Во все стороны простиралась пустыня, горы двигались навстречу. Несколько раз Гейл отваживалась включить фонарик, чтобы свериться с компасом.

Справа, пугающе близко, выросла наблюдательная башня, словно буровая вышка на черном квадрате стекла. Гейл отвернулась от нее, ожидая ослепительного луча света, но тот так и не появился. Над землей начали подниматься поросшие кактусами холмы, унося Гейл в горы. Она отыскала что-то вроде изрытой колеями и усеянной камнями козьей тропы, на которой джип едва умещался, и помчалась по ней. Вдалеке послышалось слабое «чух-чух-чух», равномерно подбираясь ближе, и Гейл заглушила мотор. Вертолет медленно пролетел над ней на запад и исчез из виду.

Вскоре Гейл проехала мимо еще одной наблюдательной башни, примостившейся высоко в горах. По другую сторону хребта рельеф оказался более трудным – глубокие овраги, трещины, россыпь высоких, ненадежных дюн. Она задумалась над тем, куда направиться, когда выберется с базы. Лас-Вегас? Флагстафф? Финикс? У нее не было ни денег, ни документов, ничего, кроме той одежды, что была на ней. Гейл не смогла бы даже доказать, что она жертва землетрясения, а уж тем более – что она журналист. Если Гейл заявится в редакцию какой-нибудь захудалой газетенки и заговорит о вампирах, ее выставят пинком под зад или вызовут людей в белых халатах. Но она должна попытаться. Конечно же, найдется немало беженцев, своим ходом выбравшихся из Эл-Эй, и стоит им отыскать телефон, как они тут же начнут названивать друзьям и родственникам, чтобы рассказать леденящую душу историю. Будет много насмешек – как там сказал Лотт, массовая истерия? Но если эти рассказы будут повторять часто – сотни людей, каждый редактор в стране должен заинтересоваться. Сначала нужно будет уговорить кого-то из них предоставить ей пишущую машинку и место за столом в редакции газеты, а если там ее статью не примут, отправиться в следующую, и в следующую, и в следующую за ней. Если понадобится, Гейл готова мыть посуду и жить в клопиных мотелях, но она твердо решила стать первой, кто напишет об этом. В конце концов, кто-нибудь обязательно купит ее статью, и Гейл сможет продолжить работу. Через год она рассчитывала подписать персональный контракт, возможно, с «Нью-Йорк таймс» или «Роллинг Стоун». В любом случае редакция должна находиться как можно дальше от Калифорнии.

Внезапно со стороны юга появился вертолет, летевший меньше чем в пятидесяти футах над землей. С громовым гулом он пронесся над Гейл, настолько перепугав ее, что она нажала на тормоза. Вертолет тут же повернул назад, и Гейл поняла, что пилот, должно быть, заметил вспышку стоп-сигналов. Она вдавила педаль газа в пол, прекрасно понимая, что спрятаться ей негде. Местность вокруг была ужасающе голой – россыпь песчаных дюн и скалистые гребни далеко впереди. Вертолет пронесся над ней еще раз. На мгновение песок ослепил ее, а когда Гейл протерла глаза, вертолет уже подлетал в третий раз. На днище засиял прожектор, и его луч начал медленно описывать длинную дугу.

Гейл отчаянно заметалась из стороны в сторону. Яркий луч подкрался к ней сзади и скользнул по джипу. Потом вернулся и замер, ослепив ее. Сквозь смешанный рев мотора джипа и лопастей вертолета Гейл расслышала усиленный громкоговорителем приказ:

– Стойте! Вы нарушаете требования военного права. Остановитесь немедленно!

Гейл крутанула руль, уходя в сторону от света прожектора. Она понимала, что, если ее остановят, другого шанса выбраться с базы уже не будет. Горячий, слепящий свет снова догнал ее. В голосе сверху прозвучала угроза:

– …требования военного права. Если вы не остановитесь прямо сейчас, мы сами вас остановим.

«Господи, что они собираются делать? Стрелять в меня? – подумала Гейл. – Может быть, предупредительный выстрел, или, возможно, попытаются попасть в шины, но наверняка не станут стрелять в гражданское лицо! Придется вывести их на чистую воду». Ветер хлестал ей в лицо, поднятый винтом вихрь пыли и песка вился вокруг. Она взбиралась по заросшему кактусами хребту, колеса подскакивали на багровых камнях. Гейл услышала высокий гудящий звук и вздрогнула. В пяти ярдах слева в воздух ровной линией взлетели искры и пыль – пули. Ее захлестнула ярость и, когда новая пулеметная очередь с прицельной точностью ударила в землю прямо по курсу, Гейл поняла, что они пытаются заставить ее повернуть. И продолжала ехать по прямой.

На гребне хребта джип бешено затрясло. Руль вырвался из рук Гейл, и она догадалась, что эти сволочи прострелили шину. Она справилась с непослушным рулем, джип перескочил через хребет и понесся вниз. Машина вильнула вправо, и сквозь вихрь песка Гейл разглядела то, от чего пытался отогнать ее вертолет, – высокую ограду из колючей проволоки, а за ней плоскую равнину в щетине кактусов и кустарника. Граница базы. Гейл выкрутила руль обратно, испугавшись на мгновение, что проволока может быть под напряжением, а затем джип с ревом врезался в нее и смял. Вертолет завизжал над головой, стараясь зависнуть прямо на ее пути. Гейл бесстрашно промчалась под ним, оставив вертолет кружить позади рассерженной пчелой. Он снова нагнал ее и не отставал еще несколько минут, пока она не проехала мимо большого указателя, глубоко зарывшегося в песок. Гейл оглянулась и увидела в отблесках огней вертолета надпись: «СОБСТВЕННОСТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВА США. ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН». Вертолет снизился, безжалостно ударив лучом прожектора ей в глаза. Затем медленно развернулся, признав поражение, и погасил прожектор.

Гейл не сбросила скорость. Меньше чем через милю изодранная в клочья левая задняя шина соскочила с диска, и оголенное колесо прокопало траншею в песке, прежде чем джип остановился. Гейл выключила мотор и посидела немного, пока ее не перестало трясти, а потом начала изучать карту. Если довериться ей – а Гейл надеялась, что до сих пор правильно считывала показания компаса, – то в двух милях впереди должна быть дорога, которая выведет к белой точке с надписью «Амбой». Гейл взяла карту, фонарик и флягу, еще раз сверилась с компасом и тронулась в путь.

К тому времени, когда она добралась до узкой черной полосы дороги, поднялся ледяной ветер. Ноги ее отчаянно ныли, но времени на отдых не было. Гейл увидела еще несколько пролетавших в отдалении вертолетов и в любой момент ожидала, что грузовик, наполненный солдатами, погонится за ней, рыча на всю пустыню. Она направилась на север, к Амбою, что бы это на самом деле ни было. Впереди что-то переползло через дорогу, и Гейл с содроганием подумала, что это могла быть рогатая гремучая змея. Она стала внимательней смотреть под ноги, и вспыхнувшие у плоского горизонта фары застали ее врасплох. Гейл замахала руками, но потом сообразила, что это запросто мог оказаться джип или грузовик, посланный за ней с базы. Она торопливо свернула с дороги и скорчилась в овраге, примерно в двадцати футах от нее.

Фары засветили ярче, машина обрела очертания. Это был белый фургон; и когда он проезжал мимо, Гейл разглядела на борту надпись «НОВОСТИ ЭН-БИ-СИ» под логотипом в виде павлина. Она вскочила и крикнула: «Эй!» – но фургон, даже не притормозив, умчался на юг.

«Ну и ладно, – подумала Гейл. – Все равно он ехал в другую сторону». Еще через милю ее ноги превратились в растянутые пружины, а земля вокруг, казалось, кишела гремучими змеями. Гейл задумалась о том, есть ли в Амбое телефон. Она давно не виделась и не разговаривала с родителями, но подозревала, что они все еще любуются на свою лужайку в Сузанвилле. Брату Джеффу уже должно исполниться шестнадцать, и он наверняка ошивается на роллердроме, пока его семья управляется со своей маленькой аптекой на углу. Хотя у нее с родителями были разные взгляды на жизнь, Гейл понимала, что должна позвонить им, хотя бы для того, чтобы дать им знать, что жива и здорова. Если бы они попросили Гейл вернуться домой или даже вызвались бы забрать ее, она бы сказала «нет». Точно сказала бы.

Свет фар очень быстро подплыл к Гейл сзади, мазнув ее тенью по дороге. Темно-синий «бьюик» последней модели проехал мимо Гейл, но ярдов через пятьдесят сбросил скорость и остановился. Потом сдал назад, и водитель выглянул из окна.

– Вас подвезти? – спросил он.

– Да, пожалуйста, – без колебаний ответила Гейл.

Водитель приглашающе махнул рукой, и она села в машину, положив карту и флягу на сиденье. Он погнал дальше, а Гейл потерла ноющие икры.

– Куда вы едете?

– На запад, – сказал он.

– Ага, я тоже. И как далеко на запад?

– Как можно дальше.

– Отлично.

Гейл достала из кармана пачку «Уинстона» и предложила водителю. Он отказался, а она нажала на прикуриватель.

– Какая удача, что вы проезжали мимо! Мне пришлось бы долго идти пешком.

– Что вы здесь делаете? – спросил он. – В смысле, совсем одна.

– Я… э-э… моя машина сломалась в нескольких милях отсюда. Я выехала из Эл-Эй до землетрясения, и все, чего хочу, – это оказаться подальше оттуда.

Прикуриватель выскочил из гнезда, и Гейл зажгла сигарету. Затем, в свете ее огонька, рассмотрела водителя. Это был невысокий широкоплечий мужчина с крепкими, длинными руками, в рубашке в красную клетку и темных брюках с дыркой на колене, открывающей незажившую рану. Гейл заметила порезы и на костяшках его пальцев, а одно ухо было совершенно искромсано. Он носил очки с толстыми линзами, скрепленные посередине черной изоляционной лентой, а маленькие бегающие глазки под ними выглядели бесцветными и… жуткими. Казалось, он наблюдал за Гейл, не поворачивая головы. На подбородке его темнел синяк, еще один порез виднелся на щеке. Зеленые огни на приборной панели освещали его широкоскулое и тонкогубое лицо. Он него веяло решимостью и спешкой. Взглянув на спидометр, Гейл увидела, что они мчатся со скоростью под восемьдесят. Наконец водитель повернул голову и взглянул на пассажирку, а потом опять на дорогу. Под этим взглядом Гейл почувствовала себя… липкой.

Она беспокойно заерзала на сиденье, втянула полные легкие дыма и выдохнула его. Фары высветили зеленый дорожный знак с надписью: «Амбой – 3 мл».

– Амбой, – сказала Гейл. – Можете высадить меня там.

Он промолчал. Его огромные руки сжимали рулевое колесо, и Гейл подумала, что оно может треснуть, если он надавит чуть сильней.

– Вы тоже были в Эл-Эй? – спросила она.

– Да, – тихо ответил он.

На лице его мелькнула тонкая усмешка и погасла.

– Значит, вы знаете о них? О вампирах.

Он продолжал следить за дорогой.

– Я слышала, что все они погибли, – продолжала Гейл. – По крайней мере, бо́льшая часть из них. Может быть, кое-кто и выбрался, но они не смогут прятаться вечно. Когда-нибудь они начнут совершать ошибки – и солнце настигнет их, если уже не настигло. И будь я проклята, если не сделаю все возможное, чтобы все остальные тоже о них узнали.

Он бросил на нее быстрый взгляд:

– Как?

– Я журналист, – ответила она. – Я собираюсь написать самую громкую статью, какую вам только приходилось читать, как только встречу кого-нибудь, кто даст мне шанс. Это только вопрос времени. Эй, вы так проедете…

Джип промчался мимо скопления темных, побеленных известью зданий, а стрелка спидометра так и зависла на восьмидесяти.

– Это был Амбой, – встревоженно проговорила Гейл. – Я собиралась там выйти.

– Нет, ты едешь не туда.

– Что вы хотите сказать? – Она прищурилась и ощутила укол острой иглы страха.

– Не в Амбой. Ты лжешь. Я не проезжал мимо брошенной у дороги машины. Значит, ты лжешь!

– Послушайте, я…

– Не хочу ничего слышать.

Он прикоснулся ко лбу и поморщился от боли.

– Я слышал слишком много лжи. А теперь ты хочешь выйти и написать еще одну ложь? О них. – Он произнес это слово с почтительным выражением. – Я знаю… я знаю, что ты за штучка.

Его взгляд потемнел, губы желчно скривились.

– Все вы такие, все до единой. Все вы похожи на нее…

– На кого?

– На нее, – тихо проговорил он. – У меня болела голова из-за того, что она делала. И она говорила, что никогда не бросит меня, не даст меня забрать. Но она лгала. Она сказала, что ошиблась, что я сумасшедший. Сказала и ушла. Вот на кого.

С округлившимися от ужаса глазами Гейл прижалась к дверце машины.

– Больше вы не сможете дурачить Уолти, – сказал он. – Больше не сможете смеяться у него за спиной, нет. Потому что теперь я обрел силу! Она внутри меня!

