Бетан Робертс

Мой полицейский

Bethan Roberts

My Policeman

© Bethan Roberts, 2012

© Софья Васина, перевод на русский язык, 2023

© Лычагина Анна, иллюстрация на суперобложку, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Для всех моих друзей из Брайтона, но особенно для Стюарта

1

Писхейвен, октябрь 1999 года

Я решила начать с этих слов: я больше не хочу тебя убить – потому что на самом деле не хочу. Но затем решила, что это покажется тебе слишком мелодраматичным. Ты всегда ненавидел мелодрамы, и я не хочу расстраивать тебя сейчас. Ни в том состоянии, в котором ты находишься, ни в том, которое может стать концом твоей жизни.

Я хочу сделать вот что: записать все, чтобы иметь возможность завершить историю правильно. Это своего рода исповедь, и все детали должны сойтись. Когда закончу, я планирую прочитать этот отчет тебе, Патрик, потому что ты больше не можешь ответить. А я должна продолжать разговаривать с тобой. Врачи считают, что разговоры жизненно необходимы для выздоровления.

Твоя речь почти уничтожена, ты находишься в моем доме, мы общаемся с помощью карточек. Ты указываешь мне на них. Ты не можешь произносить слова, но можешь указать на свои желания: пить, туалет, бутерброд. Еще до того, как твой палец коснется картинки, я уже знаю, какую ты выберешь, но все равно позволяю тебе выбрать самому, потому что для тебя важно оставаться независимым.

Странно, не правда ли, что теперь я пишу это ручкой на бумаге, – как нам это назвать? Вряд ли это дневник. Точно не из тех, что ты когда-то вел. Как бы то ни было, я пишу, а ты лежишь в постели и наблюдаешь за каждым моим движением.

* * *

Тебе никогда не нравилась эта часть побережья, называемая «пригородом на море», – место, куда старики ходят смотреть на закаты и ждать смерти. Разве эта территория – открытая, уединенная, продуваемая ветрами, как и все лучшие британские приморские поселения, – не считалась новой Сибирью в ту ужасную зиму 63-го? Сейчас здесь не так мрачно, хотя все еще однообразно; я даже нахожу некоторое утешение в этой предсказуемости. Улицы здесь, в Писхейвене, похожи одна на другую: скромное бунгало, функциональный сад, спуск к морю.

Я изо всех сил сопротивлялась планам Тома переехать сюда. Зачем мне, коренной жительнице Брайтона, ютиться на одном этаже, даже если агент по недвижимости назвал наше бунгало швейцарским шале? Зачем мне довольствоваться узкими проходами местного Co-op[1], смрадом устаревших «Пиццы Джо» и «Кебаб Хауса», четырьмя похоронными бюро, зоомагазином с названием «Звериная Магия» и химчисткой, где, по всей видимости, трудятся сотрудники, «закаленные Лондоном»? Зачем мне соглашаться на все это после Брайтона, где в кафе всегда многолюдно, магазины распродают больше товаров, чем вы можете себе представить, не говоря уже о просто необходимом, а пирс светлый, всегда открыт и порой кажется слегка угрожающим?

Нет. Я подумала, что это ужасная идея. Как и ты. Но Том был полон решимости уехать в более тихое, маленькое и, предположительно, более безопасное место. Я думаю, что отчасти ему было более чем достаточно напоминаний о его прежнем ритме, прежних занятиях. Бунгало в Писхейвене не напомнят вам о повседневной жизни. И вот мы здесь, где на улицах нет никого до девяти тридцати утра и после девяти тридцати вечера, за исключением горстки подростков, которые курят возле пиццерии. Мы живем в бунгало с двумя спальнями (и это не швейцарское шале, совсем не оно), недалеко от автобусной остановки и Co-op с длинной лужайкой, на которую можно смотреть; со стиральной машиной, джакузи и тремя уличными строениями (сарай, гараж, теплица). Единственное спасение – вид на море, с которым и правда не обманули; его видно из бокового окна спальни. Я отдала тебе эту спальню и поставила твою кровать так, чтобы ты мог смотреть на него сколько пожелаешь. Я дала все это тебе, Патрик, несмотря на то что у нас с Томом никогда не было такого вида. В своей квартире в Чичестер-Террас с отделкой в стиле Регентства ты каждый день наслаждался морем. Я очень хорошо помню вид из твоей квартиры, хотя редко бывала у тебя: железная дорога Фолька, сады Герцогского городища, волнорез с его белым гребнем в ветреные дни и, конечно же, море, всегда разное, но всегда одно и то же. В нашем стандартном доме на Ислингворд-стрит мы с Томом видели только наши собственные отражения в окнах соседей. Но это неважно. Мне не хотелось покидать это место.

Итак, я подозреваю, что, когда ты приехал сюда из больницы неделю назад, когда Том принес тебя из машины и усадил в твое кресло, ты увидел то же, что и я: ровную коричневую гальку, невероятно гладкую пластиковую поверхность двойных застекленных дверей, аккуратную хвойную изгородь вокруг дома – и все это вселило ужас в твое сердце, как и в мое. И название места: Сосны. Такое неподходящее, такое лишенное воображения. По твоей шее, вероятно, струился прохладный пот, и в рубашке вдруг стало тесно. Том повез тебя по тропинке. Ты заметил, что каждая плита представляла собой идеально ровный кусок розовато-серого бетона. Когда я вставила ключ в замок и сказала: «Добро пожаловать», – ты сложил свои увядшие руки и изобразил на лице что-то вроде улыбки.

Оказавшись в оклеенном бежевыми обоями коридоре, ты почувствовал аромат отбеливателя, который я использовала, готовясь к твоему прибытию, и запах Уолтера – нашей собаки. Ты слегка кивнул на нашу свадебную фотографию в рамке, на Тома в чудесном костюме от Кобли, оплаченного тобой, и на меня в жесткой вуали. Мы сидели в гостиной, Том и я, на новом коричневом бархатном диване, купленном на деньги из пенсионных накоплений Тома, и слушали странную музыку центрального отопления. Уолтер тяжело дышал у ног Тома. Тогда Том сказал: «Марион проследит, чтобы ты устроился». И я заметила, как ты вздрогнул от решимости Тома уйти, как ты продолжал смотреть на тюль, когда он зашагал к двери со словами: «Мне нужно кое-что сделать».

Собака последовала за ним. Мы с тобой сидели и вслушивались в шаги Тома по коридору, в шорох, когда он тянулся за своим пальто на вешалке, в звон, когда он заглядывал в карман в поисках ключей; мы услышали, как он мягко приказал Уолтеру подождать, а затем – только звук выпускаемого воздуха, когда он открыл входную дверь с двойным остеклением и вышел из бунгало. Когда я наконец взглянула на тебя, твои руки, лежавшие на костлявых коленях, дрожали. Ты тогда думал, что пребывание в доме Тома наконец может оказаться не таким, на которое ты надеялся?

* * *

На сорок восемь лет. Вот как далеко я должна вернуться – в те времена, когда я впервые увидела Тома. И даже этого может быть недостаточно.

Он был таким сдержанным. Том. Даже имя солидное, незатейливое, но не без чувственности. Он не был Биллом, Регом, Лэсом или Тони. Ты когда-нибудь называл его Томасом? Я помню, что хотела. Иногда были моменты, когда мне хотелось его переименовать. Томми. Возможно, ты называл его именно так, красивого молодого человека с большими руками и темно-русыми кудрями.

Я знала его сестру еще со времен нашей учебы в гимназии. Во втором классе она подошла ко мне в коридоре и сказала: «Я тут подумала – неплохо выглядишь. Будешь моей подругой?». До этого момента мы проводили время в одиночестве, сбитые с толку странными школьными ритуалами, гулким эхом классных комнат и резкими голосами других девочек. Я позволила Сильви списать домашнюю работу, а она проиграла мне свои пластинки: Нэт Кинг Коул, Патти Пейдж, Перри Комо[2]. Вместе, только для самих себя, мы пели «Одним волшебным вечером ты можешь увидеть незнакомца»[3], стоя в хвосте очереди на гимнастическую лошадь, пропуская остальных девушек вперед. Никто из нас не любил игр. Мне нравилось бывать у Сильви потому, что у нее были вещи, а ее мать разрешала ей укладывать ломкие светлые волосы в стиле, слишком взрослом для ее лет; думаю, она даже помогала ей закалывать челку в локон для поцелуя. В то время мои волосы, такие же рыжие, как и сейчас, все еще заплетались в толстую косу. Если я выходила из себя дома – помню, как однажды с силой прищемила голову брата Фреда дверью, – отец смотрел на мать и говорил: «Это все твой огонь в ней», – потому что рыжий ген был со стороны моей матери. Ты однажды назвал меня Красной чумой, не так ли, Патрик? К тому времени мне уже нравился цвет моих волос, но я всегда чувствовала, что это будто исполняющееся пророчество – иметь рыжие волосы: люди ожидали, что я окажусь вспыльчивой, и поэтому, если я чувствовала, что гнев разгорается, то просто не мешала ему. Не часто, конечно. Но иногда я хлопала дверьми или бросала посуду. Однажды я так сильно ударила пылесосом об пол, что он треснул.

Когда я впервые пришла в дом Сильви в Патчеме, на ней был шейный платок из шелка персикового цвета, и, как только я его увидела, мне захотелось такой же. У родителей Сильви в гостиной стоял высокий шкаф со стеклянными дверьми, украшенный черными звездами, а в нем – напитки. «Это все о нереализованном», – сказала Сильви, засунув язык за щеку и указывая мне наверх. Она разрешила мне надеть свой шейный платок и показала собственные пузырьки с лаком для ногтей. Когда она открыла один, я почувствовала запах груши. Сидя на ее аккуратной кровати, я выбрала темно-фиолетовый лак, чтобы провести по широким обкусанным ногтям Сильви, а когда закончила, поднесла ее руку к своему лицу и нежно подула. Затем приблизила ее ноготь ко рту и провела верхней губой по гладкому слою, чтобы убедиться, что он высох.

– Что ты делаешь? – рассмеялась она колючим смехом.

Я позволила ее руке упасть ей на колени. Ее кошка, Миднайт, вошла и потерлась о мои ноги.

– Извини, – сказала я.

Миднайт выгнулась и еще сильнее прижалась к моим лодыжкам. Я потянулась, чтобы почесать ее за ушками, и, когда сложилась пополам над кошкой, дверь спальни Сильви открылась.

– Уходи, – скучающим голосом сказала Сильви.

Я быстро выпрямилась, опасаясь, что она говорит мне, но подруга смотрела через мое плечо на дверной проем. Я обернулась, увидела его стоящим там, и рука сама потянулась к шарфу на моей шее.

– Уходи, Том, – повторила Сильви тоном, который точно указывал, что она разобралась с ролями, которые им предстояло сыграть в этой маленькой драме.

Он прислонился к дверному проему, рукава его рубашки были закатаны до локтей, и я обратила внимание на выпирающие мускулы на его предплечьях. Ему было не больше пятнадцати – чуть старше меня; но его плечи были уже широкими, а у основания шеи виднелась темная впадина. На подбородке у него с одной стороны был шрам – просто небольшая вмятина, как отпечаток пальца на пластилине, – и с лица не сходила усмешка. Я уже тогда понимала, что она была нарочитой: он думал, что она давала ему возможность выглядеть как Тед. Но то, как этот мальчик опирался на дверной косяк и смотрел своими голубыми глазами – маленькими, глубоко посаженными глазами, – заставило меня сильно покраснеть. Я протянула руку, погрузила пальцы в пыльный мех между ушей Миднайт и сосредоточилась на кошке.

– Том! Убирайся! – Голос Сильви стал громче, и дверь захлопнулась.

Можешь себе представить, Патрик, прошло несколько минут, прежде чем я решилась убрать руку с кошачьих ушей и снова взглянуть на Сильви.

После этого я изо всех сил старалась оставаться для Сильви хорошей подругой. Иногда я садилась на автобус до Патчема и проходила мимо ее двухквартирного дома, глядя на ярко освещенные окна, убеждала себя, будто надеюсь, что выйдет она, хотя на самом деле все мое тело было напряжено, ожидая появления Тома. Однажды я сидела у стены за углом ее дома, пока не стемнело и я не перестала чувствовать пальцы рук и ног. Я прислушивалась к пению дроздов и чувствовала запах сырости от живой изгороди, окружавшей меня, а затем села в автобус и поехала домой.

Моя мама часто смотрела в окна. Каждый раз, когда готовила, она опиралась на плиту и вглядывалась в крошечную стеклянную полоску у нашей задней двери. Мне казалось, она постоянно готовила подливку и смотрела в окно. И дольше всего помешивала ее, соскребая со сковороды остатки мяса и хрящи. У этой подливки был привкус железа, и она была немного комковатой, но папа и братья накладывали ее в свои тарелки доверху. Было так много подливки, что она попадала на пальцы и под ногти, и они слизывали ее, пока мама курила, ожидая, когда освободится посуда, чтобы ее помыть.

Они всегда целовались, мама и папа. В буфетной он крепко держал ее рукой за шею, а она обвивала его рукой за талию, притягивая ближе. Было трудно понять, насколько они подходили друг другу, – они казались буквально одним целым. Однако для меня это было совершенно будничное зрелище – видеть их такими, и я просто сидела за кухонным столом, клала свой Picturegoer[4] на ребристую скатерть, подпирала подбородок рукой и ждала, пока они закончат. Странно то, что хоть они и целовались все время, они практически никогда не разговаривали. Они говорили через нас: «Тебе придется спросить об этом своего отца». Или: «Что говорит твоя мама?» За столом сидели Фред, Гарри и я, папа читал Gazette[5], а мама стояла у окна и курила. Я не помню, чтобы она когда-нибудь садилась за стол и ела вместе с нами, кроме воскресенья, когда приходил папин отец, дедушка Тейлор. Он называл папу «мальчиком» и подкармливал свою пожелтевшую Вести, сидевшую под стулом большую часть обеда. Так что совсем скоро мама снова стояла и курила, убирала тарелки и перебирала черепки на кухне. Она ставила меня у сушилки, завязывала один из своих слишком длинных для меня фартуков вокруг моей талии. Его приходилось закатывать сверху, и я пыталась опереться на раковину, как она. Иногда, когда ее не было, я смотрела в окно и пыталась представить, о чем она думала, когда смотрела на наш сарай с покатой крышей, на папину беспорядочную грядку с брюссельской капустой и небольшой квадратик неба над садом соседского дома.

Во время летних каникул мы с Сильви часто ездили в «Блэк Рок Лидо»[6]. Мне хотелось сэкономить и посидеть на пляже, но Сильви настаивала на том, что «Лидо» – именно то место, где мы должны находиться. Отчасти потому, что в «Лидо» Сильви могла флиртовать с мальчиками. На протяжении всей нашей учебы она редко оставалась без поклонников, а я, похоже, никого не интересовала. Мне была неприятна мысль о том, что придется провести еще один день, наблюдая за тем, как моя подруга строит глазки, но бассейн был слишком красив со своими сверкающими окнами, белым бетоном и полосатыми шезлонгами, чтобы сопротивляться, и поэтому чаще всего мы платили девять пенсов и протискивались через турникеты к бассейну.

Я особенно отчетливо вспоминаю один день. Нам тогда было около семнадцати. У Сильви было светло-зеленое платье-двойка, а у меня – красный купальник, который был мне мал. Мне все время приходилось поправлять ремешки и оттягивать его пониже. К этому времени у Сильви были довольно внушительная грудь и аккуратная талия. Мне все еще казалось, что моя фигура – длинный прямоугольник с небольшим количеством дополнительных отступов по бокам. Мне нравились мои коротко подстриженные волосы, но я была чересчур высокой. Отец советовал мне не сутулиться и всегда выбирать туфли на плоской подошве. «Ни один мужчина не захочет смотреть на нос женщины, – говорил он. – Разве не так, Филлис?» А мама улыбалась и ничего не отвечала. В школе твердили, что с моим ростом я должна хорошо играть в нетбол[7], но я была ужасна. Я просто стояла с краю, делая вид, что жду пас. Но паса не было, и я наблюдала за мальчиками, которые играли в регби за забором. Их голоса так отличались от наших: глубокие, древесные и с той беззаботностью, какой обладают мальчики, абсолютно уверенные в следующем своем шаге в жизни. Оксфорд. Кембридж. Бар. Соседняя школа была частной, понимаешь, как и твоя, и мальчики казались намного красивее, чем те, которых я знала. Они носили хорошо скроенные куртки и ходили, засунув руки в карманы, а их длинные челки падали им на лица, в то время как парни, с которыми я была знакома (а их было немного), как бы бросались вперед, глядя прямо перед собой. Никакой тайны. Все известно наперед. Не то чтобы я когда-либо разговаривала с кем-нибудь из этих мальчишек с челками. Ты ходил в одну из таких школ, но никогда не был таким, да, Патрик? Как и я, ты везде был чужаком. Я поняла это с самого начала.

Было недостаточно жарко для купания на улице – свежий ветер дул с моря, – но солнце светило ярко. Мы с Сильви лежали на полотенцах. Я оставила юбку поверх костюма, а Сильви разложила свои вещи рядом со мной в аккуратный ряд: гребешок, плед, кардиган. Она села и прищурилась, глядя на толпу на залитой солнцем террасе. Рот Сильви всегда казался перевернутым вверх тормашками, а ее передние зубы следовали по нисходящей линии ее верхней губы, как будто были специально выточены по форме. Я закрыла глаза. Розоватые фигуры бегали по внутренней стороне моих век, когда Сильви вздохнула и откашлялась. Я знала, что она хотела поговорить со мной, рассказать, кто еще был в бассейне, кто что делал и каких мальчиков она знала; но все, чего я хотела, – это немного тепла на моем лице и ощущения отстраненности, которое возникает, когда лежишь на полуденном солнце.

В конце концов, я была почти у цели. Казалось, кровь за моими глазами сгустилась и все мои конечности превратились в резину. Шлепки босых ног и звуки плюхающихся с трамплина в воду мальчишек не будили меня, и, хотя я чувствовала, что солнце обжигает плечи, продолжала лежать на бетоне, вдыхая меловой запах мокрого пола и ощущая прохладные волны хлорного запаха от проходящих мимо.

Потом что-то холодное и влажное попало мне на щеку, и я открыла глаза. Сначала все, что я могла увидеть, было белым сиянием неба. Я моргнула, и проявилась фигура, обведенная ярко-розовым светом. Я снова моргнула, услышала голос Сильви, раздраженный, но довольный: «Что ты здесь делаешь?» – и поняла, кто это был.

Сидя, я попыталась собраться, прикрыв глаза и поспешно вытирая пот с верхней губы.

Вот он, купается в лучах солнца и ухмыляется Сильви.

– Ты брызгаешь на нас! – сказала она, касаясь воображаемой капельки на плечах.

Конечно, я видела Тома и восхищалась им в доме Сильви много раз, но сейчас впервые видела так много его тела. Я пыталась отвести взгляд, Патрик. Старалась не смотреть на каплю воды, ползущую от его шеи к пупку, на мокрые пряди волос. Но ты знаешь, как трудно отвести взгляд, когда видишь то, чего желаешь. Поэтому я сосредоточилась на его голенях, на блестящих светлых волосках на его коже; я поправила лямки своего купальника, и Сильви снова спросила, слишком драматично вздохнув: «Что тебе нужно, Том?».

Он посмотрел на нас обеих – совершенно сухих и горячих от солнца.

– Разве вы не ныряли?

– Марион не плавает, – объявила Сильви.

– Почему нет? – спросил он, глядя на меня.

Полагаю, я могла солгать. Но даже тогда я ужасно боялась, что меня разоблачат. В конце концов, люди всегда все узнают. И тогда будет еще хуже, чем если бы вы просто сказали правду.

У меня пересохло во рту, но я сумела сказать: «Никогда не училась».

– Том в клубе морского плавания, – сказала Сильви, и это прозвучало почти гордо.

У меня никогда не было желания мокнуть. Море было всегда рядом, создавало постоянный шум и движение на окраине города. Но это не означало, что я должна была присоединиться к нему, не так ли? До этого момента невозможность плавать казалась мне совершенно неважной. Но теперь я знала, что мне придется это сделать.

– Хотелось бы научиться, – сказала я, пытаясь улыбнуться.

– Том тебя научит. Правда, Том? – спросила Сильви, глядя ему в глаза, призывая его отказаться.

Том вздрогнул, схватил полотенце Сильви и обернул его вокруг талии.

– Я мог бы, – сказал он. Грубо потерев волосы, пытаясь высушить их одной рукой, он повернулся к Сильви. – Передай шиллинг.

– Где Рой? – спросила Сильви.

Я впервые услышала о Рое, но Сильви явно им заинтересовалась, судя по тому, как быстро оставила вопросы об уроках плавания и вытянула шею, чтобы посмотреть чуть дальше своего брата.

– Занимается дайвингом, – сказал Том. – Дай мне шиллинг.

– Что ты будешь делать после?

– Не твое дело.

Сильви открыла зеркальце и мгновение изучала себя, прежде чем сказать тихим голосом:

– Держу пари, вы собираетесь в «Пятнистую собаку».

При этом Том шагнул вперед и игриво ударил сестру, но она отклонилась. Его полотенце упало на пол, и я снова отвела глаза.

Я задавалась вопросом, что такого плохого в том, чтобы пойти в «Пятнистую собаку», но, не желая показаться невежественной, держала рот на замке.

После небольшой паузы Сильви пробормотала:

– Ты идешь туда. Я знаю.

Затем она схватила полотенце за край, вскочила и стала скручивать из него веревку. Том бросился к ней, но она оказалась быстрее. Полотенце с треском щелкнуло по его груди, оставив красную полоску. Тогда мне показалось, что линия пульсирует, но сейчас я не уверена в этом. Тем не менее ты можешь представить: нашего красивого мальчика отметелила мягким хлопчатобумажным полотенцем младшая сестра.

Вспышка гнева пробежала по его лицу, и я ощетинилась; стало прохладнее; тень ползла по загорающим. Том посмотрел на землю и сглотнул. Сильви застыла, не зная, как он поступит. Внезапно он выхватил у нее полотенце; она пригибалась и смеялась, когда он безумно крутил эту штуку, время от времени хлопая ее концом, – при этом она издавала пронзительный визг, – но в основном промахиваясь. Знаешь, он был нежным, я понимала это даже тогда; он шагал и был намеренно неуклюжим, дразня сестру мыслью о своей силе и точности, мыслью, что он может сильно ударить ее.

– У меня есть шиллинг, – сказала я, нащупывая мелочь в кармане кардигана. Это все, что у меня осталось, но я протянула монету ему.

Том перестал хлопать полотенцем. Он тяжело дышал. Сильви потерла шею в том месте, куда попало полотенце.

– Хулиган, – пробормотала она.

Он протянул свою ладонь, и я положила в нее монету, позволяя кончикам пальцев коснуться его теплой кожи.

– Спасибо, – сказал он и улыбнулся. Затем он посмотрел на Сильви. – Ты в порядке?

Сильви пожала плечами.

Когда он отвернулся, она показала язык. По дороге домой я нюхала руку, вдыхая металлический аромат. Мои деньги теперь тоже будут ощущать на пальцах Тома.

Прямо перед тем, как Том ушел в армию, он дал мне проблеск надежды, за которую я цеплялась до его возвращения и, если честно, даже позже.

Был декабрь, и я пошла к Сильви на чай. Неудивительно, что Сильви редко приходила ко мне домой, потому что у нее были собственная спальня, портативный проигрыватель и бутылки Vimto[8], а я жила в одной комнате с Гарри и единственным доступным питьем в моем доме был чай. У Сильви мы ели ветчину, мягкий белый хлеб, помидоры и салатный крем[9], заедая все это консервированными мандаринами и сгущенным молоком. Отец Сильви был хозяином магазина, в котором продавались дерзкие открытки, рок-манекены, просроченные пакеты с желейными конфетами и куклы из ракушек с засушенными водорослями вместо воротников. Он назывался «Счастливые новости», потому что в нем также продавались газеты, журналы и копии более ярких изданий, завернутые в целлофан. Сильви рассказала мне, что ее отец продавал по пять экземпляров «Камасутры» каждую неделю и за лето эта цифра утроилась. В то время я имела слишком смутное представление о том, что такое «Камасутра», потому как по неизвестным мне причинам она была запрещенной книгой; но я притворилась впечатленной, широко открыв глаза и произнеся: «Правда?», – и Сильви торжествующе кивнула.

Мы ели в гостиной, и волнистый попугайчик матери Сильви постоянно чирикал где-то за нашими спинами. Мы сидели на пластиковых стульях со стальными ножками за чистым обеденным столом без скатерти. У матери Сильви была оранжевая помада, и даже со своего места я чувствовала запах лавандового очистителя на ее руках. Она была очень толстой, и это было странно, потому что я никогда не видела, чтобы она ела что-нибудь, кроме салатных листьев и ломтиков огурца, а пила она только черный кофе. Несмотря на это явное самоограничение, черты ее лица, казалось, терялись где-то в опухшей плоти, а грудь была огромной и всегда выставлялась напоказ, как крупное, отлично взбитое безе в витрине пекарни. Когда я понимала, что мне не следует больше смотреть на Тома, сидящего рядом с его матерью, я фиксировала взгляд на мягком декольте миссис Берджесс. Я знала, что мне не стоит смотреть и туда, но все же это лучше, чем быть пойманной со взглядом, направленным на ее сына. Я была уверена, что чувствую тепло, исходящее от него; его обнаженная рука лежала на столе, и мне казалось, что его тело согревает всю комнату. Я чувствовала его запах (я не просто это вообразила, Патрик!): он пах – помнишь? – конечно же, маслом для волос «Виталис» и, должно быть, тальком с ароматом сосны, которым, как я позже узнала, он щедро посыпал кожу каждое утро, прежде чем натянуть рубашку. В то время, как ты помнишь, люди вроде отца Тома не одобряли тальк. Конечно, сейчас все по-другому. Когда я иду в ближайший магазин в Писхейвене, прохожу мимо мальчишек; их волосы так сильно напоминают мне волосы Тома, какими они когда-то были: промасленные и зачесанные в какие-то невообразимые формы, но меня подавляют их искусственные ароматы. Эти мальчики пахнут новой мебелью. Но от Тома так не пахло. Он пах захватывающе, потому что тогда мужчины, которые скрывали свой запах пота тальком, казались довольно подозрительными, что было для меня весьма интересно. И в нем сочеталось лучшее из обоих миров: свежий запах талька, но, если подойти достаточно близко, то и теплый, потный запах кожи под ним.

Когда мы покончили с сэндвичами, миссис Берджесс принесла консервированные персики на розовых тарелках. Мы ели молча. Затем Том вытер сладкий сок с губ и объявил:

– Сегодня я ходил в призывной пункт. Хочу стать добровольцем. Так я смогу выбрать сам, что делать. – Он отодвинул тарелку и посмотрел отцу в глаза. – Начну со следующей недели.

Коротко кивнув, мистер Берджесс встал и протянул ему руку. Том тоже встал и сжал руку отца. Мне было интересно, обменивались ли они раньше рукопожатием. Было непохоже, что они делали это часто. Они сильно трясли друг другу руки и затем оба огляделись, будто гадая, что делать дальше.

– Он всегда должен быть лучше меня, – прошипела Сильви мне на ухо.

– Чем ты будешь заниматься? – спросил мистер Берджесс. Он стоял, часто моргая, и смотрел на своего сына.

Том откашлялся.

– Общественное питание.

Двое мужчин уставились друг на друга, и Сильви хихикнула.

Мистер Берджесс внезапно сел.

– Это же новости, не так ли? Давай выпьем, Джек? – Голос миссис Берджесс был высоким, и мне показалось, что он немного дрожал, когда она отодвинула свой стул. – Нам нужно выпить, не так ли? За такие новости.

Встав, она опрокинула на стол чашку с остатками черного кофе. Он растекся по белому пластику и закапал на ковер внизу.

– Неуклюжая корова, – пробормотал мистер Берджесс.

Сильви снова хихикнула.

Том, который, казалось, находился в трансе, – его рука все еще была вытянута в сторону отца – двинулся к матери.

– Я принесу тряпку, – сказал он, касаясь ее плеча.

После того как Том вышел из комнаты, миссис Берджесс оглядела стол, всматриваясь в наши лица.

– Что мы теперь будем делать? – спросила она настолько тихо, что я задумалась, услышал ли ее кто-нибудь.

Конечно, какое-то время никто не отвечал. Но затем мистер Берджесс вздохнул и сказал:

– Корпус общественного питания – это не совсем Сомма[10], Берил.

Миссис Берджесс всхлипнула и вышла вслед за сыном из комнаты.

Отец Тома ничего не сказал. Волнистый попугайчик все чирикал и чирикал, пока мы ждали возвращения Тома. Я слышала его успокаивающий голос из кухни и представляла, как их мать рыдает в его объятиях. Я чувствовала себя опустошенной от известия, что он уходит.

Сильви пнула мой стул, но, вместо того чтобы повернуться к ней, я пристально посмотрела на мистера Берджесса и сказала:

– Но даже солдатам нужно есть, не так ли?

Я говорила ровным и нейтральным тоном. Позже я поступала так же, когда мне отвечал ребенок в школе или когда Том напоминал мне, что сейчас выходные и это твои дни, Патрик.

– Я уверена, что из Тома получится хороший повар.

Мистер Берджесс натянуто рассмеялся, отодвинул стул и крикнул в сторону кухонной двери:

– Ради бога, где выпивка?

Том вернулся с двумя бутылками пива. Его отец схватил одну, поднес к лицу Тома и сказал:

– Молодец, что расстроил свою мать.

Затем вышел из комнаты, но не для того, чтобы пойти на кухню и утешить миссис Берджесс, как я предположила. До нас донесся стук входной двери.

– Ты слышал, что сказала Марион? – закричала Сильви, выхватывая у Тома вторую бутылку и перекатывая ее между руками.

– Это мое, – сказал Том, забирая пиво у нее.

– Марион сказала, что из тебя получится хороший повар.

Ловким движением Том выпустил воздух из бутылки и отбросил металлическую крышку с открывашкой в сторону. Он взял с буфета стакан и осторожно налил себе полпинты густого коричневого эля.

– Что ж, – сказал он, держа напиток перед собой и рассматривая его, прежде чем сделать пару глотков, – она права.

Он вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел прямо на меня.

– Я рад, что в этом доме есть хоть один здравомыслящий человек, – сказал он с широкой улыбкой. – Разве я не должен был научить тебя плавать?

В ту ночь я написала в своем черном блокноте с твердой обложкой: «Его улыбка подобна полнолунию. Загадочная. Многообещающая». Я помню, эти слова мне очень понравились. И каждый последующий вечер я заполняла этот блокнот своей тоской по Тому. «Дорогой Том», – писала я. Или иногда: «Дражайший Том», или даже «Милый Том»; но я не позволяла себе такую снисходительность слишком часто – обычно я получала удовольствие просто оттого, что пишу его имя своей рукой. Тогда мне было легко угодить. Потому что, когда ты впервые влюбляешься в кого-то, достаточно всего лишь имени. Достаточно просто видеть, как твоя рука пишет это имя. Почти.

Я бы описала все события дня в нелепых подробностях, вплоть до его голубых глаз и багрового неба. Не думаю, что я когда-либо писала о его теле, хотя, очевидно, именно оно производило на меня наибольшее впечатление; думаю, я писала о благородстве его носа (хотя на самом деле он довольно плоский и приплюснутый) или его глубоком басе. Итак, ты видишь, Патрик, я была обычной. Такой обычной.

Почти три года я выливала всю свою тоску по Тому в этот блокнот и с нетерпением ждала того момента, когда он вернется домой и научит меня плавать.

Патрик, не кажется ли тебе это увлечение несколько смешным?

Возможно, нет. Подозреваю, что ты знаешь о желании, о том, как оно растет, отвергнутое, лучше, чем кто-либо. Каждый раз, когда Том приезжал домой в отпуск, мне казалось, что я скучаю по нему, и теперь мне интересно, делала ли я это намеренно. Ждала его возвращения, отказавшись просто увидеть его настоящего и вместо этого чтобы полюбить еще больше?

Во время отсутствия Тома меня посещали мысли о карьере. Я помню, что у меня было собеседование с мисс Монктон, заместителем директора, ближе к концу моего школьного обучения, перед тем как мы сдали экзамены, и она спросила, каковы мои планы на будущее. Руководство школы было очень заинтересовано в том, чтобы у девочек имелись планы на будущее, хотя я уже тогда понимала, что все это – несбыточная мечта, которая казалась реальной лишь в школе. За ее стенами планы чаще всего разваливались, особенно у девушек. У мисс Монктон была довольно странная по тем временам прическа: масса плотных седых кудряшек. Я была уверена, что она курит, потому что ее кожа была цвета хорошо заваренного чая, а губы, которые часто выворачивались в ироническую ухмылку, – сухими. В офисе мисс Монктон я заявила, что хочу стать учителем. Это было единственное, о чем я могла думать в то время; это звучало лучше, чем, например, стать секретарем, но не выглядело совсем уж абсурдным, в отличие, скажем, от того, чтобы стать писателем или актрисой, которыми я, вообще-то, воображала себя.

Не думаю, что я кому-то в этом признавалась. Как бы то ни было, мисс Монктон повернула свою шариковую ручку так, что щелкнул колпачок, и спросила:

– И что заставило тебя прийти к такому выводу?

Я думала об этом. Невозможно было сказать: «Я не представляю, что еще могу делать». Или: «Непохоже, что меня возьмут замуж, не так ли?»

– Я люблю школу, мисс.

Когда я произнесла эти слова, тут же поняла, что так и было на самом деле. Мне нравились звук звонка, вымытые доски, полные секретов пыльные парты, длинные коридоры, забитые девушками, запах скипидара в художественном классе, шуршание библиотечного каталога под моими пальцами. И внезапно я представила себя перед классом: в элегантной твидовой юбке и аккуратном шиньоне, завоевывающую уважение и привязанность своих учеников с помощью жестких, но справедливых методов. Я не представляла тогда, какой стану и как преподавание изменит мою жизнь. Ты часто называл меня властной и был прав; преподавание вбивает это в тебя. Или ты – или они. Ты должен быть жестким. Я быстро поняла это.

Мисс Монктон подарила мне одну из своих кривых улыбок.

– Это совсем другое дело, – сказала она, – быть с другой стороны стола.

Она остановилась, положила ручку и повернулась к окну, чтобы не смотреть на меня.

– Не хочу занижать твои амбиции, Тейлор. Но преподавание требует огромной самоотдачи и значительной твердости. Дело не в том, что ты плохая ученица. Но я бы подумала, что какая-нибудь офисная работа больше подойдет тебе. Может быть, что-нибудь поспокойнее.

Я смотрела на следы молока на ее чашке с холодным чаем. Если не считать чашки, ее стол был совершенно пуст.

– Что, например, – продолжила она, поворачиваясь ко мне и быстро взглянув на часы над дверью, – твои родители думают об этой идее? Готовы ли они поддержать тебя в этом решении?

Я не говорила об этом маме и папе. Они с трудом могли поверить, что я вообще начала учиться в школе; отец жаловался на стоимость униформы, а мать села на диван, обхватила голову руками и заплакала. Поначалу я обрадовалась, предполагая, что она была горда моими достижениями, но она все продолжала рыдать, и я спросила ее, что не так, тогда она сказала: «Теперь все будет по-другому. Это отнимет тебя у нас». А потом по большей части они жаловались, что я слишком долго занимаюсь в своей спальне, вместо того чтобы разговаривать с ними.

Я посмотрела на мисс Монктон.

– Они прямо позади меня, – объявила я.

* * *

В эти осенние дни, когда трава колышется на ветру, а волны звучат словно взволнованное дыхание, я смотрю через поля на море и вспоминаю, что однажды чувствовала сильные и потаенные вещи, прямо как ты, Патрик. Надеюсь, что ты это поймешь и сможешь простить.

Весна 1957 года. Том закончил национальную службу, но все еще был в отъезде. Он готовился стать полицейским. Я часто с волнением думала о его службе в армии. Это казалось таким смелым, взрослым поступком. Я не знала никого, кто бы мог такое сделать. Дома полиция была, скорее, подозрительной – не врагом, а неизвестной переменной. Я понимала, что как полицейский Том будет жить другой жизнью, отличающейся от жизни наших родителей, более смелой и могущественной.

Я училась в педагогическом колледже в Чичестере, но все же довольно часто виделась с Сильви, хотя она больше увлекалась Роем. Однажды подруга попросила меня пойти с ней на каток, но, когда я добралась туда, увидела, что она пришла с Роем и другим мальчиком, по имени Тони, который работал с Роем в гараже. Тони, похоже, не мог много говорить. Во всяком случае, не со мной. Иногда он выкрикивал комментарий Рою, пока мы катались, но Рой не всегда обращал на него внимание. Это было потому, что его глаза смотрели лишь в глаза Сильвии. Казалось, он не мог смотреть больше никуда, даже вперед. Тони не держал меня за руку, когда мы катались по кругу, и мне удалось несколько раз опередить его. Катаясь на коньках, я подумала об улыбке, которую подарил мне Том в тот день, когда объявил, что уходит служить в армию; как его верхняя губа приподнялась и обнажила зубы, а глаза сузились. Когда мы остановились, чтобы выпить кока-колы, Тони мне не улыбнулся. Он спросил, когда я окончу школу, и я сказала: «Никогда – я буду учителем», – а он посмотрел на дверь, как будто хотел пройти сквозь нее.

Однажды солнечным днем, вскоре после этого, мы с Сильви пошли в Престон-парк, сели на скамейку под вязами, красивыми и ржавыми, и она объявила о своей помолвке с Роем.

– Мы очень счастливы, – заявила она, почти незаметно улыбнувшись.

Я спросила ее, были ли они близки с Роем, но она покачала головой и снова улыбнулась.

Долгое время мы просто наблюдали за людьми, гулявшими на солнышке со своими собаками и детьми. Некоторые несли в руках рожки с мороженым из кафе «Ротонда». Ни у Сильви, ни у меня не было на него денег, а Сильви все еще молчала, поэтому я спросила ее:

– Как далеко вы зашли?

Сильви оглядела парк, нетерпеливо покачивая правой ногой вперед-назад.

– Я же говорила тебе, – сказала она.

– Нет, не говорила.

– Я влюблена в него, – заявила она, протягивая руки и закрывая глаза. – Действительно влюблена.

Мне было трудно в это поверить. Рой выглядел неплохо, но он так много говорил ни о чем. К тому же он был очень худым. Его плечи не выглядели так, как будто они вообще могли выдержать какой-либо вес.

– Ты не знаешь, на что это похоже, – сказала Сильви, моргая, глядя на меня. – Я люблю Роя, и мы собираемся пожениться.

Я смотрела на траву под ногами. Конечно, я не могла сказать Сильви: «Я точно знаю, на что это похоже, я влюблена в твоего брата». Знаю, что я высмеяла бы любого, кто был бы влюблен в одного из моих братьев, так почему Сильви должна была поступить по-другому?

– Я имею в виду, – сказала она, глядя прямо на меня, – я знаю, что ты влюблена в Тома. Но это не одно и то же.

Кровь прилила к шее и ушам.

– Том не такой, Марион, – сказала Сильви.

На мгновение я подумала о том, чтобы встать и уйти. Но ноги дрожали, а рот застыл в улыбке.

Сильви кивнула проходившему мимо подростку с большим рожком в руке.

– Жаль, что у меня нет такого, – громко сказала она. Мальчик повернул голову и бросил на нее быстрый взгляд, но она отвернулась ко мне и нежно ущипнула за предплечье.

– Ты не против, что я это сказала, не так ли? – спросила она.

Я не могла ответить. Думаю, мне удалось кивнуть. Униженная и сбитая с толку, все, чего я хотела, – это вернуться домой и хорошенько подумать о том, что сказала Сильви. Мои эмоции, должно быть, отразились на лице, потому что через некоторое время Сильви прошептала мне на ухо:

– Я расскажу тебе о Рое.

Я все еще не могла ответить, но она продолжала:

– Я позволила ему прикоснуться ко мне.

Мой взгляд переместился на нее. Она облизнула губы и посмотрела в небо.

– Это было странно, – сказала она. – Я не чувствовала ничего особенного, только страх.

Я пристально посмотрела на нее.

– Где? – спросила я.

– Позади отеля «Регент»…

– Нет, – сказала я. – Где он прикоснулся к тебе?

Некоторое время она изучала мое лицо и, видя, что я не шучу, ответила.

– Знаешь, он положил руку туда, – бросила она быстрый взгляд на мои колени. – Но я сказала ему, что с остальным придется подождать, пока мы не поженимся.

Она растянулась на сиденье.

– Я бы не прочь пройти весь путь, но тогда он не женится на мне, не так ли?

В ту ночь, перед сном, я долго думала о том, что сказала Сильви. Снова и снова переосмысливала эту сцену: мы вдвоем сидим на скамейке, Сильви вытягивает свои тощие ноги и вздыхает, когда говорит: «Я позволила ему прикоснуться ко мне». Я снова пыталась вспомнить ее слова, чтобы слышать ясно, отчетливо. Я пыталась найти правильный смысл в том, что она сказала о Томе. Но как бы я ни меняла формулировку, все это не имело для меня особого смысла. Когда я лежала на кровати в темноте, слушая кашель матери и молчание отца, вдыхая запах простыни, натянутой до носа, я подумала, что она не знает его так, как я. Я знаю, какой он на самом деле.

* * *

Моя учительская жизнь началась в церкви Святого Луки. Я изо всех сил старалась выбросить из головы комментарий Сильви и окончила колледж, представляя, как Том будет гордиться мной, узнав, что я стала учительницей. У меня не было оснований думать, что он будет мной гордиться, но это не мешало представлять, как он возвращается домой с полицейской подготовки и идет по тропинке семьи Берджесс: его куртка небрежно перекинута через плечо, а он что-то тихонько насвистывает. Он берет Сильви на руки и крутит ее (в моих фантазиях брат и сестра были лучшими друзьями), затем заходит в дом, чмокает миссис Берджесс в щеку и вручает ей подарок, который тщательно подобрал (Attar of Roses «Коти» или что-то более пикантное, «Шалимар»), а мистер Берджесс стоит в гостиной и пожимает сыну руку, заставляя его краснеть от удовольствия. Только тогда он садится за стол, на котором чайник и торт «Мадейра», поставленные перед ним, и спрашивает, знает ли кто-нибудь, как я поживаю. Сильви отвечает: «Она теперь школьная учительница. Честно говоря, Том, ты вряд ли ее узнаешь». И Том улыбается тайной улыбкой и кивает; он глотает чай, качая головой, и говорит: «Я всегда знал, что она способна на что-то хорошее».

Эта фантазия была у меня в голове, когда я шла по Квинс-Парк-роуд в утро первого дня моей новой работы. Хотя кровь бурлила в моих конечностях, а ноги готовы были подвернуться в любой момент, я шла как можно медленнее, чтобы не вспотеть. Я убедила себя, что, как только начнется семестр, станет холодно и, возможно, влажно, поэтому надела шерстяную жилетку и несла в руке толстый кардиган Fair Isle[11]. На самом деле утро было пугающе ярким. Солнце освещало высокую школьную колокольню и ярко подсвечивало красные кирпичи, и все оконные стекла смотрели на меня, когда я проходила через ворота.

Я приехала очень рано, поэтому во дворе не было детей. Летом школа была закрыта на несколько недель, но, даже несмотря на это, когда я вошла в длинный пустой коридор, меня сразу же охватил запах сладкого молока и меловой пыли, смешанной с запахом детского пота, который имеет особый, грязный аромат. С тех пор каждый день я приходила домой с этим запахом в волосах и на одежде. Когда ночью опускала голову на подушку, вокруг меня расплывался запах классной комнаты. Я никогда полностью не принимала этот запах. Я научилась терпеть его, но никогда не переставала замечать. То же самое и с запахом станции на Томе. Как только возвращался домой, он снимал рубашку и стирал ее. Мне всегда это в нем нравилось. Хотя сейчас я думаю, что он мог оставить свою рубашку ради тебя, Патрик. Что тебе, возможно, понравилась бы вонь отбеливателя и крови.

В то утро, дрожа в коридоре, я взглянула на большой гобелен святого Луки на стене; позади него стоял бык, а впереди – осел. Его мягкое лицо и аккуратно подстриженная борода ничего не значили для меня. Я, конечно, подумала о Томе, о том, как он стоял бы, с решительно выдвинутым подбородком, о том, как он закатал бы рукава, чтобы показать свои мускулистые предплечья, и я также подумала о том, чтобы сбежать домой. Пока шла по коридору, постепенно ускоряя темп, я увидела, что каждая дверь помечена именем учителя, но ни одно из них не походило на имя, которое я знала, или имя, которое могла себе представить. Мистер Р. А. Коппард, М.А.[12] (Оксон) – на одном. Миссис Т. Р. Пикок – на другом.

Затем послышались шаги позади меня и голос:

– Привет, я чем-то могу вам помочь? Вы новенькая?

Я не обернулась. Все еще смотрела на имя Р. А. Коппарда и задавалась вопросом, сколько времени мне понадобится, чтобы пробежать по всему коридору обратно к главному входу и выйти на улицу.

Но голос был настойчивым.

– Я говорю, вы – мисс Тейлор?

Передо мной стояла женщина, которой, по моим оценкам, было чуть больше двадцати, и улыбалась. Она была высокой, как и я, и ее волосы были совершенно черными, прямыми и ровными. Казалось, что их вырезали по контуру перевернутой чаши вокруг ее головы, точно так же, как отец делал с моими братьями. На ее губах была очень яркая красная помада. Положив руку мне на плечо, она объявила:

– Я Джулия Харкорт. Пятый класс.

Когда я не ответила, она улыбнулась и добавила:

– Вы мисс Тейлор, не так ли?

Я кивнула. Она снова улыбнулась, ее аккуратный носик сморщился. Ее кожа была загорелой, и, несмотря на то что на ней были довольно устаревшее зеленое платье без талии и коричневые кожаные туфли на шнуровке, в ее облике было что-то яркое. Возможно, это светлое лицо и еще более яркие губы; в отличие от большинства учителей в школе Святого Луки, Джулия никогда не носила очки. Иногда я задавалась вопросом – возможно, их носят для эффекта, позволяя себе, например, яростно смотреть сквозь стекла или снимать, для того чтобы ткнуть в сторону нарушителя школьных правил. Признаюсь тебе сейчас, Патрик, что в течение моего первого года в школе я даже собиралась инвестировать в одни.

– Подготовительная школа находится в другой части здания, – сказала она. – Вот почему вы не можете найти свое имя ни на одной из этих дверей.

Все еще держа меня за плечо, она добавила:

– Первый день всегда ужасен. Когда я начинала, был полный хаос. Но вы справитесь.

Когда я не ответила, она позволила руке упасть с моего плеча и сказала:

– Сюда. Я покажу вам.

Я на мгновение застыла, наблюдая, как Джулия уходит, размахивая руками, будто прогуливается по Саут-Даунсу[13], а затем последовала за ней.

Патрик, ты чувствовал это в свой первый день в музее? Как будто они хотели нанять кого-то другого, но из-за некой административной ошибки письмо о назначении было отправлено на твой адрес? Это, конечно, сомнительно, но именно так я себя чувствовала. И я также была уверена, что меня вот-вот вырвет. Мне было интересно, как мисс Джулия Харкорт справится с этим: когда взрослая женщина внезапно побледнеет, вспотеет и извергнет свой завтрак на полированную плитку коридора, забрызгав кончики своих аккуратных шнурков.

Однако меня не вырвало. Вместо этого я последовала за мисс Харкорт из начальной школы в подготовительную, у которой был отдельный вход в задней части здания.

Класс, в который она меня привела, был очень светлым, и даже в тот первый день я увидела, что это его качество использовалось недостаточно. Длинные окна были наполовину замаскированы шторами в цветочек. Я не сразу разглядела пыль на шторах, но почувствовала ее запах. Пол был деревянным и не так блестел, как в коридоре. В центре комнаты висела черная доска, на которой все еще можно было увидеть почерк другого учителя: заглавными буквами в верхнем левом углу было выведено «июль 1957 года». Перед доской стояли большой письменный стол и стул, рядом с которым находился водонагреватель, огороженный проволокой. За каждым рядом невысоких детских парт помещались щербатые деревянные стулья. Другими словами, все казалось удручающе обычным, если не обращать внимания на яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески.

Только когда я вошла внутрь (направленная мисс Харкорт), я увидела особую зону моего нового класса. В углу, за дверью, между задней стенкой буфета и окном, лежали коврик и несколько подушек. Ни в одном из классов, в которые я заходила во время обучения, не было ничего подобного, и, осмелюсь сказать, я сделала шаг назад от неожиданности.

– Ах да, – пробормотала мисс Харкорт. – Я полагаю, что женщина, которая преподавала здесь до вас, – мисс Линч – читала сказки.

Я смотрела на красно-желтый коврик и пухлые, взбитые подушки в тон и представляла мисс Линч, окруженную обожающим ее выводком, когда она по памяти рассказывала «Алису в Стране чудес».

– Мисс Линч была неординарной. Довольно приятной, я думаю, хотя были и недовольные. Может быть, вы предпочтете, чтобы все это убрали? – Она улыбнулась. – Мы можем попросить смотрителя избавиться от этого уголка. В конце концов, слушать они могут и сидя за партами.

Я сглотнула и наконец набрала достаточно воздуха, чтобы заговорить.

– Пусть останется, – сказала я. В пустом классе мой голос прозвучал очень тихо. Я внезапно осознала, что все, чем мне нужно было заполнить пространство, – это мои слова, мой голос; голос, который – я была в этом убеждена в тот момент – я не слишком умела контролировать.

– На ваше усмотрение, – прощебетала Джулия, поворачиваясь на каблуках. – Удачи. Увидимся на перерыве.

Она отсалютовала, закрывая дверь, кончики ее пальцев коснулись прямой челки.

Снаружи зазвучали детские голоса. Я подумала о том, что хочу закрыть все окна, чтобы не слышать эти звуки, но пот на верхней губе помешал мне сделать это в столь теплый день. Я положила сумку на стол. Потом передумала и положила ее на пол. Хрустнула костяшками пальцев, посмотрела на часы. Без пятнадцати девять. Я ходила по комнате, разглядывая стены, пытаясь сфокусироваться хоть на каком-нибудь совете из колледжа. Выучить все их имена как можно быстрее и почаще их использовать – вот все, что приходило мне в голову. Я остановилась у двери и посмотрела на висевшую над ней репродукцию «Благовещения» Леонардо в рамке. Что, подумала я, скажут шестилетние дети? Скорее всего, они будут восхищаться мускулистыми крыльями ангела Гавриила и ломать голову над легкостью лилии, как это делала я. И, как и я, они, вероятно, очень мало понимают, через что должна была пройти Дева Мария.

Дверь под изображением Богородицы открылась, и появился маленький мальчик с черной челкой, похожей на след от ботинка на лбу.

– Могу я войти? – спросил он.

Моим первым побуждением было завоевать его любовь, сказав: «Да, да, пожалуйста, входи», – но я сдержалась. Впустит ли мисс Харкорт мальчика до звонка? Разве это не было нахальством – обратиться ко мне в такой манере? Я осмотрела его с головы до ног, пытаясь угадать его намерения. Черные волосы, похожие на след от ботинка, не сулили ничего хорошего, но его глаза светились и ноги все еще были по другую сторону дверного проема.

– Тебе придется подождать, – ответила я, – пока не прозвенит звонок.

Он посмотрел в пол, и на какое-то ужасное мгновение мне показалось, что он сейчас всхлипнет, но он захлопнул дверь, и я услышала стук его ботинок в коридоре. Я знала, что мне следует вернуть его; крикнуть, чтобы он немедленно прекратил бегать и вернулся сюда, чтобы получить наказание. Но вместо этого я подошла к своему столу и попыталась успокоиться. Я должна была подготовиться. Я взяла резиновую губку и убрала остатки «июля 1957 года» с доски. Выдвинула ящик стола и вытащила из него бумагу. Возможно, она понадобится мне позже. Тут я решила, что нужно проверить свою перьевую ручку. Я провела ею по бумаге и тут же оросила стол черными блестящими точками. Когда потерла их, мои пальцы почернели. Потом почернели ладони, когда я попыталась стереть чернила с пальцев. Я подошла к окну, надеясь высушить их на солнце.

По мере того, как я наводила порядок и украшала свой письменный стол, шум детей, игравших во дворе, неуклонно возрастал. Мне казалось, что теперь он был достаточно громким и угрожал затопить всю школу. Мое внимание привлекла девочка, стоявшая в углу двора. Одна ее косичка казалась длиннее другой. Я отступила от окна и проклинала себя за свою робость. Я была учителем. Это она должна была отвернуться от моего взгляда.

Затем во двор вышел человек в сером пальто и очках в роговой оправе, и произошло чудо. Шум полностью прекратился еще до того, как мужчина достал свисток. И дети, которые кричали от азарта в какой-то игре или просто стояли под деревом у школьных ворот, побежали и стали выстраиваться стройными рядами. Последовала минутная пауза, и я услышала шаги других учителей по коридору, уверенный стук открывавшихся и закрывавшихся дверей других классов и голос женщины, которая, смеясь, сказала: «Всего полтора часа до перерыва на кофе!», – прежде чем захлопнулась дверь.

Я встала перед дверью своего класса. Казалось, что все это очень далеко от меня, и, когда дети маршем подошли ближе, я внимательно вгляделась в эту сцену, надеясь сохранить ощущение дистанции в моей памяти на ближайшие минуты. Волна голосов начала постепенно нарастать снова, но вскоре была остановлена мужчиной, гаркнувшим: «Тишина!». Начали открываться двери, зацокали и заскрипели ботинки по дереву. Детям разрешили войти в классы.

Думаю, было бы неправильно называть то, что я чувствовала, паникой. У меня не было тошноты, я не вспотела, как тогда, в коридоре с Джулией. Вместо этого меня захватила полная пустота. Я не могла сдвинуться с места, чтобы открыть дверь детям, или подойти к столу. Я снова задумалась о своем голосе, пыталась понять, где именно он спрятался, где я могла бы его найти, если бы отправилась искать. С таким же успехом я могла посмотреть сон и, кажется, даже на минуту закрыла глаза, надеясь, что, когда снова их открою, мне все станет ясно; мой голос вернется, и мое тело сможет двигаться в правильном направлении.

Первое, что я увидела, открыв глаза, – это мальчик, который прижался щекой к стеклянной двери. Но все равно мои конечности не двигались, поэтому я вздохнула с облегчением, когда дверь открылась и мальчик с челкой, похожей на след от ботинка, снова спросил с намеком на ухмылку:

– А теперь мы можем войти?

– Можете, – сказала я, поворачиваясь к доске, чтобы не смотреть, как они заходят в класс. Все эти крохотные тельца, ищущие во мне разум, справедливость и наставления! Ты можешь себе это представить, Патрик? В музее никогда не встречаешься со своей аудиторией, не так ли? В классе же сталкиваешься с ней постоянно.

Пока они разбредались по местам, шептались, хихикали, скребли ножками стульев, я взяла мел и написала, как меня учили в колледже: дату в левом углу доски. А потом по какой-то странной причине меня осенило, что я могу написать имя Тома вместо своего. Я так привыкла писать его имя каждую ночь в своей черной книжке – иногда образовывалась колонна из Томов и становилась стеной из Томов или шпилем из Томов, – что делать то же самое в этом общественном месте внезапно показалось совершенно возможным, а может, и разумным. Это шокировало бы маленьких кровососов. Моя рука зависла над доской, и – я ничего не могла с собой поделать, Патрик, – я рассмеялась. В классе воцарилась тишина, когда я наконец успокоилась.

Прошло мгновение, пока я собралась, затем мел коснулся доски и начал выписывать буквы; появился этот милый эхо-звук – такой тонкий и в то же время такой отчетливый, – пока я писала заглавными буквами:

«МИСС ТЕЙЛОР».

Я отступила и посмотрела на то, что написала моя рука. Буквы клонились к правой стороне доски, как будто они тоже хотели выбраться из комнаты.

«МИСС ТЕЙЛОР» – тогда и впредь мое имя.

Я не собиралась смотреть прямо на ряды лиц. Хотела сосредоточить свой взгляд на Деве Марии над дверью. Но вот они все, двадцать шесть пар глаз, направлены на меня, каждые абсолютно не похожи на других, но одинаково напряженные. Несколько человек выделялись: мальчик с челкой, похожей на след от ботинка, сидел в конце второго ряда и ухмылялся; в центре первого ряда – девочка с копной черных кудряшек и таким бледным и худым лицом, что мне потребовалось какое-то время, чтобы отвести взгляд от нее; а в последнем ряду сидела девочка с грязным бантом в волосах, руки которой были скрещены, а вокруг рта собрались глубокие морщинки. Когда я поймала ее взгляд, она – в отличие от остальных – не отвернулась. Я хотела приказать ей сразу же разжать руки, но передумала. «У меня будет еще много времени, чтобы разобраться с такими девчонками», – подумала я. Как же я ошибалась. Даже сейчас я жалею, что позволила Элис Рамбольд уйти безнаказанной в тот первый день.

* * *

Пока я пишу, происходит что-то странное. Я все время говорю себе, что пишу отчет, объясняющий мои отношения с Томом и все остальное, что с ними связано. Конечно, обо всем остальном – о чем вообще идет речь – очень скоро станет намного труднее писать. Но я неожиданно обнаружила, что получаю огромное удовольствие. У меня появилась цель, которой не было с тех пор, как я ушла из школы. Я также записываю все, что может быть тебе совсем неинтересно, Патрик. Но это неважно. Я хочу все это запомнить: и для себя, и для тебя.

И, пока пишу, мне любопытно, хватит ли у меня когда-нибудь смелости прочитать тебе это. Это всегда было моим планом, но чем ближе я подхожу ко всему остальному, тем менее вероятным это кажется.

Ты усердно отказывался смотреть телевизор этим утром, хоть я и переключила его с «Сегодня утром», которое мы оба ненавидим, на повторный показ «Время идет»[14] на BBC2. Тебе не нравится Дама Джуди Денч[15]? Я думала, всем нравится Джуди. Мне казалось, что ее сочетание классического актерства и привлекательности (это «и» в ее имени так много говорит, не так ли?) сделало ее неотразимой. А потом случилось недоразумение с размокшими кукурузными хлопьями, опрокинутой чашей, из-за которой Том тяжко ухмыльнулся. Я знала, что тебе не очень-то удобно завтракать, сидя за столом, даже с этими специальными столовыми приборами и кучей подушек, которые я подкладываю, чтобы тебе было удобнее, по совету медсестры Памелы. Должна сказать, мне трудно сосредоточиться на том, что она говорит, настолько я заинтригована длинными шипами, торчащими из ее век. Я знаю, что для пухлых блондинок лет двадцати нет ничего необычного в том, чтобы носить накладные ресницы, но это очень странное сочетание: яркая белая форма Памелы, ее практичность и ищущие веселья глаза. Она постоянно сообщает мне, что приходит каждое утро и вечер на час, дабы у меня было то, что она называет «тайм-аутом». Однако я не беру тайм-аут, Патрик: я использую время, чтобы писать все это. В любом случае это Памела посоветовала мне как можно чаще поднимать тебя с постели, предлагая присоединиться к «семейному столу». Но я могла видеть, что твоя рука была совершенно неуправляема, когда ты поднес ложку к лицу этим утром. Я хотела остановить тебя, протянуть руку и поддержать твое запястье, но ты посмотрел на меня до того, как ложка коснулась губ, и твои глаза так светились почему-то, отчего – я не смогла понять. Тогда я думала, что это был гнев, но теперь кажется, не было ли это какой-то просьбой; я отвлеклась. А затем – бац! – молоко потекло на твои колени и попало на туфли Тома.

Памела утверждает, что слух – последнее из чувств, которое страдает после перенесенного инсульта. «Даже если вы не можете говорить, вы отлично слышите», – сказала она. Это должно быть похоже на младенчество, когда малыш способен понимать чужие слова, но пока не может заставить свой рот принимать формы, необходимые для полноценного общения. Интересно, как долго ты выдержишь это? Об этом никто ничего не сказал. Фраза «никто не может сказать» отвратительна. Как скоро он встанет на ноги, доктор? Никто не может сказать. Как скоро он снова сможет говорить? Никто не может сказать. Будет ли у него еще один удар? Никто не может сказать. Сможет ли он когда-нибудь полностью восстановиться? Никто не может сказать. Врачи и медсестры все говорят о следующих шагах: физиотерапии, логопедии, консультировании, даже если появится депрессия, о которой нас предупреждали, – но никто не готов прогнозировать, какова вероятность того, что хоть что-то из этого действительно сработает.

Я считаю, твоя самая большая надежда на выздоровление заключается в том, чтобы просто оказаться здесь, под этой крышей.

Конец сентября 1957 года. Раннее утро у школьных ворот, а небо все еще больше желтое, чем голубое. Тучи над колокольней рассыпались, а лесные голуби мурлыкали свою страшно тоскливую песню: «Ох-у-ух-ух-ох-ох». И вот Том вернулся ко мне.

К тому времени я преподавала уже несколько недель и привыкла к школьному распорядку. Мои ноги окрепли, и я научилась контролировать дыхание. Но при виде Тома мой голос исчез окончательно.

– Марион!

Я столько раз представляла себе его мужественное лицо, его белоснежную улыбку, его обнаженные крепкие предплечья, и вот он здесь, на террасе Королевского парка, стоит передо мной и выглядит меньше, чем мне казалось, но более утонченным; после почти трехлетнего отсутствия лицо его похудело и он выпрямился.

– Я подумал, не наткнусь ли на тебя. Сильви сказала мне, что ты начала преподавать здесь.

Элис Рамбольд протиснулась мимо нас, напевая: «Доброе утро, мисс Тейлор», – и я попыталась взять себя в руки.

– Не бегай, Элис. – Я не сводила глаз с ее плеч и спросила Тома: – Что ты здесь делаешь?

Он одарил меня легкой улыбкой.

– Я просто… гулял по Королевскому парку и хотел взглянуть на старую школу.

Даже тогда я не слишком поверила этой отговорке. Неужели он на самом деле пришел сюда, чтобы увидеть меня? Он разыскивал меня? От этой мысли у меня перехватило дыхание. Мы оба молчали какое-то время, а потом мне удалось сказать:

– Ты теперь полицейский, не так ли?

– Верно, – сказал он. – Полицейский констебль Берджесс к вашим услугам.

Он засмеялся, но я видела, что он был горд.

– Разумеется, я все еще на испытательном сроке, – добавил он.

Затем он осмотрел меня с головы до ног, довольно нагло, не торопясь. Мои руки сжали корзину с книгами, пока я ждала, пытаясь прочитать приговор на его лице. Но, когда его глаза снова встретились с моими, выражение его лица осталось прежним: ровным и слегка закрытым.

– Прошло столько времени. Все изменилось, – сказала я, надеясь сделать комплимент, каким бы неискренним он ни казался.

– Правда? – После паузы он добавил: – Ты – точно да.

Затем быстро, прежде чем я успела сильно покраснеть:

– Что ж, полагаю, мне не следует тебя задерживать.

Сейчас мне кажется, что он посмотрел на свои часы, но это может быть неправдой.

У меня был выбор, Патрик. Я могла бы быстро попрощаться и провести остаток дня, желая, чтобы у нас было больше времени вместе. Или… или могла бы рискнуть. Я могла бы сказать ему кое-что интересное. Он вернулся и стоял передо мной во плоти, и я могла воспользоваться своим шансом. Я стала старше, сказала я себе; мне было двадцать лет, я была рыжая, с причесанными кудрями. На моих губах была помада (светло-розовая, но все же помада), и я была в синем платье с юбкой-трапецией. Стоял теплый сентябрьский день, совершенно подарочный, когда свет мягкий, а солнце сияет совсем по-летнему. «Ох-у-ух-ух-ох-ох», – пели лесные голуби. Я вполне могла позволить себе рискнуть.

Поэтому я сказала:

– Когда ты собираешься научить меня плавать?

Он рассмеялся. Его смех заглушил все вокруг: детские крики на школьном дворе, песни голубей. И он дважды хлопнул меня по спине. С первым ударом я чуть не упала на него вперед: воздух вокруг меня стал очень теплым, и я почувствовала запах «Виталиса», – но на второй я взяла себя в руки и рассмеялась в ответ.

– Я забыл об этом, – сказал он. – Ты все еще не умеешь плавать?

– Я ждала, что ты меня научишь.

Он издал последний, довольно неуверенный, смешок.

– Держу пари, ты действительно хороший учитель.

– Да. И мне нужно уметь плавать. Я должна присматривать за детьми в бассейне.

Это, конечно, была ложь, и я старалась смотреть Тому прямо в лицо, когда произносила ее.

Он еще раз хлопнул меня по спине, но уже легко. Раньше он часто делал это, и меня волновало тепло его ладони между моими лопатками, но теперь я думаю, не было ли это способом держать меня на расстоянии вытянутой руки.

– Ты серьезно?

– Да.

Он прижал руку к волосам – теперь более коротким, менее густым, более податливым после армии, но все еще с той волной, которая грозила вырваться на свободу в любой момент, – и посмотрел на дорогу, словно ища ответа.

– Ты не против начать в море? Для новичков, конечно, это не рекомендуется, но сейчас вода настолько теплая, что было бы стыдно не делать этого. А соль способствует плавучести.

– Море – отлично. Когда?

Он снова осмотрел меня с головы до ног, и на этот раз я не покраснела.

– В субботу в восемь, хорошо? Встретимся между пирсами. У молочного бара.

Я кивнула.

Он снова засмеялся.

– Не забудь купальник, – сказал он, уже шагая по дороге.

В субботу утром я встала рано. Я хотела бы сказать тебе, что всю ночь мечтала оказаться на волнах с Томом, но это было бы неправдой. Я не помню, что мне снилось, но, вероятно, это была школа: мне казалось, я забыла, что должна была преподавать, или оказалась заперта в шкафу с канцелярскими принадлежностями, не имея возможности выйти и увидеть, какой хаос создали дети. В то время все мои сны были примерно об этом, как бы мне ни хотелось мечтать о нас с Томом в море, о том, как мы вдвоем покачиваемся на волнах.

Итак: я встала рано, мне снились парты, мел и картонные крышки молочных бутылок, проткнутые соломинкой; из окна я увидела, что утро не выглядит многообещающим. Стоял мягкий сентябрь, но он уже подходил к концу, и когда я проходила мимо садов Виктории, трава была мокрой. Я, конечно, приехала очень рано; вероятно, еще не было семи, и это добавляло восхитительного ощущения, будто я делаю что-то тайное. Я оставила своих родителей спать и никому не сказала, куда иду. Я была вдали от дома, вдали от семьи, вдали от школы, и весь день был впереди.

Чтобы скоротать время (оставалось еще не меньше сорока минут до наступления назначенного часа – восьми утра), я прогуливалась по фронту. Я прошла от Дворца до Западного пирса, и в то утро гранд-отель во всей своей свадебной белизне, с его портье, уже стоявшим по стойке смирно снаружи, в комплекте с цилиндром и перчатками, выглядел для меня невероятно обычным. Я не испытывала привычной грусти, проходя мимо гранд-отеля: тоски по тихим комнатам с пальмами в горшках и коврами по щиколотку, по тихим колокольчикам, в которые звонят дамы в жемчугах (потому что именно так я представляла себе это место, подпитываемое, я полагаю, фильмами с Сильвией Симс[16] в главной роли), – нет; гранд мог оставаться на месте, светясь деньгами и удовольствием. Для меня это ничего не значило. Я была счастлива пойти в молочный бар между пирсами. Разве Том не оглядел меня с головы до ног, не охватил меня глазами? Разве он не собирался появиться: чудесно высоким, выше меня, и немного похожим на Кирка Дугласа[17]? (Или это был Берт Ланкастер[18]? Эта челюсть, эта сталь в глазах… Я так и не смогла решить, на кого из этих двоих он больше похож.) В тот момент я была очень далека от того, что Сильви рассказывала мне о Томе на скамейке в Престон-парке. Я была молодой женщиной в узком лифчике с острым краем, с желтой шляпой в корзине, готовой встретить своего недавно вернувшегося возлюбленного для того, чтобы поплавать с ним утром втайне от всех.

Так я думала, стоя у вывески молочного бара и глядя на море. Я поставила перед собой небольшой вызов: смогу ли не смотреть в сторону Дворцовой пристани так, будто знаю, что он придет? Не сводя глаз с воды, я представила, как он выходит из моря, словно Нептун, наполовину задрапированный, его шея усеяна ракушками, краб свисает с его волос; Том берет краба в руку и отбрасывает в сторону, отмахиваясь от волн. Он бесшумно идет ко мне по пляжу, не обращая внимания на острую гальку, берет меня на руки и уносит обратно туда, откуда пришел. Я захихикала над собой, и только вид Тома – настоящего, живого, дышащего, ходящего по суше Тома – остановил меня. На нем была черная футболка, а через плечи было перекинуто выцветшее коричневое полотенце. Увидев меня, он коротко помахал рукой и указал путь, которым пришел.

– В клубе есть раздевалка! – крикнул он. – Сюда, под арки.

И, прежде чем я успела ответить, он пошел в указанном направлении.

Я осталась стоять у молочного бара, все еще представляя, как Нептун-Том выходит из моря, капает солью, орошает берег водой и морскими существами из какого-то глубокого темного мира внизу.

Не оборачиваясь, он крикнул: «У меня нет целого дня!», – и я последовала за ним, торопясь и ничего не говоря, пока мы не достигли металлической двери в арках.

Затем он повернулся и посмотрел на меня.

– Ты ведь взяла шляпу?

– Конечно.

Он отпер дверь и толкнул ее.

– Тогда спускайся, когда будешь готова. Я пошел.

Я вошла внутрь. Место было похоже на пещеру, сырую и пахнущую мелом, с отслаивающейся краской с потолка и ржавыми трубами, идущими вдоль одной стены. Пол был все еще влажным, и я вздрогнула. Я повесила кардиган на крючок в глубине комнаты и расстегнула платье. Я выросла из красного купального костюма, который был на мне тогда на пляже много лет назад, и купила у Питера Робинсона ярко-зеленый костюм в завитках. Я была очень довольна, когда примерила его в магазине: чашки бюстгальтера сделаны из чего-то, напоминающего резину, а короткая юбка со складками прикреплена к талии. Но здесь, в темноте раздевалки, на стене не было зеркала, только список заплывов с названиями и датами (я заметила, что Том выиграл последний), поэтому, натянув на голову цветочную шляпу и сложив платье на скамейке, я вышла на улицу, обернувшись полотенцем.

Солнце поднялось выше, и море приобрело тусклый блеск. Прищурившись, я увидела, как голова Тома покачивается на волнах. Я смотрела, как он выходит из моря. Стоя на мелководье, он откинул волосы назад и потер руками вверх-вниз по бедрам, как будто пытаясь согреться.

Я чуть не упала, и пришлось схватить полотенце, чтобы оно не свалилось на землю. Мне удалось пройти половину пляжа в сандалиях. Хруст и треск камешков убедили меня, что все это – реальность и действительно происходит со мной: я приближалась к морю и приближалась к Тому, на котором были только синие полосатые плавки.

Он подошел, чтобы поприветствовать меня, и сжал мой локоть, помогая сохранить равновесие.

– Приятная шляпка, – сказал он с легкой улыбкой, а затем, взглянув на мои сандалии: – Их придется снять.

– Я знаю.

Я старалась, чтобы мой голос казался легким и немного насмешливым, как у него. В те дни, Патрик, голос Тома редко можно было назвать серьезным; в нем всегда было много взлетов и падений, изящества, почти музыкальности (несомненно, именно так ты это слышал), так что невозможно было полностью поверить в то, что он говорил. С годами его голос потерял часть своей музыкальности: отчасти, я думаю, из-за того, что с вами случилось; но даже сейчас порой за его словами скрывается смех, который просто ждет, чтобы ускользнуть.

– Окей. Пойдем вместе. Не думай об этом слишком много. Держись за меня. Мы просто привыкаем к воде. Сегодня не так холодно, на самом деле довольно тепло, здесь всегда теплее всего в это время года и очень спокойно, так что все в порядке. Не о чем беспокоиться. Тут очень мелко, так что придется немного пройтись. Готова?

Это было самое длинное высказывание, что я когда-либо слышала от него, и меня немного удивил его бодрый профессионализм. Он использовал тот же мягкий тон, что и я, когда пыталась убедить учеников прочитать следующее предложение в учебнике не спотыкаясь. Я поняла, что из Тома выйдет хороший полицейский. У него было умение произносить слова так, словно он все контролировал.

– Ты делал это раньше? – спросила я. – Учил людей плавать?

– В армии и в Сэндгейте. Некоторые мальчишки никогда раньше не заходили в воду. Я помог им намочить головы, – он коротко рассмеялся.

Несмотря на заверения Тома, вода оказалась очень холодной. Когда я вошла в нее, все мое тело сжалось и у меня перехватило дыхание. Камни вонзились в ноги, а вода тут же охладила кровь, отчего кожа покрылась мурашками, а зубы застучали. Я попыталась сосредоточиться на том месте, где пальцы Тома прикасались к моему локтю, и сказала себе, что нашего контакта достаточно, чтобы все это окупилось.

Том, конечно же, не заметил ни ледяной воды, ни остроты камней. Когда он вошел в море и волны столкнулись с его бедрами, я подумала о том, какое у него упругое тело. Он вел меня и поэтому был немного впереди; это позволило мне внимательно рассмотреть его, при этом мне удалось унять дрожавшую челюсть и дышать, несмотря на холод, с каждым шагом обрушивавшийся на мое тело. Так много Тома в волнах, прыгавших по поверхности воды. Так много тела, Патрик, и все это сияло тем ярким сентябрьским утром. Он позволил воде биться о свою грудь, все еще держа меня за локоть. Все двигалось, и Том тоже двигался: он двигался вместе с морем или против него, как он хотел, в то время как я почувствовала волну слишком поздно и едва смогла удержать равновесие.

Он оглянулся.

– Ты в порядке?

Я кивнула, потому что он улыбнулся мне.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Что, Патрик, я могла ответить ему?

– Нормально, – сказала я. – Немного холодно.