– Ага, хорошо. Может быть, вы просто остановитесь здесь, и я…

– Я не дурак! – громко проговорил он. – И никогда им не был! – Он обжег ее взглядом, от которого Гейл словно скукожилась в пепел. – Вот этот тоже думал, что я дурак. Он хотел отвезти меня в полицию. Я с самого начала знал, что он задумал. Оглянись, посмотри. ПОСМОТРИ, Я СКАЗАЛ!

Он дернул головой в сторону заднего сиденья.

Гейл посмотрела, и сердце ее заколотилось. На полу, придавленный задним сиденьем, лежал мертвый мужчина, без рубашки, с черными синяками на горле. Лицо его превратилось в кашу от тяжелых ударов. У Гейл скрутило живот. Она вцепилась в ручку дверцы, пустынная равнина расплылась перед ее глазами при скорости восемьдесят миль в час.

– Я не дал ей уйти, – сказал водитель. – Но «скорая помощь» забрала ее. Потом пришли врачи. Они все время… ковырялись во мне. Ковырялись… в моем мозгу. – Он застонал. – Но больше надо мной не будут смеяться. Никто не будет. Я обрел силу…

– Какую… силу?

– Его силу! – прошипел водитель. – Теперь он погиб, они все погибли, но я должен доставить сообщение тем, кто ждет! Я должен… должен сказать им, что пришло время нанести удар!

Его исступленные глаза за увеличительными линзами очков были дикими, как треснувшие черные блюдца.

– И они нанесут его. Они сделают все, что я им скажу, потому что я ученик Мастера, я сидел у его ног, поклонялся ему, и я… прикасался к нему!..

– Не-е-ет! – отшатнувшись, хрипло прошептала Гейл.

– Я тот, кто должен продолжить то, что он начал. Я должен разыскать их во всех городах и сказать им, что пришло время найти нового Мастера, пришло время объединиться. – Он потер пятно на лбу. – В следующий раз они победят, – прошептал он. – И сделают меня таким же, как они, чтобы я жил вечно…

Он захихикал, но его лицо тут же омрачилось.

«Бьюик» пронесся мимо указателя «Пересечение федеральных трасс 40 – 5». Водитель начал сбрасывать скорость. Он свернул с дороги и поехал через пустыню. Гейл в отчаянии оглядывалась по сторонам, но вокруг не было ничего – только равнина, кактусы и полынь. Звезды горели с холодным безразличием. Стрелка спидометра упала до тридцати, и Гейл попыталась выпрыгнуть из машины, но он схватил ее за волосы и притянул к себе по сиденью. Она вывернулась и ткнула в него зажженной сигаретой, но он перехватил ее запястье и сигарета выпала из руки. Джип остановился, водитель с ужасающей силой сжал ее шею, и Гейл оцепенела. Он открыл дверцу со своей стороны, вытащил Гейл из машины и швырнул на торчавшие из песка камни.

Она начала лихорадочно отползать. Он двинулся за ней с влажно поблескивающими губами и пинком сбил ее, когда Гейл попыталась подняться.

– Я не могу оставить тебя в живых, – тихо сказал он. – Ты хочешь им помешать, правильно? Ты хочешь помешать мне…

– Нет… – торопливо проговорила Гейл. – Нет… я не буду…

– ЛГУНЬЯ! – прорычал он и ударил ее ногой в бок.

Она вскрикнула от боли и сжалась, пытаясь прикрыть лицо руками. Он стоял над ней темным силуэтом на фоне ночи, часто и порывисто дыша. Опущенные руки сжимались в кулаки и разжимались снова, на запястьях вздувались сухожилия, как будто он держал невидимые гири.

– Ты должна умереть. Прямо сейчас.

А потом он набросился на нее, прижал колено к животу Гейл, схватил за горло и принялся душить. Она отбивалась как могла, молотила по нему кулаками и попыталась откатиться, но он навалился всем весом, и кровь прилила к голове Гейл. Она ударила его по лицу и сбила очки.

– Давай, – с усмешкой сказал он. – Ага, дерись. Давай…

Она оттолкнула его подбородок, скуля, как животное. Он застонал в экстазе, когда она задрожала всем телом. Ее руки хватали воздух, а затем опустились на землю. Глаза закрылись, дыхание вырывалось со скрежетом.

Правой рукой она нащупала камень прямо за головой. Сосредоточилась на том, чтобы пальцы крепче вцепились в него, но перед глазами уже закружились черные и красные пятна.

И тогда она в ярости широко размахнулась и саданула ему камнем по голове. Он крякнул и удивленно округлил глаза. Она ударила еще раз, прямо в висок, и он завалился на бок. Задыхаясь, Гейл отпихнула его ногой. Она попыталась встать, но прилив головокружения бросил ее обратно на колени, и все, что смогла сделать Гейл, – это отползти. Оглянувшись через плечо, она увидела, что он лежит на земле, сжимая и разжимая кулак, словно автомат.

А потом он вдруг сел и задергал головой, словно удары по черепу смешали его нервные импульсы.

Гейл с остервенением ползла прочь, все еще сжимая в руке камень.

– Я тебя найду! – кричал он. – Тебе не уйти! Ты будешь служить Мастеру… будешь… служить…

Он поднялся на ноги, снова упал, опять встал и неуверенно зашагал к ней, выставив руки перед собой, словно нащупывая дорогу.

И тут Гейл очутилась на краю пятифутового оврага, дно которого ощетинилось кустарником и плоскими камнями. Она всмотрелась в глубину, и ей показалось, будто бы там что-то очень медленно передвинулось. И еще раз. Что-то свернулось на камне. Потом в третий раз, скользнув через кусты в нору. Она заметила ромбовидный узор на кожистой шкуре и плоскую голову с резко выскакивающим языком. Три змеи, или даже больше, свились в клубок. Одна из них подняла голову, почуяв запах человека. И заскрежетала – тихо, но настойчиво.

Взревев от ярости, мужчина с блестящим от пота лицом бросился на Гейл и снова схватил ее за горло.

Гейл пнула его ногой в промежность и со всей силы ударила камнем по голове. Его рев внезапно смолк. Она впилась пальцами в его плечо и подтолкнула к оврагу. Пару секунд он стоял на краю, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, а потом песок осыпался под его ногами, и он кувырком полетел прямо в гнездо гремучих змей. Послышался яростный скрежет вперемежку с быстрым шуршанием, а вслед за ними – остервенелый крик. Крик не смолкал долго. А когда он затих до низкого утробного стона, Гейл заставила себя взглянуть вниз.

Четырехфутовая гремучая змея лежала на груди водителя; она укусила его в щеку, свернулась обратно и напала еще раз. Посеревшее лицо выродка покрылось ямками от укусов. Змеи копошились вокруг тела и поверх него, обвивали руки и ноги, словно браслетами. Его пальцы ухватили одну из змей и раздавили ее череп, но хвост еще продолжал дергаться. Открытые глаза мужчины застыли в ужасе и, казалось, запали глубоко в череп. Пока Гейл смотрела, тело ее затряслось, как будто сквозь него пропустили электричество. Змеи собрались в кучу и напали снова.

Гейл отползла назад, и ее вырвало на песок. Прошло много времени, прежде чем она добралась до машины, но так и не успела забраться туда. Шея и голова вспыхнули болью. Гейл прижалась щекой к прохладному песку и закрыла глаза. А когда снова смогла поднять голову, увидела, что свет фар потускнел. Холодный ветер шелестел над ней, шуршал среди кустов. Ужасно, почти непреодолимо хотелось спать, лежать здесь вечно и слышать шорох ветра. Она подумала, что если закроет глаза и уснет, то с ней все будет в порядке и не придется больше ни о чем беспокоиться.

Но статья? Теперь у нее есть важная цель, работа, которую необходимо выполнить. Ее голос может стать первым из сотен, предупреждая всех остальных о том, что нужно проверить свои подвалы, хранилища, заброшенные дома – нет ли там следов вампиров. Потребуется много времени, чтобы отыскать их всех до последнего, но они были где-то рядом… и выжидали. Это должно быть сделано, и она это сделает.

Времени на сон не было. Она снова подняла голову и увидела на востоке, у горизонта, первые розовые следы рассвета. Вдалеке сверкнули фары, приближаясь по дороге. Гейл подползла к «бьюику» и, превозмогая боль, затащила себя на водительское сиденье. Машина проехала мимо. Гейл ударила по клаксону, но аккумулятор сел настолько, что получился только приглушенный визг. Автомобиль уже уносился прочь, направляясь, вероятно, к Сороковой федеральной трассе. Гейл отыскала кнопку включения фар и заколотила по ней с такой силой и быстротой, на какую только была способна. Фары горели слабо, отбрасывая тусклый коричневатый свет, и она поняла, что его вряд ли заметят с дороги.

– Остановитесь! – хрипло прошептала она. – Пожалуйста, остановитесь, пожалуйста…

Вспыхнули стоп-сигналы автомобиля. Он остановился и не двигался с места минуту или больше, а потом медленно подкатил задом. Из машины вышел мужчина, постоял в нерешительности, а затем, когда женщина на пассажирском сиденье опустила стекло, направился к «бьюику». К заднему стеклу прильнули круглые лица двоих ребятишек.

Мужчина средних лет выглядел ужасно изможденным. Голова его была перебинтована. Когда он подходил к «бьюику» с круглыми от страха глазами, Гейл заметила у него в руке какой-то предмет.

– Что случилось? – спросил он дрожащим голосом. – С вами все в порядке, мисс?

Он остановился в нескольких ярдах от машины, словно готов был в любое мгновение броситься наутек.

– Нужна помощь, – прошептала Гейл. – Нужно… доехать…

Она вышла к нему из машины. Ноги подогнулись, и, падая на землю, Гейл увидела, как он выбросил руку вперед. Предмет, который держал мужчина, слабо блеснул в рассветном небе, и это оказалась самая прекрасная вещь, какую Гейл видела в жизни.

Распятие.

Послесловие

В моем четвертом романе «Они жаждут» я решил отбросить все ограничения и вцепиться прямо в глотку сюжету.

Фактически он берет начало с романа под названием «Голод», действие которого происходило в Чикаго и было связано с бандой подростков-вампиров. Я дошел почти до двухсотой страницы, когда почувствовал, что меня что-то сковывает. Если возникает такое ощущение, ты начинаешь понимать, что все пошло не так, что нужно отложить рукопись и обдумать ее; и позвольте вам сказать, что решение выбросить двести уже написанных страниц и начать с чистого листа – это одно из тех решений, от которых тебя пробивает холодным потом.

Я хотел написать роман о вампирах с огромным количеством действующих лиц, действие которого происходило бы в городе, где возможно все. Ах, Лос-Анджелес. Город ангелов. Вечная юность будет править вечно, аминь.

Итак, я начал все заново, и родился роман «Они жаждут».

Мне всегда интересно, когда время от времени я встречаю людей, которые живут в Лос-Анджелесе и читали «Они жаждут». Обычно эти люди хотят знать, долго ли я там жил, потому что, разумеется, нужно родиться в Лос-Анджелесе, чтобы правильно запомнить все его улицы и достопримечательности. Правда заключается в том, что я провел в Лос-Анджелесе один уик-энд, но провел его в интенсивных исследованиях. С картой под рукой, я гонял по улицам на взятой напрокат машине, объезжая все те места, которые, как я уже решил, понадобятся мне в книге. Это была моя первая поездка в Лос-Анджелес, и я остановился в отеле «Испаник», в даунтауне Эл-Эй, который якобы был настоящей Меккой для звезд еще в 1920-х годах. По крайней мере, так утверждал путеводитель. У Валентино был здесь персональный люкс. Боюсь, что теперь он не узнал бы этого места.

Однако большую часть времени я, как настоящий абориген, провел в разъездах. А еще в Лос-Анджелесе я прочитал журнальную статью о побегах, и она, как мне показалось, попала в самую точку нужной мне атмосферы.

Юная девушка, сбежавшая из дома на Среднем Западе, рассказала репортеру о том, где она живет. Это был заколоченный мотель, неподалеку от Стрипа. Она и ее подружки самовольно поселились там на верхнем этаже. Они спали на голых матрасах и выклянчивали на Стрипе деньги на наркотики. Это еще ничего. Тоже сообщество, только другое. Но ни она сама, ни ее подруги не имели никаких дел с теми людьми, что жили в подвале мотеля. Она говорила, что не может понять, как эти люди могут жить в месте, где нет света. Она рассказывала, что они делали… ужасные вещи. Ну так и что – живи и не мешай жить другим, правильно?

Дело в том, что в Лос-Анджелесе много темных подвалов. И заколоченных мотелей. И домов с историей. И много, много жертв.

Один мой друг, тоже писатель, живущий в Лос-Анджелесе, спрашивал, почему я ненавижу его город. Нет, я не испытываю ненависти к Лос-Анджелесу, но он адски пугает меня – даже без вампиров. С первого взгляда, еще из самолета, город показался мне обширной урбанистической пустыней, не похожей ни на что виденное мною в жизни. Я хочу сказать, что это огромный мегаполис. Сам я вырос и живу в городе, население которого еще не достигло миллиона человек, так что можете себе представить мою реакцию, когда я увидел Лос-Анджелес впервые. Был чудесный день: светило солнце, вокруг сновали автомобили, люди направлялись по своим обычным делам.