– Хорошо. Ты хорошо справляешься. Теперь мы немного поплаваем. Все, что ты должна делать, – следовать за мной, и когда будем достаточно глубоко, позволь своим ногам оторваться от дна, а я поддержу тебя, просто чтобы ты могла почувствовать, на что это похоже. Хорошо?

Хорошо? Когда он спросил меня об этом, его лицо было настолько серьезным, что было трудно удержаться от смеха. Как я могла отказаться от того, чтобы Том держал меня?

Мы пошли дальше, и вода уже облизывала мои бедра и поясницу своим ледяным языком. Затем море дошло до моих подмышек, начало плескаться около рта, оставляя соленый след на губах. В этот момент Том положил руку мне на живот и надавил.

– Поднимай ноги, – скомандовал он.

Мне не нужно говорить тебе, Патрик, что я повиновалась, совершенно завороженная огромной силой этой руки на моем животе и глазами Тома, голубыми и меняющимися, как море. Я позволила ногам приподняться, соль и морские качели унесли меня вверх. Рука Тома была как устойчивая платформа. Я пыталась держать голову над волнами, на секунду все идеально сбалансировалось на плоской руке Тома, и я услышала, как он сказал:

– Хорошо. Ты почти плаваешь.

Я повернулась и кивнула ему – мне хотелось увидеть его лицо, улыбнуться ему и заставить улыбнуться в ответ (гордый учитель – лучший ученик!), – и тут море накрыло мое лицо, и я ничего не увидела. В панике я потеряла его руку; вода хлынула мне в нос, мои руки и ноги извивались, пытаясь нащупать какую-то опору, и я почувствовала, как что-то мягкое оказалось под моей ногой – пах Тома, я знала это даже тогда, – и я оттолкнулась от него, сумела вынырнуть, чтобы подышать воздухом. Услышала, как Том что-то кричал, а затем, когда я снова погрузилась в воду, его руки схватили меня за талию и вытащили из воды, так что моя грудь оказалась рядом с его лицом, а я все еще боролась, задыхаясь; только когда услышала его слова: «С тобой все в порядке, я тебя держу» слегка раздраженным тоном, перестала сопротивляться и цепляться за его плечи; моя цветочная шляпа болталась на голове как кусок кожи.

Он молча отнес меня к берегу, и, когда бросил на него, я не могла смотреть ему в лицо.

– Посиди минутку, – сказал он.

– Извини, – выдохнула я.

– Передохни, и мы попробуем еще раз.

– Опять? – Я взглянула на него. – Ты шутишь?

Он провел пальцем по носу.

– Нет, – сказал он. – Я не шучу. Ты должна вернуться.

Я посмотрела на пляж; тучи сгущались, и совсем не потеплело.

Том протянул мне руку.

– Давай, – сказал он. – Только раз. – Он улыбнулся. – Я даже прощу тебя за то, что ты ударила меня ногой.

Как я могла отказаться?

После этого каждую субботу мы встречались в одном и том же месте, и Том пытался научить меня плавать. Я всю неделю ждала этого часа с Томом в море и, даже когда стало намного холоднее, чувствовала тепло в себе, жар в груди, который заставлял меня двигаться в воде, заставлял проплыть эти несколько гребков в сторону ожидавшей меня руки. Ты не удивишься, узнав, что я сознательно медленно училась, и, когда погода ухудшилась, мы были вынуждены продолжать наши уроки в бассейне, хотя Том все еще плавал в море каждый день. И постепенно мы начали разговаривать. Он рассказал, что пошел в полицию потому, что это была не армия, все говорили, что он должен пойти туда, учитывая его рост и физическую форму, и это было лучше, чем работать на фабрике Аллана Уэста. Но я чувствовала, что он гордился своей работой и ему нравились ответственность и даже опасность, связанная с ней. Казалось, он тоже интересовался моей работой; он много спрашивал о том, как я учу детей, и я пыталась дать ему ответы, которые звучали бы разумно, но не отталкивали. Мы говорили о Лайке, собаке, которую русские только что отправили в космос, и о том, как нам обоим было ее жалко. Том сказал, что хотел бы отправиться в космос, я помню это и помню, как сказала: «Может быть, однажды ты это сделаешь», – а он истерически рассмеялся над моим оптимизмом. Иногда мы говорили о книгах, но здесь я всегда проявляла больший энтузиазм, чем Том, поэтому старалась не говорить слишком много. Но ты не представляешь, Патрик, как окрыляюще – даже смело – было говорить об этих вещах с Томом! Раньше я всегда думала, что лучше помалкивать о том, что сейчас назвала бы своими культурными интересами. Чересчур много разговоров о таких вещах было равносильно их выставлению напоказ, распространению идей. С Томом все было иначе. Он хотел слышать об этих вещах, потому что хотел быть их частью. Мы оба жаждали этого мира, и тогда казалось, что Том может быть моим партнером в каком-то новом, пока еще неопределенном, приключении.

Однажды, когда мы шли вдоль бассейна обратно к раздевалкам, оба завернутые в полотенца, Том внезапно спросил:

– А как насчет искусства?

Я немного разбиралась в искусстве – училась на уровне A в школе, мне нравились импрессионисты, особенно Дега, и некоторые итальянские художники. Поэтому я сказала:

– Мне это нравится.

– Я хожу в картинную галерею.

Это был первый раз, когда Том рассказал мне о чем-либо, чем он занимался – кроме плавания, – в свободное время.

– Я мог бы действительно заинтересоваться этим, – сказал он. – Я никогда раньше не смотрел на картины, понимаешь? Я имею в виду: зачем мне это?

Я улыбнулась.

– Но теперь смотрю и, думаю, вижу там что-то особенное.

Мы подошли к двери раздевалки. По спине капала холодная вода, и я задрожала.

– Это звучит глупо? – спросил он.

– Нет, это звучит хорошо.

Он ухмыльнулся.

– Я знал, что ты так думаешь. Это отличное место. Любые виды картин. Думаю, тебе понравится.

Наше первое свидание будет в картинной галерее? Не идеальное место, но это может стать началом, подумала я. Итак, лучезарно улыбаясь, я сняла шапочку для плавания и встряхнула волосами, как хотелось надеяться, соблазнительно.

– Я хотела бы пойти.

– На прошлой неделе я видел эту огромную картину с морем. Похоже, я могу в нее запрыгнуть. На самом деле просто прыгай в него и плыви.

– Звучит замечательно.

– А еще там есть скульптура и акварель, хотя они мне не очень нравятся, и рисунки, которые выглядят незаконченными, но, думаю, они должны быть такими… Есть всякие виды.

Мои зубы стучали, но я продолжала улыбаться, уверенная в том, что сейчас последует приглашение.

Том засмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Извини, Марион. Тебе холодно. Я должен позволить тебе одеться. – Он провел пальцами по мокрым волосам. – В то же время в следующую субботу?

Так повторялось каждую неделю, Патрик. Мы разговаривали – тогда мы умели разговаривать, – а потом он оставлял меня, мокрую и замерзшую, и исчезал в городе, а мне оставалось только тащиться до холма Альбион и ждать уикенда с семьей. Иногда в субботу вечером или в воскресенье днем я встречала Сильви, но она все время была с Роем, и поэтому бо́льшую часть выходных я проводила, сидя на гагачьем пухе, читая или планируя уроки на следующую неделю. Я также проводила много времени у подоконника, глядя на наш крошечный дворик, вспоминая, как Том держал меня в воде, иногда замечая дрожь в занавесках одного из соседей и гадая, когда все это начнется.

* * *

Спустя пару месяцев Сильви и Рой объявили дату своей свадьбы. Сильви попросила меня стать подружкой невесты, и, несмотря на то что Фред дразнил меня, говоря, что я действительно должна быть преисполнена гордости, я с нетерпением ждала этого события. Это означало бы провести с Томом целый послеобеденный час.

Никто не использовал фразу «брак по залету», и Сильви мне не доверилась, но скорость подготовки наталкивала на мысль, что она в положении, и я предположила, что именно поэтому Роя уговорили пройти к алтарю в День всех святых. Конечно, лицо мистера Берджесса, ухмылявшееся и ржаво-красное, говорило об этом. И вместо роскошного трехъярусного торта и шампанского, которые мы с Сильви часто обсуждали, прием состоялся в доме Берджессов, с легким элем и булочками с сосисками для всех.

Ты бы рассмеялся, Патрик, увидев меня в наряде подружки невесты. Сильви позаимствовала его у кузины, которая была меньше меня, и платье едва доходило мне до колен; оно было настолько узким, что мне пришлось надеть корсет Playtex[19], прежде чем я смогла застегнуть молнию сзади. Оно было бледно-зеленого цвета, вроде того, который можно увидеть на засахаренном миндале, и не знаю, из какой ткани было сшито, но оно издавало мягкий хруст, когда я шла за Сильви в церковь. Сильви казалась хрупкой в своем парчовом платье и укороченной вуали; ее волосы выглядели совсем светлыми, и, несмотря на слухи, не было заметно хоть сколько-нибудь увеличившейся талии. Должно быть, она замерзла: стояло начало ноября, и холод пронизывал до костей. Мы обе несли маленькие букетики коричневатых хризантем.

Когда я шла по проходу, увидела Тома, который ровно, глядя в потолок, сидел на передней скамье. В сером фланелевом костюме, а не в плавках, он казался незнакомцем, и я улыбнулась, вспоминая, как видела тело, скрытое сейчас под жестким воротником и галстуком. Я смотрела на него, говоря себе: это будем мы. В следующий раз будем мы. И я внезапно живо представила все это: Том ждет меня у алтаря, оглядываясь через плечо с легкой улыбкой, когда я вхожу в церковь, мои рыжие волосы пылают в свете дверного проема. «Почему так долго?» – дразнит он, а я отвечаю: «Все лучшее стоит ожидания».

Том посмотрел на меня. Я отвела взгляд и попыталась вместо этого сосредоточиться на вспотевшей шее мистера Берджесса.

На той свадьбе все были пьяны, но Рой – сильнее остальных. Рой не был пьяницей. Он оперся на буфет в гостиной Сильви, поедая большие куски свадебного торта, глядя на своего новоявленного тестя. Несколькими минутами ранее тот крикнул: «Отстань от меня, старик!» – в неподвижную спину мистера Берджесса и отошел к буфету. Теперь в комнате было тихо, и никто не пошевелился, когда мистер Берджесс взял свою шляпу и пальто, встал в дверях и заявил ровным голосом: «Я не вернусь в этот дом, пока ты не уйдешь и не заберешь с собой мою дочь-шлюху».

Сильви сбежала наверх, и все взгляды обратились к Рою, сжимавшему остатки торта в кулаках. Том поставил пластинку Томми Стила и крикнул: «Кто-нибудь против?», пока я шла в комнату Сильви.

Рыдания Сильви были громкими и хриплыми, но, когда толкнула дверь, я была удивлена, обнаружив, что она не растянулась на кровати и не била кулаками по матрасу, а стояла перед зеркалом, полуобнаженная, лишь в нижнем белье, обнимая живот руками. Ее розовые трусики слегка провисали сзади, но бюстгальтер впечатляюще стоял. Сильви унаследовала выразительную грудь от матери.

Поймав мой взгляд в зеркале, она громко фыркнула.

– С тобой все в порядке? – спросила я, положив руку ей на плечо. Она отвернулась, ее подбородок задрожал от усилий, которые она прилагала, чтобы подавить очередные рыдания.

– Не обращай внимания на своего отца. Он чрезмерно эмоциональный. Сегодня он теряет дочь.

Сильви еще раз фыркнула, и ее плечи поникли. Я гладила ее по руке, пока она плакала. Через некоторое время она сказала:

– Это должно быть приятно.

– Что именно?

– Быть учителем. Всегда знать, что сказать.

Это меня удивило. Мы с Сильви никогда особо не обсуждали мою работу; большинство наших разговоров было о Рое, или о фильмах, которые мы видели, или о пластинках, которые она купила. Мы редко виделись с тех пор, как я начала преподавать в школе, и, возможно, это произошло не только потому, что у меня было меньше времени, а она была занята Роем. Это было как дома: я никогда не чувствовала себя комфортно, говоря о школе, о своей карьере, как я избегала называть это, потому что никто больше не знал ничего о преподавании. Для моих родителей и братьев учителя были врагами. Никому из них не нравилась школа, и они были довольны, хоть и немного озадачены моими успехами в школе; мое решение стать учителем было встречено ошеломительным молчанием. Меньше всего мне хотелось быть тем, кого презирали мои родители: выпендрежницей с задранным носом. И поэтому обычно я ничего не говорила о том, как проходили мои дни.

– Я все время не знаю, что сказать, Сильви.

Та пожала плечами.

– Но скоро ты сможешь обзавестись собственным жильем, не так ли? Ты зарабатываешь приличные деньги.

Это было правдой; я начала копить деньги, и мне пришло в голову, что я могла бы снять комнату где-нибудь – возможно, на одной из широких улиц на севере Брайтона, ближе к холмам или даже на набережной в Хоуве. Но я не хотела наслаждаться мыслью о жизни в одиночестве. Женщины тогда не жили одни, нет. Только если их не вынуждали.

– У вас с Роем тоже будет собственное жилье.

– Я хотела бы иметь свое собственное, – фыркнула Сильви, – чтобы делать то, что мне, черт возьми, хочется.

Я сомневалась в этом и мягко сказала:

– Но теперь ты с Роем. Вы будете семьей. Это намного лучше, чем быть одной.

Сильви отвернулась от меня и села на край кровати.

– Есть платок? – спросила она, и я дала ей платок. Она громко высморкалась. Сидя рядом, я наблюдала, как она сняла обручальное кольцо и снова надела его. Это была толстая темно-золотая полоса, и у Роя было такое же, что меня удивило. Я не думала, что он из тех мужчин, которые будут носить ювелирные изделия.

– Марион, – сказала она, – я должна тебе кое в чем признаться.

Прислонившись ко мне, она прошептала:

– Я солгала.

– Солгала?

– Я не жду ребенка. Я солгала ему и всем.

Я смотрела на нее, ничего не понимая.

– Мы сделали это и все такое. Но я не беременна.

Она зажала рот рукой и вдруг пронзительно рассмеялась:

– Забавно, правда?

Я подумала об открытом, полном пирожного рте Роя, о его стремлении подтолкнуть Сильви к катку, о том, как он не мог сказать, о чем было интересно поговорить, а о чем – нет. Какой он абсолютный дурак.

Я посмотрела на живот Сильви.

– Ты имеешь в виду… ничего нет?

– Там ничего нет. Ну, только мои внутренности.

Тогда я тоже начала хихикать. Сильви укусила себя за руку, чтобы не рассмеяться слишком громко, но вскоре мы обе катались по кровати, прижимаясь друг к другу, дрожа от едва сдерживаемого хохота.

Сильви вытерла лицо моим платком и глубоко вздохнула.

– Я не хотела лгать, но не смогла ничего придумать, – сказала она. – Это ужасно, да?

– Не так уж и ужасно.

Она заправила свои светлые волосы за уши и снова захихикала, на этот раз довольно вяло. Затем она пристально посмотрела на меня.

– Марион, как я ему это объясню?

Напряженный взгляд Сильви, наш истерический смех всего несколько минут назад и выпитый мною крепкий алкоголь, должно быть, сделали меня безрассудной, Патрик, потому что я ответила:

– Скажи, что ты потеряла его. Он не должен знать, не так ли? Подожди немного, а потом скажи, что его больше нет. Так бывает.

Сильви кивнула.

– Может быть. Это идея.

– Он никогда не узнает, – сказала я, сжимая ее руки в своих. – Никто не узнает.

– Только мы, – сказала она.

* * *

Том предложил мне сигарету.

– С Сильви все в порядке? – спросил он.

Было уже довольно поздно, и начало темнеть. Во мраке за садом Берджессов, под зарослями плюща, я оперлась на котел для угля, а Том сел на перевернутое ведро.

– Она в порядке.

Я вдохнула и подождала, пока немного пройдет головокружение. Я начала курить совсем недавно. Чтобы войти в учительскую, все равно приходилось пробираться сквозь завесу дыма, и мне всегда нравился запах Senior Service[20], которые курил мой отец. Том курил Player’s Weights[21], которые были не такими крепкими, но с первой затяжкой мой разум словно обострился, и я сосредоточилась на его глазах.

Он улыбнулся мне:

– Ты – хороший друг.

– Я не видела ее в последнее время. С момента помолвки.

Я покраснела, сказав это слово, и обрадовалась тому, что было уже темно и тень от плюща скрывала меня. Том промолчал, я поспешно добавила:

– С тех пор как мы начали встречаться.

Встречаться было не то, что мы делали. Вовсе нет.

Но Том мне не противоречил. Вместо этого он кивнул и выдохнул.

Раздался шум хлопающих дверей, кто-то высунул голову и крикнул:

– Жених и невеста уходят!

– Нам лучше их проводить, – сказала я.

Когда я выпрямилась, Том положил руку мне на бедро.

Конечно, он и раньше прикасался ко мне, но на этот раз у него не было веских причин для этого. Это не урок плавания. «У него не было необходимости прикасаться ко мне, значит, он просто захотел», – рассудила я. Именно это прикосновение больше всего на свете убедило меня действовать так, как я поступала в следующие несколько месяцев, Патрик. Его прикосновение прошло прямо через засахаренно-миндальную зелень моего платья до бедра. Люди говорят, что любовь подобна молнии, но это было не так – это было как теплая вода, растекающаяся по мне.

– Я хотел бы, чтобы ты кое с кем познакомилась, – сказал он. – Мне было бы интересно узнать, что ты думаешь.

Это была не та фраза, на которую я надеялась. Я надеялась, что он вообще ничего не скажет. На самом деле я надеялась на поцелуй.

Том позволил своей руке упасть с моего бедра и встал.

– С кем? – спросила я.

– С другом, – сказал он. – Я подумал: у вас может быть что-то общее.

Мой желудок превратился в холодный свинец. Другая девушка.

– Мы должны проводить…

– Он работает в картинной галерее.

Чтобы скрыть облегчение, которое я испытала, услышав это местоимение мужского рода, я затянулась сигаретой.

– Ты не обязана, – сказал Том. – Тебе решать.

– С удовольствием, – ответила я, выдыхая клубок дыма; мои глаза слезились.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Я в порядке. Все прекрасно. Давай войдем внутрь.

Когда я повернулась, чтобы вернуться в дом, он снова положил руку мне на бедро, наклонился ко мне и позволил своим губам коснуться моей щеки.

– Хорошо, – сказал он, – милая Марион.

И он вошел в дом, оставив меня стоять во мраке, а мои пальцы касались места, где остался влажный поцелуй.

* * *

Этим утром был прогресс, я уверена в этом. Впервые за несколько недель ты произнес слово, которое я поняла.

Я мыла твое тело, что делаю каждую субботу и воскресенье утром, когда Памела не навещает тебя. Она предложила присылать кого-нибудь еще по выходным, но я отказалась, сказав, что справлюсь сама. Как всегда, я использовала самую мягкую фланель и лучшее мыло, не нечто белое дешевое от Co-op, а прозрачный кусок янтарного цвета, который пахнет ванилью и оставляет сливочную пену на старой миске для мытья посуды, которую я использую для ванны. В поцарапанном пластиковом фартуке, который я носила на уроках рисования в церкви Святого Луки, я оттянула простыни до талии, сняла с тебя пижамную куртку (ты, должно быть, один из немногих мужчин в мире, которые носят синюю полосатую пижамную куртку, с воротником, нагрудным карманом и завитками на манжетах) и извинилась за то, что будет дальше.

Я не отведу глаз ни в нужный, ни в любой другой момент. Я не отведу глаз. Уже нет. Но ты никогда не смотришь на меня, когда я стягиваю с тебя пижамные штаны. Оставив простынь над твоей нижней половиной, как только я снимаю одежду с твоих ног (это немного похоже на фокус, я роюсь под простыней и – вуаля! – достаю пижамные штаны), моя рука, сжимая фланель, обтирает твои нечистые места.

Я говорю не останавливаясь: о сегодняшней серости моря, неопрятности сада, о том, что мы с Томом смотрели по телевизору накануне вечером, – и простыня становится влажной, твои глаза сужаются, и лицо мрачнеет. Но я не расстраиваюсь. Меня не огорчает ни твой вид, ни ощущение от твоей теплой обвисшей мошонки, ни соленый запах, исходящий от сморщенной плоти твоих подмышек. Меня все это утешает, Патрик. Меня утешает тот факт, что я с радостью ухаживаю за тобой, что ты позволяешь мне делать это с минимумом суеты, что я могу вымыть каждую часть тебя, протереть все это моими фланельками от Marks and Spenser, а затем слить мутную воду в канализацию. Я могу сделать все это без дрожи в руках, без учащения сердцебиения, без того, чтобы моя челюсть захлопнулась с такой яростью, будто она никогда больше не откроется.

Это тоже прогресс.

И сегодня утром я была вознаграждена. Выжимая фланель в последний раз, я услышала, как ты произнес что-то вроде «э-э-э», но – прости меня, Патрик – сначала я приняла это за твою обычную невнятность. После инсульта твоя речь стала нечеткой. Ты можешь делать немного больше, чем ворчать, и я почувствовала, что, вместо того чтобы столкнуться с унижением из-за того, что тебя неправильно понимают, ты предпочел тишину. Поскольку ты человек, чья речь когда-то была впечатляющей: очаровательной, теплой и в то же время эрудированной, – я, скорее, восхищаюсь твоей жертвой.

Но я была неправа. Правая сторона твоего лица по-прежнему сильно обвисает, придавая тебе слегка собачий вид, но сегодня утром ты собрал всю свою энергию, и твой рот и голос работали вместе.

Тем не менее я проигнорировала его, звук, который ты издавал, который теперь изменился на «э… эм». Я слегка приоткрыла окно, чтобы затхлый ночной запах ушел, и, когда наконец повернулась к тебе, ты смотрел на меня из своих подушек. Твоя впалая грудь все еще была голой и влажной, твое лицо скривилось в агонии, и ты снова пробовал издать какие-то звуки. Но на этот раз я почти поняла, что ты сказал.

Я села на кровать и потянула тебя вперед за плечи, а пока твой безвольный торс лежал на моем, нащупала позади тебя подушки и поправила их.

– Я куплю тебе новую куртку.

Но ты не мог дождаться. Ты выпалил снова, на этот раз даже более отчетливо, со всей спешкой, на которую только был способен. Ты спросил: «Где Том?».

Я подошла к комоду, чтобы ты не видел выражения моего лица, и нашла тебе чистую пижамную куртку. Потом помогла тебе засунуть руки в рукава и застегнула пуговицы. Я все это сделала, не глядя тебе в глаза, Патрик. Мне пришлось отвернуться, потому что ты все время повторял: «где Том, где Том, где Том, где Том, где Том», каждый раз немного тише и немного медленнее, и я не могла тебе ответить.

В конце концов я сказала: «Замечательно, что ты снова разговариваешь, Патрик. Том будет очень горд» – и приготовила нам обоим чаю, который мы пили вместе в тишине: ты – измученный и вспотевший, с голой нижней частью тела под простынями, а я – моргая и глядя на серый квадрат окна.

Я уверена: ты знал, что я впервые в этом месте. Я никогда раньше не находила повода зайти в художественную галерею и музей Брайтона. Оглядываясь назад, поражаюсь самой себе. Я – учитель в подготовительной школе Святого Луки и никогда не была в художественной галерее.

Когда мы с Томом толкнули тяжелые двери со стеклянными вставками, я подумала, что это место больше похоже на мясную лавку. Повсюду была зеленая плитка, но не того оттенка, как лужайка Брайтона, почти бирюзовая, заставляющая чувствовать себя солнечной и легкой, просто взглянув на нее, а мшистая, густо-зеленая. И еще причудливый мозаичный пол, и полированная лестница из красного дерева, и блестящие шкафы с чучелами. Ладно, это был секретный мир. «Мужской мир, – подумала я, – совсем как мясные лавки». Женщины могут заходить в гости; но за занавеской, сзади, где рубят и сортируют, – только мужчины. Не то чтобы я возражала против таких порядков в те времена. Но мне было жаль, что я надела свое новое сиреневое платье с пышной юбкой и туфли на невысокой, но все же шпильке: была середина декабря, и на тротуарах образовалась наледь, с одной стороны, а с другой – я заметила, что люди не одеваются как-то особенно для похода в музей. Основная масса посетителей была в коричневой или темно-синей одежде, и само место было темным, серьезным и тихим. А мои туфли совершенно неуместно цокали по мозаике, и этот звук эхом разносился по залам, словно из чьего-то кармана просыпались монеты.

Из-за этих туфель я была почти одного роста с Томом, что не могло его обрадовать. Мы поднялись по лестнице, Том шел чуть впереди, спортивная куртка сильно обтягивала его широкие плечи. Для крупного человека Том ходил легко. Наверху лестницы нам кивнул огромный охранник. Его куртка распахнулась, показав пару желтых подтяжек в горошек. Когда мы проходили, он вскинул голову вверх и рявкнул: «Добрый день!», тяжело сглотнув и моргая. Том, должно быть, поздоровался, он всегда отвечал людям, но я сомневаюсь, что мне удалось выдавить из себя что-то кроме ухмылки.

Том рассказал мне все о тебе. По дороге в музей мне пришлось снова выслушать его описание Патрика Хэзлвуда, хранителя западного искусства в Брайтонском музее и художественной галерее, который был приземленным, как и мы, дружелюбным, нормальным, без особых достоинств, но образованным, знающим и культурным. Я слышала это так много раз, что убедила себя – ты окажешься прямой противоположностью. Пытаясь вообразить тебя, я увидела лицо учителя музыки в церкви Святого Луки: маленькое, заостренное, с мясистыми мочками ушей. Меня всегда удивляло, что этот учитель, мистер Рид, был так сильно похож на музыканта. На нем были костюм-тройка и часы-брелок, и его тонкие руки часто указывали на что-то, как будто он был готов в любой момент начать дирижировать оркестром.

Мы прислонились к перилам наверху лестницы и огляделись. Том был там много раз раньше и очень хотел показать мне картины.

– Смотри, – сказал он. – Эта – знаменитая.

Я прищурилась.

– Ну, это известный художник, – добавил он, не назвав мне имени. Я не настаивала. Я тогда ни на чем не настаивала. Это была мрачная картина: почти все черное, краска пыльная, – но через несколько секунд я увидела, как из угла протянулась белая рука.

– «Воскрешение Лазаря», – сказал Том, а я кивнула и улыбнулась ему, гордясь тем, что он знал это, и желая показать, что впечатлена. Но когда я посмотрела на его обычно твердое лицо – этот широкий нос, эти спокойные глаза – оно, казалось, стало мягче. Его шея была розовой, а губы – сухими.

– Мы рано, – заявил он, глядя на свои толстые наручные часы, подаренные отцом, когда он решил пойти в армию.

– Он будет недоволен?

– О нет, – сказал Том. – Он не будет недоволен.

Тогда я поняла, что Том будет возражать. Когда бы мы ни встречались, он всегда приходил точно вовремя.

Я заглянула в холл и заметила спрятанного у края лестницы огромного разноцветного кота, который, кажется, был из папье-маше. Не знаю, как я пропустила его, когда проходила мимо, но, разумеется, это было не то, что я ожидала увидеть в таком месте. Он лучше смотрелся бы на Дворцовой пристани, этот кот. Я все еще ненавижу его чеширскую ухмылку и кислотный взгляд. Маленькая девочка сунула пенни в прорезь на его животе и широко развела руки, ожидая, когда что-нибудь произойдет. Я подтолкнула Тома, указывая вниз.

– Что это за штука?

Том рассмеялся.

– Красиво, не правда ли? В его животе загорается лампочка, и он мурлычет, когда кормишь его деньгами.

Девочка все еще ждала, и я – тоже.

– Сейчас ничего не происходит, – заметила я. – Что он делает в музее? Разве его место не на ярмарке?

Том бросил на меня слегка озадаченный взгляд, прежде чем разразиться смехом: три коротких смешка с зажмуренными глазами.

– Терпение, милая Марион, – сказал он. Я почувствовала, как кровь в моей груди закипает.

– Он ждет нас? – спросила я, готовая рассердиться, если это не так. В школе были рождественские каникулы, и Том тоже взял выходной. Было много других дел, которыми мы могли бы заняться в свободное от работы время.

– Разумеется. Он нас пригласил. Я говорил тебе.

– Я никогда не думала, что встречусь с ним.

– Почему? – Том нахмурился, снова глядя на часы.

– Ты так много о нем говорил… Я не знаю.

– Пора, – сказал Том. – Он опоздал.

Но мне хотелось выяснить.

– Я думала, что его на самом деле не существует. – Я рассмеялась. – Ну, знаешь, что он слишком хорош, чтобы быть правдой. Как Волшебник из страны Оз.

Том снова посмотрел на часы.

– Во сколько, он сказал? – спросила я.

– В двенадцать.

Мои собственные часы показывали две минуты до полудня. Я попыталась поймать взгляд Тома, подарить ему ободряющую улыбку, но его глаза продолжали метаться по комнате. Все остальные были сосредоточены на конкретных экспонатах, стояли перед ними, склонив голову набок или взявшись за подбородок. Только мы просто чего-то ждали и смотрели в никуда.

– Еще нет двенадцати, – предположила я.

Том издал странный горловой звук, похожий на беззаботное «ага», но больше на хныканье.

Затем, отойдя от меня, он поднял руку.

Я подняла глаза и увидела тебя. Средний рост. Примерно тридцать лет. Белая рубашка, идеально отглаженная. Жилет темно-синего цвета, хороший крой. Темные локоны, слишком длинные, но аккуратные. Изящное лицо: густые усы, розоватые щеки, широкий лоб. Ты смотрел на Тома без улыбки, с выражением глубокой отстраненности. Ты рассматривал его так же, как другие в зале рассматривали экспонаты.

Ты быстро пошел вперед, и только когда достиг своей цели и сжал руку Тома, твой рот расплылся в улыбке. Для человека в хорошо скроенном жилете и с густыми усами, отвечавшего за западное искусство 1500–1900 годов, у тебя была удивительно мальчишеская улыбка. Она была неширокой и приподнимала рот сбоку, как если бы ты пытался разобраться, каким образом Элвис Пресли выполняет какое-то движение. Я помню, что думала тогда и почти хихикала над абсурдностью этого.

– Том, ты пришел.

Вы оба энергично пожали друг другу руки, и Том опустил голову. Я никогда раньше не видела, чтобы он делал это; он всегда прямо ловил мой взгляд, сохраняя спокойствие.

– Мы раньше времени, – сказал Том.

– Нисколько.

Ваше рукопожатие длилось слишком долго, и Том убрал руку, а затем вы оба отвернулись. Но ты отошел первым. Когда ты впервые встретился взглядом со мной, твоя мальчишеская ухмылка превратилась в более широкую, более профессиональную улыбку, и ты сказал:

– Ты привел свою подругу.

Том откашлялся.

– Патрик, это Марион Тейлор. Марион – учительница. Подготовительная школа Святого Луки. Марион, Патрик Хэзлвуд.

Я держала твои прохладные мягкие пальцы мгновение, а ты смотрел мне в глаза.

– Счастлив встрече, моя дорогая. Пообедаем?

– Наше обычное место, – объявил Том, открывая дверь в кафе «Часовая башня».

Я была удивлена по двум причинам. Во-первых, что у вас с Томом было «обычное» место, а во-вторых, что им было кафе «Часовая башня». Оно было мне знакомо, потому что когда-то мой брат Гарри заходил в него за кружкой чая перед работой; он сказал, что там уютно, а чай настолько крепкий, что снимает не только эмаль с зубов, но и поверхность с пищевода. Однако сама я там никогда не бывала. Когда мы шли по Норт-стрит, я предполагала, что ты отвезешь нас в какое-нибудь место с белыми скатертями, толстыми салфетками для смешанного гриля и бутылкой кларета. Может, ресторан в отеле Old Ship.

Но вот мы здесь, в засаленной духоте кафе «Часовая башня», твой элегантный костюм – словно красная тряпка для быка, маячащая среди бывших армейских плащей и серых макинтошей, а мои шпильки выглядят так же нелепо, как и в музее. Кроме молодой девушки в розовом фартуке за прилавком и старухи в бигуди и с сеткой для волос, склонившейся в углу над кружкой с чем-то непонятным, других женщин в кафе не было. У стойки стояли в очереди и курили мужчины, их лица блестели от пара из чайной урны. За столами люди разговаривали мало. Большинство ели или читали газеты. Это совсем не было местом для разговоров – по крайней мере, таких разговоров, как я себе представляла.

Мы посмотрели на пластиковые буквы, прикрепленные к доске меню:

ПИРОГ «ПЮРЕ С ПОДЛИВОЙ»

ПИРОГ «ЖАРЕНАЯ КАРТОШКА С ФАСОЛЬЮ»

ЯЙЦА С ФАСОЛЬЮ И СОСИСКАМИ

КОЛБАСНЫЕ ЧИПСЫ

ВЕТЧИНА С ФАСОЛЬЮ

ПУДИНГ С ИЗЮМОМ И ЗАВАРНЫМ

КРЕМОМ

ЯБЛОЧНЫЙ СЮРПРИЗ

ЧАЙ, КОФЕ «БОВРИЛ СКВОШ»

Ниже был приписано от руки:

В ЭТОМ ЗАВЕДЕНИИ

ГОТОВИМ ТОЛЬКО НА ЛУЧШЕМ МАРГАРИНЕ

– Вы садитесь, а я закажу, – сказал Том, указывая на свободный столик у окна, на котором все еще стояли грязные тарелки поверх лужиц пролитого чая.

Но ты и слышать ничего не хотел, поэтому мы с Томом сидели и смотрели, как ты продвигался в очереди, не прекращая ни на секунду лучезарно улыбаться, затем сказал девушке за прилавком: «Большое вам спасибо, моя дорогая», – и она хихикнула в ответ.

Колено Тома подскакивало под столом, заставляя вибрировать скамейку, на которой мы сидели. Ты сел напротив и положил себе на колени блестящую бумажную салфетку.

Перед каждым из нас стояла тарелка с дымящимся пирогом и пюре. Выглядело все это ужасно: утонувшее в подливе, растекавшейся по краям тарелки, – но пахло восхитительно.

– Прямо как школьные обеды, – сказал ты. – Забудем, что я их ненавидел.

Том громко рассмеялся.

– Скажи мне, Марион, откуда вы с Томом знаете друг друга?

– О, мы старые друзья, – заявила я.

Ты взглянул на Тома, когда он с энтузиазмом набросился на свой пирог.

– Я слышал, Том учил тебя плавать.

Я счастливо улыбнулась. Значит, он говорил обо мне.

– Я не очень хорошая ученица.

Ты улыбнулся и ничего не сказал; вытер рот.

– Марион тоже очень интересуется искусством, – сказал Том. – Правда, Марион?

– Ты преподаешь искусство в своем классе? – спросил ты.

– О нет. Самому старшему – всего семь.

– Никогда не бывает слишком рано, чтобы начать, – мягко сказал ты, улыбаясь. – Я пытаюсь убедить сильных мира сего проводить в музее после обеда особые уроки знакомства с искусством для детей всех возрастов. Они колеблются: много старорежимных типов, как можешь себе представить, – но, думаю, все пойдет хорошо, не так ли? Увлеки их смолоду – и они твои на всю жизнь, вот и все.

Ты пах чем-то очень дорогим. Когда ты оперся локтями о стол, запах дошел до меня: прекрасный аромат чего-то вроде свежеспиленного дерева.

– Простите меня, – сказал ты, – я не должен говорить об этом за обедом. Расскажи мне о детях, Марион. Кто твой любимчик?

Я сразу подумала о Кэролайн Мирс, которая всегда внимательно слушала меня, и сказала:

– Есть одна девочка, которой могут пригодиться занятия по искусству…

– Я уверен, что они все тебя обожают. Красивая молодая учительница – это, должно быть, прекрасно. Ты так не думаешь, Том?

Том наблюдал, как по окну стекает конденсат.

– Прекрасно, – повторил он.

– А из него получится прекрасный полицейский, – сказал ты. – В том смысле, что у меня есть сомнения по поводу наших мальчиков в синем, но, если Том будет на службе, я думаю, мне будет легче спать в своей постели ночью. Какую книгу ты изучал, Том? У нее было чудесное название. Что-то вроде «Бродяги и взломщики»?..

– «Подозреваемые и бездельники», – сказал Том. – И не нужно насмехаться. Это серьезно. – Сам он улыбнулся, щеки его засветились. – Но действительно хороший вариант – это «Руководство по идентификации по лицу». Это увлекательно.

– Что бы ты запомнил в лице Марион, Том, если бы тебе пришлось ее опознавать?

Том на мгновение взглянул на меня.

– Трудно с людьми, которых знаешь…

– Что бы это было, Том? – спросила я, прекрасно понимая, что мне не стоит так уж стремиться узнать. Я ничего не могла с собой поделать, Патрик, и, думаю, ты наверняка это знал.

Том посмотрел на меня с притворным вниманием.

– Я полагаю, что это… были бы веснушки.

Моя рука поднялась к носу.

Ты легонько рассмеялся:

– Очень красивые веснушки.

Я все еще зажимала нос.

– И твои прекрасные рыжие волосы, – добавил Том с извиняющимся взглядом в мою сторону. – Я бы их запомнил.

Когда мы уезжали, ты помог мне надеть пальто и пробормотал:

– Твои волосы действительно очень запоминающиеся, моя дорогая.

Сейчас трудно точно вспомнить, что я чувствовала к тебе в тот день, после всего, что произошло с тех пор. Но, думаю, ты понравился мне тогда. Ты с таким энтузиазмом говорил о своих идеях относительно музея: хотел, чтобы это было открытое место, – используя слово «демократичный», – где всем будут рады. Ты планировал серию обеденных концертов, чтобы привлечь новых людей, и хотел, чтобы в галерею приходили школьники. Даже предложил, чтобы я помогла тебе с этим, как будто это было в моей власти – изменить систему образования. Ты почти заставил меня поверить в то, что я могу это сделать. Тогда я была уверена, что ты не до конца понимаешь, какой шум и беспорядок может создать группа детей. Тем не менее мы с Томом увлеченно слушали. Если другие посетители кафе вдруг поглядывали на вас или вытягивали шеи в ответ на резкую ноту, которую порой издавал твой голос, ты просто улыбался и продолжал, уверенный, что никто не сможет обидеться на Патрика Хэзлвуда, чьи манеры безупречны; и сам он ничего не принимал за чистую монету. Вот что Том сказал мне в самом начале: «Он не делает никаких выводов только из-за того, как ты выглядишь». Ты был слишком любезен для этого.

Ты понравился мне. И Тому ты тоже нравился. Я могу утверждать это потому, что он слушал. Подозреваю, что так всегда было между вами. Когда вы говорили, Том был весь сосредоточен. И чрезвычайно внимателен, как будто боялся пропустить ключевую фразу или жест. Я могла видеть, как он буквально проглатывает твои фразы большими глотками.

Когда мы ушли от тебя в тот обеденный перерыв, стояли в дверях музея, и Том хлопнул меня по плечу.

– Разве это не забавно? – сказал он. – Ты все это начала, Марион.

– Что все?

Он вдруг показался застенчивым.

– Ты будешь смеяться.

– Не буду.

Он засунул руки в карманы.

– Ну, это своего рода самосовершенствование. Ну, знаешь, мне всегда нравились наши разговоры: об искусстве, книгах и всем остальном, – а теперь Патрик мне тоже помогает.

– Помогает?

– Совершенствует мой ум.

После этого на несколько месяцев мы стали настоящим трио. Я не уверена в том, насколько часто вы виделись в Томом наедине, – подозреваю, раз или два в неделю, в зависимости от того, насколько позволяли его полицейские обязанности. И то, что Том сказал о самосовершенствовании, было правдой. Ты никогда не смеялся над нашим невежеством и всегда поощрял наше любопытство. С тобой мы ходили в «Купол» послушать концерт Элгара[22] для виолончели, смотрели французские фильмы в кинотеатре Gaiety (который я вообще ненавидела: так много красивых, несчастных людей, которым нечего друг другу сказать) и спектакль «Куриный суп с ячменем»[23] в Королевском театре, и ты даже пробовал знакомить нас с американской поэзией – тебе нравился Каммингс[24], но ни Том, ни я не зашли так далеко.

Однажды январским вечером ты повез нас всех в Лондон, чтобы увидеть «Кармен», потому что очень хотел, чтобы мы послушали оперу, и ты решил, что эта история о похоти, предательстве и убийстве – хорошее начало. Помню, Том был в костюме, который он надевал на свадьбу своей сестры, а у меня была пара белых перчаток, которые я купила специально, думая, что они обязательны для оперы. Они оказались маловаты, и мне все время приходилось сгибать пальцы, потому что они были стянуты вискозой. Ладони вспотели, хотя ночь была морозная. В поезде вы, как обычно, разговаривали с Томом о деньгах. Куда бы мы ни пошли, ты всегда настаивал на оплате счета, а Том всегда шумно протестовал, вставая на ноги и роясь в карманах в поисках мелочи; иногда ты позволял ему платить, но делал это, открыв рот и нетерпеливо потирая лоб.

– Здравый смысл подсказывает мне, Том, что это должен сделать я…

Теперь Том настаивал на том, что раз он работает полный рабочий день, хотя еще и на испытательном сроке, то должен, по крайней мере, заплатить за себя и за меня. Я знала, что вмешиваться в этот разговор бесполезно, поэтому возилась со своими перчатками и смотрела, как Хейвордс Хит[25] проскальзывает мимо окна. Сначала ты отмахнулся от него со смехом и с дразнящим комментарием («Ты можешь быть в долгу передо мной, как тебе? Я поставлю тебя на счетчик»), но Том не остановился – он вытащил бумажник из кармана пиджака и начал отсчитывать банкноты.

– Сколько, Патрик?

Ты сказал ему убрать их и не доводить ситуацию до абсурда, но он все же помахал деньгами и сказал:

– Предоставь это мне. Только раз.

В конце концов ты повысил голос.

– Послушай, они стоят почти семь фунтов каждая. А теперь оставь эту тему в покое и помолчи.

Том уже сказал мне с гордостью, что зарабатывает около десяти фунтов в неделю, и поэтому я, конечно, знала, что ему нечего будет ответить тебе.

Мы молчали до конца пути. Том поерзал на стуле, сжимая на коленях листок с записями. Ты смотрел на проплывавшие мимо поля, твои глаза сначала были холодными от гнева, а затем – напряженными от раскаяния. Когда мы подъезжали к Виктории[26], ты смотрел на Тома каждый раз, когда он дергался, но он отказывался ловить твой взгляд.

Мы деловито протискивались сквозь толпу, ты следовал за Томом, крутил зонтик в руках, облизывая нижнюю губу, как будто собирался извиниться, но так и не решился. Когда мы спускались по ступеням к станции метро, ты коснулся моего плеча и тихо спросил:

– Я взорвался и все испортил, не так ли?

Я смотрела на тебя. Уголки твоего рта были опущены, а глаза казались безумными от страха, и я напряглась.

– Не будь идиотом, – отчеканила я и пошла дальше, взяв Тома за руку.

В тот первый раз Лондон показался мне шумным, дымным и грязным. Лишь позже я оценила его красоту: шелушащиеся на солнце платаны, порывы ветра на платформе метро, звон чашек в кофейнях, скрытность Британского музея с Давидом и его фиговым листочком.

Помню, как посматривала на свое отражение в витринах магазинов, пока мы шли, и мне было стыдно, что я выше тебя, особенно на каблуках. Рядом с вами я выглядела долговязой, слишком высокой, тогда как рядом с Томом казалась почти нормального роста; я могла бы сойти за человека статного, а не мужеподобного.

Когда я смотрела оперу, мои мысли вертелись по кругу и я не могла полностью сосредоточиться на происходившем на сцене, меня отвлекал сидевший в соседнем кресле Том. Ты настоял, чтобы я села между вами («Роза меж двух шипов», – сказал ты). Иногда я украдкой поглядывала в твою сторону, но ты ни разу не отвел глаз от сцены. Я думала, что мне не понравится опера: она казалась мне такой истеричной, как пантомима со странной музыкой, но, когда Кармен спела L’amour est un oiseaurebelle que nul ne peut apprivoiser, все мое тело словно воспарило, а затем, в этой последней, ужасной, чудесной сцене Том взял меня за руку. Оркестр бушевал, Кармен потеряла сознание и умерла, а пальцы Тома держали мои в темноте. Потом все закончилось, и ты, Патрик, вскочил на ноги, хлопая в ладоши, крича «браво» и от возбуждения подпрыгивая на месте.

* * *

Я подумала о том, когда впервые услышала фразу «неестественные практики». Ты не поверишь, но это произошло в учительской Святого Луки, ее произнес мистер Р. А. Коппард, М.А. (Оксон): Ричард – для меня, Дикки – для его друзей. Он пил кофе из чашки с коричневыми цветами. Потом снял очки, накрыл их ладонью и наклонился к миссис Бренде Уайтледи из 12-го класса и нахмурился.

– Это было оно? – донеслись до меня ее слова, и он кивнул.

– Неестественные практики, «Аргус»[27]. Страница седьмая. Бедный старый Генри.

Миссис Уайтледи моргнула и взволнованно втянула воздух.

– Его бедная жена. Бедная Хильда.

Они вернулись к своим тетрадям, заполняя поля решительными красными галочками и крестиками, и не сказали мне ни слова. Это было неудивительно, так как я сидела в самом углу и мое положение делало меня совершенно невидимой. К этому времени я преподавала в школе несколько месяцев, но своего стула в учительской все еще не имела. Том сказал, что в участке было то же самое: на некоторых стульях, похоже, невидимой нитью были вышиты имена их «владельцев» – должно быть, поэтому на них никто никогда не садился. У двери стояло несколько стульев со старыми подушками или неровными ножками, которые были чьи-то; то есть там сидели самые новые сотрудники. Я задавалась вопросом, приходилось ли новичкам ждать, пока другой сотрудник не выйдет на пенсию или умрет, прежде чем получить шанс заявить права на «обычный» стул. У миссис Уайтледи даже была собственная подушка, расшитая пурпурными орхидеями, и она была абсолютно уверена, что ни одна задница ее не коснется.

Я вспомнила об этом потому, что прошлой ночью мне снова приснился сон, такой же яркий, как и сорок лет назад. Мы с Томом были под столом; на этот раз – под моим рабочим столом в классе школы Святого Луки, но во всем остальном он был такой же: давящая тяжесть Тома на мне; его бедра на моих; его плечо придавило меня, как балка на дне лодки; и я – его часть. Между нами не было места для воздуха.

И я начинаю понимать, когда пишу это, что, возможно, все это время меня беспокоило то, что было внутри меня. Мои собственные неестественные практики или потаенные желания. Что бы сказали мистер Коппард и миссис Уайтледи, если бы узнали, что я чувствую к Тому? Что бы они сказали, если бы знали, что я хочу взять его в рот и попробовать как можно больше его? Мне казалось тогда, что такие желания должны быть неестественны для молодой женщины. Разве Сильви не предупредила меня, что она не чувствовала ничего, кроме страха, когда Рой коснулся ее между ног? Мои собственные родители часто зависали в долгом поцелуе в буфетной, но мать била руку отца, когда та уходила туда, куда не следовало. «Не беспокой меня сейчас, Билл, – говорила она, отодвигаясь от него на диване. – Не сейчас, любимый».

Я же хотела всего и именно сейчас.

Февраль 1958 года. Весь день в школе я держалась как можно ближе к котлу. На детской площадке кричала на детей, чтобы они больше двигались. У большинства из них не было подходящей одежды, и их колени побелели от холода.

Дома мама и папа начали говорить о Томе. Я рассказала им, знаешь, о нашем посещении музея, поездке в Лондон и обо всех других наших прогулках, но не упомянула, что мы с Томом были не одни.

– Разве вы не ходите танцевать вместе? – спросила мама. – Разве он еще не отвел тебя в «Регент»?

Но Том ненавидел танцы, он сказал мне об этом сразу, а я убедила себя: то, что мы делаем, – особенное, потому как оно другое. Мы были непохожи на другие пары. Мы узнавали друг друга. Вели правильные разговоры. И, как только мне исполнился двадцать один, я почувствовала себя немного старой для всей этой подростковой ерунды, музыкальных автоматов и джайва.

Однажды вечером в пятницу, не желая идти домой и столкнуться с безмолвным вопросом, который постоянно висел в атмосфере дома о намерениях Тома по отношению ко мне, я задержалась в классе, составляя карточки для детей. В тот момент мы изучали королей и королев Англии, которые мне казались довольно скучной темой. Мне хотелось говорить о спутнике, или атомной бомбе, или о чем-то, что могло бы хоть немного взволновать детей. Но тогда я была молода и беспокоилась о том, что подумает директор, так что это были короли и королевы. Многие дети все еще изо всех сил пытались прочесть самые простые слова, в то время как другие, например Кэролайн Мирс, уже улавливали основы пунктуации. Вопросы были простыми, и на карточках было достаточно места, чтобы они могли записать или нарисовать свои ответы, как бы полны они ни были: «Сколько жен было у Генриха VIII? Можете ли вы изобразить лондонский Тауэр?» – и так далее.

Котел еле работал, и даже в моем углу класса было холодно, поэтому я обернула шарфом шею и плечи и надела шляпу, чтобы согреться. Мне всегда нравился класс в это время, когда все дети и другие учителя разошлись по домам, а я поправляла парты, чистила доску и взбивала подушки в читальном уголке, готовясь к новому дню. Были такие тишина и спокойствие, если не считать скрипа моей ручки, и все углы, казалось, смягчились, когда дневной свет исчез. У меня было такое приятное чувство, что я организованный учитель, который контролирует все происходящее, и полностью готова к предстоящей работе. Именно в эти моменты, сидя в одиночестве за своим столом, окруженная тишиной и пылью, я убеждала себя, что нравлюсь детям. Возможно, думала я, некоторые из них даже меня любят. В конце концов, разве они не вели себя в тот день прилично? И разве теперь каждый день не заканчивался торжественным чтением «Детей воды»[28], когда дети сидели вокруг меня, скрестив ноги на коврике? Некоторые, конечно (Элис Рамбольд была одной из них), ерзали, заплетали друг другу косы или ковыряли бородавки на пальцах (вроде Грегори Силкока), но остальные были явно увлечены книгой, слушали меня открыв рты и с широко распахнутыми глазами. Кэролайн Мирс сидела у моих ног и смотрела на меня так, как будто я владела ключами от королевства, в которое она мечтала войти.

– Разве тебе не пора домой?

Я вскочила. Джулия Харкорт стояла в дверях и смотрела на часы.

– Тебя же могут запереть, будь осторожна. Не знаю, как ты, но мне бы не доставила наслаждения ночь, проведенная со школьной доской.

– Я уже собираюсь уходить. Просто доделаю несколько вещей.

Я была готова к ее возражению: «Разве сегодня не вечер пятницы? Ты не должна подготовиться к фотосессии со своим парнем?».

Но вместо этого она кивнула и сказала:

– Холодно, не так ли?

Я вспомнила о шляпе с полосками, и моя рука взметнулась к голове.

– Ты молодец, – продолжила Джулия. – Зимой здесь как в морозилке. Иногда я прячу грелку под подушку стула.

Она улыбнулась. Я отложила ручку. Ей явно хотелось поговорить.

Джулия была в привилегированном положении, у нее было собственное кресло в учительской; она всем нравилась, но я заметила, что, как и я, она обычно обедала в одиночестве, ее глаза редко отрывались от книги, когда она осторожно откусывала кусочек яблока. Не то чтобы она была застенчивой; она смотрела учителям-мужчинам – даже мистеру Коппарду – в глаза, когда говорила, и также отвечала за организацию школьных экскурсий. Была известна тем, что ходила гулять с учениками на многие мили без остановок и убеждала их, что это самое лучшее развлечение в любую погоду.

Я начала собирать свои рабочие листы в стопку.

– Я совсем потеряла счет времени, – сказала я. – Лучше пойду.

– Где ты живешь? – спросила она, как будто я уже упоминала об этом раньше.

– Недалеко.

Она улыбнулась и вошла в класс. На ней была ярко-зеленая шерстяная накидка, а в руках она держала дорогой на вид портфель из мягкой кожи, и я подумала, насколько он лучше моей корзины.

– Прогуляемся вместе?

– Так как у тебя дела? – спросила Джулия, пока мы быстро шли по Квинс-Парк-роуд. – Я не была уверена, справишься ли ты в тот первый день. Ты выглядела совершенно растерянной.

– Так и есть, – сказала я. – Я думала, что меня вырвет прямо на твои туфли.

Она остановилась и без улыбки посмотрела мне в глаза. Я подумала, что она пожелает мне спокойной ночи и отправится в другую сторону, но вместо этого она подошла ближе и серьезно сказала:

– Это была бы катастрофа. Это мои лучшие школьные туфли. Я прикрепила металлические пластины к каблукам, чтобы дети знали, что я иду. Я называю их своими копытцами.

На мгновение я растерялась, не зная, что ответить. Но потом Джулия запрокинула голову и громко зарычала, показав ровные зубы, и я поняла, что можно смеяться.

– Они работают? – спросила я.

– Что?

– Копытца.

– Всегда работают. К тому времени, как я добираюсь до класса, все уже молчат как рыбы.

– Я могла бы обзавестись парой таких.

– Тебя достают, не так ли?

– Не совсем. – Я сделала паузу. – Элис Рамбольд, маленькая…

– Засранка?

Глаза Джулии заблестели и сузились. Она снова вынуждала меня засмеяться. Так я и сделала.

– Тебе определенно нужны копытца для Элис, – заключила она. Когда мы дошли до угла моей улицы, Джулия сжала мою руку и сказала: – Давай как-нибудь повторим.

С приближением весны я начала терять терпение. Том поцеловал меня в щеку и держал меня за руку, и каждую неделю мы виделись хотя бы раз, обычно в твоем присутствии. Но этого было недостаточно. Мама напомнила, что для меня еще не очень поздно. Пока нет.

Я не знала, когда именно должен наступить этот ужасный момент, момент, когда женщину начинают считать «старой девой». Каждый раз, когда я думала об этом, вспоминала о древних часах, отсчитывающих дни жизни. Многие девушки, с которыми я училась в школе, уже были замужем. Я знала, что у меня еще есть несколько лет в запасе, но если не буду осторожна, другие учителя будут смотреть на меня так, как они смотрели на Джулию – женщину, которой приходится работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь, читающую слишком много книг и которую в субботу можно встретить с тележкой в магазине вместо детской коляски или с ребенком на руках, в брюках и, очевидно, не спешащую домой. Собственно, никуда не спешащую.

Конечно, сейчас это кажется невероятным, наверняка я и тогда слышала что-то о существовании этого фантастического зверя – деловой женщины (бога ради, это был почти 1960 год), но я также уверена, что меньше всего хотела бы быть одной из этих женщин. Так что я все больше паниковала, стоя перед классом и рассказывая им о приключениях Персефоны в подземном мире. Я попросила их нарисовать Деметру, несущую вместе со своей дочерью весну, посмотрела на голые деревья на детской площадке, их ветви, похожие на жилки, черные на фоне серого неба, и подумала: хватит ждать.

А потом все изменилось.

Был субботний вечер, и Том шел по направлению к дому, чтобы забрать меня. Это было первое изменение. Обычно мы встречались в галерее или в театре, но в эту субботу он обещал, что зайдет за мной. Я не сказала об этом маме и папе, потому что знала, что случится, если я это произнесу: мама будет весь день заниматься уборкой, готовить бутерброды, решать, какое из своих лучших платьев надеть, а папа – постоянно молчать, размышляя, какие вопросы задать Тому.

Весь день я делала вид, что читаю в своей комнате. Я повесила бледно-голубое платье из искусственного шелка на заднюю часть двери, готовая быстренько его надеть, и выглядело оно многообещающе. К нему очень подходил маленький синий кардиган из ангоры; это была самая мягкая вещь, к которой я когда-либо прикасалась. У меня не было кучи нижнего белья: никаких сатиновых бюстгальтеров, трусиков с рюшами или кружевных кофточек – поэтому я не могла выбрать ничего особенно заманчивого, хотя мне хотелось. Я сказала себе, что, если Том поцелует меня еще раз, сразу же пойду к Питеру Робинсону и куплю себе что-нибудь черное, говорящее само за себя и позволяющее мне стать любовницей Тома.

Несколько раз я была на грани того, чтобы спуститься вниз и объявить о том, что придет Том. Но не могла решить, что мне нравилось больше: поделиться столь важной информацией с родными или сохранить это в секрете.

Я все же дождалась семи, прежде чем встать у окна в родительской спальне, чтобы понаблюдать за происходящим на улице. Долго ждать не пришлось. Том появился через несколько минут, глядя на часы. Обычно он шел большим пружинистым шагом, но сегодня медлил, посматривал в окна, когда проходил мимо. Тем не менее, когда он двигался, было в нем что-то плавное, и я прижала занавеску к лицу и втянула в себя ее плесневый запах, чтобы успокоиться.

Я снова выглянула в окно в надежде, что Том поднимет глаза и поймает меня за шпионажем, но вместо этого он поправил куртку и потянулся к нашему молотку. Внезапно мне захотелось, чтобы на нем была его форма, чтобы родители могли открыть дверь полицейскому.

Посмотрев на себя в зеркало матери, я увидела, что мои щеки покраснели. Голубое платье поймало свет и вернуло его мне, и я улыбнулась самой себе. Я была готова. Он пришел.

С лестницы я услышала, как папа открыл дверь, и до меня донесся следующий разговор.

Папа (покашливая):

– Привет. Чем могу помочь?

Том (голос легкий, вежливый, каждый слог тщательно продуман):

– Марион здесь?

Папа (пауза, слишком громко):

– А ты кто такой?

Том:

– Извините. Я должен был представиться. Я Том Берджесс, друг Марион. Вы, должно быть, мистер Тейлор?

Папа (после долгой паузы, кричит):

– Филлис! Марион! Том здесь! Это Том! Тогда входи, мальчик, входи.

Снова кричит на лестницу:

– Это Том!

Я медленно прошла по лестнице, зная, что Том и папа стоят внизу и смотрят, как я спускаюсь.

Мы все молча посмотрели друг на друга, потом папа провел нас в гостиную, где мы обычно собирались только на Рождество и когда из Суррея приехала шикарная сестра отца Марджори. Здесь пахло лаком и углем и было очень холодно.

– Филлис! – крикнул папа. Мы с Томом на мгновение посмотрели друг на друга, и я увидела тревогу в его глазах. Несмотря на прохладу в комнате, его лоб блестел от пота.

– Ты брат Сильви, – заявил папа.

– Верно.

– Марион говорила нам, что ты работаешь в полиции.

– Боюсь, что так, – сказал Том.

– Не за что извиняться, только не в этом доме, – сказал папа, включая торшер, и взглянул на Тома: – Тогда садись, мальчик. Ты заставляешь меня нервничать.

Том балансировал на краю диванной подушки.

– Мы все время говорили Марион: «Пригласи Тома на чай», – но она никогда не слушала. И вот ты пришел.

– Мы должны идти, папа. Мы опоздаем в галерею.

– Филлис! – Папа встал у двери, загораживая нам выход. – Пусть твоя мама сначала познакомится с Томом. Мы ждали этого, Том. Марион заставила нас ждать целую вечность.

Том кивнул и улыбнулся, а затем вошла мама с накрашенными губами и пахнущая лаком для волос.

Том встал и протянул руку, которую мама взяла и держала, глядя ему в лицо.

– Что ж, – сказала она, – вот и ты.

– Вот и он, – повторил папа, и мы все посмотрели на Тома, который внезапно громко рассмеялся. В этот момент никто не подхватил его смех, и я увидела, как на лбу папы начали собираться морщины, но потом мама захихикала. Это был высокий звенящий звук, который мы слышали нечасто.

– Вот и я, – сказал Том, и мама еще раз хихикнула.

– Разве он не красивый и высокий, Билл? – сказала она. – Ты, должно быть, хороший полицейский.

– Я еще на испытательном, миссис Тейлор.

– Они от тебя не избавятся, не так ли? К тому же ты пловец. – Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. – Марион слишком долго прятала тебя от нас.

Я подумала, что она собирается игриво ударить его по груди, но вместо этого она похлопала меня по руке и застенчиво посмотрела на Тома, который снова засмеялся.

– Мы должны идти, – повторила я.

Когда мы шли по улице, я заметила, что мама и папа смотрят нам вслед, как будто не могут поверить, что такой человек, как Том Берджесс, был рядом с их дочерью.

Том сделал паузу, и мы закурили.

– Они были впечатлены, не так ли? – сказал он, встряхивая спичку.

Я торжествующе затянулась и резко выдохнула.

– Ты так думаешь? – невинно поинтересовалась я.

Мы засмеялись. Начинался Гранд-парад, и к центру города направлялись толпы поющих людей. Я взяла Тома за руку и не отпускала ее весь путь до «Астории». Я держала ее крепко, даже когда мы подошли к месту, где должны были встретиться с тобой. Но, как только оказались там, нигде тебя не увидели, и Том просто пошел дальше.

– Разве мы не встречаемся с Патриком? – спросила я, сдерживаясь.

– Нет.

– Мы встретимся с ним в другом месте?

Мимо нас протиснулся мужчина, задев плечо Тома.

– Смотри куда идешь! – крикнул он, и парень – на самом деле даже мальчик, моложе Тома, со смазанным чубом – повернулся и нахмурился. Том стоял твердо, глядя в ответ, пока тот не швырнул окурок на дорогу и не пошел дальше, пожав плечами.

– Патрик в эти выходные в Лондоне, – сказал Том.

Мы почти дошли до павильона. Его башни горели кремовым светом на фоне сине-черного неба. Я знала, что у тебя есть квартира в городе, Патрик, но мне не было известно, что ты останешься там на выходные. Ты все выходные проводил с нами.

Я не могла удержаться от улыбки, когда до меня дошел смысл сказанного Томом. Мы были одни. Без тебя.

– Пойдем выпьем, – сказала я, подводя Тома к «Королю и Королеве»[29].

Я была полна решимости делать то, что делают все нормальные молодые пары субботними вечерами, и притворилась, будто не слышу, как Том говорит, что он предполагал нечто другое. В любом случае там было ужасно громко; музыкальный автомат трещал, пока мы стояли возле бара и смотрели в свои напитки. Толпа прижимала нас друг к другу, и я хотела провести там всю ночь, чувствуя тепло Тома, стоявшего рядом, и наблюдая, как движутся мускулы его руки, когда он подносит к губам пинту бледного мягкого напитка.

Только я глотнула джин с тоником, как Том наклонился ко мне и сказал:

– Пойдем куда-нибудь еще? Я подумал, возможно…

– Я еще не допила, – возразила я. – Как Сильви?

Я хотела, чтобы разговор не касался тебя, Патрик. Я не хотела знать, почему ты был в Лондоне и что ты там делал.

Том допил пинту и поставил стакан на стойку.

– Пойдем, – сказал он. – Здесь не получится поговорить.

Я смотрела, как он уходит. Он не оглядывался и не ждал меня на пороге. Он просто сказал о своих желаниях и ушел. Я проглотила остаток джина с тоником. Холодная волна алкоголя пронеслась по моим внутренностям.

Я не понимала, в какой ярости была, пока не вышла на улицу и не увидела Тома. Но через секунду все внутри сжалось, и мое дыхание участилось. Я почувствовала, как рука напряглась, дернулась, и я знала, что если я сейчас не закричу, то, скорее всего, ударю его. Я остановилась и крикнула:

– Что, черт возьми, с тобой не так?

Том удивленно уставился на меня блестящими глазами.

– Разве мы не можем выпить как нормальная пара?

Он посмотрел вверх и вниз по улице. Я знала, что прохожие смотрят на меня и думают: «Рыжая. Они все одинаковые». Но было уже слишком поздно.

– Марион…

– Все, что я хочу, – это побыть с тобой наедине! Неужели я так много прошу? Все это делают!

Последовала долгая пауза. Мои плечи все еще были неподвижны, но рука расслабилась. Я понимала, что должна извиниться, но боялась, что если открою рот, то разревусь.

Том сделал шаг вперед, схватил меня за голову руками и поцеловал в губы.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю: неужели он сделал это только для того, чтобы заставить меня замолчать? Чтобы предотвратить дальнейшее публичное унижение? В конце концов, он был полицейским, хоть и находился на испытательном сроке, и, вероятно, не воспринимался всерьез местным криминалом. Но тогда эта мысль не приходила мне в голову. Я была так удивлена, когда почувствовала губы Тома на своих – так внезапно, так настойчиво, – что ни о чем не думала. И это было такое облегчение, Патрик, просто почувствовать перемену. Позволить себе раствориться, как в таких случаях говорят, в поцелуе. И это было похоже на таяние. Освобождение. Это скольжение по ощущениям чужой плоти.

После этого мы мало говорили. Просто, обнявшись, гуляли по набережной под порывами морского ветра. В темноте я могла разглядеть белые вершины волн: поднимающиеся, перекатывающиеся, распадающиеся. Мальчики на мотоциклах мчались по Марин Драйв[30], давая мне повод крепче прижиматься к Тому каждый раз, когда кто-то проезжал мимо. Я понятия не имела, куда мы идем, даже не думала о нашем направлении. Достаточно было прогуляться вечером с Томом, мимо перевернутых рыбацких лодок на берегу, подальше от яркого шума пирса, в сторону Кемптауна[31]. Том больше не целовал меня, но я иногда позволяла своей голове опереться на его плечо, пока мы шли. Тогда я была очень благодарна тебе, Патрик. Я даже подумала, что, может быть, ты уехал намеренно, чтобы дать нам немного побыть вдвоем. Должно быть, ты сказал ему: «Отведи Марион куда-нибудь. И, бога ради, поцелуй ее наконец!».

Я почти не замечала, куда мы идем, пока мы не добрались до Чичестер-Террас[32]. На широких тротуарах было тихо и пусто. Это место не изменилось с тех пор, как ты уехал: тихая солидная улица, где глянцевые двери отделены от тротуара. У каждой из них имеются пара крепких дорических колонн и лестница из черно-белой плитки. Медные молотки на этой улице сияющие и единообразные. Каждый фасад чисто белый, покрыт блестящей штукатуркой, а перила ровные и без сколов. В высоких окнах отражаются уличные фонари и редкие пробки на дорогах. Чичестер-Террас величественна, но сдержанна, без надменности Сассекс-сквер или Льюис-Крисент.

Том остановился и полез в карман.

– Разве это не?..

Он кивнул.

– Дом Патрика.

Он помахал связкой ключей перед моим лицом, быстро рассмеялся и вскочил по ступенькам к твоей входной двери.

Я последовала за ним, мои туфли издали приятный легкий звук, когда я прошла по плитке. Том открыл огромную дверь, и она заскользила по толстому ковру, показав коридор, оклеенный темно-желтыми обоями с узором из золотых трилистников, и красную ковровую дорожку, ведущую прямо вверх по лестнице.

– Том, что происходит?

Том приложил палец к губам и поманил меня наверх. На лестничной площадке второго этажа он остановился и долго возился с ключами. Перед нами была белая дверь, сбоку которой висела небольшая табличка с именами в золотой рамке: П. Ф. Хэзлвуд. Твоя дверь. Мы были возле твоей двери, и ключи были у Тома.

К тому моменту во рту пересохло, а сердце колотилось в груди.

– Том, – начала я снова, но он уже открыл дверь, и мы оказались в твоей квартире.

Он позволил двери закрыться, не зажигая свет, и в какой-то момент я подумала, что ты все-таки там, и Том сейчас закричит: «Сюрприз!», а ты, моргая, выйдешь в коридор. Ты, конечно, будешь шокирован, но быстро возьмешь себя в руки и станешь тем обычным добрым человеком, предлагающим напитки и приветствующим нас. Мы будем разговаривать до рассвета, сидя на стульях, и слушать благодарности. Но, кроме дыхания Тома, ничего не было слышно. Я стояла в темноте, и моя кожа покрылась мурашками, когда я почувствовала, что Том приближается ко мне.

– Его здесь нет? – прошептала я.

– Нет, – сказал Том. – Здесь только мы.

В первый раз, когда Том поцеловал меня, он так сильно прижался губами к моим, что я почувствовала его зубы; на этот раз его губы были мягче. Я просто протянула руку, чтобы обнять его за шею, когда он отстранился и включил свет.

Его глаза были очень голубыми и серьезными. Он смотрел на меня так долго в твоем коридоре, и я купалась в напряжении этого взгляда. Я хотела лечь и заснуть в нем, Патрик.

Затем он усмехнулся.

– Ты должна взглянуть на это, – сказал он. – Ну давай же. Я тебе покажу.

Я в изумлении последовала за ним. Мое тело все еще было одурманено этими взглядом, этими поцелуями. Помню, что в твоей квартире было очень тепло. Уже тогда у тебя было центральное отопление, и мне пришлось снять пальто и кардиган из ангоры. Радиаторы гудели и тикали, горячие настолько, что могли обжечь.

Первой остановкой была огромная гостиная, разумеется. Эта комната казалась больше, чем весь мой класс, с окнами от пола до потолка. Том носился, щелкая огромными настольными лампами, и все это происходило в каком-то мягком свете: пианино в углу; диван «Честерфилд» с горой подушек; кремовые стены с множеством картин, некоторые из них с подсветкой; камин из серого мрамора; люстра со стеклянными лепестками цветов, а не хрустальными каплями. И (Том представил его широким жестом) телевизор.

– Том, – сказала я, пытаясь сделать голос строгим, – тебе придется мне это объяснить.

– Разве это не невероятно? – Он снял спортивную куртку и бросил ее на кресло. – У него есть все.

Он был по-детски удивлен и взволнован.

– Все! – повторил он, снова указывая на телевизор.

– Я удивлена, что у него есть телевизор, – сказала я. – Я бы подумала, что он против такого рода вещей.

– Он считает важным не отставать от новых веяний.

– Держу пари: он не смотрит телевизор.

Выглядел он впечатляюще: шпон ореха, с вырезанными завитками сверху и снизу экрана.

– Откуда у тебя ключи от его квартиры? – спросила я.

– Может, выпьем?

И Том открыл твой коктейльный шкафчик с длинными рядами бокалов и бутылок.

– Джин? – предложил он. – Виски? Бренди? Коньяк?

– Том, что мы здесь делаем?

– Может, «Мартини»?

Я нахмурилась.

– Давай, Марион. Не веди себя как школьный учитель и выпей хотя бы бренди. – Он протянул мне стакан. – Здесь здорово, не правда ли? Ты же не скажешь, что тебе здесь не нравится.

И он улыбнулся так широко, что мне пришлось присоединиться к нему. Мы сидели вместе на диване, смеялись и терялись в твоих подушках. Добравшись до края сиденья, я пристально посмотрела на Тома.

– Итак, – сказала я, – в чем дело?

Он вздохнул.

– Все хорошо. Правда. Патрик в Лондоне, и он всегда говорил, что я могу использовать это место, пока его нет…

– Ты часто сюда приходишь?

– Конечно, – сказал он, делая большой глоток из своего стакана. – Ну ладно. Иногда.

Наступила пауза. Я отставила бренди на твой журнальный столик рядом со стопкой художественных журналов.

– Эти ключи – твои?

Том кивнул.

– Как часто ты…

– Марион, – сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать мои волосы, – я так рад, что ты здесь. Все нормально, поверь. Патрик хотел бы, чтобы мы пришли сюда.

Было что-то странное, что-то нетомовское в его голосе, некая театральность, которую я в то время списывала на нервы. Я взглянула на наше отражение в высоком окне: мы выглядели почти как интеллигентная молодая пара, окруженная со вкусом подобранными артефактами и качественной мебелью, которая наслаждалась напитками субботним вечером. Пытаясь отогнать ощущение, что все это происходит в неправильном месте, с неправильным человеком, я быстро допила и сказала Тому:

– Покажи мне другие комнаты.

Он отвел меня на кухню. У тебя были полка для специй – помню, я впервые видела такую – и двойная раковина с сушилкой, а стены выложены светло-зеленой плиткой. Том не мог перестать указывать мне на вещи. Он открыл верхнюю дверцу большого холодильника.

– Морозильная камера, – сказал он. – Разве ты не хотела бы такую?

Я сказала, что хочу.

– Знаешь, он отличный повар.

Я удивилась, а Том открывал все твои шкафы и показывал мне их содержимое в качестве доказательства. Там были медные сковороды, глиняные миски, набор стальных разделочных ножей, один с изогнутым лезвием, который Том назвал mezzaluna[33], бутылки с оливковым маслом и винным уксусом, книга Элизабет Дэвид[34] на полке.

– Но ты тоже готовишь, – сказала я. – Ты же служил.

– Не так, как Патрик. Пирог и пюре – это все, что я умею.

– Мне нравится такая еда.

– Простые вкусы, – сказал Том, улыбаясь, – для школьного учителя.

– Верно, – сказала я, открывая холодильник. – «Фиш энд чипс»[35] меня устраивают. Что у него здесь?

– Он сказал, что-нибудь оставит. Ты голодна?

Том потянулся через меня за тарелкой с холодным цыпленком в панировке.

– Хочешь? – Он взял крыло и обглодал косточку. – Это вкусно, – сказал он, протягивая мне тарелку, его губы блестели.

– Должны ли мы?.. – спросила я. Но моя рука уже была на ножке.

Том был прав: было вкусно; крылышки легкие и хрустящие, мясо невероятно жирное.

– Вот и все! – Глаза Тома все еще были дикими. Он брал кусочек за кусочком и постоянно восхищался элегантностью твоей кухни, вкусом твоей курицы, нежностью твоего бренди.

– Давай посмотрим, что есть еще, – сказал он. И мы стояли там, на твоей кухне, глотали твою еду, пили твой алкоголь, облизывая наши маслянистые пальцы, и хихикали.

После этого Том взял меня за руку и повел в другую комнату. К тому времени я выпила уже прилично и, двигаясь, испытала странное ощущение, оттого что окружающее пространство не успевает за мной. Мы не пошли в твою спальню, Патрик (хотя я хотела бы сказать тебе, что именно туда мы и пошли). Мы оправились в гостевую спальню. Она была маленькой и белой, с односпальной кроватью, первоцветами на покрывале, простым зеркалом над узким камином и шкафом, вешалки которого позвякивали в пустом пространстве, когда мы шли по полу. Простая практичная комната.