Но где-то совсем рядом со сверкающим неоновым безумием Стрипа находится темный подвал, в котором делают ужасные вещи.

Страна вечной юности. Диснейленд. Кинозвезды из списка «А». Уличные банды, борющиеся за выживание в трущобах. Призрачные воспоминания и темные коридоры, по которым когда-то ходил Валентино. «Звездные часы» и люди, готовые продать тело, душу и мысли, чтобы продержаться еще один день под этим жестоким золотым сиянием солнца.

Я думаю, что король вампиров счел бы Лос-Анджелес страной чудес. Он бы понял, что у этого прекрасного зверя есть огромная темная утроба. И в этой темноте, окруженный бледными силуэтами, благоговейно припадающими к его ногам, даже король вампиров может стать звездой.

Роберт Маккаммон

Июнь, 1988 год

Кровь победит Голливуд

(рассказ)

– Стать миллионером – это большой риск, положу я вам, – сказал мужчина с зажатым между зубами мундштуком, инкрустированным драгоценными камнями. Он закурил «Голуаз», передвинул мундштук, улыбнулся и пожал плечами. – Разумеется, я и так уже стал, много раз, снова и снова, но лишний миллион не сделает мне больно, ja?[91]

Хозяин кабинета с рубиново-красным ковром на полу и окнами, выходившими на оживленную поутру Мелроуз-авеню, сидел по другую сторону стола, пытаясь отстраниться от густого дыма турецкого табака этих французских якобы сигарет. Казалось, его осаждали ароматные волны оттоманских янычар. Сам он хранил верность «Честерфилду». Его сигарета по-американски вежливо тлела в белой мраморной пепельнице, стоявшей по его правую руку.

– «Доложу», – поправил гостя Бош Циммерман, глава «Биг зет продакшн», для которого этот кабинет был раем и адом одновременно.

– Pardonne moi?[92]

– «Доложу», а не «положу». Ваш английский…

– О, razbira se[93]. Я говорю на шести языках.

Циммерман потянулся за сигаретой. В бриллиантовом кольце на мизинце отразился осколок запоздало заглянувшего в окно сентябрьского солнца и расцвел, как киношный прожектор.

– Вам следовало бы освежить язык.

– Я всегда освежаю, – ответил гость, сверкнув зубами. – И чищу. Идеально.

Телефон на столе Циммермана зазвенел, нарушая неловкое молчание. Потом еще раз зазвенел, и еще.

– Эва! – крикнул он в закрытую дверь, но – ах да – его секретарша вышла на перекур, как только проводила гостя в кабинет. Циммерман нажал на мигающую красную кнопку на аппарате и поднял трубку. – «Биг зет продакшн». – (Гость курил свой «Голуаз» и слушал, чуть наклонив голову набок, уголки его губ растянулись в легкой улыбке.) – Привет, Джек, как там мой фаворит? Да… Я знаю, что есть сложности. Нет-нет, я с ними разберусь. Правильно. Я займусь этим сразу, как только… да, наверное, еще раньше. Клянусь могилой отца. Ты же меня знаешь. Я человек слова. Все в порядке, не о чем беспокоиться. Хорошо. Обсудим позже.

Циммерман положил трубку, и тусклые глаза на осунувшемся лице уставились на гостя.

– Я предполагаю, – почтительным тоном сказал тот, – что вы говорили с мистером Джеком Николсоном?

– С Джеком Де Лукой, моим букмекером. А теперь букте… то есть будьте… сэр… давайте перейдем к цели вашего визита. Что вас привело ко мне?

– О, прицелиться, ja. Я замышляю спектакль, половинка на серединку.

«Почему ко мне? – подумал Бош Циммерман. – Почему всегда именно ко мне? Кто такой, во имя всего на свете, этот человек? Хорошо, у него есть имя, Эва представила этого парня, но этому кабинету не привыкать к тому, что всякие чудаки и придурки влетают сюда и разбрасываются идеями. Конечно, в конце концов, иногда идеи бывают не так уж и плохи, из тех, что стоит украсть».

Он затянулся «Честером» и еще раз оценивающе посмотрел на гостя. Вероятно, ему лет сорок, но трудно сказать наверняка. Черные волосы до плеч. Лицо не то чтобы красивое, но и не безобразное, хотя есть в этих впалых щеках что-то от мертвеца. Скорпионьей черноты брови сходятся над тонким, острым носом. Клюквенного цвета костюм с бледно-голубым жилетом, рубашкой в красную полоску и белым галстуком аскот, обернутым вокруг шеи.

«Дешевка европейская? – Циммерман решил, что это один из тех клиентов, что околачиваются на Ривьере, увиваясь за богатыми пожилыми женщинами. Шампанское по утрам и кутежи до полуночи. – Ох, брат, давай покончим с этим поскорее!»

– Я сделал… – продолжил гость, не дожидаясь, когда Циммерман попрет на него бульдозером, – как это называется… депозит. Большого размера. Вчера, в Калифорнийском федеральном банке. Сразу, как только приехал сюда. Все в порядке.

– Мм. Даже так?

– Разве я неправильно сказал?

Циммерман – крупногабаритный, как теперь говорят, мужчина – уже собирался выгнать взашей этого беженца из низкопробных заграничных фильмов, но теперь сощурил глаза, готовясь поймать его на блефе:

– По счастью, я знаком с одним парнем из федерального. Не возражаете, если я свяжусь с ним и немного повишу на проводе?

– Меня не касается, чем вы с ним будете заниматься.

– Позвоню ему по телефону. Позвольте мне проверить вашу креди… вашу личность, прежде чем мы продолжим. Хорошо?

– Si[94], совершенно хорошо.

– Эва! – крикнул Циммерман, но секретарши все еще не было на месте. Пришлось звонить самому. – Ральф, у меня тут сидит один приятель, по имени Эр…

– Эрик, через «К», – напомнил гость, пустив еще одну волну дымных янычар через весь стол.

– Эрик, через «К», Ван Хельсинг. У вас есть такой клиент?

Он замолчал, а потом передал гостю заданный Ральфом вопрос:

– Какое отделение?

– Уилшир. Большой дом.

Циммерман подождал, пока придет ответ, натужно сглотнул, положил трубку и, глубоко вдохнув сладкий аромат французских сигарет, подумал, что сегодня, 23 сентября 1981 года, выдался удачный день. А потом губы его зашевелились, с усилием проговаривая каждое слово:

– Вы положили на депозит вчера вечером один миллион семьсот тысяч долларов?

– Сначала я с наслаждением пообедал, – сказал Эрик Ван Хельсинг. – Вы знаете «Макдоналдс»?

Циммерману послышался странный звук в горле, похожий на «бульк, бульк, бульк», но полной уверенности в этом у него не было. Он выпрямился в кресле, осознав, что подался всем телом вперед, как медведь, готовый разорвать до костей дешевое европейское мясо.

– Мистер Ван Хельсинг, – обратился он к гостю с настолько непривычной для себя улыбкой, что казалось, будто лицо его вот-вот треснет от напряжения, – чем я могу быть… вам полезен?

– Я хочу сделать спектакль.

– Фильм?

– Телевизионный спектакль.

– Сериал?

– Трудно объяснить. Jezik le vezan[95]. О, извините. Я попробую.

– Попробуйте, и, пожалуйста, с самого начала. ЭВА!

Услышав этот громогласный рев, блондинка-секретарша уже решила, что пора вызывать полицию, но, вбежав с округлившимися глазами в кабинет, нерешительно остановилась на пороге.

– Кто бы ни позвонил – меня нет, – распорядился Циммерман и, как только дверь снова закрылась, сказал Ван Хельсингу: – Продолжайте, пожалуйста. Мои уши в полном вашем распоряжении.

– Не так много, – ответил Ван Хельсинг. – Мужчина без ушей не привлекателен для женщин.

– Да, верно. Ну хорошо, я вас слушаю… сэр, – добавил он с почтением не столько к самому гостю, сколько к его банковскому счету.

– Я пришел сюда по совету мистера Мортона Шевановски, – начал Ван Хельсинг. – Мне объяснили…

– Постойте, постойте! – Циммерман поднял вверх сразу обе мощные руки, в одной из которых еще дымился «Честер». – Прошу прощения… вы сказали – Мортон Шевановски?

– Я так сказал.

– Я считал, что он умер.

– Nee[96], очень живой. Вчера вечером мы ужинали с ним в зале для русских… о, в «Русском зале», – поправился он. – Но должен сказать, что мистер Шевановски – человек великого возраста. Хотя великого ума и любезности. Он сделал мне в одолжение свой автомобиль. Очень прекрасный «мазерати». В-ж-ж-ж!

– У этого старого сук… джентльмена была потрясающая коллекция автомобилей. Но бог ты мой, я не слышал про Шевановски много лет! Та последняя картина, которую он сделал в… шестьдесят девятом, если не ошибаюсь… «Наплачь мне полный гроб»… добила его окончательно.

– Вспоминаю. Очень популярный в Крымии.

– Кажется, я слышал звон фанфар? – не сдержался Циммерман.

– Я ничего не слышал, – безразлично ответил Ван Хельсинг.

– Этот фильм… та сцена с младенцем и вилами – это уже слишком.

Ван Хельсинг пожал плечами:

– Все знают, что они были ненастоящими, эти вилы. Но я с давнего времени в восхищении его работой. Никогда не могу забыть, в шестнадцать лет… смотрел «Темницу болгарской девушки». Без разрешения семьи, но вы понимаете сами. А потом «Король Крабового острова». Ах, какие воспоминания!

– О-хо-хо. Это было время европейского изгнания Шевановски, когда отдел нравов застукал его с четырнадцатилетней цыпочкой. Но позвольте спросить… чем вы занимаетесь? То есть… очевидно, вы довольно состоятельный человек, я прав?

– Моя семья, – Ван Хельсинг чуть дернул головой вперед, словно кланяясь своим почтенным предкам, – мой прадед изобрел то, что теперь носит название «канцелярские кнопки».

– Кнопки, – повторил Циммерман скорее холодным, чем доброжелательным, тоном. – Ага… хорошо.

– Кнопки с цветными головками, – продолжил Ван Хельсинг. – Разных цветов. Очень популярны в моей стране.

– И какая же это страна?

– Мир.

Ответ сопровождала обезоруживающая и чуть ли не ослепительная улыбка во все идеально вычищенные зубы.

Циммерман сделал последнюю затяжку, затушил сигарету в пепельнице и прочистил горло, прежде чем перейти к делу.

– Значит, Шевановски отправил вас ко мне. Хорошо… понял. Так что вы хотите сделать?

– Телевизионный спектакль, – ответил Ван Хельсинг. – Я против вампиров.

– Вампиров.

Новая волна холодного тона хлынула в мир Ван Хельсинга.

– Это правильно. Я раздумываю, когда в Женеве, что упускаю нечто важное. Понимаете, ja? Я раздумываю… мое имя. Мое имя должно иметь важность.

– Вы говорите о фильме «Дракула»?

– И о книге перед таковым. Мое имя вот здесь, на бумаге. Я раздумываю… раздумываю… и да, внезапно имею ответ. Я должен снять спектакль, сам в главной роли. Ван Хельсинг против вампиров всего мира. Понимаете?

– Я улавливаю суть. – Глаза Циммермана снова потускнели, возбуждение от колоссальной суммы угасло. – Позвольте только заметить, что телестудии не заинтересуются этим в обозримом будущем. Им нужны семейные драмы, полицейские, врачи, комедии со счастливым концом. И вообще все это уже было. Слышали когда-нибудь о «Ночном охотнике» Колчака?

– Никогда.

– Так вот, это уже было. И было, и было, пока люди не устали от вампирской клоунады и прочего хлама. Это очень-очень-очень старо. Киностудии еще покупают подростковые поделки с кровищей, но телевидение не желает к такому даже прикасаться. О, я понимаю, почему Шевановски послал вас ко мне. Он застрял в этом европейском старье. – Циммерман состроил сочувственную, как он надеялся, гримасу. – Мне жаль этого парня. Он летел вперед и делал достойную карьеру, пока не связался с «несвятой троицей». Джонатан Линч, Фэтти Харбакс и Орлон Кронстин. Вам незнакомы эти имена, но они погубили много талантов.

– Мне жаль это услышать, но я говорю, что мистер Шевановски не погублен и очень далеко от такой судьбы.

Циммерман не знал, что еще сказать. Ему казалось, что они прошли всю дорогу до конца, сколько бы баксов ни было у этой европейской дешевки. Но, возможно, придется сделать еще один шаг.

– У вас есть сценарий? Какой-то план? – Ван Хельсинг озадаченно посмотрел на него, и Циммерман добавил: – Что-то, записанное на бумаге.

– Нет, никакой бумаги. Всё здесь. – Он постучал по лбу концом мундштука. – Я думаю, вы не ухватываете, что я говорю. Это не для того, чтобы записывать, вообще. Никакого сценария. Мы идем и делаем это по-настоящему.

– По-настоящему, – повторил Циммерман. – Что?.. Настоящие вампиры?

– Мы их сделаем такими. – Ван Хельсинг помолчал, чтобы смысл сказанного показал свои клыки. – Все похоже на настоящее. Я охочусь на вампиров, как по-настоящему. Как мое имя. Мы идем в тайные места вампиров, мы нападаем… иногда они нападают первыми… но в конце Ван Хельсинг все равно pobjednik. О… простите. Победитель.