Все еще держась за руки, мы стояли возле кровати, ни один из нас не осмеливался смотреть прямо на нее. Лицо Тома стало очень бледным и серьезным; его глаза больше не были дикими. Я вспомнила о том, каким большим, здоровым и веселым он был на пляже и в воде. Вспомнила свое видение о нем как о Нептуне и почти рассказала ему об этом, но что-то в его глазах заставило меня замолчать.

– Ладно, – сказал он.

– Ладно.

– Хочешь еще выпить?

– Нет. Спасибо.

Я задрожала.

– Холодно? – спросил Том, обнимая меня. – Уже поздно, – сказал он. – Если хочешь уйти…

– Я не хочу уходить.

Он поцеловал мои волосы, и, когда его пальцы коснулись моей щеки, они задрожали. Я повернулась к нему лицом, и кончики наших носов соприкоснулись.

– Марион, – прошептал он, – я не делал этого раньше.

Меня шокировали эти слова, и я даже подумала, что он, возможно, разыграл невинного ради меня, чтобы я чувствовала себя лучше из-за собственной неопытности. Не может быть, чтобы никого не было за все то время, пока он был в армии.

Пишу это сейчас, представляя, как он признается мне в своей слабости, и снова наполняюсь любовью к нему. Что бы он ни говорил еще, осмелиться признать это было большим достижением.

Конечно, я понятия не имела, как реагировать на его признание, и поэтому мы стояли вот так, нос к носу, очень долго, как будто примерзли друг к другу.

В конце концов я села на кровать, скрестила ноги и сказала:

– Все в порядке. Нам не нужно ничего делать, не так ли?

Конечно, я, скорее, надеялась, что это подтолкнет его к действию.

Вместо этого Том подошел к окну, сунул руки в карманы и уставился в темноту.

– Мы могли бы еще выпить, – рискнула я.

Тишина.

– Я прекрасно провела время, – сказала я.

Тишина.

– Еще немного бренди?

Тишина.

Я вздохнула.

– Полагаю, уже поздно. Может, мне лучше уйти?

Затем Том повернулся ко мне лицом, закусил губу и выглядел так, словно собирался расплакаться.

– В чем дело? – спросила я.

В ответ он встал рядом со мной на колени и, обхватив меня за живот, положил голову мне на грудь. Он так сильно прижался ко мне, что я подумала, что вот-вот упаду на кровать, но мне удалось удержаться в вертикальном положении.

– Том, – сказала я, – что происходит?

Но он ничего не ответил. Я прижала его голову к своей груди и погладила по волосам, мои пальцы скользили по его красивым локонам, проводя по коже головы.

Я говорю тебе, Патрик: какая-то часть меня хотела дернуть его, швырнуть на кровать, сорвать с него рубашку и повалить свое тело на его. Но я осталась на месте.

Он сел на корточки, щеки его покраснели, а глаза сияли.

– Я хотел, чтобы тебе было хорошо, – сказал он.

– Мне хорошо. Действительно хорошо.

Наступила еще одна долгая пауза.

– И я хотел, чтобы ты знала… что я чувствую.

– Что, Том?

– Я хочу, чтобы ты была моей женой, – сказал он.

2

29 сентября 1957 года

Зачем писать снова? Я понимаю, что должен быть осторожен. Знаю, что доверять свои желания бумаге – безумие, когда мне известно, что эти вопящие суки, которые настаивают на троллинге по всему городу, портят его всем нам. (На прошлой неделе я видел Гилберта Хардинга на его ужасном роллере, который орал из окна на какого-то бедного парня на велосипеде. Я не знал, смеяться мне или плакать.)

Зачем писать снова? Потому что сегодня все по-другому. Можно сказать, что все изменилось. И вот я пишу это в дневник. А это означает, что я неблагоразумен. Но я не могу молчать. Я не собираюсь называть имена – я не совсем уж безрассуден, – но собираюсь написать следующее: я кое-кого встретил.

Зачем писать снова? Потому что Патрик Хэзлвуд, тридцати четырех лет от роду, не сдался.

Я действительно думаю, что он великолепен. Даже идеален. И это больше, чем просто тело (хотя и тело тоже идеально).

Мои интрижки – такие, какими они были, хоть их и было мало, – имеют обыкновение усложняться. Они затянутые. Возможно, вынужденные. Как другие вроде Чарли так чертовски беззаботно ладят, мне непонятно. У этих парней у мясной стойки есть свой шарм, но все это так – не скажу грязно, я не это имею в виду – мимолетно. Красиво, но ужасно мимолетно.

Сожгу это после того, как напишу. Одно дело – излить свои мысли на бумагу; и совсем другое – оставить эту бумагу валяться, чтобы любая пара глаз могла ее поглотить.

Это произошло возле женщины средних лет, сидевшей на тротуаре. Я шел по Марин-Параду. Яркое теплое утро уходящего лета. День недели – вторник. Время – около 7:30. Для меня довольно рано, но я ехал в музей, чтобы доделать свою бумажную работу. Я прогуливался, размышляя о том, как приятно наслаждаться тишиной и уединением, и пообещал себе вставать на час раньше каждый день. Тут я увидел машину – кремовый «форд», я уверен, что это был он, – толкавшую колесо велосипеда. Нежно. После небольшой заминки женщина на велосипеде покачнулась и упала, раскинув руки и запутавшись в колесах, на тротуар. Машина поехала дальше, а я поспешил к попавшей в беду женщине.

К тому времени, когда я подошел к ней, она сидела на краю обочины, поэтому я знал, что серьезных повреждений нет. На вид ей было за сорок, а ее корзина и руль были нагружены всевозможными мешками: веревками, бумагой, какой-то тканевой конструкцией – поэтому неудивительно, что она потеряла равновесие. Я тронул ее за плечо и спросил, все ли с ней в порядке.

– А что, похоже? – рявкнула она.

Я отступил на шаг. В ее голосе был яд.

– Вы, должно быть, в шоке.

– В ярости – вот в чем я. Этот ублюдок сбил меня.

Это было жалкое зрелище. Ее очки съехали, а шляпа покосилась.

– Как думаете, вы можете стоять?

Ее рот скривился.

– Нам нужна полиция. Нам нужна полиция, сейчас же!

Видя, что другого выхода, кроме как исполнить ее желание, нет, я бросился к ближайшей полицейской будке на углу Блумсбери Плэйс, думая, что смогу позвонить оттуда, а после оставлю ее с каким-нибудь услужливым копом и продолжу свой день.

Я никогда не испытывал особой симпатии к нашим ребятам в синем. Всегда презирал их жестокость, их коренастые тела, втиснутые в толстую шерсть, эти нелепые шлемы на их головах, как черные банки с вареньем. Что тот офицер сказал об инциденте в «Наполеоне», когда мальчик остался с вырезанной до кости половиной лица? «Чертовым анютиным глазкам еще повезло, что это все, что ему отрезали». Думаю, это точная цитата.

Так что мне не нравилась мысль о встрече с полицейским лицом к лицу. Я приготовился к оценивающему взгляду сверху вниз, приподнятым бровям в ответ на мои слова, сжатым кулакам в ответ на мою улыбку, холодному отношению в ответ на мой прикид.

Но молодой человек, который вышел из будки мне навстречу, был совсем другим. Я сразу это увидел. Во-первых, он был высоким, его плечи выглядели так, будто они могли выдержать вес мира, но при этом имели изысканную форму. Ни намека на массивность. Я сразу подумал об этом чудесном греческом мальчике с отломанной рукой в Британском музее. О его сиянии красотой и силой, об исходящем от него тепле Средиземного моря (и все же ему удается идеально гармонировать с британским окружением!). Этот парень был таким. Он был одет в ужасную униформу, и я сразу увидел, что жизнь пульсирует под его грубой черной шерстяной курткой.

Мы посмотрели друг на друга: он – серьезно, я – со всеми своими исчезнувшими словами.

– Доброе утро, – сказал он, когда я пытался вспомнить, чего хотел. Зачем я вообще искал полицейского?

В конце концов я выдавил:

– Мне нужна ваша помощь, офицер.

Именно так я сказал. И бог знает, что я имел в виду. Моя мольба о помощи, мой крик о защите. Это напоминает мне о том, как я подружился с Чарли в школе. Я в отчаянии подошел к нему, решив, что он поможет мне остановить издевательства. И он в самом деле научил меня не переживать так сильно. У Чарли всегда было что-то настолько беспечное в его манерах, такое, что заставляло всех отступать, что-то безбашенное, как он выразился, и мне всегда это нравилось. Мне это нравилось, и я хотел сам быть таким.

– Произошла авария, – продолжил я. – Сбили даму на велосипеде. Я уверен, что ничего серьезного, но…

– Покажите мне, где.

Несмотря на молодость, он казался очень опытным полицейским. Он шел энергично и решительно, слегка нахмурившись, задавая мне все необходимые вопросы: был ли я единственным свидетелем, что я увидел, какой была машина, удалось ли мне разглядеть водителя?

Я отвечал как мог, желая дать ему всю необходимую информацию, когда семенил за его огромными шагами.

Когда мы подошли к женщине, она все еще сидела на тротуаре, но я заметил, что у нее хватило сил собрать свои сумки вокруг себя. Как только она увидела моего полицейского, ее поведение полностью изменилось. Она вдруг вся засветилась. Глядя на него горящими глазами, облизнув губы, она заявила, что с ней все в порядке, большое спасибо.

– О нет, офицер, произошло недоразумение, – сказала она, не глядя в мою сторону. – Машина подъехала близко, но меня не ударила, я просто поскользнулась на педали, ох уж эти туфли, – она ткнула пальцем в свои потертые черные лодочки, словно это были туфли для бальных танцев, – и я была немного в шоке, вы знаете, как это бывает, офицер, рано утром…

Она щебетала и щебетала, как возбужденный воробей.

Мой полицейский бесстрастно кивнул, пока она бормотала всю эту чушь.

Когда она выдохлась, он спросил:

– Значит, вас не сбивали?

– Вовсе нет.

– И с вами все в порядке?

– Просто прекрасно.

Она протянула ему руку, чтобы он помог ей встать. Он подчинился, но лицо все еще оставалось невыразительным.

– Было приятно познакомиться с вами, офицер. – Теперь она садилась на велосипед, улыбаясь во весь рот.

Мой полицейский одарил ее улыбкой.

– Смотрите по сторонам, – сказал он, и мы оба стояли и смотрели, как она уезжает.

Он повернулся ко мне и, прежде чем я смог выдавить из себя хоть какое-то объяснение, сказал:

– Чокнутая старушка, не так ли? – И на его губах появилась та усмешка, которую из молодых полицейских констеблей должны были выбить во время испытательного срока.

Он был полностью уверен в том, что я ему сказал. Он поверил мне, а не ей. И он достаточно доверял мне, чтобы в моем присутствии оскорбить даму.

Я засмеялся.

– Не слишком крупный инцидент…

– Они редко бывают крупными, сэр.

Я протянул руку.

– Патрик Хэзлвуд.

Он заколебался. Посмотрел на мои протянутые пальцы. Буквально мгновение меня занимала мысль, существуют ли какие-то полицейские правила, запрещающие любые физические контакты – кроме насильственных – с широкой общественностью.

Затем он пожал мою руку и назвал свое имя.

– Думаю, что вы очень хорошо справились с этим, – рискнул я.

К моему большому удивлению, его щеки немного порозовели. Очень трогательно.

– Спасибо, мистер Хэзлвуд.

Я вздрогнул, но знал, что лучше не спрашивать имени на такой ранней стадии.

– Полагаю, у вас часто такое происходит? Трудные ситуации?

– Иногда. – Минутная пауза, и он добавил: – Не так часто. Я новенький. Всего несколько недель.

И снова меня тронуло его непосредственное, беспрекословное доверие. Он не такой, как остальные. Ни разу не посмотрел на меня оценивающе. Не позволил тени пройти по его лицу при звуке моего голоса. Не отвернулся. Он был открыт. И оставался открытым.

Он поблагодарил меня за помощь и повернулся, чтобы уйти.

Это было две недели назад.

На следующий день после так называемого несчастного случая я снова прошел мимо его полицейской будки. Его не было. И я пошел дальше. Девушки в музее обратили внимание на мое настроение: «Вы сегодня веселый, мистер Х». Я и был таким. Насвистывал Бизе[36], куда бы ни пошел. Я знал. Вот что это было. Я просто знал. Это лишь вопрос времени. Вопрос в том, чтобы сыграть правильно. Не торопиться. Не отпугнуть его. Я знал, что мы можем стать друзьями. Я знал, что могу дать ему то, чего он хочет. Это долгая игра. Я прекрасно понимаю, что можно найти более быстрые и безопасные удовольствия в Аргайле. Или (не дай бог) в «Пятнистой собаке». И дело не в том, что мне не нравятся эти места. Меня угнетает конкуренция. Все зажиточные меньшинства наблюдают друг за другом, готовятся к вечеру, заявляя свои права на любого входящего. Ой, это может быть весело (мне запомнился моряк, только что из Помпеи, с ленивым взглядом и массивными бедрами). Но чего я хочу… Ну, это действительно очень просто. Я хочу большего.

Итак, день второй. Я мельком увидел его на Берлингтон-стрит, но он был очень далеко, я мог только догнать его бегом. Но я не собирался этого делать. Тем не менее я свистел – может быть, чуть тише; плавал – возможно, чуть ниже.

День третий: вот он, выходит из будки. Я немного ускорил шаг, пытаясь его догнать, но не бежал. Я шел за ним какое-то время на расстоянии около ста ярдов, разглядывая его стройную талию, бледные запястья, которые были мне хорошо видны, когда он шагал по улице. Позвать его было бы глупо. Неприятно. Но я действительно не мог идти быстрее. В конце концов, он полицейский; не думаю, что ему понравится, если за ним будет следить какой-нибудь мужчина.

И я отпустил его. Впереди были целые выходные ожидания. Я, конечно, забыл, что полицейские не следят за временем простых смертных, и был совершенно не готов к тому, что по дороге за газетой наткнусь на него на Сент-Джордж-роуд. День недели – суббота. Время – 11:30. Теплый день раннего сентября, полный яркого света. Он шел в моем направлении по краю тротуара. Как только я увидел форму, моя кровь вскипела. Так происходило всю неделю: я мгновенно вспыхивал лишь от вида полицейской формы. Крайне опасно.

Я думал так: посмотрю в его сторону, и если он не оглянется – значит, это конец. Я оставлю его. Он может взглянуть в ответ или может пойти дальше. Мой многолетний опыт говорит, что это самый безопасный способ поведения. Не зовите неприятности – и они не будут искать вас. А ловить взгляд полицейского – дело крайне рискованное.

Я взглянул. И он смотрел прямо на меня.

– Доброе утро, мистер Хэзлвуд, – сказал он.

Я, несомненно, засиял, когда мы обменялись любезностями по поводу милосердия погоды. У него был легкий голос. Не высокий, но и не серьезный голос полицейского. Низкий и нежный. Похожий на дорогой табачный дым.

– Тихое утро? – спросил я.

Он кивнул.

– Больше никаких проблем от нашей велосипедистки?

Он слегка улыбнулся и покачал головой.

– Полагаю, если с работой нет никаких проблем, – сказал я, пытаясь продлить нашу беседу, – это прекрасная идея – просто прогуляться.

Он посмотрел мне в глаза, его лицо внезапно стало серьезным.

– О нет. Мне нужно какое-нибудь дело. Люди не хотят воспринимать тебя всерьез, пока у тебя не будет дела.

Похоже, он пытается быть серьезным молодым человеком. Хочет произвести впечатление, говорить правильные вещи. И это совершенно не вяжется с его ухмылкой, с жизнью, которую я чувствую и которая пульсирует под его униформой.

Последовала пауза, прежде чем он спросил:

– Какая у вас… работа?

У него прекрасный брайтонский акцент, который он нисколько не модифицирует из-за меня.

– Я работаю в музее. Художественная галерея. И немного рисую.

Его глаза вспыхнули.

– Вы художник?

– В каком-то смысле. Но это далеко не так увлекательно, как ваша работа. Поддержание мира. Обеспечение безопасности. Преследование преступников…

После небольшой паузы он засмеялся.

– Вы шутите.

– Нет, я серьезно.

Я посмотрел ему в лицо, и он отвел взгляд, пробормотал что ему нужно идти, и мы расстались.

Сгустились облака. Весь день я беспокоился, что перегнул палку, сказал слишком много, льстил, проявлял нетерпение. В воскресенье шел дождь, и я провел много часов, глядя в окно на плоское серое море, хандря из-за потери своего полицейского.

Я мог быть злым. Был таким со школьных времен.

Понедельник. День шестой.

Ничего особенного. Я прогуливался по Кемптауну с поникшей головой и не позволял себе отвлекаться ни на что.

Вторник. День седьмой.

Я шел по Сент-Джордж-роуд, когда услышал позади себя быстрые и твердые шаги. Инстинктивно я попытался перейти дорогу, но меня остановил голос.

– Доброе утро, мистер Хэзлвуд.

Тона табачного дыма не оставили сомнений. Я был так удивлен, что развернулся и сказал:

– Пожалуйста, зовите меня Патрик.

И снова эта ухмылка, которой никак не могло быть на лице полицейского. Легкий румянец на его щеках. Его нетерпеливая внимательность.

Именно эта ухмылка заставила меня сказать:

– Я надеялся на тебя наткнуться.

И сделал шаг в его сторону.

– Я работаю над проектом. Образы обычных людей. Бакалейщики, почтальоны, фермеры, продавщицы, полицейские и тому подобное.

Он ничего не сказал. Теперь мы шли в ногу, хоть мне и приходилось идти быстро, чтобы не отставать.

– И ты был бы идеальным кандидатом.

Я понимал, что слишком спешу, но как только заговорил, мне кажется, я уже не мог остановиться.

– Подыскиваю подходящих кандидатов, таких, как ты, рисую с натуры и сравниваю их с более ранними портретами обычных людей Брайтона – вот что нужно музею, нам нужно. Что думаешь? Настоящие люди, а не все эти ханжи и зануды.

Он склонил голову и слушал очень внимательно.

– Надеюсь, что это будет в музее. На выставке. Это часть моего плана – привлечь больше людей… больше обычных людей. Я думаю, что, если люди увидят таких же, как они сами, то с большей вероятностью захотят войти внутрь.

Он остановился и посмотрел мне в лицо.

– Что я должен буду делать?

Я выдохнул.

– Ничего такого. Ты сидишь. Я рисую. В музее, если хочешь. Несколько часов твоего времени.

Я пытался сохранить лицо бесстрастным. Смотрел почти прямо. И даже невозмутимо махнул рукой:

– Конечно, если ты хочешь. Я просто подумал, раз уж наткнулся на тебя…

Он снял шлем, и я впервые увидел его волосы. Волосы и изящную форму его головы. Это почти выбило меня из равновесия. Волосы у него были волнистые, коротко стриженные, но полные жизни. Я заметил небольшую вмятину вокруг черепа на месте его уродливого головного убора. Он потер лоб, словно пытаясь стереть эту линию, затем надел шлем.

– Хорошо, – сказал он. – Мне никогда раньше не предлагали быть моделью!

Я боялся. Боялся, что он увидит меня насквозь и полностью закроется.

Но вместо этого он коротко рассмеялся и сказал:

– И мой портрет будет висеть в музее?

– Ну, пожалуй, да…

– Тогда – да. Почему бы и нет?

Мы пожали друг другу руки – его были большие и прохладные, – договорились о встрече и расстались.

Уходя, я засвистел, и мне пришлось одернуть себя. Затем я чуть не оглянулся через плечо (жалкое существо!), мне пришлось удержать себя и от этого.

Я не слышал ничего, кроме «да» моего полицейского, до конца дня.

30 сентября 1957 года

Очень поздно, а сна нет. Темные мысли – плохие мысли – преследуют меня. Я много раз думал о том, чтобы сжечь свою последнюю запись. Не могу. Что может быть реальнее моих слов на бумаге? Когда никто не может знать, как я могу убедить себя в его реальности, в своих настоящих чувствах?

Плохая привычка – писать дневники. Иногда я думаю, что это больше похоже на подмену реальной жизни. Каждый год я делаю генеральную уборку – сжигаю все. Я сжег даже письма Майкла. А теперь жалею, что сделал это.

После встречи с моим полицейским я более чем когда-либо уверен, что ничто не сможет вернуть меня в эту темную комнату. Пять лет прошло с момента гибели Майкла, и я не позволю себе роскошь жить там.

Мой полицейский совсем не похож на Майкла. Это одна из многих черт, которые мне в нем нравятся. Когда я думаю о своем полицейском, мне приходят в голову слова светлые и радостные.

Я больше не вернусь в ту темную комнату. Отлично помогла работа. Стабильная, регулярная работа. Живопись – это очень хорошо, если вы можете выдерживать отказы, недели ожидания подходящей идеи, метры полного дерьма, которые придется выбросить, прежде чем получится что-то приличное. Нет. Нужна регулярная работа по часам. Маленькие задачи. И столь же небольшие вознаграждения.

Поэтому, конечно, мой полицейский очень опасен, несмотря на свет и восторг.

Мы с Майклом танцевали каждую среду вечером. Я все делал правильно. Свечи зажжены. Ужин приготовлен (он любил все со сливками и маслом. Все эти французские соусы: sole au vin blanc, poulet au gratin à lacrèmelandaise – и, если бы у меня было время, Saint Émilion au chocolat). Бутылка кларета[37]. Простыни свежие и чистые, полотенце на столе. Недавно отглаженный костюм. И музыка. Вся эта сентиментальная магия, которую он любил. Карузо[38] для начала (я всегда его ненавидел, но ради Майкла терпел). Затем Сара Воан[39] поет The Nearness of You. Мы цеплялись друг за друга часами, передвигались по ковру, как пара женатиков, его щека грела мою. Я знаю, что среда была для меня удовольствием. Для него и для меня. Я готовил его любимую пищу с кучей масла (которая создала проблемы для моего желудка), подпевал «Дэнни Бой»[40], а он двигался в моих объятиях. Только когда непроигранные пластинки заканчивались, а свечи догорали до восковых луж, я медленно раздевал его здесь, в своей гостиной, и мы снова танцевали, голые, в абсолютной тишине, если не обращать внимания на наше учащенное дыхание.

Но это было давно.

Он такой молодой.

Знаю, что я еще не старик. И видит бог, мой полицейский заставляет меня снова чувствовать себя мальчишкой. Как девятилетний ребенок, поглядывающий из-за перил перед лондонским домом своих родителей на сына мясника, который живет по соседству. Однажды он позволил прокатиться на багажнике его велосипеда до магазинов. Я дрожал, держась за сиденье, наблюдая, как его маленькая задница подпрыгивает вверх-вниз, пока он крутил педали. Я дрожал, но чувствовал себя сильнее, сильнее, чем был когда-либо за всю мою жизнь.

Послушай меня. Сыновья мясников.

Я говорю себе, что в данном случае возраст – мое преимущество. Я опытен. Я профессионал. Кем я не должен быть, так это добродушным. Старая королева с молодым крутым парнем, цепляющимся за каждую его фунтовую банкноту. Это то, что со мной происходит? Это то, чем я становлюсь?

Надо спать.

1 октября 1957 года. Семь утра.

Легче этим утром. Пишу это за завтраком. Сегодня он придет. Мой полицейский жив-здоров и встретится со мной в музее.

Я не должен быть слишком нетерпеливым. Важно сохранять профессиональную дистанцию. По крайней мере какое-то время.

На работе меня знают как джентльмена. Когда говорят, что я артистичен, я не верю, что в этом есть какой-то намек на злость. Важно то, что это в основном молодые женщины, у многих из них есть дела поважнее моей личной жизни. Тихая, верная, таинственная мисс Баттерс – для меня Джеки – стоит рядом со мной. А главный хранитель Дуглас Хоутон – что ж. Женат. Двое детей, девочка в частной школе Родена. Член Ротари-Хоув-клуба. Но Джон Слейтер сказал мне, что помнит Хоутона со времен Питерхауса, где тот был настоящим эстетом. В любом случае это его дело, и он никогда не давал мне ни малейшего намека на то, что он знает о моем статусе меньшинства. Мы не обменялись ни одним взглядом, который был бы не совсем официальным.

Я расскажу своему полицейскому, когда он придет, о своей кампании по организации серии обеденных концертов – бесплатных для всех – в холле на первом этаже. Музыка льется на Черч-стрит во время обеденного перерыва. Я скажу, что думаю о джазе. Думаю, что-то более сложное, чем Моцарт, не сможет стать темой для разговора. Люди остановятся и послушают, рискнут и, возможно, посмотрят нашу коллекцию произведений искусства. Я знаю множество музыкантов, которые были бы рады такой экспозиции, и сколько стоит разместить несколько мест в коридоре. Но сильные мира сего (я подчеркиваю это) сопротивляются таким вещам. По мнению Хоутона, музей должен быть «местом покоя».

– Это не библиотека, сэр, – заметил я, когда в последний раз мы, как обычно, обсуждали эту тему. Мы пили чай после нашего ежемесячного собрания.

Он приподнял брови. Заглянул в свою чашку.

– Правда? Этакая библиотека для искусства и артефактов? Место, где заказывают предметы красоты, делают их доступными для публики?

Он торжествующе зашевелился. Постучал ложкой по фарфору.

– Хорошо сказано, – признал я. – Я имел в виду только то, что в музее необязательно должно быть тихо. Это не место поклонения или культа…

– Неужели? – начал он снова. – Я не хочу показаться профаном, Хэзлвуд, но разве там не сто́ит поклоняться объектам красоты? Музей дает передышку от повседневных тяжб, не так ли? Мир и размышления здесь для тех, кто их ищет. Немного похоже на церковь, не так ли?

«Но даже близко не так страшно», – подумал я. Что бы еще это место ни делало, оно не осуждает.

– Совершенно верно, сэр, но я хочу сделать музей еще более привлекательным. Сделать его доступным, даже заманчивым для тех, кто обычно не стремится к таким впечатлениям.

Из его горла вылетел тихий булькающий звук.

– Замечательно, Хэзлвуд, да. Я уверен, что мы все согласны. Но помните: вы можете отвести коня к воде, но вы не можете заставить этого ублюдка пить. М?

Я смогу это изменить. Хоутон или не Хоутон. И я прослежу, чтобы мой полицейский знал об этом.

Семь вечера.

Идет дождь, а значит, в музее напряженный день. Сегодня вода бушевала по Черч-стрит, заливала автомобильные шины и велосипедные колеса, обувь и чулки. И вот они вошли, с влажными и блестящими лицами, с потемневшими от дождя плечами, в поиске убежища. Они протолкнулись через жесткие двери, встряхнулись, сунули зонтики в дымящуюся сушилку. Потом они стояли, поглядывая на экспонаты, и вода капала на плитку. Но одним глазом они посматривали в окна, надеясь на перемену погоды.

Я ждал наверху. Прошлой зимой в моем офисе установили газовый обогреватель. Я думал о том, чтобы добавить света и немного оживить это место в пасмурный день вроде сегодняшнего, но все же решил, что в этом нет необходимости. Офиса хватит, он достаточно впечатлит его. Письменный стол из красного дерева, вращающийся стул, большое окно с видом на улицу. Я убрал с кресла в углу бумаги, чтобы ему было где сесть, дал Джеки наставления к чаю. Некоторое время я был занят грудой корреспонденции, но в основном наблюдал, как дождь стекает по стеклам. Иногда проверял свои часы. Но у меня не было плана действий. Я не знал, что скажу своему полицейскому. Я верил, что мы каким-то образом пойдем правильным путем, и будущее станет ясным. Как только он окажется здесь, в этой комнате, передо мной, все будет в порядке.

Звонок от Вернона со стойки регистрации сообщил, что мой полицейский прибыл. Должен ли тот сказать ему подняться? Конечно, это было бы самым разумным вариантом, и другие сотрудники не обратили бы на него никакого внимания, но я сказал «нет». Я спустился и встретил его.

Ну да, хотел порисоваться. Показать ему это место. Подняться с ним по широкой лестнице.

Поскольку на нем не было униформы, мне потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть его. Он любовался огромным котом в коридоре. Руки по швам, спина прямая. Без серебряных пуговиц и высокого шлема он выглядел намного моложе. И он понравился мне даже больше. Мягкая спортивная куртка, без галстука, светлые брюки. Его шея открыта. Волосы влажные от дождя. Он выглядел совсем мальчишкой, я был поражен, и мне казалось, что я совершил ужасную ошибку. Я уже почти решил отправить его домой под каким-нибудь предлогом. Он был очень молод, чересчур уязвим и чрезвычайно красив.

Размышляя об этом, я стоял на нижней ступеньке и наблюдал за ним, пока он изучал огромного кота.

– Накорми его деньгами, и он замурлычет, – сказал я, подходя. Я протянул ему руку, которую он пожал без колебаний. И я мгновенно передумал. Это не было ошибкой. Отправлять его домой было последним, что я собирался сделать.

– Рад, что ты пришел, – сказал я. – Ты был здесь раньше?

– Нет. То есть я так не думаю…

Я махнул рукой.

– Зачем тебе это старое затхлое место? Но для меня это – дом своего рода.

Мне пришлось сдерживать себя, чтобы не скакать через ступеньку, когда он шел за мной наверх.

– У нас есть несколько изящных экспозиций, но не думаю, что у тебя есть время…

– Времени много, – сказал он. – Следующие смены – в будние дни. Шесть через три.

Что ему показать? Конечно, это не Британский музей. Я хотел произвести на него впечатление, но не переусердствовать. Я решил, что мой полицейский должен увидеть что-нибудь прекрасное, а не вызывающее или странное.

– Есть ли что-нибудь, на что тебе особенно хотелось бы взглянуть? – спросил я, когда мы достигли первого[41] этажа.

Он потер нос. Пожал плечами.

– Я не особо смыслю в искусстве.

– Тебе и не обязательно. Это самое лучшее в искусстве. Речь идет о реакции. О чувствах, если хочешь. Это не имеет ничего общего со знаниями.

Я провел его в зал акварелей и гравюр. Свет был тусклым, сероватым, и мы были там одни, если не считать старого джентльмена, который почти засунул свой нос в одну из стеклянных витрин.

– Это совсем не та идея, которая мне понятна, – сказал он, ухмыльнувшись. Он говорил тише сейчас, рядом с произведениями искусства, как делают почти все. Для меня это большое удовольствие и загадка – наблюдать за тем, как люди меняются, когда приходят сюда. Не знаю, вызвано ли это настоящим трепетом или просто рабским уважением к музейному протоколу. В любом случае голоса приглушены, шаг замедлен, смех подавлен. Происходит какое-то поглощение. Мне всегда казалось, что в музее люди уходят в себя и лучше осознают свое окружение. Мой полицейский ничем не отличался.

– Идея? Какая? – спросил я, качаясь на каблуках, улыбаясь в ответ, также понижая голос. – Из школы? Газет?

– Просто общая идея. Ну, знаешь.

Я показал ему свой любимый эскиз Тернера из коллекции. Конечно, волны и грохот пены. Но деликатно, как у Тернера.

Он кивнул.

– Он… полон жизни, не так ли?

Теперь он почти шептал. Старый джентльмен оставил нас одних. Я увидел, что щеки моего полицейского покраснели, и понял, на какой риск он пошел, высказывая такое мнение в моем присутствии.

– Ну вот, – прошептал я в ответ, как заговорщик, – ты проникся. Абсолютно.

Оказавшись в моем офисе, он ходил по комнате и рассматривал мои фотографии.

– Это вы?

Он указал на фото, где я щурился на солнце возле Мертона. Карточка висела прямо напротив моего стола, потому что Майкл сделал ее; его тень видна на переднем плане. Каждый раз, когда я смотрю на эту фотографию, я вижу не себя – немного худощавого, с копной волос, слегка опущенным подбородком, неловко стоящим в неподходящей куртке, – а Майкла, с любимой камерой в руках, который говорит мне позировать совершенно серьезно. Мы еще не стали любовниками, и на этой фотографии чувствуется какое-то обещание – и угроза – того, что должно было произойти.

Я стоял позади своего полицейского, думая обо всем этом, и сказал:

– Это я. В другой жизни.

Он отошел от меня и откашлялся.

– Пожалуйста, – сказал я, – присаживайся.

– Все в порядке.

Он сцепил руки перед собой.

Пауза. Я снова отодвинул свой страх, что совершил ужасную ошибку. Сел за стол. Немного закашлялся. Сделал вид, что навожу порядок в бумагах. Затем я попросил Джеки принести чай, и мы ждали, не глядя друг другу в глаза.

– Я очень благодарен тебе за то, что ты пришел, – сказал я, и он кивнул. Я попробовал еще раз: – Пожалуйста, ты мог бы присесть?

Он посмотрел на стул позади него, вздохнул и все-таки опустился на сиденье. Джеки вошла в кабинет, и мы молча смотрели, как она наполняет две чашки чая. Она взглянула на моего полицейского, затем повернула ко мне совершенно бесстрастное длинное лицо. Она была моим секретарем с тех пор, как я пришел в музей, и никогда не проявляла интереса к моим делам, что мне очень нравилось. Сегодня было так же, как и в любой другой день. Она не задавала вопросов, не подавала ни малейшего намека на любопытство. Джеки всегда хорошо одета, ни один волосок не выбивается из прически, ее помада лежит ровно, и она очень работоспособна. Ходят слухи, что несколько лет назад она потеряла возлюбленного во время вспышки туберкулеза и потому так и не вышла замуж. Иногда я слышу, как она смеется вместе с другими девушками, и в этом смехе есть что-то, что меня немного нервирует, – это шум, мало чем отличающийся от радиоволн, – но мы с Джеки редко шутим вместе. Недавно она купила себе новые очки с крошечными ромбовидными украшениями на крыльях оправы, которые придают ей странный вид.

Когда она склонилась над тележкой, я посмотрел в лицо своему полицейскому и заметил, что он не следил глазами за ее движениями.

Она ушла, мы оба взяли свои чашки, и я начал длинную речь. Я смотрел в окно, чтобы не приходилось смотреть на моего полицейского, когда обрисовывал свой вымышленный проект.

– Ты, наверное, захочешь узнать немного больше обо всем этом портретном бизнесе, – начал я.

Потом я болтал черт его знает сколько, описывая свои планы, используя такие слова, как «демократический», «новая перспектива» и «видение». Трепался, не решаясь на него взглянуть. Больше всего мне хотелось, чтобы его большое тело расслабилось на этих изношенных подушках, и поэтому я продолжал и продолжал, надеясь, что мои слова успокоят его. Или, возможно, даже заставят его подчиниться.

Когда я закончил, возникла пауза, прежде чем он поставил чашку и сказал:

– Меня никогда раньше не рисовали.

Я тогда посмотрел на него и увидел его ухмылку, мягкий открытый воротник его рубашки, волосы с пробором. Я сказал:

– Ничего сложного. Все, что тебе нужно делать, – это не двигаться.

– Когда мы начнем?

Я не ожидал такого рвения. Я предполагал, что потребуется несколько встреч, прежде чем мы действительно начнем работать. Немного времени на разогрев. Я даже не взял с собой никаких материалов.

– Мы начали, – сказал я.

Он выглядел озадаченным.

– Знакомство – это часть процесса. Пока я не буду делать никаких набросков. Важно заранее установить взаимопонимание. Узнать немного друг друга. Только тогда я смогу воплотить твою личность в рисунок… – Я выдержал паузу, гадая, смогу ли убедить его. – Я не могу нарисовать тебя, если не знаю, кто ты. Понимаешь?

Его глаза метнулись к окну.

– Значит, сегодня не рисуем?

– Не рисуем.

– Это кажется немного… странным.

Он смотрел прямо на меня, и я не отворачивался.

– Стандартная процедура, – сказал я, затем улыбнулся и добавил: – Во всяком случае, моя процедура.

По удивленному выражению его лица я понял, что лучше всего было безразлично надавить.

– Скажи мне, – сказал я, – тебе нравится быть полицейским?

– Это часть процедуры? – Он слегка ухмыльнулся, ерзая на месте.

– Можно и так сказать.

Он коротко рассмеялся.

– Ага. Думаю, да. Это хорошая работа. Лучше, чем бо́льшая часть других.

Я выбрал лист бумаги, взял в руки карандаш, чтобы выглядеть профессионально.

– Приятно знать, что я что-то делаю, – продолжил он. – Для народа. Защищаю людей, знаете ли.

Я записал слово «защита» на свой лист. Не поднимая глаз, я спросил:

– Чем еще ты занимаешься?

– Чем еще?

– Помимо работы?

– Ох. – Он задумался на мгновение. – Я плаваю. В клубе морского плавания.

Это объясняло плечи.

– Даже в это время года?

– Каждый день, – объявил он с простой гордостью. Я записал «гордость».

– Как ты думаешь, что нужно, чтобы стать хорошим морским пловцом?

В его ответе не было колебаний.

– Любовь к воде. Ты должен любить находиться в ней.

Я представил, как его руки рассекают волны, а ноги обвиваются водорослями. Я записал «любовь». Затем я провел черту от этого слова и написал «вода».

– Послушайте, мистер Хэзлвуд…

– Прошу, Патрик.

– Можно вопрос? – Он наклонился вперед на своем сиденье.

Я положил карандаш.

– Конечно.

– Вы один из этих… ну, знаете… – Он сложил руки вместе.

– Кого?

– Один из тех современных художников?

Я чуть не засмеялся.

– Я не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь…

– Ну, как я уже сказал, я ничего не знаю об искусстве, но имею в виду, что, когда вы нарисуете меня, рисунок будет похож на меня, не так ли? Я не буду как один из тех новых многоквартирных домов или что-то в этом роде?

Тогда я действительно засмеялся. Я ничего не мог с собой поделать.

– Могу тебя заверить, – сказал я, – я никогда не смогу сделать тебя похожим на башню.

Он казался немного расстроенным.

– Все в порядке. Просто надо было проверить. Никогда не знаешь…

– Ты прав. Совершенно верно.

Он посмотрел на свои часы.

– На следующей неделе в то же время? – спросил я.

Он кивнул. У дверей он повернулся ко мне и сказал:

– Спасибо, Патрик.

Я все еще слышу, как он произносит мое имя. Это было похоже на то, как если бы я услышал свое имя впервые.

То же время на следующей неделе.

До этого момента еще целая вечность.

3 октября 1957 года

Прошло два дня с тех пор, как он побывал здесь, а я уже схожу с ума от нетерпения. Сегодня Джеки внезапно спросила:

– Кто был тот молодой человек?

Был ранний полдень, и она передавала мне протокол нашей последней встречи с Хоутоном. Она позволила вопросу прозвучать легко, даже непринужденно. Но ее взгляд, которого я раньше не видел: взгляд искреннего любопытства, – он был отлично виден даже сквозь диамантовую оправу, которая прикрывала ей глаза.

Избегание проблемы разжигает огонь интереса. Я ответил:

– Он был субъектом.

Она положила руку на бедро, ожидая большего.

– Мы планируем портрет. Новый проект. Обычные люди города.

Она кивнула. Затем, спустя мгновение:

– Значит, он обычный?

Я знал, что ей любопытно. Другие девушки говорили о нем. Обо мне. Конечно, они говорили. «Брось ей лакомство», – подумал я. Избавься от нее.

– Он полицейский, – сказал я.

Последовала пауза, пока она переваривала эту информацию. Я наполовину отвернулся от нее и взял трубку, чтобы убедить ее уйти. Но она не поняла намека.

– Он непохож на полицейского, – сказала она.

Сделав вид, что не слышал этого, я начал набирать номер.

Когда она наконец ушла, я положил трубку и сидел неподвижно, позволяя сердцу успокоиться. «Не о чем беспокоиться, – сказал я себе. – Просто обычное любопытство». Конечно, девушки хотят знать, кто он. Красивый молодой незнакомец. Таких в музее не так много. И все равно. Все ведут себя выше всяких похвал. Профессионально. И Джеки верная. Джеки осторожная. Таинственная, но заслуживающая доверия.

Но… Стук, удар, кровь в груди. Так происходит часто. Я был у врача. Лэнгланд. Он известен своим сочувствием. Сочувствием до определенной грани. Я считаю, что очень увлекаюсь психоанализом. Я ему объяснил: чаще всего это происходит ночью, когда я пытаюсь заснуть. Клянусь, я вижу, все еще лежа в постели, как этот кусок с мышцами прыгает у меня в груди. Лэнгланд говорит, что это совершенно нормально. Или если не нормально, то обычно. Он называет это внематочным сердцебиением. «Удивительно обычное явление», – говорит он. Иногда ритм неправильный, и это дает почувствовать, как бьется сердце. Он продемонстрировал:

– Вместо де-ДУМ (он хлопнул рукой по столу) идет ДУМ-де. Не о чем беспокоиться.

– Ах, – сказал я. – Вы имеете в виду, что это хорей, а не ямб.

Казалось, он это оценил.

– Совершенно верно, – просиял он.

Теперь у меня есть название, от которого немного легче отказаться, но не менее сложно игнорировать. Мое хорейное сердце.

Я сидел за столом, пока оно не успокоилось. Затем я ушел. Из моего офиса, через длинную галерею, вниз по лестнице, мимо денежного кота, на улицу.

Поразительно, что меня никто не остановил. Ни один человек не посмотрел в мою сторону, когда я шел мимо. Моросил дождь, было ветрено. Через Штайн на меня обрушились порывы влажного соленого воздуха. Донеслись звенящие звуки с пирса. Я перешел на улицу Сент-Джеймс. Хоть у неба и был странный коричневатый оттенок, после музея воздух был свежим. Ускорил шаг. Я знал, куда иду, но не знал, что буду там делать. Неважно. Я двинулся дальше, обрадованный тем, что сбежал из офиса так бесшумно. С облегчением от регулярного биения моего сердца. «Де-дум. Де-дум. Де-дум». Ничего диковинного или поспешного. Ни приливов движения от груди к голове, ни стука крови в ушах. Только этот ровный ритм и мои уверенные шаги по направлению к полицейской будке.

Дождь усилился. Я вышел без пальто и зонтика, и мои колени уже промокли. Плечи тоже были влажными. Но мне нравилось чувствовать дождь на моей коже. С каждым шагом я подходил ближе к нему. Мне не нужно было объясняться или оправдываться. Я просто хотел его увидеть.

В последний раз я чувствовал подобное с Майклом. Так хотелось видеть его, что все казалось возможным. Соглашения, мнения других людей, закон – все это казалось смешным перед лицом желания, стремления достичь своей любви. Это блаженное состояние. Но оно мимолетно. Вскоре вы понимаете, что идете под дождем, промокнув, тогда как вам следует быть за рабочим столом. Женщины с детьми толкают вас, подозрительно глядя на одинокого мужчину без пальто и шляпы на торговой улице в середине дня. Старые пары, спешащие к автобусным остановкам, стреляют в вас зонтиками. И вы думаете: даже если он там, что я ему скажу? Конечно, в этот момент, в момент блаженства, когда кажется, что все возможно, слова не нужны. Вы просто упадете друг другу в объятия – и все. Но когда это чувство начинает уходить, когда какая-то женщина только что сказала: «Извините», но все равно наступила вам на ногу, когда вы мельком взглянули на свое отражение в витрине магазина «Сейнсбери» и увидели мужчину: с диким взглядом, обрызганного дождем, не первой молодости – и поняли, что слова необходимы.

И что я ему скажу? Какое оправдание могу придумать для появления в его полицейской будке в этот час? «Я не мог дождаться встречи с тобой»? Или «Мне нужно было срочно сделать какие-то предварительные наброски»? Полагаю, я мог бы разыграть карту темпераментного художника. Но, вероятно, лучше оставить ее про запас, на время тестирования.

Я повернул назад. Затем снова изменил направление и направился домой. Оказавшись там, я позвонил Джеки и сказал ей, что нездоров. Сказал, что выскочил за газетой (это обычное дело во время полуденного затишья в музее) и меня одолела тошнота. Я проведу остаток дня в постели и вернусь утром. И пусть передаст всем звонящим, что я свяжусь с ними завтра. Она не удивилась. И не задавала вопросов. «Хорошая, верная Джеки», – подумал я. О чем я волновался раньше?

Я задернул шторы. Включил обогреватель. В квартире не было холодно, но я чувствовал необходимость в любом тепле, которое только можно было получить. Снял с себя мокрую одежду. Лег в постель в ненавистной мне пижаме. Фланель, синие полоски. Я надел ее потому, что это лучше, чем быть голым в постели. Это напомнит вам, что вы одиноки. Голому не обо что тереться, кроме простыни. По крайней мере, фланель на коже – это слой защиты.

Я думал, что могу заплакать, но не стал. Лежал с тяжелыми конечностями и затуманенным разумом. Я не думал о Майкле. Не думал о себе, бегущем по улице как дурак. Я просто трясся, пока дрожь не прекратилась, а потом заснул. Я проспал остаток дня и весь вечер. Потом проснулся и написал это.

Теперь я снова буду спать.

4 октября 1957 года

Вечер пятницы. Самый приятный день.

После моей небольшой слабости я смирился с долгим ожиданием вторника. Но затем произошло это. Половина четвертого. Закончилась чудовищно скучная встреча с Хоутоном, я прошел по главной галерее, размышляя о своем пирожном с заварным кремом и чае, а точнее, о том, что до вторника осталось всего три дня.

А потом – безошибочно узнаваемая линия плеч. Мой полицейский стоял, склонив голову набок, и смотрел на довольно посредственного Сислея, которого мы пока взяли во временное пользование. Без формы (та же куртка, что и раньше). Великолепно живой, дышащий и, собственно, здесь, в музее. Я так много раз представлял его себе в последние дни, что потер глаза, как это делают во всевозможных фильмах неверящие в происходящее девушки.

Я подошел. Он повернулся и посмотрел прямо на меня, затем в пол. Немного застенчиво. Как будто его засекли. «ДУМ-де» – забилось мое хорейное сердце.

– Смена на сегодня закончена? – спросил я.

Он кивнул.

– Подумал, что мне стоит еще раз взглянуть. Посмотреть, с чем придется конкурировать моему лицу.

– Не хочешь подняться? Я как раз собирался выпить чаю.

Он снова посмотрел в пол.

– Не хочу доставлять неудобств.

– Никакого неудобства, – сказал я, уже направляясь в свой офис.

Я провел его, кивнув на предложение Джеки выпить чаю, игнорируя ее заинтересованный взгляд. Он сел в кресло. Я присел на край стола.

– Итак, нашел что-нибудь интересное?

Он не колебался в своем ответе.

– Ага. Там женщина без одежды сидит на камне, у нее ноги как у козла…

– Сатиры. Французская школа.

– Это было довольно интересно.

– Почему?

Он снова посмотрел в пол.

– Ну, у женщин нет козлиных ног, не так ли?

Я улыбнулся.

– Это из мифологии… от древних греков. Она существо, называемое сатиром, наполовину человек…

– Ага. Но разве все это – не оправдание?

– Оправдание?

– Искусство. Это просто повод посмотреть на голых людей? Обнаженных женщин?

На этот раз он не смотрел вниз. Он смотрел на меня так пристально, его маленькие глаза были настолько ярко-синими, что я был единственным, кому пришлось отвести взгляд.

– Что ж. – Я поправил часы. – Ну, безусловно, есть одержимость человеческой формой – телом, и да, иногда прославляют красоту плоти; полагаю, мы могли бы сказать – мужчину и женщину…

Я бросил на него взгляд, но Джеки выбрала именно этот момент, чтобы войти с тележкой для чая. На ней были платье желтого цвета, подчеркивающее талию, подходящие желтые туфли и нитка желтых бус. Эффект был почти ослепляющим. Я видел, как мой полицейский посмотрел на это золотое видение с некоторым интересом. Но потом он перевел взгляд на меня и увидел эту маленькую, довольно секретную ухмылку.

Джеки, не видя нашего обмена взглядами, сказала:

– Рада снова видеть вас, мистер…

Он назвал ей свое имя. Она передала ему чай.

– Ваш портрет готов?

Его щеки покраснели.

– Ага.

Небольшая пауза, пока она держалась за его блюдце, как будто готовилась к предстоящей рыбалке.

Я встал и придержал дверь открытой.

– Спасибо, Джеки.

С натянутой улыбкой она вытолкнула тележку.

– Извини.

Он кивнул, отпил чай.

– Так что ты говорил?

– О чем?

– Про обнаженные тела.

– О да. – Я снова устроился на углу стола. – Да. Послушай, если тебе действительно интересно, я покажу несколько увлекательных примеров.

– Сейчас?

– Если у тебя есть время.

– Хорошо, – сказал он, беря себе второе печенье. Он ел быстро, даже шумно. Его рот был слегка приоткрыт. Наслаждаясь собой, я предложил ему тарелку.

– Бери сколько хочешь, – сказал я. – Затем я тебе кое-что покажу.

Оставалось полчаса до закрытия. Я решил перейти к делу: бронзовый Икар. Мы шли бок о бок в тишине, пока я не сказал:

– Не хочу показаться грубым, но ведь необычно, что полицейский интересуется искусством? Как думаешь, кто-то из твоих коллег интересуется?

Он внезапно засмеялся. Смех был громким, раскованным и эхом разносился по галерее.

– Боже, нет, – сказал он.

– Это печально.

Он пожал плечами.

– Там, в участке, если тебе нравится искусство – это странно. Или даже хуже.

Мы посмотрели друг на друга. Его глаза улыбались, клянусь.

– Ну, полагаю, это общее мнение…

– Я знаю только одного человека, которому это нравится.

– И кто это?

– Девушка, знакомая. Друг. Вообще-то она учительница. Но, скорее, ее направление – это книги. Однако у нас есть, знаешь, разговоры…

– Об искусстве?

– Обо всяком. Я учу ее плавать. – Он снова засмеялся, на этот раз мягче. – Хотя она никуда не годится. Лучше не становится.

«Готов поспорить, что нет», – подумал я.

Я думал, пока мы шли в галерею скульптур. «Друг», – сказал он. Маленькое откровение. Ничего страшного. Пока он говорил о ней, цвет его лица оставался неизменным. Он ни разу не уклонился от моего взгляда. Друг, с которым я могу справиться. Друг. Подруга. Дорогая. Невеста. Я могу справиться со всем этим. У меня был некоторый опыт. В конце концов, у Майкла была девушка. Тусклая мелочь. Всегда кормила его бутербродами. Довольно мило на самом деле.

Жена. Думаю, что смогу разобраться даже с женой. Жены дома, и это хорошо. Они дома, молчат и рады видеть его спину. Как правило.

Возлюбленная. С этим я справиться не смогу. Возлюбленная – это другое.

– Это, – сказал я, – Икар работы Альфреда Гилберта. Гипс. В данный момент предоставлен нам взаймы.

Вот он, его крылья вокруг, как плащ тореадора, а не фиговый лист. Для меня самое впечатляющее в нем – его вера в эти крылья. Бесполезные, хрупкие, привязанные к его рукам парой наручников, и все же он верит в них, как ребенок может верить, что плащ сделает его невидимым. Он по-юношески мускулист, стоит, развернув бедро, согнув ногу, а сверху его блестящую грудь освещает луч прожектора. Линия от его шеи до паха изящно изогнута. Он стоит один на своем камне, застенчиво глядя вниз. Он и серьезен, и абсурден, и красив.

Мой полицейский и я стояли перед ним, и я сказал:

– Ты знаешь историю?

Он искоса взглянул на меня.

– Боюсь, снова греческая мифология. Икар и его отец Дедал сбежали из тюрьмы, используя крылья, сделанные из перьев и воска. Но, несмотря на совет отца, Икар подлетел слишком близко к солнцу, его крылья расплавились, и – ну, об остальном ты можешь догадаться. Эту историю часто рассказывают школьникам, чтобы предостеречь их от чрезмерной амбициозности. И чтобы убедить, насколько важно слушать своих отцов.

Он наклонялся, дыша на витрину. Он двигался, рассматривая мальчика со всех сторон, в то время как я стоял в стороне и наблюдал. Мы поймали отражение друг друга в стекле, наши лица исказились и слились с золотым Икаром Гилберта.

Я хотел сказать ему: «Я не умею плавать. Научи меня. Научи меня рассекать волны вместе с тобой».

Но я не сделал этого. Вместо этого как можно эмоциональнее сказал ему:

– Ты должен привести ее сюда.

– Кого?

Именно тот ответ, на который я надеялся.

– Своего друга. Школьную учительницу.

– О, Марион.

– Марион. – Даже имя школьное. Это напоминает толстые чулки и еще более толстые очки. – Приведи ее.

– Чтобы показать музей?

– И встретиться со мной.

Он выпрямился. Положил руку на шею, нахмурился.

– Ты хочешь, чтобы она была частью проекта?

Я улыбнулся. Он уже боялся узурпации.

– Возможно, – сказал я. – Но ты – наш первый объект. Посмотрим, как это пойдет, ладно? Ты все еще планируешь прийти?

– Во вторник.

– Во вторник. – Не задумываясь, я добавил: – Не могли бы мы изменить место встречи? В моем офисе действительно маловато места. И нет необходимых инструментов.

Я вытащил визитку из кармана и протянул ему.

– Вместо этого мы могли бы встретиться здесь. Может быть, немного позже. Скажем, семь тридцать?

Он посмотрел на карточку.

– Это твоя студия?

– Да. И там я живу.

Он перевернул визитку, прежде чем сунуть ее в куртку. Улыбнулся, сказал: «Хорошо», но я не мог понять, была ли его улыбка улыбкой счастья при мысли о посещении моей квартиры, веселья от моих уловок, чтобы привести его туда, или просто смущения.

Но визитка у него в кармане. И вторник все еще в силе.

5 октября 1957 года

Ужасное похмелье этим утром. Я встал очень поздно, пил кофе, ел тосты и перечитывал Агату Кристи в надежде, что станет лучше. Пока еще нет.

Вчера вечером, после того как записал все события дня, я решил съездить в «Аргайл». Мне не нравилась идея еще одного долгого вечера в ожидании вторника, это была его часть. Но, по правде говоря, я был доволен своим успехом. Мальчик должен прийти сюда, в мою квартиру. Он согласился. Он придет один, во вторник вечером. Мы вместе посмотрели на Икара, мой полицейский одарил меня своей тайной улыбкой, и он придет.

Так что я подумал, что в «Аргайле» может быть весело. Нехорошо ходить в подобные места, когда чувствуешь себя подавленным и одиноким. Они только усугубляют страдания, особенно когда человек остается один. Но если тебя переполняет оптимизм… что ж, тогда «Аргайл» – это то место, где можно побывать. Это место возможностей.

Я не был там очень давно; с тех пор как несколько лет назад устроился куратором, мне нужно было вести себя очень осторожно. Не то чтобы я когда-либо был неосторожным. Конечно, мы с Майклом встречались очень редко. Ночь среды была нашей единственной ночью вместе, и я не собирался тратить ее зря, вытаскивая его в паб и делясь с кем-нибудь еще. Я часто навещал его днем, но он всегда хотел, чтобы я ушел из его комнаты до восьми часов, чтобы хозяйка ничего не заподозрила.

Но даже пройти мимо «Аргайла» рискованно. Что, если бы Джеки увидела, как я смотрю на эту дверь? Или Хоутон? Или любая из девушек, работавших в музее? Конечно, если кто-то все-таки ходит в подобные места, он учится принимать меры предосторожности: идти после наступления темноты, одному, не попадаться по дороге никому на глаза, не заходить в заведения, находящиеся достаточно близко к собственному дому. Вот почему мне нравится ночевать с Чарли в Лондоне. Там гораздо проще оставаться анонимным. Брайтон, при всей его космополитичной атмосфере, – небольшой город.

Ночь была мрачная, влажная и мягкая, почти беззвездная. Я был рад дождю: он дал мне повод укрыться под моим самым большим зонтом. Я шел прямо по набережной, мимо Дворцовой пристани, и пересек Кингс-роуд, чтобы не попасть в центр города. Мои шаги были решительными, но неторопливыми. Я свернул на Мидл-стрит, не поднимая головы. К счастью, была почти половина десятого и на улицах было довольно спокойно. Все выпивали.

Я проскользнул через черную дверь (украшенную маленькой золотой табличкой «Отель “Аргайл”»), вошел в систему под именем, которое всегда использую для таких мест, снял пальто, сунул свой промокший зонт в стойку и вошел в бар.

Горели свечи. Огонь из поленьев давал слишком много тепла. Кожаные кресла. Восточный мальчик за фортепиано исполнял Stormy Weather[42]. Говорят, он играл в отеле «Раффлз» в Сингапуре. Запах джина, одеколона Givenchy, пыли и роз. На стойке всегда свежие розы. Прошлой ночью были бледно-желтые, очень нежные.

Я сразу же узнал то старое чувство, когда тебя оценивают больше дюжины пар мужских глаз. Чувство изысканно сбалансированного удовольствия и боли. Не то чтобы они все повернулись и уставились – «Аргайл» никогда не был таким вульгарным, – но мое появление было замечено. Я позаботился о своей внешности, придал форму усам, пропитал маслом волосы и выбрал лучший пиджак (серый меланж с Джермин-стрит), так что я был готов. Я поддерживаю себя в форме: каждое утро занимаюсь гимнастикой. По крайней мере, армия помогла мне в этом. А еще у меня нет седины. Я никогда не был одержим вопросами внешности, но все равно держу их под контролем. Я был готов. Я подумал, что выгляжу довольно элегантно. Я был – в моей голове это уже обретает странную реальность – художником, который собирается приступить к новому смелому проекту портретной живописи.

Подошел к бару, сознательно не глядя никому в глаза. Мне нужно взять выпивку в руку, прежде чем смогу это сделать. Дети миссис Браун, как обычно, сидели на высоких стульях за стойкой бара. Младший, которому сейчас, должно быть, около шестидесяти, считал выручку. Старший здоровался с джентльменами и разливал напитки. В высоком кружевном воротнике и с длинной сигариллой, она поздоровалась, вспомнив мое имя.

– Ну и как ты? – спросила миссис Браун.

– О, терпимо.

– Как и я, как и я. – Она тепло улыбнулась. – Приятно видеть тебя здесь снова. Один из мальчиков примет твой заказ.

Пожилая миссис Браун известна тем, что помогает своим клиентам с обменом сообщениями. Вы протягиваете ей свою записку через стойку, и она передает ее адресату. Если он не придет той же ночью, она положит записку за бутылкой «Крем де какао» на нижней полке. За этой бутылкой всегда есть несколько новых листков бумаги. Ничего не говорится вслух; примечание просто передается вместе с вашей сдачей.

Герцогиня Аргайл – как его называют – принял мой заказ на сухой мартини и провел меня к столику у сильно задрапированного эркера. Его лицо было припудрено, а красный пиджак, как всегда, плотно облегал тело и соответствовал армейскому стилю. Сделав несколько глотков, я немного расслабился и начал осматривать место. Я узнал пару лиц. Банни Уотерс, щеголеватый, как всегда, сидел за стойкой бара, на нем были рубашка с ярко-белыми рукавами, несколько золотых браслетов и темно-бордовый жилет. Он слегка кивнул мне, поднял свой стакан, и я ответил на этот жест. Однажды на Новый год я наблюдал, как он танцует фокстрот с самым красивым мальчиком. Больше никто не танцевал. Интересно, а было ли оно на самом деле, это виде́ние о двух аккуратных темноволосых мужчинах, скользящих по комнате; все знают о них, все восхищаются ими, но никто не считает нужным хотя бы малость признать то, что происходит. Это был прекрасный момент. Мы все молча согласились, что это красиво, редко, и слова излишни. Мы вели себя так, как будто это была самая обычная вещь в мире. Я слышал позже, что Банни был в «Королеве клубов» в ту ночь, когда на него совершили нападение: очевидно, из-за отсутствия лицензии на ужин. Каким-то образом он избежал шумихи с прессой, своими работодателями и прочим, и ему не было предъявлено никаких обвинений. Другим повезло меньше.

За столиком неподалеку от меня сидел Энтони Б. Я уверен, что у Чарли был с ним короткий роман за год до того, как он переехал в Лондон. Антон – так называл его Чарли. Он выглядел так же респектабельно, как всегда: читал «Таймс», немного поседел и то и дело поглядывал на дверь – но в любом джентльменском клубе он чувствовал себя как дома. У него были все такие же красные щеки. Есть нечто привлекательное в красных щеках очень респектабельного мужчины. Возможно, предположение, что чаша его терпения переполнилась, что он не всегда может сдерживать свои эмоции, что под контролируемым фасадом бурлит кровь, которая в итоге выйдет наружу.

Не думаю, что я краснел со школы. Тогда это была моя беда. «Холодная, мокрая трава, – говорил мне Чарли. – Подумай об этом. Позволь себе полежать в ней». Это никогда не работало. Один из мастеров спорта назвал меня розовым придурком: «Пойдем, Хэзлвуд. Почему бы тебе этого не сделать? Не можешь же ты всю жизнь быть розовым придурком, а?». Боже, я ненавидел его. Раньше мне снилось, как я лью кислоту на его огромное вспотевшее лицо.

Я заказал еще один сухой мартини.

Около десяти вошел молодой человек. Каштановые волосы такие короткие и жесткие, что казались шерстью. Худое лицо и компактное, аккуратное тельце. Все зашевелились, когда он остановился в дверном проеме, закурил сигарету и направился к бару. На ходу он смотрел вниз, как и я. Позвольте им взглянуть на вас, прежде чем оглянетесь.

Он не торопился, этот молодой человек. Стоял у стойки очень прямо, отказываясь от предложения старшей миссис Браун сесть. Заказал детскую «толли», что мне показалось очень милым. Потом курил, наблюдая за своим отражением в зеркале за стойкой бара.

Мой полицейский так не поступил бы. Он бы улыбался и кивал, тепло приветствовал незнакомцев, проявлял интерес к своему окружению. Я позволил себе представить эту сцену: мы вошли, стряхивая пальто, избавляясь от капель дождя. Пожилая миссис Браун спросила, достаточно ли мы оба здоровы, и мы ответили ей, что у нас все более чем хорошо, спасибо, и обменялись понимающими улыбками, прежде чем удалиться за наш привычный стол. Все взгляды были бы прикованы к нам, великолепному молодому человеку и его красивому джентльмену. Мы выбирали бы фильм или сериал, который собирались посмотреть. Когда мы решили бы уйти, я коснулся бы плеча своего полицейского легким, но однозначным жестом. Жестом, который говорил бы: «Пойдем, дорогой, уже поздно, пойдем домой, спать».

Но он никогда не пошел бы в такое место. Если он уже столкнулся с предубеждениями в составе отряда, то непременно о нем знает. Приметы говорят о том, что он разумный молодой человек. Но способен быть другим. Способен к сопротивлению. (Сейчас я настолько бодр, что невероятно, наивно оптимистичен, несмотря на похмелье.)

Я заказал еще один сухой мартини.

И тогда я подумал: а почему бы и нет? Молодой человек в баре еще не купил себе выпивку и смотрел в свой пустой стакан. Поэтому я подошел к нему. Не слишком близко. Тело развернуто от него, в сторону комнаты.

– Что ты пьешь? – спросил я. Что ж, нужно с чего-то начать.

Он без колебаний ответил:

– Скотч.

Я заказал ему двойной у «Герцогини», и мы оба смотрели, как старшая миссис Браун наливает ему стакан.

Он поблагодарил меня, взял виски, выпил половину залпом, не глядя в мою сторону.

– Снаружи все еще сыро? – попытался я.

Он осушил свой стакан.

– Льет как из ведра. Обувь просто на выброс.

Я заказал ему еще выпить.

– Почему бы тебе не присоединиться ко мне у огня? Быстрее высохнешь.

Он посмотрел на меня. Глаза большие. Что-то вялое и голодное на его бледном лице. Что-то молодое, но хрупкое. Не говоря ни слова, я вернулся к своему столу и сел, уверенный, что он последует за мной.

Что бы ни случилось, подумал я, мой полицейский все еще приезжает во вторник. Он придет ко мне в квартиру. А пока я могу наслаждаться этим, чем бы это ни обернулось.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы присоединиться ко мне. Я настоял на том, чтобы он подвинул свой стул ближе к огню – ближе ко мне. Когда он это сделал, наступило долгое молчание. Я предложил ему сигарету. Как только он взял ее, Герцогиня подошел с лампой. Я смотрел, как молодой человек курит. Он медленно поднес сигарету ко рту, как будто учился делать это по фильмам, копируя каждое движение актера. Сузив глаза. Втянув щеки. Задержав дыхание на несколько секунд, затем выдохнув. Когда он снова поднес руку ко рту, я заметил синяк на его запястье.

Мне было интересно, как он оказался здесь, кто сказал ему, что это подходящее место. Его пиджак выглядел несколько поношенным, но ботинки были новенькими, с острыми носами. На самом деле ему больше подошло бы быть в «Борзой». Кто-то дал ему плохой совет. Или, возможно, – как я когда-то сделал, много лет назад, – он просто набрался храбрости и пошел в первое место, о котором до него дошли похабные слухи.

– Итак, что привело тебя в эту старую свалку? – спросил я. (К тому времени я был немного подшофе.)

Он пожал плечами.

– Позволь мне заказать тебе еще порцию. – Я кивнул Герцогине, который опирался на стойку и внимательно наблюдал за нами.

Как только принесли новые напитки и чистую пепельницу, на которую Герцогиня долго смотрел, я подобрался к мальчику немного ближе.

– Я тебя здесь раньше не видел, – сказал я.

– Я тебя тоже.

Туше.

– Не то чтобы я бываю здесь часто, – добавил он.

– Это хорошее место. Лучше, чем остальные.

– Знаю.

Вероятно, из-за количества выпитого сухого мартини я внезапно потерял терпение. Мальчику явно было скучно; он просто хотел выпивки, которую не мог себе позволить, и нисколько не интересовался мной.

Я встал и почувствовал, что немного покачиваюсь.

– Ты уходишь?

– Уже довольно поздно…

Он посмотрел на меня.

– Может, мы могли бы поговорить… где-нибудь еще?

Совершенно нагло, правда.

– Блэк Лайон, – сказал я, туша сигарету. – Десять минут.

Я заплатил по счету, оставив большие чаевые сиявшему Герцогине, и ушел. Я был совершенно спокоен, когда перешел дорогу и вошел в узкий переулок, ведущий на улицу Блэк Лайон. Дождь закончился. Я взмахнул зонтом и почувствовал легкость в ногах после алкоголя. Я шел быстро, но не чувствовал напряжения и, возможно, даже насвистывал Stormy Weather.

Я не колеблясь сделал первые шаги к коттеджу. Даже не огляделся, чтобы проверить, не наблюдают ли за мной. У меня никогда особо не было подобных встреч. Конечно, были какие-то моменты, особенно до того, как мы с Майклом стали встречаться. Но с тех пор я очень мало контактировал с другой мужской плотью. Прошлой ночью я вдруг понял, насколько мне это нужно. Как сильно я скучал по этому.

Затем по ступенькам поднялся высокий мужчина в элегантном твидовом пальто с поднятым воротником. Проходя мимо меня, он пробормотал: «Чертов педик».

Одному Богу известно, что не в первый раз. Конечно, и не в последний. Но меня это шокировало, потрясло, и моя страсть остыла. Потому что во мне было слишком много мартини. Потому что дождь прекратился. Потому что во вторник придет мой полицейский. Потому что я был достаточно глуп, чтобы вообразить, будто могу наслаждаться этим мальчиком и хоть раз, черт возьми, быть с ним.

Я остановился на полпути и прислонился к холодной кафельной стене. Из коттеджа внизу пахло мочой, дезинфицирующим средством и семенной жидкостью. Я все еще мог спуститься туда, взять этого мальчика и представить, что он – мой полицейский, мог прикоснуться к его жестким каштановым волосам и представить себе мягкие светлые кудри.

Но мое хорейное сердце возмутилось. Так что я вытащил себя оттуда и поехал домой на такси.

Странно. Что осталось со мной сейчас, так это удовлетворение от осознания того, что я действительно был там. Я испугался, но, по крайней мере, добрался сначала до «Аргайл», а затем до Блэк Лайон. Две вещи, которые я очень редко делал со времен Майкла. И, несмотря на это жалкое похмелье, настроение у меня удивительно легкое.

Всего два дня, а потом…

8 октября 1957 года

День недели – вторник. Время – 19:30.

Я стою у окна в его ожидании. Внутри: квартира прибрана со всей возможной тщательностью. Снаружи: все также покоится темное море.

«ДУМ-де» – колотится мое сердце.

Я открыл шкаф с напитками, положил на журнальный столик последний номер Artand Artists[43], еще раз убедился, что ванная комната безупречно чиста. Стряхнул пыль со своего старого мольберта и расположил его в свободной комнате вместе с палитрой, несколькими тюбиками краски, ножами и кистями, плотно набитыми в банку из-под варенья. Комната по-прежнему выглядела слишком опрятной для студии: пропылесосенный ковер, аккуратно застеленная кровать, – но предполагаю, что это первое пространство художника, которое он увидит, и у него не будет больших ожиданий.

Я не убрал фотографии Майкла, несмотря на то что подумывал об этом. Хотел было поставить музыку, но решил, что это уже перебор.

Просто вечер выдался довольно прохладным, поэтому я включил отопление и надел рубашку с рукавами. Продолжаю трогать свою шею, как будто готовясь к тому, что к ней может прикоснуться рука моего полицейского. Или его губы.

Но я не должен думать об этом.

Подхожу к шкафу с напитками и наливаю себе большой стакан джина, снова подхожу к окну, прислушиваясь к тому, как лед растворяется в алкоголе. Соседская кошка крадется по моему подоконнику и с надеждой смотрит на меня. Но я не позволю ей войти. Не сегодня вечером.

Пока жду, мне вспоминаются среды. О том, как мои приготовления к появлению Майкла: готовка, обустройство квартиры, себя – были, по крайней мере какое-то время, даже более волшебными, чем сами встречи. Это было предвкушением того, что произойдет потом, я знаю. Иногда, когда мы затихали ночью, он спал, а я вставал и смотрел на беспорядок, который мы устроили. Грязные тарелки. Пустые фужеры. Наша одежда на полу. Сигарета в пепельнице. Пластинки на буфете. И мне не терпелось вернуть все на свои места, чтобы к вечеру все началось заново. «Если бы я мог все сложить, – рассуждал я, – когда Майкл встанет перед рассветом, он увидит, что я готов к нему». Жду его. Всегда. И он может остаться на следующую ночь, и на следующую, и на следующую, и на следующую.

Раздается звук звонка. Ставлю стакан, провожу рукой по волосам. Делаю вдох. Спускаюсь ко входной двери.

На нем нет униформы, и я благодарен ему за это. Довольно рискованно, что одинокий мужчина звонит ко мне в дверь после шести часов вечера. Однако у него с собой сумка, и он указывает на нее рукой.

– Униформа. Подумал, ты захочешь, чтобы я ее надел. Для портрета.

Его щеки немного розовеют, он смотрит на порог. Приглашаю его жестом. Он следует за мной по лестнице (к счастью, пустой) в квартиру, его ботинки скрипят.

– Присоединишься ко мне?

Поднимаю стакан, и моя рука дрожит. Он говорит, что выпьет пива, если есть; он не при исполнении до шести утра. Когда открываю единственную бутылку светлого эля, оказавшуюся в шкафу, я украдкой смотрю на него. Мой полицейский стоит на коврике, восхитительно выпрямившийся, свет от люстры освещает его светлые кудри, и он оглядывается, слегка приоткрыв рот. Его взгляд останавливается на недавно приобретенной картине, написанной маслом, которую я с гордостью повесил над камином: Филпот, портрет мальчика с крепким обнаженным торсом, – прежде чем он подходит к окну.

Я протягиваю ему стакан.

– Прекрасный вид, не правда ли? – говорю я глупость. Там не на что смотреть, кроме наших собственных отражений. Но он соглашается, и мы оба молча смотрим в черное небо. Я чувствую его запах: что-то слегка карболовое, напоминающее мне школу, – несомненно, запах участка, – но также намек на сосновый тальк.

Я знаю, что мне нужно продолжать говорить, чтобы он не сильно нервничал, но не могу придумать, что сказать. Наконец-то он здесь, стоит рядом со мной. Я слышу его дыхание. Он так близко, что у меня кружится голова от этого: от его запаха, дыхания и от того, как он пьет свой напиток большими глотками.

– Мистер Хэзлвуд…

– Патрик, пожалуйста.

– Могу ли я переодеться? Разве мы не должны начать?

Он входит в гостевую комнату, неся свой шлем. Черная шерстяная куртка. Плотно завязанный галстук. Ремень с серебряной пряжкой. Цепочка со свистком между нагрудным карманом и верхней пуговицей. Полированный номер на его плече. Блестящие сапоги. Странное удовольствие видеть в моей квартире полицейского. Опасно, несмотря на его застенчивый вид. Но в то же время немного смешно.

Говорю ему, что он великолепно выглядит, и усаживаю на стул, который я поставил у окна. Устанавливаю рядом яркий свет и драпирую старую зеленую занавеску с карниза в качестве фона. Прошу его положить шляпу на колени и смотреть в угол комнаты через мое правое плечо.

Усаживаюсь на табурет, с блокнотом на коленях и карандашами в руках. В комнате очень тихо, и я на мгновение занимаюсь тем, что перехожу к чистой странице в блокноте (который, честно говоря, не использовал годами), выбирая правильный карандаш. Затем, понимая, что теперь могу смотреть на него так нагло, как хочу, часами, замираю.

Я не могу этого сделать. Не могу поднять на него глаза. Мое сердце бушует от тяжести этого беспрепятственного удовольствия, которое ждет впереди. Я роняю карандаш и бумагу и в конечном счете сижу на полу перед ним, отчаянно пытаясь собрать свои вещи.

– Все хорошо? – спрашивает он. Его голос легкий, но серьезный, и я перевожу дыхание. «Сядь еще раз на табурет. Успокойся».

– Все хорошо, – говорю я.

Работа начинается.

Это странно. Сначала я могу только бросить на него беглый взгляд. Боюсь, что засмеюсь от радости. Я мог бы начать смеяться над его молодостью, над тем, как он сияет, над тем, как его щеки покраснели, над тем, как глаза его светятся интересом. Над тем, как его бедра соединены вместе, когда он сидит. Над тем, как он держит свои изящные плечи такими квадратными. Но в этом состоянии я могу даже начать плакать.