– Что? Вы ведь говорите про актеров, правильно? Про людей, наряженных вампирами, чтобы вы могли войти и вбить кол им в сердца или что-то в этом роде?

– Я сам и моя команда. Мы строим это. Мы идем по всему миру, охотимся на вампиров. И на короля вампиров. Кто он? Или она, если королева. Где? Лондон? Амстердам? Каир? Голливуд? Где? И вы понимаете, что мы делаем все так, что это выглядит настоящим… ничего написанного, все случается, как случается. Даже съемка выглядит необычно… фильм выглядит как настоящее, свет и темнота настоящие, все таким образом. И люди наблюдают… они здесь… неделя за неделей… охотятся… вместе с нами идут в drevni[97] пещеры и в подземелья замков… в катакомбы Берлина и в итальянские горы. От места к месту, спектакль. И мое имя делает его настоящим. Вот ваш миллион, сидит перед вами.

Эрик Ван Хельсинг улыбнулся, и вид у него стал немного придурковатый.

«Сумасшедший», – подумал Циммерман.

– Похоже, это будет стоить о-о-очень дорого.

– Я имею деньги. Ничего не трачу, после того как оставил гонки «Гран-при».

– А вы точно актер?

– Я не был никогда. Но настоящее не нуждается в актерстве! Мы идем и делаем!

– Эрик, даже тем фильмам, где все выглядит совсем по-настоящему, нужны сценарий и режиссура. Сдается мне, что вы говорите о документальном кино. – Циммерман кивнул. – О-хо-хо. Шевановски хочет быть режиссером, правильно? Сколько ему сейчас лет, сто двадцать? Но зачем вам в таком случае нужен я? – Ему было неприятно это говорить, но это была правда… – Снимаете вы на свои собственные деньги и отправляетесь посмотреть мир, и на самом деле это будет, как мне представляется… фильм о путешествиях с… – Он замолчал и продолжил тише: – Фильм о путешествиях с вампирами. Мм.

– Да, – ответил Ван Хельсинг.

– А как насчет вашей команды? Вы ее уже собрали?

– Жду зеленого фонаря.

– Я думаю… это может быть своего рода семейная драма. «Дракулы из Далласа». Нет-нет, я шучу. Выбросьте это из головы. Вам в команду нужна красивая девушка. Нет… две. Одна в очках, умная, а другая немного… понимаете, такая… резкая. Даже стервозная. Вы видите в этом смысл?

– Я слушаю, – сказал Ван Хельсинг. – И также слышу.

– Мускулистый парень… Парень, повернутый на всяких штуковинах… две девушки… возможно, профессор, сын или мать которого превратились в вампиров. Господи, это становится похоже на «Миссия невыполнима», которая была хитом много сезонов, – пояснил Циммерман, чтобы гость не сделал неправильных выводов. Он откинулся в кресле и внезапно ощутил прилив положительных эмоций. – Это может иметь продолжение. Может перерасти в драму. Конфликт внутри команды… романтические перипетии… ну и вампиры, разумеется. – Он глуповато улыбнулся, сам понимая, что получилось глуповато. – Главный двигатель шоу.

– Значит, вы помогаете нам. Мистеру Шевановски и мне. Пробы в субботу вечером.

Улыбка Циммермана сдулась и повисла на нижней губе.

– Мистер Шевановски передает вам список необходимого. – Ван Хельсинг вытащил из кармана пиджака пакет и толкнул его через стол. – Читайте, читайте, ознакомьтесь.

Циммерман распечатал конверт и посмотрел на исчирканный каракулями лист бумаги.

Перьевая ручка с чернильными кляксами, как раз в стиле главного режиссера. Запрос на три камеры «Аррифлекс-16» вместе с операторами, два штативных микрофона, записывающую аппаратуру, прожектора и сигнальные огни – боже ж ты мой! – восемь актеров, два гримера, костюмер и…

– Двести свечей? – с отпавшей челюстью переспросил Циммерман. – И подсвечники для них? Вы понимаете, что сегодня среда? Нет никакой возможности добыть это к субботе?

– Почему?

– Это же нужно из штанов выпрыгнуть! Документы, разрешения! Я хочу сказать, что у нас здесь это так быстро не делается. Нам понадобится неделя, чтобы все собрать. И в любом случае… нужно еще найти место для съемок.

– Уже найдено. Мистер Шевановски дал мне три варианта: заброшенный плава… плава… я не могу сказать слово, но это бассейн. В любом случае, это в Гарден-Гроув. Второй – старая недействующая школа в Комптоне. Третий – отель «Уистлер» в…

– В Пиньон-Хиллз! – фыркнул Циммерман. – Конечно же, он рекомендовал это место. Именно там отдел нравов застукал его с молоденькой цыпочкой!

– Мы выбрали отель «Уистлер», – спокойно продолжил Ван Хельсинг. – Мистер Шевановски уже звонил агенту по недвижимости, который владеет имуществом, мистеру Бутби. Я подписываю в «Русском зале» документы, где говорится, что я плачу пять тысяч за пользование отелем, и я плачу все деньги, если он получает повреждения, проваливается пол или обрушается крыша.

– Вы совсем рехнулись! – не смог обуздать себя Циммерман. – «Уистлер» закрыли десять лет назад. Как я слышал, он наполовину сгорел во время лесного пожара. Пожарный инспектор ни за что не позволит зажечь двести свечей в этой пороховой бочке! И вообще, за каким дьяволом вам понадобились свечи?

– Для настоящей атмосферы. Мистер Шевановски говорит, что пожарный инспектор будет присутствовать. Также он говорит, что все должно быть так. И так будет. Tehty ja tehty![98]

– Ни за что, ни за что. Никогда не получится. Никаким хитровывернутым способом.

Бледная рука Ван Хельсинга вытащила из другого кармана чековую книжку. Потом ручку. Со щелчком выскочил стержень.

– Какую сумму я должен направить вам? – спросил он, изготовив ручку к работе.

* * *

Обратная перемотка на тринадцать часов назад.

В разноцветном неоновом сиянии голливудской ночи Эрик Ван Хельсинг ждал возле «Русского зала» великого человека. Да, великого. Он всегда так считал, с тех пор как увидел первый нуарный фильм Мортона Шевановски «Детектив в клетке», снятый еще в 1940 году. Увидел его в 1963 году по телевизору в задней комнате парикмахерской, куда он пришел поиграть в карты с мистером Балогом, парикмахером и своим другом. Пятнадцатилетний Эрик уже поднаторел в искусстве транжирить деньги. «Детектив в клетке» рябил помехами, местами выцвел, по экрану туда-сюда бегали волны. И все же строгая черно-белая картина с грубым, неожиданным и темным насилием породила у Эрика мечты о встрече с человеком, у которого хватило фантазии сделать этот фильм… и другие нуарные фильмы, такие как «Дьявол в свитере» и «Беги, убийца, беги», а также более поздние, как, например, «Темница болгарской девушки». А еще незабываемый, насыщенный действием спагетти-вестерн «„Танцуй“, – сказал ворон на седьмой день», со сценой, где поезд переехал пленного солдата Конфедерации. Там было столько магии!

Эрик расхаживал взад-вперед перед входом в ресторан. Такси из «Холидей Инн» в Сенчури-Сити давно уехало. Двое мальчишек-парковщиков продолжали поглядывать на него: может, они никогда прежде не видели такого сияюще-желтого костюма, заботливо выбранного для поездки в солнечную Калифорнию? Или красного галстука аскот, очень яркого и предназначенного для привлечения внимания? Ибо что, кроме внимания, имеет ценность для человека?

Мистер Шевановски опаздывал уже на тринадцать минут, но для великого человека время, вероятно, было чем-то мягким и податливым, как глина. Не стоило беспокоиться.

Еще минут пятнадцать спустя Эрик увидел, как «мазерати-бора» цвета морской волны – 1974 года выпуска, как он решил, поскольку хорошо знал эти машины, – свернула с бульвара Ла Сьенга и с ревом остановилась под красным тентом, где поджидали клиентов мальчишки. И Эрик сразу понял, что это должен быть мистер Шевановски, его будущее.

Ван Хельсинг два года шел к этому моменту, когда окажется рядом с «борой» и суетливыми парковщиками, открывающими дверцу машины. От появления первой идеи спектакля в Женеве к ее доработке в Копенгагене и, наконец, письму, отправленному из Баку в адрес продюсерской фирмы, которая финансировала «Наплачь мне полный гроб». Потом были несколько месяцев томительного ожидания, пока в Монте-Карло ему не доставили письмо с голливудским обратным адресом. Так началась их переписка, и вот он, этот великий человек, мистер Шевановски собственной пер…

– Помогите! Мне не вылезти!

Был ли это человеческий голос или завывание ветра? Он был адресован мальчишке-парковщику, потому что великий человек никак не мог выбраться из «мазерати» своими силами. Поднялась суматоха, его вытягивали, а он брыкался худющими ногами, и в конце концов хрупкую фигуру в коричневом костюме извлекли из машины, как развернувшийся лист древнего пергамента. Едва встав на ноги – такие ненадежные, – этот тонкий срез стареющего человечества потянулся назад в машину за металлической тростью. А затем уперся ею в асфальт, как будто пытаясь сохранить равновесие на слишком быстро вращающейся планете.

– Спасибо, мой мальчик, спасибо! – выдохнул он высоким срывающимся голосом и добавил в спину парковщику, уже скользнувшему за руль: – Позаботься, пожалуйста, о моей машине.

А вслед за тем великий, но сморщенный и согбенный Мортон Шевановски посмотрел на Эрика Ван Хельсинга и сказал с улыбкой на лице, напоминавшем сушеное яблоко:

– Эрик!

Разумеется, он узнал Ван Хельсинга по фотографии, посланной семь месяцев назад. Узнал и протянул паучью ладонь.

– Дайте я вас обниму!

Эрик подошел, но рев газующего «мазерати» уничтожил на мгновение любую возможность разговора. Великий человек, морщинистый и костлявый, пропахший нафталином так, что даже чрезмерный аромат одеколона не в силах был этого скрыть, все же сохранил гриву седых волос почти такой же длины, как у Эрика. Когда «мазерати» умчался на парковку позади отеля, хозяин машины повернул шею, и тускло-коричневые глаза изучающе всмотрелись в Эрика.

– Спустя все это время! Все это время!

Прозвучало это так, будто счастливый отец встретился с давным-давно пропавшим сыном.

– Да, сэр, – сказал Эрик, осознав вдруг, что великий режиссер держится за него, чтобы не упасть. – Спустя очень много времени.

Эрик провел Шевановски через большие дубовые двери. Им указали на столик в кабинке, выдержанной в красно-черной гамме, с обилием подушек, бархата и свечей в напольных подсвечниках. Огромная сверкающая электрическая люстра под потолком горела больше для вида, намеренно приглушенным ради создания атмосферы светом. Эрик на пару с метрдотелем, выряженным в зеленый мундир царской армии, словно статист из массовки «Войны и мира», усадили Шевановски на стул с высокой спинкой. Трость повесили по соседству на стойку, имитирующую лосиные рога.

– Бог мой! – Мортон Шевановски захрустел костяшками пальцев, словно пытаясь разогнать кровь в онемевших от долгого вождения руках. – Кажется, я уже староват для таких быстрых машин, в особенности рассчитанных на худых итальянских плейбоев.

– Этот автомобиль прекрасный. Семьдесят четвертый, ja?

– Правильно, и очень проницательно с вашей стороны.

Официант, возможно столь же проницательный, но в данный момент просто невозмутимо-серьезный, принес винную карту.

– Вашу лучшую водку, с двойным льдом, – заказал режиссер. – Эрик, могу я рекомендовать вам то же самое?

Официант в сапогах до бедер размашисто зашагал исполнять заказ.

– Как я ждал этого! – сказал Шевановски. – Встреча с вами… и сама идея! Она восхитительна! Просто восхи…

Он откашлялся, но приступ кашля породил новый, и новый, и следующий. Наконец он приложил ко рту скомканный платок, а Эрик постучал ему по спине.

– Простите. – Великий человек справился с собой в тот самый момент, когда метрдотель подошел осведомиться, не нужна ли помощь. – Временами сам воздух спорит со мной.

– Полагаю, он грязный в этом городе.

– Да, может быть. Итак. – Запавшие глаза Шевановски, казалось, с трудом сфокусировались. – Я так польщен тем, что вы выбрали меня для этой работы. Спустя все эти годы вспомнили мои фильмы. Это большая честь для меня, что такой молодой человек, как вы, проехал полмира, чтобы… – Он неуверенно замолчал, приготовил платок, но угроза нового приступа миновала, хотя его и передернуло пару раз. – Чтобы воспользоваться моими талантами, – договорил он. – Вам, должно быть, известно, что я не руководил съемками, как это здесь называется, с… ох, не могу вспомнить. Какой у меня был последний фильм?

– «Наплачь мне полный гроб».

– О нет. Был еще один после этого, много позже.

Он с задумчивым видом застыл на стуле. В какой-то момент Эрик испугался, что великий режиссер перестал дышать. А потом Шевановски выпалил единым взрывом:

– «Замок кукловода».

– Мне кажется, – с вежливой улыбкой поправил Эрик, – вы только собирались его снять.