Пытаюсь взять себя в руки. Понимаю, что мне придется убедить себя, будто я очень серьезно отношусь к рисунку. Это единственный способ, которым могу позволить себе изучить его. Я должен попытаться увидеть его изнутри, как говорил мой учитель рисования. Посмотрите на яблоко изнутри. Только тогда вы сможете его нарисовать.

Держу карандаш перед лицом, прищурившись, и рассматриваю его пропорции: от глаз к носу и ко рту. От подбородка к плечу и до талии. Отмечаю точки на странице. Обращаю внимание на легкость его бровей. На переносице есть небольшая выпуклость. Его ноздри изящно изогнуты. Твердая линия рта. Верхняя губа немного больше нижней (в этот момент я почти теряю концентрацию). На подбородке небольшая ямочка.

Делаю набросок, и мне действительно удается полностью погрузиться в работу. Шепчущий звук карандаша очень успокаивает. Так что я испытываю почти шок, когда он вдруг говорит:

– Спорим, ты никогда не представлял, что в твоей спальне будет сидеть полицейский?

Я не дрогнул и продолжил рисовать, сохраняя легкость линий, пытаясь сосредоточиться на работе.

– Готов поспорить, ты никогда не думал, что окажешься в студии художника, – отвечаю я, довольный собой, оттого что остался таким собранным.

Он немного смеется.

– Может быть, я и представлял. Может, и нет.

Я смотрю на него. Конечно, он не может не осознавать, как выглядит, напоминаю себе. Он должен знать хотя бы часть своей силы, несмотря на свою молодость.

– Если серьезно, я всегда интересовался искусством и всем этим, – говорит он. Его голос звучит гордо, но в его хвастовстве есть что-то мальчишеское. Это очаровательно. Он доказывает мне себя.

И тут мне приходит в голову мысль: если я промолчу, он продолжит говорить. Он все это выпустит наружу. В этой тихой комнате, с занавесью над окном и лампой, освещающей его тело, когда смотрю на него, но я молчу, и он может быть тем, кем хочет быть: культурным полицейским.

– Других копов это, конечно, не интересует. Они думают, что это весело. Но я думаю, ну что ж, оно есть, не так ли? Можешь интересоваться, если хочешь. Это нормально. Это не так, как раньше.

Он краснеет; волосы вокруг его висков темнеют от пота.

– Я имею в виду, что у меня не было особого образования – среднее современное, все по дереву и черчению – ну и в армии. И если ты попытаешься напеть там Моцарта, они разорвут тебя в клочья. Но теперь я сам себе хозяин, не так ли? Все зависит от меня.

– Да, – согласился я, – это так.

– Конечно, у тебя есть преимущество, если ты не возражаешь, что я говорю это. Ты родился со всем этим. Литература, музыка, живопись…

Я перестаю рисовать.

– В какой-то степени это правда. Но не все, кого я знал, одобряли эти вещи. Для начала – мой отец. И Олд Спайсер, школьный воспитатель. Однажды он сказал мне: «Английская литература – не предмет для мужчины, Хэзлвуд. Романы… Разве это не то, что изучают в женских колледжах?». Полагаю, в моей школе были такие же люди, как и в твоей, – говорю я.

Наступает небольшая пауза. Я снова начинаю рисовать.

– Но, как ты сказал, – продолжаю, – ты можешь показать им сейчас. Они были неправы, и ты можешь им это показать.

– Как и ты, – говорит он.

Наши взгляды встречаются.

Я медленно откладываю карандаш.

– Думаю, на сегодня достаточно.

– Все готово?

– Это займет несколько недель. Возможно, даже больше. Это всего лишь предварительный набросок.

Он кивает, смотрит на часы.

– Значит, это все?

И вдруг мне становится невыносимо его присутствие в моей квартире. Знаю, что больше не смогу притворяться. Не смогу вести светскую беседу об искусстве, учебе, испытаниях и о невзгодах, связанных с тем, чтобы быть молодым полицейским. Мне придется прикоснуться к нему, и мысль о том, что он отвернется, настолько ужасна, что, прежде чем могу успокоиться, я говорю:

– Это все. На следующей неделе в то же время? – Слова слишком спешат, и я не могу смотреть ему в глаза.

– Верно, – говорит он, вставая на ноги, явно озадаченный. – Верно.

Как только я это произнес, мне хочется взять свои слова обратно, схватить его за руку и притянуть к себе, но он направляется в гостиную, запихивает свою форменную куртку в сумку и надевает пальто. Когда я показываю ему на дверь, он улыбается и говорит:

– Спасибо.

Я тупо киваю.

13 октября 1957 года

Воскресенье, день, который я всегда ненавидел за его тихую респектабельность, кажется подходящим для семейного визита. И вот сегодня я сел на поезд в Годстоун, чтобы повидаться с мамой. Каждый раз, когда ухожу, она становится все тише. Я часто напоминаю себе, что она не одинока. У нее есть Нина, которая все для нее делает. Всегда так было и всегда будет. У нее есть тетя Сисели и дядя Бертрам, которые часто навещают ее.

Но прошло, должно быть, три года с тех пор, как она покинула дом. Место такое же чистое, такое же светлое, как всегда, но внутри этих стен царит мертвенность, затхлость. Именно это, помимо всего прочего, заставляет меня держаться от него дальше, чем следовало бы.

Было время обеда, когда я поднялся по длинной кирпичной подъездной аллее, прошел мимо кустов идеальной формы по гравийной дорожке, где я однажды помочился на стену дома, потому что знал: отец поцеловал нашу соседку, миссис Дрюитт, на том самом месте, под высоким кухонным окном. Он поцеловал ее прямо там, и мама знала об этом, но молчала, как всегда, когда речь заходила о его изменах. Миссис Дрюитт приходила к нам каждое Рождество за пирожками с мясом и ромовым пуншем Нины, и каждое Рождество моя мать передавала ей салфетку и справлялась о здоровье двух ужасных сыновей, которых интересовали только регби и фондовый рынок. Именно после того, как я стал свидетелем одного из таких разговоров, я решил украсить стену нашего дома замысловатым узором из моей собственной мочи.

Дом матери захламлен мебелью. С тех пор как умер старик, она заказывает ее у Хила. Здесь все слишком современно: буфеты из светлого ясеня с раздвижными дверцами, журнальные столики на стальных ножках с верхушками из дымчатого стекла, стандартные лампы с огромными белыми шарами для абажуров. Все это совершенно не сочетается с псевдотюдоровским домом, ужасным творением тридцатых годов, дополненным свинцовыми стеклами в окнах. Я пытался убедить маму переехать в более удобное место, даже (не дай бог, чтобы это действительно произошло) в квартиру рядом со мной. Она легко могла позволить себе Льюис-Крисент, хотя Брансуик-Террас находилась на более безопасном расстоянии.

Я вошел на кухню, где Нина ела тосты с сыром, запеченные на гриле, и слушала громко вопящее радио. Я подкрался к ней сзади и ущипнул за предплечье. Она подпрыгнула.

– Это ты!

– Как ты, Нина?

– Ты меня так напугал…

Она поморгала, переводя дыхание, и выключила радио. Нине сейчас, должно быть, за пятьдесят. У нее все та же короткая стрижка, волосы выкрашены в угольно-черный цвет, какие я помню еще со времен, когда был мальчиком. Все те же испуганные серые глаза и настороженная улыбка.

– Твоя мать сегодня немного отстраненная.

– Ты пробовала электрошоковую терапию? Я слышал, что она может творить чудеса.

Она засмеялась.

– Ты всегда был слишком умен. Хочешь, я сделаю тебе тост?

– Это все, что есть?

– Я не знала, что ты придешь, она мне не говорила.

– Я не предупреждал.

Последовала пауза. Нина посмотрела на часы.

– Яичницу с беконом?

– Круто.

Я всегда говорю школьными фразами с Ниной.

Я взял банан из корзины с фруктами на комоде и сел за кухонный стол, чтобы посмотреть, как Нина готовит. У Нины бекон и яичница – это не только бекон и яичница. Это помидоры на гриле, жареный хлеб и, возможно, запеченная почка.

– Разве ты не пойдешь к ней?

– Чуть позже. Что ты имела в виду, когда сказала, что она «отстраненная»?

– Ты знаешь. Она сама не своя.

– Она больна?

Нина очень осторожно выложила на сковороду три ломтика бекона.

– Тебе следует приходить почаще. Она скучает по тебе.

– Я был занят.

Она разрезала два помидора пополам и поместила их под решетку. Пауза, а затем она сказала:

– Доктор Шайрес говорит, что ничего страшного. Старость, вот и все.

– Врач приходил?

– Он тоже говорит, что ничего страшного.

– Когда он приходил?

– На прошлой неделе. – Она разбила два яйца в сковороду, не пролив ни капли. – Жареного хлеба?

– Нет, спасибо. Почему она мне не сказала? Почему ты мне не сказала?

– Она не хотела суеты.

– Но я не понимаю. Что с ней не так?

Она поставила еду на тарелку и посмотрела мне в глаза.

– Кое-что произошло, Патрик. На прошлой неделе. Мы играли в скрэббл, и она сказала мне: «Нина, я не вижу слов». И впала в панику.

Я уставился на нее, не в силах ответить.

– Я подумала, может быть, она просто выпила слишком много накануне вечером, – продолжила Нина. – Ты же знаешь, как она любит вино. Но это случилось снова, вчера. На этот раз – с газетой. «Все стало таким мутным», – сказала она. Я ответила, что рисунок забавный, но не думаю, что она мне поверила.

– Доктору придется вернуться. Я позвоню ему сегодня днем.

Когда Нина посмотрела на меня, в ее глазах стояли слезы.

– Это было бы хорошо. А теперь ешь, – сказала она, – а то все остынет.

Я отнес маме тост с сыром в зимний сад. Солнце согрело мебель, и я чувствовал запах земли от большого папоротника в горшке у двери. Она спала в своем плетеном кресле: ее голова не свисала, но покоилась под знакомым мне углом. Она не пошевелилась, поэтому я немного постоял и посмотрел на сад. Некоторые розы все еще цвели, и было несколько засохших фиолетовых хризантем, но по общему впечатлению все было голым. Мы переехали сюда, когда мне исполнилось шестнадцать, так что я не чувствую особой привязанности к этому месту. Это был традиционный способ отца начать все сначала после инцидента с очередной девушкой, работавшей у его портного, которую он имел неосторожность оплодотворить. Мать проплакала неделю, поэтому в качестве искупления он позволил ей вернуться в Суррей.

Она пошевелилась. Возможно, мой взгляд встревожил ее.

– Трики.

– Привет, мама.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее волосы. Она обхватила мою щеку ладонью.

– Ты уже поел?

– Нина говорит, что ты сама не своя.

Вздохнув, она отпустила мою щеку.

– Дай мне посмотреть на тебя.

Я встал перед ней, спиной к саду.

Она выпрямилась в кресле. Ее кожа не такая морщинистая, как должна быть у шестидесятипятилетней, а зеленые глаза ясны. Ее волосы, закрученные на макушке, все еще густые, хотя теперь они поседели. На ней было рубиновое ожерелье – ее воскресное украшение. Они обычно ходили в церковь, потом выпивали, а затем обедали с друзьями и соседями. Когда-то я ненавидел все это, но именно теперь почувствовал внезапный укол ностальгии по звону льда в бокале с джином, запаху жареной баранины, шепоту разговоров в гостиной. Теперь это просто тост с сыром и Нина.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала она. – Лучше, чем выглядел до этого. Я права?

– Ты всегда права.

Она проигнорировала эту фразу.

– Как приятно тебя видеть.

Я поставил поднос с обедом на стол перед ней.

– Мама, Нина говорит, что ты была отстраненной…

Она помахала рукой перед своим лицом.

– Трики, дорогой, я кажусь тебе отстраненной?

– Нет, мама. Ты выглядишь вполне близкой.

– Хорошо. Так что же происходит в старом грязном Брайтоне? Ты хорошо себя ведешь?

– Конечно, нет.

Она расплылась в своей лучшей дьявольской улыбке.

– Чудесно. Давай выпьем, и ты мне все расскажешь.

– Сначала пообедаем. Затем я вызову доктора Шайреса, чтобы он тебя навестил.

Она моргнула.

– Не будь смешным.

– Я знаю все об этих эпизодах, которые у тебя были. И хочу, чтобы он пришел и повидался с тобой.

– Это пустая трата времени. Он уже был здесь.

Она говорила тихо. Потом отвернулась от меня и посмотрела в сад.

– И каков был его диагноз?

– Я страдаю от распространенной болезни, известной как старость. Такие вещи случаются. И будут случаться все чаще и чаще.

– Не говори так.

– Трики, дорогой, это правда.

– Если это случится снова, ты должна позвонить мне. Немедленно. – Я поймал ее за руку. Держал крепко. – Хорошо?

Она сжала мои пальцы.

– Если ты настаиваешь.

– Спасибо.

– А теперь давай выпьем. Я терпеть не могу тосты с сыром без бокала кларета.

На этом мы и остановились. Следующую пару часов я развлекал маму рассказами о моих столкновениях с Хоутоном, о том, как я обращался с Джеки, и даже рассказом о даме на велосипеде, хотя и свел к минимуму роль полицейского в этом инциденте.

Мама никогда не говорила при мне о моем статусе меньшинства, и я никогда не обсуждал этот вопрос с ней. Сомневаюсь, что эта тема когда-либо будет затронута кем-то из нас, но чувствую: она понимает мою ситуацию каким-то смутным, подсознательным образом. Например, она ни разу не спросила, когда я приведу домой милую девушку, чтобы познакомиться с ней. Когда мне был двадцать один год, я подслушал, как она ответила миссис Дрюитт на ее ежегодный вопрос о моем семейном положении: «Трики не так устроен».

Аминь.

14 октября 1957 года

Я всегда знаю, что произойдут неприятности, когда Хоутон высовывает свою блестящую макушку из-за моей двери и кричит: «Обед, Хэзлвуд? На Ист-стрит?». В последний раз, когда мы обедали вдвоем, он потребовал, чтобы я показал больше местных акварелей. Я согласился, но до сих пор умудрялся игнорировать это требование.

Столовая на Ист-стрит очень похожа на Хоутона: большие белые тарелки, серебряные соусники, официанты, еле улыбающиеся и не спешащие приносить вам еду, все вареное. Но вино обычно сносное, и они готовят хороший пудинг. Пирог с крыжовником, пудинг с патокой, пудинг с изюмом и тому подобное.

После долгого ожидания мы наконец-то доели наши основные блюда (прекрасно прожевываемую отбивную из суссекской баранины с, я уверен, картошкой из консервной банки, приправленной несколькими веточками петрушки). Только после этого Хоутон объявил, что решил дать мне добро на школьные занятия во второй половине дня. Однако он ни в коем случае не может согласиться на обеденные концерты.

– Мы занимаемся визуализацией, а не звуком, – указал он, допивая третий бокал кларета.

Я тоже осилил пару стаканов, поэтому возразил:

– Имеет ли это значение? Это был бы способ поощрения людей, которые легче воспринимают информацию на слух.

Он медленно кивнул и глубоко вздохнул, как будто это был именно тот ответ, которого он ожидал от типов вроде меня, и на самом деле он рад, что я ответил так, потому что был полностью к этому готов.

– Мне кажется, Хэзлвуд, что ваша задача – обеспечивать постоянное совершенствование нашей коллекции европейского искусства. Именно совершенствование коллекции, а не какой-то музыкальный трюк, – вот что привлечет публику в музей. – После паузы он добавил: – Не возражаешь, если мы пропустим пудинг? Я очень тороплюсь.

Я хотел сказать, что пудинг был единственным, что делало поход в это кафе не лишенным смысла. Но, конечно, его вопрос не требовал ответа. Он попросил счет. Затем, возясь со своим кошельком, произнес следующую короткую речь:

– Вы, реформаторы, всегда лезете в какие-то дебри. Воспользуйся моим советом – притормози. Все это очень хорошо: новые идеи и так далее, – но тебе нужно позволить месту осесть вокруг тебя, прежде чем требовать от него слишком многого, понимаешь?

Я сказал «да» и упомянул, что проработал в музее почти четыре года и это, как я думал, давало мне право чувствовать себя вполне уверенно.

– Ничего подобного, – сказал он, махнув рукой. – Я работаю здесь двадцать лет, но начальство все еще считает, что я новичок. Требуется время, чтобы позволить вашим коллегам по-настоящему оценить вас.

Я очень вежливо попросил его пояснить это заявление.

Он посмотрел на свои часы.

– Я не собирался поднимать этот вопрос сейчас, но, – сказал он, и я понял, что именно к этому и шел наш разговор все это время, – я разговаривал с мисс Баттерс на днях, и она упомянула ваш проект, о котором я абсолютно ничего не знал. Что было довольно странно. Она сказала, что это портреты обычных горожан.

Джеки. Что, черт возьми, Джеки делала в офисе Хоутона?

– Теперь, конечно, я не слушаю болтовню офисных девушек – по крайней мере, одна из них пытается ее заглушить…

По сигналу я засмеялся.

– …но на этот раз у меня, как говорится, ушки на макушке.

Он посмотрел на меня своими жесткими и ясными голубыми глазами.

– Итак, я прошу тебя, Хэзлвуд, соблюдать музейный протокол. Каждый новый проект должен утверждаться мной и – если я сочту нужным – советом директоров. Необходимо использовать правильные каналы. В противном случае воцарится хаос. Ты понимаешь?

Я хотел спросить, не игнорировал ли он когда-либо протокол, например, в студенческие времена. Я попытался представить Хоутона в плоскодонке в Кембридже, какого-то темноволосого загадочного мальчика, положившего голову на колени. Доводил ли он что-нибудь когда-то до конца? Или это был просто флирт со всякими вещами вроде левой политики и иностранной еды? Что-то, с чем можно поэкспериментировать в университете и быстро отбросить на входе в реальный мир респектабельных взрослых.

– Теперь мы прогуляемся, и ты мне расскажешь, что это за портретная история.

На улице я возразил, что Джеки, должно быть, ошиблась с суждениями.

– На данный момент это всего лишь идея. Я не предпринимал никаких действий.

– Ну, если у тебя есть идея, ради бога, скажи мне, а не офисной девушке, хорошо? Чертовски неудобно, что твоя мисс Баттерс ошиблась.

А потом произошло кое-что прекрасное. Когда мы переходили Норт-стрит, Герцогиня Аргайл промчался мимо. И он действительно был похож на лебедя. Тонкий белый шейный платок. Кремовая куртка и брюки в обтяжку. Обувь цвета заходящего солнца, с соответствующей помадой. Мое сердце сделало большой «ДУМ-де», но мне нечего было бояться. Герцогиня даже не обратил на меня внимания. Я должен был догадаться, что Аргайлы никогда не наймут типа, который будет кричать на улице.

Кто-то зашипел: «Чертов педик!», – и несколько женщин на тротуаре захихикали. Северная улица в будний обеденный перерыв – пожалуй, не лучшее место для того, чтобы поиздеваться. Однако Герцогиня стареет: при ярком дневном свете я заметил гусиные лапки, но, возможно, его это уже не особо заботит. Мне внезапно захотелось побежать за ним, поцеловать его руку и сказать, что он храбрее любого солдата, так как таскает на себе столько макияжа в английском приморском городке, даже если этот город – Брайтон.

Его появление заставило Хоутона замолчать на несколько мгновений, и я предполагал, что он сделает вид, будто ничего не произошло. Он определенно шел быстро, словно спасаясь от самого воздуха, в котором только что прошел Герцогиня.

Но затем он сказал:

– Полагаю, этот парень ничего не может с собой поделать. Но он не должен быть таким вызывающим. Не понимаю, почему он так себя ведет. Я имею в виду: женщины – такие прекрасные создания. Это унизительно для представительниц слабого пола – его вид, тебе не кажется?

Он посмотрел мне в глаза, но его лицо было омрачено тем, что, могу только предположить, вызвало замешательство.

Что-то – возможно, появление моего полицейского в квартире прошлой ночью, или раздражение попытками Хоутона поставить меня на место, или бравада, вызванная прекрасным примером Герцогини, – заставило меня ответить:

– Я стараюсь, чтобы это меня не беспокоило, сэр. В конце концов, не все женщины прекрасны. Некоторые очень похожи на мужчин, и никто не шикает на них, не так ли?

Всю оставшуюся часть пути назад я чувствовал, как Хоутон ищет ответ. Он ничего не сказал, и мы молча вошли в музей.

Перед моим кабинетом Джеки выжидающе смотрела вверх. Я в раздражении обратился к ней как к мисс Баттерс.

Она села в кресло напротив моего стола. Я расхаживал, ненавидя себя за то, что оказался в этой ситуации. Я знал, что необходимо устроить разнос. Хоутон сделал это со мной, и теперь я должен был сделать это с Джеки. Но с кем бы Джеки это сделала? Возможно, со своей собакой. Однажды я видел ее в Королевском парке, она бросала палку кокер-спаниелю. Она широко улыбалась, и было что-то непринужденное в том, как она опустилась на колени, чтобы ободрить существо, которое принесло палку к ее ногам, позволив ему положить лапы ей на плечи и дотронуться до каждого дюйма ее лица своим шершавым языком. В этот момент она выглядела почти красивой и свободной.

Я как раз откашлялся, когда она сказала:

– Мистер Хэзлвуд, мне очень жаль, если я доставила вам неприятности.

Она схватилась за край юбки – на ней снова был лимонный наряд – натянула его на колени и пошевелила ногами.

– Это был такой долгий обед с мистером Хоутоном, и я сказала себе, что обычно это означает неприятности. – Ее глаза были широко раскрыты. – А потом я вспомнила, что недавно упомянула ваш портретный проект при мистере Хоутоне, и он выглядел так странно, когда я это сказала… И я подумала: не сболтнула ли я лишнего?

Я спросил ее, что именно она ему сказала.

– Ничего существенного.

Я сел на край стола, желая снисходительно улыбнуться ей и таким образом казаться могущественным, хотя по сути, я был безобиден. Но бог знает, какое выражение было у меня на лице – наверное, полное ужаса, когда я ответил:

– Вы должны были что-то сказать.

– Он спросил меня, не задумываетесь ли вы о чем-нибудь новом. Кажется, он так выразился. Но мы просто… разговаривали. Иногда он задавал мне вопросы.

– Задавал вам вопросы?

– После того, как вы ушли домой. Он пришел сюда и спрашивал меня кое о чем.

– О чем?

– О всяких глупостях. Ну, знаете. – Она застенчиво похлопала глазами и посмотрела в пол, но я все еще не мог уловить смысл.

– Ну, знаете, – повторила она, – всякие сплетни.

Сплетни? Я хотел закричать. Хоутон сплетничает? А затем меня осенило.

– Вы хотите сказать, что старый Хоутон приходит сюда и флиртует с вами?

Она издала то, что можно описать как хихиканье.

– Полагаю, это можно так назвать.

Я мог представить это слишком ясно. Он склоняется над ее плечом. Она снимает эти крылатые очки, и ее дыхание касается его горячих рук. И это совершенно сбило меня с толку. Настолько, что я не мог придумать, что еще сказать.

Последовало долгое молчание. Затем Джеки заговорила:

– Ничего серьезного, мистер Хэзлвуд. Он женатый мужчина. Это просто забавно.

– Мне это не кажется забавным.

– Пожалуйста, не сердитесь, мистер Хэзлвуд. Мне очень жаль, если я доставила неприятности.

– Вы не доставили, – заявил я. – Но я предпочел бы, чтобы вы не упоминали о портретном проекте во время ваших… разговоров с Хоутоном. Этот проект находится в зачаточном состоянии, и никому об этом пока не нужно слышать.

– Я не сказала ему ничего такого.

– Хорошо.

– Только о том симпатичном полицейском. Ничего больше.

Я, конечно, старался не вздрогнуть. Джеки снова поправила юбку. Несмотря на ее тщательно подобранный наряд, ногти у нее обгрызены. Я уставился на эти рваные обрубки и сумел сказать:

– Ничего страшного. Просто мне лучше самому представить проект мистеру Хоутону, когда буду готов.

– Я понимаю.

Я сказал ей, что она может идти. У двери она повторила:

– Я понимаю, мистер Хэзлвуд. Я ничего не скажу.

И она ушла.

Теперь, дома, я думаю о квартирной хозяйке Майкла. Миссис Эсме Оуэнс, вдове. Она жила внизу, не задавала вопросов, вязала бесконечные носки для бедняков и по пятницам пекла рыбный пирог Майклу, который, как он клялся, был восхитителен. Он всегда говорил, что она была благоразумна. Она видела кое-что на войне, старая Эсме, и ничто не могло ее шокировать. В обмен на его компанию она предложила свое молчание. Она, должно быть, обратила внимание на мои частые визиты и размышляла о том, чем объяснялось отсутствие Майкла дома каждую среду вечером.

Но я часто задавался вопросом, кто писал эти письма Майклу. Он сказал, что это были люди, которых мы не знали, профессиональная организация, которая, вероятно, хорошо зарабатывала на шантажировании гомосексуалистов. В первом письме не было ничего по существу: ВИДЕЛ ТЕБЯ В «РОДИСЕ» С РЕНТОМ. ЗА МОЛЧАНИЕ ПРИШЛИ ПЯТЬ ФУНТОВ К ПЯТНИЦЕ. Адресом был дом в Вест-Хоуве. Праведное негодование заставило нас вместе отправиться туда в воскресный день без всякого плана, без малейшего представления о том, что мы делаем. Как только мы несколько раз прошли мимо двери, поняли, что там совершенно пусто. Именно эта пустота заставила меня внезапно осознать серьезность ситуации. Эта угроза была безликой. Это было что-то, чего мы не могли видеть, не говоря уже о том, чтобы бороться. Мы возвращались домой в тишине. Хотя я пытался сказать ему, чтобы он этого не делал, Майкл отправил деньги. Я знал, что у него не было выбора, но чувствовал, что должен быть голосом несогласия. Он отказался обсуждать это дальше.

Несколько недель спустя я нашел в его квартире еще одну записку, и за это время цена молчания удвоилась. Через два месяца после того, первого, письма Майкл покончил с собой.

Так что иногда я действительно задаюсь вопросом о миссис Эсме Оуэнс и ее рассудительности. На похоронах Майкла она была в очень дорогой меховой накидке и вела себя гораздо безумнее, чем это было необходимо для хозяйки.

15 октября 1957 года

Эта история с матерью очень отвлекала. В воскресенье вечером, лежа в постели без сна, я был убежден, что ей осталось всего несколько дней и я должен подготовиться к ее смерти. Но в понедельник я подумал, что, возможно, в худшем случае она будет долго болеть, и мне следует привезти ее в Брайтон, чтобы можно было ухаживать за ней. Я даже заглянул в окно Кьюбитта и Уэста по дороге домой из музея, чтобы посмотреть, нет ли свободных квартир рядом с моей. Однако к сегодняшнему утру я решил, что мама относится к тому типу стариков, которые, вероятно, проживут еще несколько лет, прежде чем потребуется мое вмешательство. Тем не менее я решил, что должен, по крайней мере, попросить ее переехать сюда, хотя бы для того, чтобы проявить заботу. И сегодня вечером я сел за стол, поставил рядом джин с тоником и собрался написать письмо на этот счет, когда раздался звонок.

В то же время на следующей неделе. Я улыбнулся. Несмотря на то что я отвлекся из-за болезни мамы, я, конечно, ждал его и подготовил гостевую комнату. Но только при звуке зуммера я признался себе, что, несмотря на то что в прошлый раз отпустил его, я ждал возвращения своего полицейского.

Я сидел несколько мгновений и наслаждался ожиданием его появления. Я не торопился и даже перечитал то, что написал. «Дорогая мама, – начал я, – надеюсь, ты не подумаешь, что я вмешиваюсь или паникую из-за состояния твоего здоровья». Хотя, конечно, я делал и то и другое.

Еще один звонок. На этот раз длинная нетерпеливая трель. Он вернулся. Я выпроводил его, но он вернулся. А это значило, что все иначе. Это было его решение. Он был настойчив, не я. Вот он, снаружи, снова нажимает на мой звонок. Я проглотил остаток джина и спустился вниз, чтобы впустить его.

Увидев меня, он спросил:

– Я рано?

– Вовсе нет, – сказал я, не глядя на часы. – Ты как раз вовремя.

Я проводил его наверх по лестнице и в квартиру, идя следом, чтобы он не видел неудержимой пружинистости моих шагов.

Форма снова была с ним, а на нем – черный свитер и джинсы. Мы дошли до гостиной и вместе остановились на коврике. К моему удивлению, он слегка улыбнулся мне. Он не выглядел таким нервным, как я предполагал вначале. На секунду все показалось таким простым: вот он, снова в квартире. Что еще может иметь значение? Мой полицейский был здесь и улыбался.

– Хорошо, – сказал он. – Начнем?

В его голосе была новая уверенность, новая решимость.

– Я думаю, можем.

Он повернулся, прошел в гостевую спальню и закрыл за собой дверь. Стараясь не зацикливаться на том факте, что он раздевается за дверью, я пошел на кухню, чтобы принести ему пива. Проходя мимо зеркала в коридоре, я взглянул на себя и не смог удержаться от лукавой ухмылки своему отражению.

– Готово! – крикнул он, открывая дверь в «студию». И вот он, весь одетый для меня, ждет начала.

Когда я закончил рисовать его, мы перешли в гостиную, и я предложил ему еще выпить.

Пиво, должно быть, расслабило его. Он расстегнул ремень, снял куртку, перекинул ее через мое кресло и сел на «Честерфилд» без приглашения. Я посмотрел на его форменную куртку на спинке стула. Подумал, как она выглядит отдельно от его тела.

– Тебе нравится форма? – спросил я.

– Ты бы видел меня, когда я впервые ее получил. Расхаживал по гостиной, смотрелся в зеркало. – Он покачал головой. – Тогда я даже не представлял, насколько это будет тяжело.

– Тяжело?

– Она весит чертову тонну. Примерь.

– Мне не подойдет…

– Бросьте. Попробуйте.

Я поднял ее. Он был прав: довольно увесистая. Я потер шерсть пальцами.

– Она немного грубая…

Его глаза заблестели, когда встретились с моими.

– Как и я.

– Совсем не такая, как ты.

Наступила пауза. Никто из нас не отвел взгляд.

Я натянул куртку, мои руки блуждали в поисках рукавов. Она была слишком большой – слишком низкая талия, слишком широкие плечи, – но все же сохраняла тепло его тела. Сильный запах карболки и соснового талька. Шею покалывало от шероховатости воротника, и я вздрогнул. Я хотел уткнуться носом в рукав, плотно обернуть ткань вокруг себя и вдохнуть его запах. Его тепло. Но вместо этого я покачнулся в коленях и довольно слабо сказал:

– Вечерочка всем.

Он посмеялся.

– Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил. Не в реальной жизни.

Я снял куртку и налил себе еще джина, а потом сел рядом с ним на диван, настолько близко, насколько осмелился.

– Значит, я хороший натурщик? – спросил он. – Будет ли у меня хороший портрет?

Я пригубил свой напиток. Заставил его подождать ответа. Мое хорейное сердце колотилось в груди.

Я не смотрел на него, но чувствовал, как он сдвигается. Он чуть вздохнул и вытянул руку. Она прошла по задней части «Честерфилда». Ко мне.

За окном небо было черным. Все, что я мог видеть, – это свечение уличных фонарей и водянистое отражение комнаты в стекле. Я пытался договориться сам с собой. Вот мы, подумал я, с полицейским в моей квартире, и мне действительно придется скоро до него дотронуться, если он будет продолжать вести себя таким образом. Но он же полицейский, ради всего святого, нет ничего более рискованного, чем это, и я должен помнить известный комментарий Джеки, миссис Эсме Оуэнс и то, что случилось с тем мальчиком в «Наполеоне»…

Я думал так. Но все, что я чувствовал, – это тепло его руки на спинке «Честерфилда», очень близко к моему плечу. От него пахнет элем, хлебом. Я услышал скрип его ремня, когда он придвинул руку немного ближе.

– У тебя будет прекрасный портрет, – сказал я. – Совершенно замечательный.

А потом его пальцы коснулись моей шеи. Тем не менее я все еще не смотрел на него. Я позволил своим глазам остекленеть, и отражение комнаты в окне превратилось в мягкую массу из света и тьмы. Все это исказилось, вся комната, все сосредоточилось на прикосновении пальцев моего полицейского к моим волосам. Теперь он держал меня сзади за шею, баюкая ее, и мне хотелось, чтобы моя голова покоилась там, в его большой умелой руке. Его прикосновение было твердым, на удивление уверенным, но, когда я наконец повернулся, чтобы посмотреть на него, его лицо было бледным, а дыхание – учащенным.

– Патрик… – начал он почти шепотом.

Я выключил настольную лампу и положил руку на его красивый рот. Почувствовал мягкость его верхней губы, когда он сделал вдох.

– Ничего не говори, – сказал я ему.

Зажав одной рукой ему рот, я прижал другую к его бедру. Он закрыл глаза, вздохнул.

Держа одну руку у него на губах, я прижал другую к верхней части его бедра. Он закрыл глаза, выдохнул. Я погладил его сквозь грубую шерсть полицейских брюк, пока он с трудом не сглотнул, а мои пальцы не стали влажными от его дыхания. Когда я почувствовал, как его член рванулся ко мне, я убрал руку и ослабил его галстук. Он ничего не сказал, продолжая задыхаться. Я быстро расстегнул его рубашку, мое сердце бешено колотилось в неровном ритме, и он начал лизать один из моих пальцев, сначала слегка, но, когда я поднес рот к его обнаженной шее, а затем и к груди, он жадно впился в мою плоть. И когда я поцеловал крошечные волоски, которые опускались к его пупку, он сильно укусил меня. Я продолжал целовать. Он продолжал кусаться. Затем я убрал руку от его рта, обхватил его лицо ладонями и поцеловал, очень нежно, отстраняясь от его напряженного языка. Он издал тихий стон, и я наклонился, взял его член в руку и прошептал ему на ухо:

– Ты будешь прекрасен.

Потом я лежал, положив голову ему на колени, и мы молчали. Шторы все еще были раздвинуты, и комната была тускло освещена уличными фонарями снаружи. Мимо проехало несколько машин. Мой полицейский положил голову на спинку «Честерфилда», запустив руку мне в волосы. Никто из нас ничего не говорил, казалось, уже несколько часов.

В конце концов я поднял голову, намереваясь что-то сказать ему. Но, прежде чем смог заговорить, он встал, застегнул ширинку, потянулся за пальто и сказал:

– Мне не стоит больше приходить, не так ли?

Это был вопрос. Вопрос, а не утверждение.

– Конечно, стоит.

Он ничего не сказал. Застегнул ремень, натянул куртку и пошел прочь от меня. Я добавил:

– Если хочешь.

Он остановился в дверях.

– Все не так просто, правда?

Как и Майкл, каждую среду вечером. Уходит. Хлопнет дверью, и все. «Давай не будем сейчас говорить об этом», – подумал я. Просто останься еще немного.

Я не мог пошевелиться. Я сидел и вслушивался в его шаги, и единственное, что мне удалось сказать, было:

– В это же время на следующей неделе?

Но он уже хлопнул входной дверью.

19 октября 1957 года

Всю неделю мои сны были полны его стонов, когда я целовал его. Пульсации его члена под моей напряженной рукой. И звук хлопка входной двери.

Он должен быть напуган. Он молод. Неопытен. Хотя я знаю, что многие мальчики из его класса гораздо опытнее меня. Парень, которого я однажды встретил в «Грейхаунде», клялся, что друг отца взял его, когда ему едва исполнилось пятнадцать. И что ему это понравилось. Но я не думаю, что с моим полицейским происходило что-то подобное. Думаю, возможно, довольно романтично, что он такой же, каким был я: он провел много лет, с тех пор как был совсем маленьким мальчиком, глядя на мужчин и желая, чтобы они прикасались к нему. Возможно, он уже начал убеждать себя, что принадлежит к меньшинству. Он может даже знать, что ни одна женщина не предложит ему «лекарство». Надеюсь, он это знает, хотя для меня это было совершенно неочевидно, пока мне не исполнилось почти тридцать. Даже когда я был с Майклом, какая-то маленькая часть меня задавалась вопросом, не сможет ли какая-нибудь женщина вытащить меня из этого. Но, когда он умер, я понял, что это полная чушь, потому что не было другого слова для того, что я потерял, кроме «любовь». Там. Я записал это.

Но я сомневаюсь, что другой мужчина когда-либо дотрагивался до моего полицейского до меня. Сомневаюсь, что он баюкал голову другого человека в своей руке. Его действия были смелыми – он удивил и обрадовал меня этим. Но чувствует ли он себя так же уверенно, как действует? Насколько он на самом деле напуган, я не мог знать. Этот смех, эти сверкающие глаза – хорошая защита от мира и от самого себя.

25 октября 1957 года

В газетах разворачивался громкий скандал по поводу брайтонского уголовного розыска. Думаю, что это было даже в «Таймс». Главный констебль и детектив-инспектор находятся на скамье подсудимых по обвинению в заговоре. Детали на данный момент неясны, но, без сомнения, связаны с тем, что эти люди заключают взаимовыгодные сделки с различными подонками, подобными тем, что были найдены в «Ведре с кровью»[44]. Должен сказать, мое сердце воспрянуло, когда я увидел заголовок в «Аргусе»: «ГЛАВНЫЙ КОНСТЕБЛЬ И ЕЩЕ ДВОЕ ОБВИНЯЕМЫХ». Наконец-то нашим мальчикам в синем грозит социальный позор и, возможно, тюремное заключение! Но оно тут же упало, когда я понял, что это может означать для моего полицейского. Я уверен, что обычным, честным сотрудникам полиции придется расплачиваться за проступки своих боссов. Одному богу известно, под каким давлением они теперь окажутся.