– Нет, нет… я помню… или… ну хорошо… О, вот и наша выпивка! Nostrovia!

– Prieka[99], – ответил Эрик, и они выпили.

Поставив рюмку на стол, Шевановски наклонил седую голову набок.

– Мне восемьдесят шесть лет, Эрик. Время сломило меня. Я уже давно отошел от дел. Но мечтал вернуться к работе… создать еще один последний… я бы назвал это манифестом. И когда я получил ваше первое письмо и прочитал, что́ вы задумали, и еще ваше имя, так важное для этого сюжета… такое знаменитое имя… вписанное в историю в каком-то смысле… то сразу решил… да, да, тысячу раз да, это то, что я должен…

Он вдруг замер и сделал жуткий громкий вздох, словно у него внутри с шумом лопнул воздушный шар, и испуганные посетители за соседним столиком чуть не уронили вилки в свои golubtsy.

– Что я должен сделать, – закончил он каким-то сдувшимся и в то же время твердым голосом.

Официант принес украшенное бахромой меню. Шевановски достал из кармана очки с такими толстыми линзами, что казался в них шестиглазым. После долгого изучения он заказал borscht и небольшую порцию белужьей икры. Эрик выбрал салат оливье и kotleti. Когда официант отошел, великий режиссер снял очки и сказал:

– Мне восемьдесят семь лет, Эрик. Время сломило меня. Я уже давно отошел от дел. Но мечтал…

Эрик позволил Шевановски повторить – почти слово в слово – все, что тот уже излагал несколькими минутами раньше, а сам сказал только:

– Да, сэр.

– Мои машины! – В голосе Шевановски прорвалась страсть. – О, вы должны заехать ко мне и взглянуть на них. Мы так и сделаем после съемок. У меня три «порше», «Серебряный призрак» двадцать пятого года и, конечно же, «мазерати». А было еще больше. В прошлом году я продал «Крыло чайки» пятьдесят седьмого года на аукционе в Аризоне… Нет, в Техасе… нет, правильно, в Аризоне. Жаль было расстаться с ним, но я должен платить по счетам и держать двух слуг, которые помогают мне. Исполняют поручения и прочее. Кстати, о поручениях… У меня на примете три имени. Перри Кук из «Брайтхауз продак…», нет, погодите… Перри ушел в… семьдесят восьмом, кажется. Ну хорошо, тогда… Уолтер Берг из «Вайсрой пик…»… ох, память меня подводит. Уолтер… бедный Уолтер… он теперь в доме престарелых в Глендейле. Значит, Бош Циммерман из «Биг зет продакшн»… уверен, он еще в деле. Никогда не встречался лично с этим джентльменом, но он подготовил самый чудесный телесериал, какой я только видел, – «Вызовите „скорую“». Врачи и полицейские в одном шоу. Да. Бош Циммерман. «Биг зет продакшн» на бульваре Санта-Мо… нет, кажется, не там. Ничего, найдете его по телефонной книге. Только не звоните. Отправляйтесь прямо туда. Может быть, вам придется долго ждать, но по телефону вы вообще никогда на него не выйдете. Сошлитесь на мое имя. Вы уже сделали депозит?

– Да.

– Расскажите ему. Он захочет проверить, но тем лучше. Это его заинтересует. Вот документы, как я обещал. – Он не без затруднений достал из кармана пиджака два конверта и пододвинул их Эрику. – Это от Дэвида Бутби. Условия аренды и прочий юридический goulash. Вам нужно будет подписать бумаги, и я отправлю их завтра с посыльным. Чек при вас?

Он дождался кивка Эрика и продолжил:

– Второй для Уолтера Берг… то есть… Боша Циммермана. Подробный перечень того, что нам понадобится. Если он будет упираться, скажите, что я настаиваю на субботнем вечере и также настаиваю на отеле «Уистлер».

Они договорились о месте для съемок еще при обмене письмами; и хотя Эрик ничего не знал об этом отеле, он доверился мнению великого человека.

– Он может сказать, что делать фильм в «Уистлере» слишком опасно, но вы заверите его, что с нами будет пожарный инспектор. И отель ничуть не опаснее бассейна в Пальметто или школы Роберта Смолла. По крайней мере, это место мне хорошо знакомо. Два часа от города. Нам не о чем беспокоиться. В свое время я часто приезжал туда на уик-энд. Мой мальчик, у них там было такое казино на нижнем этаже, что замурлычешь.

Эрик понятия не имел, что это означает, но заулыбался и закивал, потом достал ручку и подписал все, что требовалось, включая чек на пять тысяч долларов агентству Бутби в Пиньон-Хиллз.

Остаток вечера они провели в разговорах о том о сем, начиная с фильмов Шевановски и заканчивая краткосрочными финансовыми вложениями Ван Хельсинга в гонки «Гран-при», а также другими его рискованными предприятиями по всему миру: макаронной фабрикой в Шанхае, парфюмерным магазином в Женеве и линией лыжного снаряжения в Париже.

– Поиск предназначения, – сказал великий режиссер, оторвавшись ненадолго от поедания икры. – Верно?

– Никогда не задумывался, – последовал ответ после недолгого размышления. – Но… ja… можно сказать и так.

– Ваше знаменитое имя. Ваше предназначение. Вот увидите.

Почему-то Эрик посчитал, что ничего волшебнее этого ему еще в жизни не говорили.

Ужин подходил к концу, когда ветхий джентльмен пережил еще один приступ, довольно жестокий на сей раз, так что официант и метрдотель пусть и не выразили искреннего сочувствия, но хотя бы предложили вызвать «скорую». Однако Шевановски отмахнулся от них и сам совладал с недугом.

– Простите, – просипел он Эрику. – У меня небольшие проблемы со здоровьем. Мне уже скоро восемьдесят девять. Мой врач предупреждает, что мне нельзя есть и пить все то, без чего жизнь уже не так хороша. Мои машины! Вы должны их увидеть!

– Да, сэр. Надеюсь на это.

– Машины, – повторил Шевановски и словно бы уплыл ненадолго в мир отрешенных грез. А затем, выскочив из них, вдруг заявил: – О! У меня идея! Вы возьмете мой «мазерати». А я скажу, чтобы мне вызвали такси.

– Я не могу, сэр! Хотя… это прекрасная машина.

– Она ваша, наслаждайтесь сколько угодно. Только захватите меня в субботу вечером, и мы поедем вместе. А мне все равно нужно заскочить к моему врачу по дороге домой. Он даст мне таблетки.

– К врачу, сэр? Так поздно?

– За таблетками, – объяснил Шевановски. – Те деньги, что я плачу Джерому Коваксу, дают мне право постучать в его дверь даже посреди ночи. Такому старику, как я. Официант! – позвал он все тем же тонким, дребезжащим голосом. – Счет, пожалуйста!

Выйдя на улицу, Эрик вызвался подождать такси вместе с великим человеком, но Шевановски оперся на трость обеими руками и сказал:

– Ну же, забирайте мою машину! Она создана для таких стройных плейбоев, как вы. Пользуйтесь ею сколько захотите. В округе хватает ночных клубов. Наслаждайтесь!

Он легонько подтолкнул Эрика концом трости, при этом пошатнулся и едва не упал, но один из парковщиков поддержал его.

– Поезжайте, – повторил Шевановски. – Увидимся в субботу. Не забудьте, два часа езды.

«Мазерати» вырулил из-за угла, дрожа от сдерживаемой силы. Садясь за руль, Эрик сказал на прощанье: «Сломайте ногу!» – потому что слышал, будто бы это принятое в Голливуде пожелание счастья. Великий человек стоял, сгорбившись, словно кривое дерево, и опираясь обеими руками на трость, чтобы удержать свое тщедушное тело. Он смотрел не отрываясь на уходящий вдаль бульвар Ла Сьенга, словно наблюдая за призраками, мелькавшими туда-сюда в том мире, каким он был прежде.

Эрик рассудил, что может и впрямь отыскать какой-нибудь милый музыкальный клуб и отпраздновать там знаменательное событие, поскольку такому стройному плейбою еще рановато возвращаться обратно в «Холидей Инн».

Он бросил последний взгляд на режиссера своего будущего и помчался вперед со всей ревущей под ним мощью.

* * *

Быстрая перемотка вперед на вечер субботы.

– Прекрасная машина, – сказал Эрик. – Но она ест бензин галлонами и стоит очень дорого, ja?

– О да, – ответил Шевановски, утопавший в мягком сиденье. – Но разве не все прекрасные вещи стоят очень дорого?

– Согласен.

Они ехали на север по Пятнадцатой федеральной трассе. Янтарные отблески придорожных фонарей скакали по капоту. Туда же, на север, направлялся огромный караван больших грузовиков, и порой какой-нибудь безумный водитель, поравнявшись с «мазерати», начинал газовать, словно приглашая устроить гонку. Однако Эрик за рулем был тверд и рассудителен, не проявляя ни малейшего интереса к состязанию, которое «бора», несомненно, выиграла бы.

– Приятный вечер! – сказал великий человек. – Я очень волнуюсь, Эрик. Как я ждал его!

Эрик кивнул. Они опаздывали. Когда час назад Эрик подъехал к белокаменному особняку Шевановски на Сисеро-Сёркл в Беверли-Хиллз, у дверей его встретила высокая худая женщина в синем деловом костюме. На вид ей было почти столько же, сколько и самому режиссеру, а еще она носила парик, по виду которого сразу можно было догадаться, что это парик. Женщина сказала, что мистер Шевановски еще не готов и придется подождать его в гостиной. Ожидание в просторной комнате с витражными окнами и фотографиями и афишами старых фильмов на стенах затянулось на час с лишним. Потом появилась та же женщина и сообщила, что мистер Шевановски приносит извинения за задержку и просит Эрика пройти в гараж, осмотреть машины. Гараж, который соединялся с домой крытой гравийной дорожкой, выглядел безупречно, а все четыре машины были в идеальном состоянии. «Роллс-Ройс Серебряный призрак» оказался роскошным зверем, и Эрик подумал, что такая машина должна стоить не меньше четырех миллионов американских долларов.

Женщина, так и не назвавшая своего имени, оставила его одного.

До того Эрик наслаждался знакомством с Голливудом и посетил все его достопримечательности: Аллею Славы, Китайский театр Граумана, битумные озера Ла Бреа, Чашу – символ Голливуда, а также Санта-Монику, пляжи Венис-Бич – посмотреть на роллеров, и Малибу – посмотреть на серферов, и, кроме того, съездил на туристическом автобусе в Беверли-Хиллз. Он отыскал клуб «Плейбой» неподалеку от «Холидей Инн» в Сенчури-Сити, но был разочарован, посчитав, что выглядит чересчур броско в своем смокинге. И никто здесь не носил аскота, хотя Эрик был уверен, что все голливудские плейбои должны одеваться именно так. Впрочем, не важно. Публику развлекал прекрасный певец Мел Торме, а потом выступил барабанщик Бадди Рич с хаус-группой.

Наконец в гараж вошел великий режиссер в сверкающем сером костюме, черном галстуке и темно-красном берете на белоснежной гриве. Он шагал медленно, ощупывая дорогу тростью.

– Мой мальчик, мой мальчик! – сказал он с похожей на гримасу улыбкой. – Как вам здесь? Нравится?

– Чудесно.

Несколько минут они обсуждали историю автомобилей, пока Шевановски не признался с некоторой грустью и в то же время надменностью:

– Мне крайне неприятно, что я не могу собираться быстрей, даже когда одеваюсь с помощью Лауретты. Я хотел быть сегодня в лучшем виде. Вы не поможете мне сесть в машину?

Эрик бережно уложил Шевановски, весившего меньше сухого листочка на балканском ветру, в «мазерати», и они тронулись.

Чуть более двух часов спустя Шевановски закряхтел и заерзал по сиденью – вероятно, от неудобства. Следуя его указаниям, Эрик вел машину по узкой дороге, окаймленной с обеих сторон лесом, и впереди не горело ни одного фонаря.

– Немного дальше, – пояснил Шевановски. – Дорога должна уйти вправо, а ворота Бутби обещал открыть. Если не открыл, мы увидим вокруг много людей, болтающихся без дела.

Однако железные ворота оказались открыты, и дорога продолжала подниматься все выше среди густого леса. Она петляла и петляла, а потом вдруг за поворотом замигали огни, высветив несколько припаркованных легковых машин, два фургона и людей, разгружающих реквизит.

– Вот и «Уистлер»! – тихо проговорил Шевановски, в голосе которого Эрик уловил что-то похожее на ностальгию.

Это было самое подходящее место. Что тут еще можно сказать? Когда Эрик остановил машину рядом с грузовиками, у него возникло ощущение, что над лесом поднимается ряд черных искрошенных зубов.

Вероятно, кое-где еще сохранилась крыша. Люди внутри водили фонариками из угла в угол, и лучи света пробивали темные квадраты окон, цепляясь за осколки стекла. Единственная оставшаяся башенка поднималась к пологу леса и сама со временем могла превратиться в дерево. Каминные трубы обвивал плющ. Часть отеля словно бы растаяла.

– Класс! – восхитился Эрик. – Совсем как в Латвии, Хорватии или Румынии.

– Да, класс, – согласился режиссер с долгим, тяжелым вздохом. – Это счастливый уголок моей юности. Убежище вдалеке от всех забот. Для многих из нас. Юность Голливуда. Бог мой, еще минута – и я совсем расклеюсь! Поможете мне выбраться?

– Боже милосердный! – сказал крупногабаритный мужской силуэт, как только Эрик и Шевановски вышли из машины. Свет фонаря «бычий глаз» ослепил их. – И как же вы собираетесь что-то снять в таком месте? Здесь еще ужасней, чем я думал!

– Кто это?

– Бош Циммерман. А вы, полагаю, Мортон Шевановски?

– Единственный и неповторимый.

– Хорошо. Я знаком с вашими работами, но, должен признаться, думал, что вы уже умерли. Отбросим любезности. То, что вы задумали, невозможно. Я заходил внутрь… здание разрушено! В полу такие дыры, что могут проглотить целый грузовик! То, что осталось от крыши, готово обвалиться в любую секунду. Богом клянусь, худшего места я не видел за всю жизнь, и сегодня здесь не будет никаких съемок!

В наступившей тишине зазвучала симфония сверчков и других насекомых, пищавших и стрекотавших в лесу. Затем Шевановски сказал мягким, почти шелковым голосом:

– Но вы же не станете отрицать, что это идеальное прибежище для вампиров, сэр?

– Ой, бросьте! Мы можем сделать куда лучше прямо в павильоне! По крайней мере, там у нас будет преимущество современного освещения!

– Свечи и фальшфейеры доставлены? Если так, что еще нужно для эффекта подлинности, к которому так стремится молодой Ван Хельсинг? Вы ведь не ожидаете увидеть в вампирском склепе электрический свет? Вот и зрители тоже не ожидают.

– Мы не будем снимать для зрителей. Это только пробы. Все это можно снять на складе.

– Пробные съемки для пробного показа. Я знаю, что делаю, сэр.

– Раз так, я не пущу в эту дыру ни операторов, ни актеров, ни гримеров, ни даже разносчика туалетной бумаги! Вы меня слышите?

– Эрик, – сказал великий человек, медленно поворачивая голову, – напомните мне, на какую сумму вы выписали чек мистеру Циммерману за одну ночь работы?

– Двадцать…

– Господи! – чуть ли не простонал Циммерман. – Ладно, не начинайте.

– Давайте договоримся, что проведем пробные съемки как можно быстрей, без осложнений, оскорблений или угроз, и все разъедутся по домам совершенно счастливыми… в особенности Эрик и я. Думаю, мы успеем провернуть это дело до часа ночи. Ваша задача, сэр, проследить за гримом актеров и подготовить все необходимое, пока мы с Эриком найдем подходящий… – он поискал в уме правильное слово, – склеп. Вы раздобыли мне три камеры «Аррифлекс», как я просил?

– Без предварительного заказа я смог достать только две.

– Вы очень меня огорчили… но ладно, будем снимать двумя. И спасибо вам за все ваши хлопоты.

Не сказав больше ни слова, Циммерман развернулся и зашагал к дому, освещая фонарем неровную дорогу.

– Мое сердце. – Шевановски схватился за грудь. – О, мое…

– Вы чувствуете себя нехорошо?

Эрик на мгновение запаниковал. Если у Шевановски прямо здесь случится сердечный приступ, он может умереть по дороге в больницу.

– Мое сердце… так сильно бьется. Я не препирался с продюсером с… не помню, сколько лет. Ох, спасибо… это возвращает меня в прежние времена. Позвольте мне постоять здесь немного и подышать. Могу я на вас опереться?

– Да, сэр, конечно, – ответил Эрик и встал твердо, пока старик, только что проявивший удивительную энергию, как в годы своей голливудской молодости, восстанавливал силы.

– Идемте, – сказал наконец Шевановски и выпрямился, насколько это было возможно для сморщенного, согбенного памятника древности. – Нам еще нужно найти наш маленький уголок ада… если можно так выразиться.

По пути ко входу в руины они снова подошли к Циммерману и его неугомонному фонарю.

– Как насчет того, чтобы подняться вот туда, к нашим гримерам, и объяснить им, что вы хотите получить? Я не разбираюсь в вампирах.

У одного из фургонов была открыта задняя дверца и откинута подножка с деревянными ступенями. Внутри фургона под ярким светом ламп стояли два стола и несколько складных стульев с гримерными принадлежностями. За одним столом сидела девушка в джинсовой куртке и красных брюках, с черными волосами торчком и семнадцатью гвоздиками в каждом ухе. За другим – долговязый парень с темными волосами до плеч и непослушной бородой, в которой могла бы угнездиться целая стая соек. Эрик заботливо помог Шевановски подняться по ступенькам, а сам остался ждать внизу, пока режиссер осматривал подручные материалы.

– Белые лица, – сказал Шевановски. – Темные круги под глазами. Голодный вид – вот что мы должны получить. У вас есть фальшивые глаза? Такие стеклянные штучки.

– Есть немного контактных линз, – ответила девушка.

– Красные, если найдутся.

– И еще одно, – объявил Циммерман, встав на нижнюю ступеньку. – Перед самым моим отъездом мне позвонила наш костюмер. Ее бойфренд заболел, и поэтому она не сможет приехать. Поздно вызывать кого-то другого. Чего бы я только не отдал за телефон, который можно носить в кармане! Он бы сделал жизнь намного проще.

Шевановски все еще разглядывал пузырьки и склянки.

– Мм. Нам нужно вымазать кровью губы вампиров.

– Мы кое-что припасли. – Бородатый показал на пластиковую флягу с подкрашенной кукурузной патокой. – Хватит, чтобы изобразить любую резню.

– Очень хорошо. А что касается костюмера, – Шевановски обернулся к Циммерману, – мы обойдемся тем, во что одеты актеры. Может быть, немного испачкаем. Или порвем, если понадобится. Они не будут возражать, им за все заплачено. А теперь извините нас с Эриком, мы еще должны найти подходящее помещение.

– Эй, папаша! – окликнул Шевановского бородатый. – У этого места есть аура. Мне здесь нравится, чувак.

– Да, – согласилась девушка. – Стрёмно, но круто.

– Родственные души, – удовлетворенно сказал Шевановски и протянул руку Эрику, чтобы спуститься обратно, для пущей надежности нащупывая ступеньки тростью.

– Вы не прихватили никакого огня? – спросил Циммерман. – Ступайте к другому фургону и получите фонарики. Подождите минутку… возьмите этот, у него конус шире.

Эрик взял у него фонарь.

– Свечи установят там, где вы пожелаете. А где же обещанный пожарный инспектор?

– Вероятно, еще не приехал. Может быть, его бойфренд подхватил насморк?

– Напомните мне через неделю, чтобы я посмеялся.

Циммерман посмотрел на Эрика с последней мольбой отказаться от опасной затеи, а потом опустил глаза и махнул в сторону «Уистлера»:

– Ну тогда идите.

Весь его протест сжался до толщины солидного чека.

Эрик и Шевановски прошли через пустырь и поднялись по каменным ступеням, почерневшим от огня. Огромное крыльцо было усеяно обгоревшим хламом и просело с одной стороны. Они направились в темноту вслед за лучом фонаря, Шевановски опять ухватился на Эрика. Зайдя внутрь, Эрик поднял голову и различил звезды и серп луны за переплетением ветвей.

– Смотрите внимательно в левую сторону, – предупредил мужчина с фонариком. – Большая дыра в полу.

Эрик на ходу водил фонарем туда-сюда. Ему почудилось, будто бы он все еще ощущает едкий запах дыма от пожара, поглотившего половину отеля. Но… оказалось, что там курили тоненькие сигареты молодой человек с симпатичной, но слишком худой девушкой. Парень что-то шепнул девушке, и она захихикала.

– Молодежь, – сказал Шевановски, проходя мимо. – Пропустили все самое интересное и даже не знают об этом.

Они подошли к карточным столикам… вернее, раньше это были карточные столики, но потом их раскололи и опрокинули. От пианино осталась только оболочка. Луч фонаря высветил небрежные рисунки и неприличные надписи на стенах. Портьеры повисли грязными тряпками. Эрик нашел широкую лестницу, поднимавшуюся в темноту, но по ней уже кто-то осторожно спускался со своим фонариком.

– Наверх идти? – спросил Эрик.

– Нет, вниз. Я ищу дверь в подвал. Там должен быть бетонный или каменный пол, и нам не придется беспокоиться о том, что кто-то провалится. Подойдите сюда.

Через несколько минут они нашли проход, хотя дверь была сорвана с петель. Эрик подумал, что лестница выглядит ненадежной… но и здесь произошло то же самое: следом за лучом фонарика по ней поднялись два человека.

– Там, внизу, большое помещение, – сказал красивый молодой человек, словно рожденный играть главные роли в том, что американцы называют «мыльными операми».

Не менее привлекательная девушка, повисшая у него на локте, добавила:

– Жуткое место. И пахнет там тошнотворно.

– Вам нужно сделать грим, – велел Шевановски, а затем, когда актеры прошли мимо, обратился к Эрику: – Давайте спускаться не торопясь.

Пол в подвале действительно был бетонным, и, если не считать груды сломанной, обгорелой мебели, а также тошнотворного, как и предупреждали, запаха, все выглядело именно так, как надеялся Шевановски. Луч фонаря уткнулся в угол, потом в толстую дубовую балку над головой, а с другой стороны не нашел ничего, кроме пустоты.

– Ах! – Шевановски постучал тростью по полу. – Мы на месте. Вот он, наш склеп. Нужно еще выбросить отсюда часть мусора, но я думаю… А у вас какое мнение?

– Режиссер – это вы.

– Да, но вы главный герой.

– Запах плохой.

– Зато хороша аура, как выразился тот юный джентльмен. Даже идеальна. И я уверен, что все эти профессионалы, которым заплатили по профессиональным меркам, смогут продержаться два-три часа в атмосфере заброшенного отеля.

– Да, – ответил Эрик, решив, что мистер Шевановски прав: это идеальное место.

– Очень хорошо. Давайте опять поднимемся наверх, да сжалится Господь над ногами старика.

Ушло немало времени на то, чтобы все расставить по местам: свечи в подсвечниках, микрофоны и записывающее оборудование, операторов с ручными камерами, шестерых актеров и двух актрис с белым гримом на лицах, красными контактными линзами и перепачканными фальшивой кровью ртами и подбородками. Двое гримеров стояли наготове, чтобы подкрасить актеров при необходимости, ящик с сигнальными огнями отодвинули чуть в сторону. Все голливудские прибамбасы. Кто-то принес складные металлические стулья. Колеса вот-вот должны были закрутиться.

– Так где же этот чертов инспектор? – спросил Циммерман, когда свечи наконец-то зажгли. – Вы меня слышите? Сдается мне, что мы нарушаем закон.

Подвал казался теперь интерьером старинного средневекового замка, но он был слишком просторным, и свет не мог дотянуться до каждого угла.

– Тихо! – сказал Шевановски, вместе с Эриком меряя подвал шагами.

Вдруг кто-то вскрикнул:

– Боже мой, боже мой! Господи!

Циммерман и еще шестеро присутствующих едва не выпрыгнули из штанов.

Кричала юная актриса, та самая, что курила марихуану. Она стояла слева от Эрика, где тьма была гуще. Должно быть, девушка бродила по краю освещенной части подвала. Она указывала на что-то, лежавшее за кругом подсвечников.

– Что это? – чуть ли не взвизгнула она. – Вон там! Что это?

– В чем дело, дорогуша? – тихо спросил Шевановски. – У вас какие-то неприятности?

– Вон там! Что-то лежит на полу! Что-то мертвое!

Эрик отпустил локоть режиссера и подошел посмотреть. Бородатый встал рядом с ним, а Циммерман выглядывал из-за плеча.

– Тухлятина! – сказала девушка-гримерша с волосами торчком.

Когда-то это была довольно крупная собака. Теперь куски плоти с коричневой шерстью лежали вразброс на полу, а обглоданные ребра казались странным произведением абстрактного искусства. Голова с оскаленными желтыми клыками откатилась на четыре фута от огрызка шеи. По бетону расплылось большое темное пятно. «Похоже, кровь успела засохнуть», – подумал Эрик.

– Я чуть не наступила на это! – заскулила девушка.

– Кто-нибудь, успокойте ее, – распорядился Шевановски, ни к кому конкретно не обращаясь. – Зверь съел другого зверя. Такое случается. Мы будем сегодня снимать кино или не будем снимать кино?

– Нет! – сказал Циммерман. – Послушайте, Ван Хельсинг… Эрик… тут что-то не так. Я серьезно. Что-то…

– Действуем по плану, – перебил его Шевановски. Он вытянулся, как только смог, но все равно остался сморщенным. – Это и должно быть пугающее место. Тут вам не Диснейленд, ребятки! Ну-ка дайте мне взглянуть.

Он проковылял туда, откуда можно было рассмотреть останки собаки, которые теперь освещали чуть ли не все фонарики.

– Ужасно. Но она давно уже умерла. Думаю, нам ничто не угрожает. Ох! А это что?

Луч фонаря переместился туда, куда он указывал тростью, и упал на металлический квадрат на полу, приблизительно в двадцати футах от останков собаки. Эрик и все остальные ясно различили, что у квадрата есть ручка.

– Я верил, что в «Уистлере» есть тайник, – заявил Шевановски. – Все эти годы. Эрик, помогите мне справиться с этой штукой.

Потребовалась помощь не только Эрика, но и других мужчин, чтобы поднять крышку, которая поддалась с пронзительным скрипом. Снизу всколыхнулся запах сырой земли, плесени и отвратительных миазмов. Фонарик осветил металлические ступеньки в стене и грязный пол примерно десятью футами ниже.

– Нижний подвал, – объявил Шевановски, вглядываясь в яму. – Мм. Вот где нужно снимать!

– Ни за что, клянусь могилой моей матери! – чуть не сорвался на крик Циммерман.

– Кто-нибудь, принесите фальшфейер, – велел режиссер, когда все собрались вокруг него. – Пожалуйста, подожгите его для меня.

Факел вспыхнул, зашипел, начал плеваться зелеными искрами и наконец разгорелся ровным светом.

– Бросьте его вниз, – приказал Шевановски.

Факел упал в грязь, но продолжал гореть.

– Кто-нибудь видит там хоть что-то? – спросил режиссер.

Никто не отозвался.

– Просто пустая дыра, – сказал Циммерман. – Но никто и не спускался посмотреть. Может, мы продолжим?

– И в самом деле. – Шевановски постучал тростью по плечу Эрика. – Наступает ваш звездный час, мой мальчик. Я уже придумал название для нашего сериала: «Охотник на вампиров». Коротко и звучно. Ну хорошо, приступаем к работе.

Металлический люк закрылся с таким звоном, что мог бы разбудить и мертвого.

Режиссер объяснил актерам, в каком месте они должны выйти из темноты… где-нибудь рядом с металлической крышкой, и чтобы никто не наступил в грязь. Испуганная девушка отказалась подходить близко, и ей разрешили посидеть немного и успокоиться.

– Дубль первый, – объявил Шевановски. – Эрик, я хочу, чтобы вы начали с того места, где сейчас стою я, и пошли к камере номер один. Вот к этой. Я хочу, чтобы вы при этом говорили. Медленно и отчетливо. Решите сами, что сказать. Кто-нибудь, дайте ему распятие.

– Что? – спросил Циммерман.

– Распятие. Дайте ему крест.

– Как это? Его не было в том списке, что вы мне передали!

– Нет, был.

– Нет, не был.

– Я не намерен с вами спорить. Любой человек в здравом рассудке понимает, что охотнику на вампиров нужно распятие. О, мой бог… возможно, его не было в списке. Не помню. Но неужели вы никогда не смотрели фильмы про вампиров? И этот человек еще называет себя продюсером! Ну хорошо, будем импровизировать. Кто-нибудь, найдите для него две сломанные рейки или что-то еще.

– Школьный театр, – проворчал один из актеров, но режиссер пропустил это мимо ушей.

– По местам, пожалуйста! Внимание! Съемка!

Эрик двинулся вперед, держа в руках две рейки, перекрещенные как распятие.

– Подождите, – сказал Шевановски, усевшийся на стуле. – Я слышу, как что-то звякает. У вас в кармане ключи от машины.

– О, ja.

Эрик отдал ключи режиссеру и вернулся на то место, с которого начинал.

Казалось, весь мир превратился в объектив камеры перед его лицом. Он понятия не имел, что должен сказать, но все же заговорил:

– Я Эрик Ван Хельсинг. Мое имя известно вам. Я мировой гра… гражданин мира…

– Продолжайте снимать, – распорядился Шевановски.

– Я гражданин мира.

У Эрика выступил пот на загривке. Сниматься оказалось трудней, чем он представлял. Верхняя губа зачесалась.

– Много лет… целыми поколениями… моя семья… моя семья преследует древнее зло… Мы… преследуем их… по всему миру… и вот теперь…

Внезапно на него что-то нашло.

Сначала это была мысль: «Я Ван Хельсинг. Человек, имеющий предназначение». Потом Эрик понял, что говорит это вслух, каким-то другим голосом. То, что поселилось в нем, становилось все сильней и сильней, он это чувствовал. И голос его становился все сильней и сильней. Теперь он говорил уже не только для камеры, но и для всего мира, ни о чем не ведающего мира, а то, что происходило с ним, было настоящим… совершенно настоящим… и он поверил.

– Я здесь… на земле Калифорнии, неподалеку от ваших надежно защищенных домов… от ваших детей, которых вы любите и хотели бы защитить от опасностей. И я хочу сказать вам, что ваши дома не защищены… и ваши дети не защищены… никто не защищен… потому что в этом мире обитают вампиры. Ja… Вы можете подумать, что вампиры существуют только в легендах, древних, пыльных легендах, до которых никому больше нет дела, но, понимаете… понимаете… они хотят, чтобы вы именно так и думали. Они хотят, чтобы вы плыли по течению, мечтали, занимались своими делами, как будто никакой опасности нет. Хотят, чтобы вы смеялись над этими страхами. Но я хочу сказать вам… предупредить вас… что вы можете так и умереть, смеясь. И когда эти нечестивые твари придут за вами, смерть покажется вам благословением. Да, Ван Хельсинг, человек, имеющий предназначение… охотиться на вампиров и уничтожать их… по всему миру… Куда мы отправимся вместе с вами, мне еще неведомо… но вместе мы станем сильными и бесстрашными, мы станем непобеди…

Он замолчал.

Потому что, как и все остальные, услышал скрип открывающегося люка.

И все замерло.

Между криками и моментом, когда фонари в дрожащих руках нацелились в темноту за кругом подсвечников, прошло всего одно мгновение, но оно показалось вечностью.

Мятущиеся лучи осветили какое-то существо, разрывающее актеров на части. Одежда и плоть разлетались в разные стороны, настоящая кровь хлестала в воздух. Движения твари казалась размытыми, словно она была единой сущностью, но имела много голов, рук и ног. Остолбенев от ужаса, Эрик наблюдал, как редеет толпа актеров, как будто между ними с бешеной скоростью носилось ухмылявшееся существо, созданное из одних пил. Тела разлетались в клочья за доли секунды, головы летели кувырком, из вспоротых животов вываливались внутренности, ноги дергались в агонии. И тут вдруг великий режиссер бросился прямо в гущу этой резни – именно бросился, и жуткая сущность налетела на него.

Кто из уцелевших вскрикнул первым? Сам Эрик? Циммерман? Бородатый или девушка-гримерша? Не важно – кто, но это был крик, раздирающий горло.

А затем… затем Мортон Шевановски поднялся вверх на вцепившихся в него руках и проговорил переставшим быть слабым и немощным голосом:

– Этого.

И руки метнули его, словно копье, в Боша Циммермана.

Шевановски врезался в продюсера, повалил его на пол и широко отрыл рот… очень широко… невообразимо широко… и Эрик увидел, как изо рта у него выскальзывают клыки, словно у гремучей змеи.

Шевановски впился зубами в лицо Циммермана и разгрыз ему щеку до кости. Со вторым куском плоти он отхватил глаз и остатки этой половины лица. Циммерман закричал и забился, но все было бесполезно, потому что следующим размытым движением немощный старик оторвал ему левую руку. Шевановски приник ртом к обрубку и задрожал всем телом от дьявольского наслаждения.

Два подсвечника опрокинулись, свечи покатились по бетону. Вокруг Эрика бесчинствовали твари. Они двигались так быстро, что трудно было понять, кто они такие, но лихорадочно работающий мозг Эрика различил человеческие силуэты в лохмотьях. Там были и мужчины, и женщины, мертвенно-бледные, худые и жилистые, белесые глаза казались озерами пустоты. И одни такие глаза – девушки-подростка с длинными, грязными светлыми волосами – остановились на нем. Она ухмыльнулась, изо рта с отвратительным черным языком показались клыки, и Эрик, обмочив штаны, пустился наутек.

Он где-то потерял свои рейки, но какой был от них прок? Выжившие члены съемочной группы столпились возле лестницы, крича и расталкивая друг друга. Пока Эрик пробивался наверх, две клешни с грязными ногтями вцепились в голову девушки-гримерши рядом с ним и сдернули с нее волосы вместе с кожей, оставив только окровавленный череп. У девушки вырвался булькающий крик, а потом вдруг ее голова исчезла, а в лицо Эрику ударила струя теплой крови. Он полез выше. Кто-то вцепился в полу его пиджака. Эрик извивался так и этак, пинался и лягался, но пиджак с него все-таки сдернули, да так резко, что рука чуть не выскочила из сустава. Зато через мгновение он вырвался и оказался лицом к лицу с бородатым, вот только лица у того не было, одно красное растекшееся месиво, с которого свисали клочья бороды.

Эрик выбрался наверх вместе с еще двумя мужчинами из группы. Один упал, столкнувшись с Эриком, и какой-то призрак прыгнул на несчастного, как мерзкая жаба на лист кувшинки. В следующее мгновение этот лист взорвался, клешни вонзились в плоть, словно поршни с бритвенно-острыми кромками.

Эрик Ван Хельсинг побежал.

Он едва не свалился на землю, споткнувшись у подножия крыльца, но устоял на ногах и побежал к «мазерати». Только вот… чем поможет ему эта быстрая машина, если ключи остались в кармане у вампира?

Мортон Шевановски. Вампир. Но ведь он ел borscht и икру? Как такое может быть?

Вампиры. И куда хуже тех, что в книгах и в кино. У Эрика мелькнула безумная мысль, что даже Дракула сбежал бы от этих тварей.

Вампиры.

Настоящие.

Эрик промчался мимо бесполезного «мазерати» и других автомобилей. Он не решался оглянуться и посмотреть, гонится ли кто-нибудь за ним, опасаясь, что откажут ноги. Он забежал в лес. Ветви деревьев хлестали по окровавленному лицу. Они могут учуять его по запаху! Не важно… другого выхода не было, только бежать и потом попытаться остановить машину, или найти какой-нибудь дом, или… что-нибудь еще… только бы дожить до рассвета. Но господи Исусе, как же до него еще долго!

Эрик сбежал в овраг, но зацепился за корень и покатился по траве и опавшим листьям. Он лежал, наполовину оцепеневший и наполовину обезумевший, когда вдруг услышал, как кто-то приближается. Эрик начал подниматься, но разглядел в слабом свете лунного серпа еще одного уцелевшего члена съемочной группы. Высокий мужчина в джинсах и клетчатой рубашке точно так же пытался спасти свою шкуру и голову.

Тратить время впустую Эрик не мог. Он поднялся, и ребра тут же прострелило болью. Но это были пустяки в сравнении с тем, что осталось позади. И возможно, еще догонит.

Несмотря на боль, Эрик побежал вверх по склону холма еще быстрей, чем раньше. Лес закончился, и показалась дорога, по которой Эрик недавно ехал вместе с Шевановски – вампиром! Эрик повернул в сторону Голливуда. Через несколько минут непрерывной боли он начал хромать, в легких почти не осталось воздуха. Потом голова закружилась, и он вдруг понял, что лежит на боку в грязной канаве и смотрит в безжалостное ночное небо.

Вампиры. Настоящие.

Он не сошел с ума. Он не traks[100]. Почти, но еще не совсем.

«Боже мой! – подумал Эрик. – Что мне теперь делать? Куда пойти… и кто мне поверит, когда я расскажу об этом?»

А потом пришла другая мысль: «Я Ван Хельсинг. Человек, имеющий предназначение».

И он понял, что его будущее определено.

Пойти к людям и рассказать им. Рассказать им все. Нет, не только рассказать, но и сражаться с вампирами. Собрать дружину, отыскать короля или королеву… где бы они ни скрывались. В Лондоне, Амстердаме, Каире… Голливуде. Это можно сделать. Нет, это нужно сделать. Он почувствовал, что дрожит от силы, которой в себе никогда не подозревал. Это было веление его крови. Он Ван Хельсинг, больше не плейбой, прожигатель жизни, глупец среди глупцов… но человек, имеющий предназначение, человек чести… и справедливости.

Это должно быть сделано. И кто это сделает, если не он сам?

Он встал и двинулся дальше, то бегом, то шагом. А потом сердце его подпрыгнуло, потому что… да… вот он… свет фар! Машина была еще далеко, но приближалась.

Эрик встал посреди дороги и замахал руками.

Что-то ударилось в него так сильно, что он едва не проглотил язык и не сломал спину.

Вместе с криком из него вырвался весь воздух, без остатка.

Сквозь кроваво-красный туман Эрик разглядел, что над ним присела на корточках та самая жуткая девушка-блондинка. Он снова лежал в грязной канаве, и, хотя у него звенело в ушах, он услышал, как машина прожужжала мимо.

Вампирша впилась когтями в его щеки. Широкая ужасающая усмешка под пустыми белесыми глазами обещала пиршество боли.

А потом как будто ураган кирпичей отбросил ее от Эрика.

– Нет, – прозвучал голос, настолько искаженный, что получилось «неш». – Не этого.

Мортон Шевановски снова вышел на сцену.

Это был и он сам, и одновременное совсем другое существо.

Он раздулся, словно ходячая пиявка. Одежда растянулась так, что едва не лопалась. Пиджак и режиссерский берет пропали, окровавленная рубашка была расстегнута. Плоть под ней ходила отвратительными волнами. Морщинистое лицо разгладилось, скрылось до самого лба под маской засохшей крови Боша Циммермана, из-под которой торчали белоснежные волосы.

Девушка подползла к нему на коленях и поцеловала его ботинок. Он поднял ее одной рукой за загривок и отшвырнул в заросли, где она свернулась клубком и завыла, как раненый зверь.

Одно мгновение – и Шевановски уже склонился над Эриком, другое – и лицо его приблизилось вплотную.

– Мой мальчик, мой мальчик, – прошептали бесформенные, распухшие губы. – Что мне для тебя сделать?

Превратившийся от ужаса в каменную статую Эрик ничего не ответил.

– Как вы забыли про собаку? – обратился Шевановски к девушке, и голос его прозвучал зловещим громом. – Чуть все не испортили. Я разберусь, кто это сделал. О-о да!

Губы Эрика внезапно зашевелились:

– Я же видел… как вы… ели. Borscht… и еще…

– Икру. Это были мои любимые блюда в иной жизни. И водка тоже. Ах, как я ее любил! А теперь меня от нее тошнит. Мне было трудно в том месте. Все эти богатые запахи плоти и крови. Пришлось отослать вас, пока меня не вырвало в канаву. Прошу прощения.

Он поднес руку к лицу и выдавил стеклянный глаз, потом другой – щелк, и белые, пустые глазные яблоки уставились на Ван Хельсинга. Потоки крови перекатывались под кожей его лица.

– Вот теперь я вижу лучше. Мне пришлось стать актером. Получше многих, с кем я работал, должен заметить.

Он усмехнулся – ужас во плоти.

– Охотник на вампиров. Ну что ж, вот он я, а вот вы. Кто из нас на кого охотится?

– Я не могу… я не знаю, что…

– Что подумать? Во что поверить? Поверьте в это: когда вы написали мне, я осознал… какой это был бы изысканный ход – привести Ван Хельсинга в наш клан. Мы из Завесы провидца Сета. И вы тоже там будете, Эрик Ван Хельсинг. «Уистлер» – это мой замок. Я мастер-кукловод, а вы станете моей марионеткой. Ну разве не смешно?! Вы не находите это забавным, хотя бы чуть-чуть?

Ответ не успел прийти, а голова Шевановски уже рванулась вперед, рот открылся, клыки выскользнули наружу и впились в горло Эрика. Хотя вампир едва не лопался, в нем нашлось место для небольшого ночного перекуса… да много и не требовалось. На третью ночь молодой человек увидит мир несколько иначе, значительно четче, чем в прежней жизни.

Глаза Эрика округлились от нового шока. Потом закрылись, и он уснул.

– Я взял последнего, – сказало раздувшееся существо, две недели назад бывшее агентом по недвижимости Дэвидом Бутби. Он перешел через дорогу, довольная, вымазанная в крови пиявка с белесыми глазами.

– Убил или сохранил?

– Убил.

Шевановски выпрямился во весь свой внушительный рост.

– Хорошо. У нас и так много пищи. Собаки и коровы, коровы и собаки… тьфу!

Он приказал им ждать сигнала фальшфейера. Это означало «приготовиться». Потом дождаться, когда факел догорит, и…

Все остальное уже известно.

Но в «Уистлере» произошла настоящая бойня. Он пообещал своим кровавый пир, они так давно не лакомились человечиной, а Шевановски был вампиром слова. Но бойня все равно была. Может заявиться полиция. Вероятно, так и случится. Ну и пусть. Слишком много свободных концов в этом полотне, в этом шедевре планирования и отчасти затейливой мести.

Он поднял разбухшее лицо с круглыми, как луна, глазами и посмотрел на лунный серп.

– Я улавливаю в воздухе какой-то запах, Дэвид. – Он потер грудь в том месте, где когда-то было сердце, а теперь – кусок холодной глины. – Что-то случится. Очень скоро. Что-то такое, отчего наш город изменится. Весь наш мир. Я это чувствую, а ты?

– Я чувствую запах пустыни.

– Нет, не то. Я ощущаю силу. Безмерную, сокрушительную силу. Вот почему мне наплевать на бойню. Скоро это уже будет не важно. Что-то… кто-то, я уверен… придет кто-то, подобного которому мы никогда не видели. Возможно, чтобы объединить кланы. Разве это будет не счастливый конец? Или, можно сказать… славное начало для всех детей ночи.

– Возвышение, – сказал Дэвид.

– Возвышение, – согласился великий режиссер, и девушка повторила это слово шепотом, похожим на мягкий свист поднявшегося ветра.

– Я выясню, кто оставил ту собаку, – пообещал он и посмотрел на девушку. Она съежилась и отползла подальше в траву. – Забери его.

Она забросила Эрика Ван Хельсинга на плечо, словно мешок со вчерашней стиркой, и три силуэта, перейдя дорогу, скрылись в лесу.

Примечания

1

Лелкес – священник (венг.).

2

Чоппер – тип мотоцикла с удлиненной рамой и передней вилкой.

3

Господин (исп.).

4

Шестьдесят градусов по Фаренгейту – это 15,5° по Цельсию.

5

Придурок (венг.).

6

Чикано – самоназвание американцев мексиканского происхождения, проживающих на юге Соединенных Штатов.

7

Незаконнорожденный, ублюдок (венг.).

8

Паркер-центр – штаб-квартира Департамента полиции Лос-Анджелеса.

9

Хилсайдские душители – серийные убийцы из Лос-Анджелеса Кеннет Бьянки и Анджело Буоно, которые, используя полицейскую форму, изнасиловали и убили больше десяти женщин.

10

Томбс – гробницы (англ.), прозвище знаменитой тюрьмы в Нью-Йорке, в Нижнем Манхэттене, перешедшее по наследству к современному зданию следственного изолятора.

11

«Голливудская чаша» – концертный зал под открытым небом, известный своей эстрадой с акустической раковиной.

12

Убийца (венг.).

13

Цыганская музыка (венг.).

14

Лоурайдер – автомобиль с намеренно заниженной подвеской, окрашенный в кричаще-яркие цвета, популярные среди американцев мексиканского происхождения.

15

Баррио – квартал города, населенный преимущественно испаноязычными жителями.

16

Сука (исп.).

17

Разбойник, мерзавец (исп.).

18

Чинос – мужские летние брюки из хлопковой ткани, зауженные снизу.

19

Amigo (амиго) – друг (исп.).

20

Грязь (исп.).

21

«Дорогая Эбби» – газетная рубрика, которую, начиная с 1956 года, вела в нескольких газетах журналистка Эбигейл ван Бурен, отвечая на письма читателей и давая им разнообразные житейские советы.

22

Призыв о помощи высших сил (идиш).

23

«Ультра-брайт» – американский бренд зубной пасты и отбеливателя для зубов.

24

Трик-трак – французская игра в кости с шашками на доске с треугольниками двух цветов.

25

Уиджи – доска для спиритических сеансов вызова душ умерших с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 0 до 9, словами «да» и «нет» и со специальной планшеткой-указателем.

26

«Кричер-фичерс» – общее название телевизионных шоу ужасов в США.

27

«Кроссвитс» – британское игровое телешоу, в котором участники разгадывают кроссворды.

28

Матт и Джефф – персонажи популярного в США ежедневного газетного комикса о двух не схожих между собой хвастунах.

29

Нью-Овлин – жаргонное название Нового Орлеана.

30

Дикси – собирательное название юго-восточных штатов США.

31

«Фрут оф зе лум» – американская компания по производству нижнего белья.

32

Сантеро – жрец распространенной на Кубе религии сантерия, уходящей корнями в верования африканского народа йоруба.

33

Капо (капореджиме) – одна из высших ступеней в итало-американской мафии, выше стоят только глава криминальной семьи и его заместитель.

34

«Питсбург стиллерз» и «Сан-Франциско фоти найнерз» – профессиональные команды по американскому футболу.

35

Богородица! (исп.)

36

Сумасшедший дом (исп.).

37

Джон Ло – прозвище полицейских.

38

Враги, неприятели (исп.).

39

Сержант Рок и солдат Пломбир – персонажи популярного комикса. Солдат Пломбир, отличавшийся невысоким ростом, получил свое прозвище за хладнокровие в бою.

40

«Ю-Хоул» – американская компания, занимающаяся автоперевозками и сдающая грузовики в аренду.

41

Эд Рот – известный американский художник-карикатурист и автодизайнер.

42

«Король Кахуна» – традиционное название различных водных аттракционов.

43

«Грех бессмертия» – роман Роберта Маккаммона.

44

Змея (исп.).

45

Да? (исп.)

46

Букв. бастард, ублюдок (исп.).

47

Понимаешь? (исп.)

48

Padre (падре) – отец, священник (исп.).

49

Джеймс Вирга – профессор теологии, герой романа Роберта Маккаммона «Ваал».

50

Приятного аппетита! (фр.)

51

Гремучая змея (исп.).

52

Трупное окоченение (лат.).

53

Лу Гериг – знаменитый американский бейсболист, страдавший боковым амиотрофическим склерозом. Это заболевание, известное в США и Канаде как болезнь Лу Герига, поражает двигательные нейроны и приводит к параличу и атрофии мышц.

54

Бондаж – ограничение свободы движений сексуального партнера при помощи веревок, наручников, колодок и т. п.

55

Ошибочный шаг (фр.).

56

Очень загадочно (исп.).

57

АСЗГС – Американский союз защиты гражданских свобод.

58

Ла-Брея – район битумных озер на территории Лос-Анджелеса, знаменитый находками вымерших животных плейстоценового периода.

59

Псевдоиспанский эвфемизм, который можно буквально перевести как «напряженный».

60

Скид-Роу – район Лос-Анджелеса, в котором обитают бездомные.

61

«Мамаша Белл» – обиходное название телефонной компании Белла.

62

«Любимица Сигма-Хи» – популярная в США студенческая песня; Сигма-Хи – одно из старейших и крупнейших университетских братств.

63

«Пепел к пеплу, прах к праху» – фраза из заупокойной службы англиканской Книги общих молитв.

64

Табак – явный анахронизм, в XIV веке в Венгрии не могло быть табака.

65

Поухатаны – индейское племя, проживавшее на территории штата Вирджиния.

66

Рино интернэшнл – аэропорт в городе Рино, штат Невада.

67

Пруф – единица измерения крепости алкогольных напитков. В США 1 пруф равен 0,5 градуса.

68

Эл-Эй-экс – главный аэропорт Лос-Анджелеса.

69

«Пыльный дьявол» – сильный, но сравнительно недолговечный вихрь с вертикальной осью вращения, достигающий ширины в 10 метров и высоты в 1 километр.

70

Защита (исп.).

71

Мята (исп.).

72

Петрушка (исп.).

73

«Сэндз» – отель-казино в Лас-Вегасе.

74

«Банк-оф-Америка» – вероятно, автор перепутал названия банков. Черные башни-близнецы – это, скорее всего, «Сити-Нэшнл-банк».

75

Стэн Лорел и Оливер Харди – один самых популярных комедийных дуэтов в истории американского кинематографа.

76

«Коппертоун» – крем для загара.

77

Будьте здоровы! (нем.)

78

Милая (исп.).

79

Тимоти Лири – американский писатель и психолог, исследователь психоделических препаратов.

80

«Крис-Крафт» – американская компания по производству моторных лодок.

81

О Джей Симпсон – звезда американского футбола, играл на позиции бегущего.

82

Нам – сокращенное от Вьетнам.

83

Ксанаду (Шанду) – летняя столица Хубилай-хана, ставшая символом богатства и роскоши.

84

Аба-анер (Убаинер) – легендарный древнеегипетский жрец и колдун, умевший оживлять восковые фигурки животных.

85

Нектанеб II – египетский фараон, с именем которого связано много легенд. Согласно одной из них, он был настоящим отцом Александра Македонского. Нектанеб также использовал для колдовства восковые фигурки и обладал властью над животными.

86

Чистая вода (лат.).

87

Анкх – египетский (коптский) крест с петлей в верхней части. По одной из гипотез, символизирует вечную жизнь.

88

Хопалонг Кэссиди – ковбой, персонаж множества рассказов, комиксов и фильмов.

89

Сиби (seabee, «морские пчелы») – неофициальное название инженерно-строительных батальонов Корпуса морской пехоты США.

90

Куонсетский ангар – легкая сборная конструкция из гофрированной оцинкованной стали, имеющая полуцилиндрическое поперечное сечение.

91

Да? (нем.)

92

Простите (фр.).

93

Конечно (болг.).

94

Да (исп.).

95

Не хватает слов (словен.).

96

Нет (нидерл.).

97

Древний (словен.).

98

Будет сделано! (фин.)

99

За ваше здоровье (латыш.).

100

Сумасшедший (латыш.).

Content

Роберт Маккаммон
Они жаждут

Они жаждут

Пролог

Котел Пятница, 25 октября

I

II

III

IV

V

Беспокойство Суббота, 26 октября

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Ночные странники Воскресенье, 27 октября

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Гробокопатель Понедельник, 28 октября

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Темный принц Вторник, 29 октября

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Дар грандмастера Среда, 30 октября

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Призрачный город Четверг, 31 октября

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

База Пятница, 1 ноября

I

II

III

Послесловие

Кровь победит Голливуд (рассказ)

Примечания