Но я ничего не могу с этим поделать. Мне просто нужно дождаться его возвращения. Это все, что мне нужно сделать.

4 ноября 1957 года

Сегодня утром на асфальте поблескивает иней. Нас ждет холодная зима.

Он отсутствовал почти три недели. И каждый день крупицы воспоминаний о нашем совместном вечере превращаются в нечто ускользающее. Я все еще чувствую его губы, но не могу вспомнить точную форму этого выступа на переносице.

В музее Джеки наблюдала за мной из-под своих очков, а Хоутон бубнил о необходимости радовать директора, попечителей и совет, не делая ничего слишком диковинного. Больше ничего не говорилось о портретном проекте. Но, возможно, вдохновленный ощущением того, что я могу соблазнить парня лет двадцати с небольшим, я все же настаивал на своих реформах. Все, что мне сейчас нужно сделать, – это найти школу, которая готова отправить своих юных подопечных в наш музей и оставить их под моим сомнительным влиянием.

Я чувствовал, что должен сегодня вечером поехать в Лондон, чтобы повидаться с Чарли. Было уже довольно поздно, но я проведу с ним пару часов до последнего обратного поезда. Очень сильно хотел рассказать ему о моем полицейском. Поговорить. Выкрикнуть его имя. В его отсутствие лучшим решением было бы оживить его, описав для Чарли. Кроме того, должен признаться, хотелось немного похвастаться. Еще со школы Чарли всегда рассказывал мне о волнующей линии плеч какого-нибудь мальчика, о том, как мило Боб, Джордж или Гарри смотрят на него снизу вверх и восхищаются его речью, а также абсолютно удовлетворяют его в постели. Теперь мне предстояло рассказать свою собственную историю.

Чарли не удивился моему визиту – я никогда не предупреждал, что собираюсь приехать, – но заставил меня болтаться на крыльце в течение минуты.

– Слушай, – сказал он, – со мной сейчас кое-кто. Может, вернешься завтра?

Значит, он не изменился. Я сказал ему, что, в отличие от него, должен работать завтра, так что сейчас или никогда. Он открыл дверь, сказав:

– Тогда тебе лучше зайти и познакомиться с Джимом.

Чарли недавно отремонтировал свой особняк в Пимлико[45]. В нем множество зеркал и стальных светильников, тонкая мебель и современные гобелены. Он чистый, яркий и очень приятен для глаз. Фактически идеальная обстановка для Джима, который сидел на новом диване Чарли и курил «Вудбайн»[46]. Босиком. И выглядел абсолютно непринужденно.

– Рад познакомиться, – сказал он, не вставая, и протянул гладкую белую руку.

Мы обменялись рукопожатиями, он пристально смотрел на меня глазами цвета ржавчины.

– Джим работает на меня, – объявил Чарли.

– О? Чем занимается?

Они обменялись ухмылками.

– Небольшой работенкой, – сказал Чарли. – Полезно иметь кого-нибудь под рукой. Выпьешь?

Я попросил джин с тоником, и, к моему удивлению, Джим вскочил.

– Я буду как обычно, дорогой, – проинструктировал Чарли, наблюдая за выходящим мальчиком. Джим был невысокого роста, но хорошо сложен: длинные ноги и маленькая коренастая задница.

Я посмотрел на Чарли, который рассмеялся.

– Твое лицо, – хмыкнул он.

– Он твой… камердинер?

– Он тот, кем я хочу его видеть.

– Он это понимает?

– Конечно.

Чарли сел в кресло у камина и провел руками по своим черным волосам. Я заметил, что хоть в них и появились несколько серых нитей, но они все еще густые. В школе он постоянно рассказывал мне, как от его волос тупятся ножницы. И я вполне мог в это поверить.

– Вообще-то, это прекрасно. Взаимно удовлетворительное соглашение.

– Как долго это…

– Продолжается? О, примерно четыре месяца. Я все думаю, что мне станет скучно. Или ему. Но этого просто не происходит.

Джим вернулся с напитками, и мы провели приятный час, в основном наполненный тем, что Чарли рассказывал истории о людях, которых я давно не видел или никогда не встречал. Я не возражал. Хотя присутствие Джима помешало мне затронуть тему моего полицейского, было замечательно наблюдать за ними двумя, такими непринужденными в обществе друг друга. Чарли изредка касался шеи Джима, Джим ловил его запястье. Глядя на них, я позволил себе немного пофантазировать. Я мог бы так жить с моим полицейским. Мы могли бы проводить вечера, болтая с друзьями, выпивая, ведя себя так, как будто мы… ну, женаты.

Тем не менее я был рад, когда Чарли проводил меня до двери один.

– Рад тебя видеть, – сказал он. – Ты выглядишь лучше, чем когда-либо.

Я улыбнулся.

– Как его зовут? – спросил Чарли.

Я сказал ему.

– Он полицейский, – добавил я.

– Черт возьми, – сказал Чарли. – Что случилось со старым осторожным Хэзлвудом?

– Я похоронил его, – сказал я.

Чарли приоткрыл за собой дверь, и мы спустились по ступенькам на улицу.

– Патрик, – сказал он, – я не хочу становиться родителем, но… – Он остановился, нежно обнял меня за шею и приблизил мое лицо к себе: – Полицейский? – прошипел он.

Я засмеялся.

– Я знаю. Но он не обычный коп.

– Очевидно, нет.

Последовала короткая пауза. Чарли отпустил меня. Прикурил нам обоим по сигарете. Мы оперлись на его перила, выдыхая дым в ночь. «Прямо как велосипедные навесы в школе», – подумал я.

– Тогда что он собой представляет?

– Примерно двадцать. Яркий. Спортивный. Блондин.

– Чтоб меня, – сказал он, ухмыляясь.

– Именно, Чарли. – Я ничего не мог с собой поделать. – Именно.

Чарли нахмурился.

– Теперь я буду родителем. Полегче. Будь осторожен.

Во мне вспыхнула искра гнева.

– Почему я должен быть? – спросил я. – Ты неосторожен. Твой живет с тобой.

Чарли бросил сигарету в сточную канаву.

– Да, но… это другое.

– Другое что?

– Патрик. Джим – мой сотрудник. Все правила понятны нам и остальному миру. Он живет под моей крышей, и я плачу ему за его… услуги.

– Ты хочешь сказать, что это просто финансовая договоренность? Больше ничего?

– Конечно, нет. Но для посторонних глаз это выглядит так. А так гораздо прозрачнее, не правда ли? Все остальное… чертовски невозможно. Ты знаешь это.

После того как мы попрощались и он снова поднялся по ступенькам к дому, я крикнул:

– Подожди. В следующем году к этому времени он будет жить со мной!

И в тот момент я действительно поверил в то, что сказал.

12 ноября 1957 года

Иней все еще лежал на тротуарах, газовый обогреватель гнал пар в мой офис, под пиджаком – свитер, Джеки вздрагивала при каждой возможности. И он вернулся.

Время – 19:30. День – вторник. Я доедал гуляш дома. И вдруг взвизгнул звонок. «ДУМ-де» – стукнуло мое сердце, но только один раз. Я почти научился не ждать, что он придет.

Но он пришел. Он ничего не сказал, когда я открыл дверь. Мне удалось поймать его взгляд на секунду, прежде чем он опустил глаза.

– Сегодня вторник, не так ли? – сказал он. Его голос был спокойным, довольно прохладным.

Я проводил его внутрь. На этот раз на нем не было формы, и он был одет в длинное серое пальто, которое позволил забрать у него, как только мы вошли внутрь. Одежда была достаточно объемной, чтобы с ее помощью укрыться, и я на мгновение замер, держа пальто в руках и наблюдая, как он без моего приглашения направляется в свободную спальню.

В порыве уборки я убрал мольберт и краски, а стул, на котором он позировал, теперь стоял на своем месте, рядом с кроватью.

Он остановился в центре комнаты и повернулся ко мне лицом.

– Разве ты не собираешься меня рисовать? – Его обычно розовые щеки были бледными, а глаза – каменными.

Я все еще держал его пальто.

– Если хочешь… – сказал я, ища, куда бы положить пальто. Класть его на кровать показалось слишком натянутым. Как искушение судьбы.

– Я думал, это то, что мы здесь делаем. Портрет. Вечером вторника. Портрет обычного человека. Как я.

Я накинул его пальто на стул.

– Я могу нарисовать тебя, если хочешь…

– Если я хочу? Я думал, это то, чего ты хотел.

– Ничего не готово, но…

– Это ведь даже не студия?

Я проигнорировал это. Позволил постоять небольшой тишине.

– Почему бы нам не обсудить это в гостиной?

– Ты позвал меня сюда под ложным предлогом? – Его голос был низким, в нем пробежала дрожь гнева. – Ты один из них, не так ли? Ты привел меня сюда с одной целью, не так ли?

Он облизал губы. Сдвинул наручники. Сделал шаг ко мне. В тот момент он был похож на хулигана, мальчишку-полицейского.

Я отступил, сел на кровать и закрыл глаза. Я был готов к удару. К большому кулаку на моей скуле. «Ты попал в эту неразбериху, Хэзлвуд, – сказал я себе. – Эти хулиганы все одинаковы». Прямо как тот мальчик Томпсон в школе: трахал меня ночью, дрался со мной днем.

– Ответь на мой вопрос, – потребовал он. – Или тебе нечего сказать?

Не открывая глаз, я ответил самым мягким голосом:

– Так ты обращаешься с подозреваемыми?

Я не совсем понимаю, что заставило меня задеть его так. Полагаю, какой-то остаток доверия к нему. Вера в то, что его страх пройдет.

Долгая пауза. Мы все еще были рядом; я слышал его медленное дыхание. Я открыл глаза. Он нависал надо мной, но его обычное румяное лицо вернулось. Его глаза были ярко-синими.

– Я могу нарисовать тебя, – сказал я, глядя на него. – Хочу. Я хочу закончить портрет. Это не ложь.

Его челюсть двигалась медленно, как будто он сдерживал какое-то высказывание.

Я назвал его имя, и, когда протянул руку и зацепил его за бедро, он не отодвинулся от меня.

– Мне очень жаль, если ты думаешь, что я привел тебя сюда только для одного. Это никогда не было правдой.

Я снова произнес его имя.

– На этот раз останься на ночь, – сказал я.

Его бедро упиралось в мою руку.

Через мгновение он выдохнул.

– Тебе не следовало приглашать меня.

– Ты хотел прийти. Останься на ночь.

– Я не знаю…

– Нечего знать. Есть только несколько вещей, которые мы с тобой должны знать.

Моя щека теперь была у его паха.

Он вырвался из моей хватки.

– Я пришел, чтобы сказать тебе, что не могу приходить сюда снова.

Долгое молчание. Я не сводил с него глаз, но он не отвечал на мой взгляд.

В конце концов я сказал, с ноткой веселья в голосе:

– Ты должен был прийти сюда, чтобы сказать мне это? Не мог подбросить записку под мою дверь?

Когда он не ответил, я не мог не добавить:

– Возможно, что-то вроде следующего: «Дорогой Патрик, было приятно познакомиться с тобой, но я должен положить конец нашей дружбе, поскольку я очень респектабельный коп, а также трус…»

Он взмахнул рукой. Я инстинктивно пригнулся, но удара не последовало. Я был почти разочарован. Мне стыдно признаться, но я хотел, чтобы его руки схватили меня, чего бы это ни стоило. Вместо встречи с моей щекой его кулак подошел к собственному виску, и он растер кожу костяшками пальцев. Затем он издал странный звук – что-то среднее между рыком и рыданием. Его лицо превратилось в ужасную красную маску, глаза и рот были сжаты.

– Не надо, – сказал я, вставая и кладя руку ему на плечо. – Пожалуйста, не надо.

Мы долго стояли вместе, пока он боролся, пытаясь взять под контроль свое дыхание. Наконец он поднес плечо к лицу и провел им по глазам.

– Можно чего-нибудь выпить? – спросил он.

Я принес напитки, и мы вместе сели на диван, баюкая наши бренди. Я все пытался придумать что-нибудь, что могло бы его успокоить, но не мог придумать ничего, кроме банальностей, поэтому молчал. И постепенно его лицо остыло, а плечи расслабились.

Я налил себе еще и рискнул:

– Ты не трус. Это смело с твоей стороны – вообще прийти сюда.

Он посмотрел в свой стакан.

– Как ты это делаешь?

– Что делаю?

– Живешь… такой жизнью?

– О, – сказал я, – это.

С чего начать? У меня возникло внезапное желание встать и расхаживать, как адвокат, рассказывая ему правду об этой жизни, как он выразился. Имея в виду мою жизнь. Имея в виду жизни других. Имея в виду моральную распущенность. Сексуальные преступления. Имея в виду тех, кого общество приговорило к изоляции, страху и ненависти к себе.

Но я сдержался. Я не хотел пугать мальчика.

– У меня нет особого выбора. Полагаю, я просто бегаю трусцой… – начал я. – С годами люди учатся…

Я замолчал. Чему учатся? Бояться всех незнакомцев и не доверять даже тем, кто близок тебе? Необходимости обманывать? Учатся, что полное одиночество неизбежно? Что ваш любовник в течение восьми лет никогда не останется больше чем на одну ночь, станет еще более далеким, пока вы наконец не ворветесь в его комнату и не обнаружите его холодное, серое, покрытое рвотой тело, распластавшееся на кровати?

Нет, не то.

Может быть, тому, что идея нормальности вселяет в вас полный ужас?

– Что ж. Люди учатся жить как могут. – Я сделал большой глоток бренди и добавил: – Как надо.

Я пытался выбросить из головы все образы Майкла. Это был такой ужасный запах. Сладкая гниющая близость смерти от лекарств. Такое клише. Я подумал об этом уже тогда, держа в руках его бедное красивое тело. Они победили. Он позволил им победить.

Я до сих пор злюсь на него из-за этого.

– Ты никогда не думал о женитьбе?

Я чуть не рассмеялся, но его лицо было серьезным.

– Была девушка, – сказал я, обрадовавшись мысли о другом. – Мы хорошо ладили. Полагаю, это могло прийти мне в голову… но нет. Я знал, что это невозможно.

Элис. Я не вспоминал о ней уже очень давно. Прошлой ночью я рассказал о ней своему полицейскому, но все это вернулось ко мне: тот момент в Оксфорде, когда я подумал, что, возможно, брак с Элис был бы лучшим решением. Мы наслаждались обществом друг друга. Даже ходили на танцы, хотя через несколько недель я почувствовал: она хочет, чтобы что-то произошло после танцев. Что-то, чего я не мог допустить. Но она была веселой, доброй, даже открытой, и мне пришло в голову, что с Элис в качестве жены я мог бы избежать своего статуса меньшинства. У меня был бы доступ к легкой респектабельности. У меня был бы кто-то, кто присматривал бы за мной, кто, возможно, не предъявлял бы слишком много требований. Кто мог бы даже понять, если бы я время от времени допускал промахи… И я любил ее. Я знал, что многие браки основывались на гораздо меньшем. Потом мы с Майклом стали любовниками. Бедная Элис. Я думаю, она знала, что или, скорее, кто удерживал меня от нее, но никогда не устраивала сцены. Это было не в ее стиле. И это была одна из черт, которые мне в ней нравились.

– Я собираюсь жениться, – сказал мой полицейский.

– Собираешься? – Я перевел дыхание. – Ты имеешь в виду, что помолвлен?

– Нет. Но я думаю об этом.

Я ставлю стакан.

– Ты будешь не первым.

Я попытался рассмеяться. Подумал, что, если бы я мог пролить свет на это, мы могли бы уйти от темы. И чем раньше мы закончим разговор, тем скорее он забудет всю эту ерунду и мы сможем лечь спать. Я знал, что он делал. Я уже испытывал это несколько раз раньше. Откровенный разговор с натуралом. «Я не пидор. Вы знаете это, не так ли? У меня дома жена и дети. Со мной такого никогда не случалось».

– Думать об этом и делать это – совершенно разные вещи, – сказал я, протягивая руку к его колену.

Но он не слушал. Он хотел поговорить.

– На днях меня вызвали к начальнику. И знаешь, о чем он меня спросил? Он сказал: «Когда ты собираешься сделать какую-нибудь девушку женой респектабельного полицейского?».

– Какая наглость!

– Он не в первый раз упоминает об этом… «Некоторым холостякам, – говорит он, – было трудно подняться по карьерной лестнице в этом дивизионе».

– Что ты ответил?

– Да так… Конечно, сейчас они серьезно обрушиваются на всех нас, учитывая, что на скамье подсудимых находится шеф… Каждый должен быть белее белого.

Я знал, что это дело не пойдет нам на пользу.

– Ты мог бы сказать ему, что слишком молод, чтобы жениться, и это не его дело.

Он посмеялся.

– Послушай себя.

– Что не так?

Он только покачал головой.

– Многие женатые намного моложе меня.

– И посмотри, в каком они состоянии.

Он пожал плечами. Затем посмотрел на меня искоса.

– Было бы не так уж плохо, правда?

Его тон был настолько преднамеренным, что я понимал: он имел в виду кого-то конкретного. Он это уже планировал. И я догадался, что это была учительница, о которой он упомянул в тот день, когда я показал ему Икара. Иначе зачем ему вообще было упоминать о ней? Я был так глуп.

И поэтому я сказал как можно громче:

– Это та девушка, которую ты упоминал, не так ли?

Он сглотнул.

– На данный момент мы просто друзья. Ничего серьезного.

Он лгал.

– Хорошо. Как я уже говорил, я хотел бы с ней познакомиться.

У меня нет выбора, я это знаю. Я могу притвориться, что ее не существует, и рискнуть полностью потерять его или могу пройти через это испытание и сохранить его часть.

Я мог бы даже поработать над тем, чтобы оттолкнуть его от женщины.

Мы договорились, что она скоро придет в музей. Я сознательно избегал назначать точную дату в жалкой надежде, что он все забудет.

И он согласился сесть и закончить портрет. Я запечатлею его на бумаге, чего бы это ни стоило.

24 ноября 1957 года

Воскресное утро, я собрал для нас пикник. Только послушайте. Нас.

Вчера я купил говяжий язык у Брэмптона, пару бутылок пива для него, хороший кусок «Рокфора», банку оливок и две глазированные булочки. Я выбирал все, думая о том, что мой полицейский хотел бы съесть, но также и о том, что мне хотелось бы, чтобы он попробовал. Колебался, брать ли салфетки и бутылку шампанского. В конце концов решил оставить и то и другое. Вообще говоря, почему бы не попытаться произвести на него впечатление?

Все это совершенно нелепо, не в последнюю очередь потому, что на данный момент – это самое холодное утро в году. Солнце зашло, над пляжем повис влажный туман, и я первым делом увидел свое дыхание. Но он приедет в двенадцать, и я должен отвезти его на «фиате» в Кукмер-Хейвен. На самом деле я должен взять термос с чаем и пару теплых одеял. Возможно, они пригодятся и в случае, если нам не удастся выйти из машины.

Тем не менее пасмурный день – хорошее предзнаменование для нашего уединения. Ничто так не портит прогулку, как подозрительные взгляды. Надеюсь, он наденет что-то походное, чтобы хотя бы выглядеть соответствующе. Майкл категорически отказывался носить что-то теплое из твида, и у него не было ни одной пары прочных прогулочных туфель – одна из причин, по которой мы обычно оставались дома. Конечно, есть места в глубинке, где бывает малолюдно, но те типы, которые там появляются, могут быть люмпенами, изучающими своими закаленными глазами любого, кто не выглядит так же, как они. Некоторые умеют игнорировать такие вещи, но меня терзают мысли о моем полицейском, запятнанном этими разъяренными взглядами.

Надо пойти и проверить, заводится ли «фиат».

Он появился вовремя. Джинсы, футболка, ботильоны. И длинное серое пальто поверх.

– Что? – спросил он, когда я осмотрел его с головы до ног.

– Ничего, – сказал я, улыбаясь. – Ничего.

Я ехал неосторожно. При любой возможности украдкой поглядывал на него. Задевал машиной за повороты. Моя нога на акселераторе дала мне такое чувство силы, что я чуть не рассмеялся.

– Ты едешь слишком быстро, – заметил он, когда мы выезжали из города по прибрежной дороге.

– Собираешься меня арестовать?

Он коротко рассмеялся.

– Я не думал, что ты такой, вот и все.

– Внешность, – сказал я, – может быть обманчива.

Я попросил его рассказать мне все о себе.

– Начни с самого начала, – сказал я. – Я хочу знать о тебе все.

Он пожал плечами.

– Нечего рассказывать.

– Я знаю, что это неправда, – взмолился я, бросая в его сторону обожающий взгляд.

Он выглянул в окно. Вздохнул.

– Ты уже знаешь большую часть. Я говорил тебе. Школа. Помойка. Служба в армии. Скучно. Полиция. Не так уж и плохо. И плавание…

– Что насчет твоей семьи? Родители? Братья и сестры?

– Что насчет них?

– Какие они?

– Они… ну знаешь, простые, обычные.

Я попробовал подобраться с другой стороны.

– Чего ты хочешь от жизни?

Некоторое время он ничего не говорил, а затем:

– Сейчас я хочу узнать всякие подробности о тебе. Вот чего я хочу.

Так что говорить пришлось мне. Я почти чувствовал, как он слушает, ему так не терпелось услышать то, что я должен был сказать. Конечно, это величайшая лесть: когда тебя внимательно слушают. Поэтому я рассказывал и рассказывал о жизни в Оксфорде, о годах, которые я провел, пытаясь зарабатывать на жизнь живописью, о том, как получил работу в музее, о своих предпочтениях в искусстве. Я обещал сводить его в оперу, на концерт в Королевский фестивальный зал и во все крупные галереи Лондона. Он уже был, по его словам, в Национальном. На школьной прогулке. Я спросил его, что он помнит об этом месте, и он упомянул «Ужин в Эммаусе» Караваджо: гладко выбритый Христос.

– Я не мог оторвать от него глаз, – сказал он. – Иисус без бороды. Это было действительно странно.

– Странный – в смысле чудесный?

– Может быть. Это казалось неправильным, но было более реально, чем что-либо еще в этом месте.

Я согласился. И мы договорились поехать вместе в следующие выходные.

Туман вокруг Сифорда был еще сильнее, и к тому времени, когда мы добрались до Кукмер-Хейвена, дорога впереди, казалось, полностью исчезла. «Фиат» был единственным транспортным средством на стоянке. Я сказал, что нам необязательно идти пешком – можем просто поговорить. И поесть. И все остальное, что нам заблагорассудится. Но он был полон решимости.

– Мы проделали весь этот путь, – сказал он, выходя из машины.

И это было настоящее разочарование – видеть, как он вот так отскакивает от меня, больше не удерживаемый в плену.

Река, медленно текущая к морю, терялась в тумане. Все, что мы могли видеть, – это серые тропинки и подножия – не вершины – холмов вдоль одной стороны. Сквозь туман время от времени мелькала бессловесная туша овцы. Ничего больше.

Мой полицейский шел чуть впереди, сунув руки в карманы. Пока шли, мы погрузились в уютную тишину. Будто были укрыты тихим, всепрощающим туманом. Мы не видели больше ни души. Не слышали ничего, кроме наших собственных шагов по тропинке. Я сказал, что мы должны возвращаться, это было бесполезно – мы вообще ничего не видели: ни реки, ни холмов, ни неба. И я был голоден; я собрал продукты для пикника и хотел поесть. Он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

– Сначала нам нужно взглянуть на море, – сказал он.

Через некоторое время я мог слышать шум и журчание канала, даже если не мог видеть пляж. Мой полицейский ускорил шаг, и я последовал за ним. Оказавшись там, мы встали бок о бок на крутом галечном берегу, вглядываясь в серый туман. Он глубоко вдохнул.

– Здесь было бы здорово поплавать, – сказал он.

– Мы вернемся. Весной.

Он посмотрел на меня. Эта улыбка, играющая на его губах.

– Или раньше. Мы могли бы прийти как-нибудь ночью.

– Будет холодно, – сказал я.

– Это будет нашим секретом, – сказал он.

Я коснулся его плеча.

– Давай вернемся, когда выглянет солнце. Когда будет тепло. Тогда мы поплывем вместе.

– Но мне нравится вот так. Только мы и туман.

Я рассмеялся.

– Для полицейского ты очень романтичен.

– Для художника ты очень труслив, – сказал он.

Моим ответом на это был крепкий поцелуй в губы.

13 декабря 1957 года

Мы встречались несколько раз в обеденное время, когда у него был большой перерыв. Но он не забыл школьную учительницу, а вчера впервые привел ее с собой.

Сколько усилий я приложил, чтобы быть очаровательным и приветливым. Они так явно не подходили друг другу, что мне пришлось улыбнуться, когда я увидел их вместе. Она почти одного с ним роста, и даже не пыталась это скрыть (на каблуках), и далеко не так красива, как он. Но, полагаю, это можно было предположить.

Должен признать, в ней было что-то необычное. Возможно, все дело в ее рыжих волосах. Таких медных, что никто не мог не обратить на них внимания. Или, возможно, дело в том, что, в отличие от многих молодых женщин, она не отводит глаз, когда вы встречаетесь с ней взглядом.

После того как мы встретились в музее, я повел их в кафе «Часовая башня», которое стало нашим с полицейским любимым местом и моим любимым местом для поглощения сытных, без излишеств блюд, которых я иногда жажду. В любом случае всегда приятно находиться в жирной духоте этого места после сухой тишины музея, и я был полон решимости не прилагать никаких усилий, чтобы произвести впечатление на мисс Марион Тейлор. Я знал, что она будет ожидать серебряных столовых приборов и скатерти, поэтому предложил именно «Часовую башню». Не то место, где школьная учительница хотела бы, чтобы ее увидели. Я могу сказать только, глядя на эти каблуки, что она очень живая и собирается тащить моего полицейского за собой. Она распланирует его будущее в мини-кухнях, телевизорах и стиральных машинах.

Но я несправедлив. Я должен постоянно напоминать себе, что обязан дать ей шанс. Моя лучшая тактика – перетянуть ее на свою сторону. Если она сможет доверять мне, тогда будет легче продолжать встречаться с ним. И почему она не должна мне доверять? В конце концов, мы оба заботимся о лучших интересах моего полицейского. Я уверен, что она хочет, чтобы он был счастлив. Так же, как и я.

Это звучит неубедительно даже для себя. По правде говоря, я немного боюсь, что ее рыжие волосы и уверенная манера поведения вскружили ему голову. Что она может предложить ему то, чего не могу я. Безопасность – для начала. Респектабельность (у нее этого в избытке, хотя она может этого не осознавать). И, возможно, повышение по службе.

Она действительно выглядит достойным соперником. Я видел ее стойкость – или это было упрямство? – в том, как она ждала, пока мой полицейский придержит для нее дверь кафе, и как внимательно следила за его лицом, когда он говорил, словно пытаясь понять истинный смысл произносимого. Мисс Тейлор – целеустремленная молодая женщина, я в этом не сомневаюсь, и очень серьезная.

Когда мы возвращались в музей, она держала моего полицейского за руку, ведя его вперед.

– В следующий вторник вечером, – сказал я ему, – как обычно?

Она смотрела на него, ее большой рот выпрямился, когда он сказал:

– Конечно.

Я положил руку своему полицейскому на плечо.

– И я хочу, чтобы вы оба поехали со мной в оперу. «Кармен» в «Ковент-Гарден». Я приглашаю.

Он просиял. Но мисс Тейлор заговорила:

– Мы не можем. Это слишком…

– Конечно, вы можете. Скажи ей, что она может.

Кивнув в ее сторону, он сказал:

– Все в порядке, Марион. Мы можем за это заплатить.

– Не хочу и слышать об этом. – Я повернулся к ней спиной и посмотрел ему в лицо. – Я расскажу подробности во вторник.

Я попрощался и направился по Бонд-стрит, надеясь, что она заметила, как я размахиваю руками.

16 декабря 1957 года

Прошлой ночью он очень поздно пришел ко мне в квартиру.

– Она тебе понравилась, не так ли?

Я был сонный и, спотыкаясь, выбрался из постели в одной пижаме, все еще наполовину мечтая о нем, и вот он здесь: напряженное лицо, сырые волосы от ночной влажности. Стоит на пороге. Спрашивает мое мнение.

– Ради бога, заходи, – прошипел я. – Разбудишь соседей.

Я повел его наверх, в гостиную. Включив настольную лампу, посмотрел на время: без четверти два.

– Выпьешь? – спросил я, указывая на шкаф. – Или, может быть, чаю?

Он стоял на моем ковре точно так же, как и во время своего первого визита: прямой, нервный, и смотрел прямо на меня с таким вниманием, какого я раньше не видел.

Я протер глаза.

– Что?

– Я задал тебе вопрос.

«Только не это снова», – подумал я. Обычная процедура допроса подозреваемого.

– Довольно поздно, не так ли? – сказала я, не заботясь о том, прозвучит ли это раздраженно.

Он ничего не сказал. Подождал.

– Слушай. Почему бы нам не выпить по чашечке чая? Я еще не совсем проснулся.

Не дав ему времени возразить, я взял свой халат и пошел на кухню, чтобы поставить чайник.

Он последовал за мной.

– Она тебе не понравилась.

– Иди и сядь, хорошо? Мне нужен чай. Тогда мы сможем поговорить.

– Почему ты не хочешь мне сказать?

– Скажу! – Я рассмеялся и шагнул к нему, но что-то в том, как он стоял – такой твердый и прямой, словно готовый подпрыгнуть, – остановило меня от прикосновения к нему.

– Мне просто нужно время, чтобы собраться с мыслями…

Шум чайника прервал нас, и я занялся отмериванием, наливанием и помешиванием, все это время осознавая, что он отказывается двигаться.

– Давай присядем. – Я протянул ему чашку.

– Я не хочу чай, Патрик…

– Ты мне снился, – сказал я. – Если хочешь знать. И вот теперь ты здесь. Это немного странно. И прелестно. И уже поздно. Пожалуйста, давай просто сядем.

Он смягчился, и мы сели на противоположных концах «Честерфилда». Видя его таким нервным и настойчивым, я понял, что нужно делать, и поэтому сказал:

– Она – прекрасная девушка и очень удачливая.

Сразу же его лицо просветлело, плечи расслабились.

– Ты действительно так думаешь?

– Да.

– Я подумал, что, возможно, ты, ну, знаешь, не привязался к ней.

Я вздохнул.

– Это не от меня зависит, не так ли? Это твое решение…

– Мне бы не хотелось думать, что вы двое не сможете поладить.

– Мы прекрасно поладили, не так ли?

– Ты ей понравился. Она мне сказала. Она думает, что ты настоящий джентльмен.

– Неужели?

– Правда.

Возможно, из-за позднего часа или в ответ на это заявление мисс Тейлор о признательности я больше не мог скрывать своего раздражения.

– Послушай, – огрызнулся я, – я не могу запретить тебе видеться с ней. Я знаю это. Но не жди, что это что-то изменит.

– Что изменит?

– То, как обстоят дела у нас.

Мы долго смотрели друг на друга.

Затем он улыбнулся.

– Я действительно тебе снился?

После того как я одобрил его выбор, он щедро вознаградил меня. Впервые он пришел ко мне в постель и остался на ночь.

Я почти забыл эту радость пробуждения и еще до того, как открыл глаза, по форме матраса под собой, по теплу простыней понял, что он все еще рядом.

Я проснулся от удивления, увидев его плечи. У него самая приятная спина. Сильная от плавания, с мягким пучком волос у самого основания позвоночника, похожим на зачатки хвоста. Его грудь и ноги покрыты жестким светлым пушком. Прошлой ночью я приложил рот к его животу, слегка прикусил волосы там и был удивлен их жесткостью.

Я наблюдал за движением его плеч, когда он дышал. Его кожа светлела, когда солнце проникало сквозь занавески. Когда я коснулся его шеи, он вздрогнул, проснулся, сел и оглядел комнату.

– Доброе утро, – сказал я.

– Господи, – ответил он.

– Не совсем, – улыбнулся я. – Просто Патрик.

– Господи, – сказал он снова. – Который сейчас час?

Он свесил ноги с кровати, едва давая мне время оценить скульптурное чудо, которым он является целиком обнаженный, прежде чем залезть в трусы и натянуть брюки.

– Больше восьми, я полагаю.

– Господи! – повторил он громче. – Я должен был начать в шесть. Господи!

Пока он прыгал по комнате в поисках различных предметов одежды, брошенных ночью, я натянул халат. Было ясно, что все попытки завязать разговор, не говоря уже о возобновлении близости, были бесполезны.

– Кофе? – предложил я, когда он направился к двери.

– Я получу взбучку.

Я последовал за ним в гостиную, где он схватил свое пальто.

– Подожди.

Он остановился и посмотрел на меня, а я протянул руку и пригладил прядь его волос.

– Мне нужно идти…

Я задержал его крепким поцелуем в губы, затем открыл дверь и убедился, что поблизости никого нет.

– Теперь иди, – прошептал я. – Веди себя хорошо и не позволяй никому увидеть тебя на лестнице.

Совершенно безрассудно на самом деле – позволить ему уйти в такой час. Но я снова был в этом состоянии. Состоянии, когда все кажется возможным. Когда он ушел, я поставил Quando me’n vo’ soletta per la via[47] на проигрыватель. Увеличил громкость до максимума. Вальсировал по квартире в одиночестве, пока у меня не закружилась голова. Вот о чем говорила мама. «Все стало таким мутным». Это чудесное чувство.

К счастью, утро было тихое. Мне удалось провести бо́льшую часть времени в своем кабинете, глядя в окно, вспоминая прикосновения моего полицейского.

Этого было вполне достаточно, чтобы заполнить промежуток до двух часов, когда я внезапно понял, что понятия не имею, когда увижу его снова. Возможно, подумал я, наша единственная ночь вместе будет последней. Возможно, его спешный побег на работу был просто предлогом. Способ как можно быстрее сбежать из моей квартиры, от меня и от того, что случилось. Я должен был увидеть его хотя бы на минутку. Все это, и без того сказочное в своей невероятности, рассыпалось бы, если бы я этого не сделал. Я не мог этого допустить.

Поэтому, когда Джеки вошла, чтобы спросить, не хочу ли я чаю, я сказал ей, что еду на срочную встречу и не вернусь до конца дня.

– Сказать мистеру Хоутону? – спросила она, слегка скривив рот.

– В этом нет необходимости, – сказал я, протискиваясь мимо нее, прежде чем она успела спросить что-нибудь еще.

День был свежим и холодным. Яркость солнца убедила меня, что я принял правильное решение. Павильон светился. Сверкали фонтаны на Штайне.

На свежем воздухе мне казалось, что срочность прошла. Я побежал по набережной, приветствуя ледяной ветерок на моем лице. Взглянул на ослепительную белизну Ридженси-Террас. В который раз задумался, как мне повезло, что я живу в этом городе. Брайтон – самый край Англии, и есть ощущение, что мы где-то совсем в другом месте. Где-то вдали от мрака Суррея, сырых затонувших улиц Оксфорда. Здесь могут происходить вещи, которые не могут произойти в других местах, даже если они мимолетны. Здесь я не только могу дотронуться до своего полицейского, он может оставаться со мной всю ночь, прижимая мое бедро к матрасу своей тяжестью. Мысль об этом была настолько возмутительной, такой нелепой и в то же время такой реальной, что я рассмеялся прямо здесь, на Марин-Параде. Женщина, шедшая в противоположном направлении, улыбнулась мне, как человек, потакающий маньяку. Все еще посмеиваясь, я свернул на Берлингтон-стрит и направился к Блумсбери-плейс.

Там была синяя полицейская будка размером не больше уборной, слабо освещенная солнцем. К моему удовольствию, велосипед не подпирал ее снаружи. Велосипед снаружи означал визит сержанта; он мне это сказал. Тем не менее я остановился и оглядел улицу. Никого не видно. Вдали мягкий шум моря. Матовые окна будки ничего не выдавали. Но я верил, что он там. Ждет меня.

Какое идеальное место для свидания, подумал я. Внутри мы бы спрятались, но были бы в общественном месте. Полицейская будка предлагает и уединение, и азарт. Что может быть лучше? Любовь в полицейской будке. Это может быть одна из тех замечательных книг в мягкой обложке, которые доставляются только по почте.

Головокружение. И все кажется возможным.

Я громко постучал в дверь. «ДУМ-де» – мое сердце забилось.

«Дум-де. Дум-де. Дум-де».

«ПОЛИЦИЯ, – гласила табличка. – В АВАРИЙНОЙ СИТУАЦИИ ЗВОНИТЬ ЗДЕСЬ».

Это действительно была чрезвычайная ситуация.

Как только дверь открылась, я сказал: «Простите меня», и мне показалось, что я похож на мальчика-католика, который просит признания.

Последовала пауза, пока он понял, что происходит. Затем, сначала проверив, пуст ли берег, он схватил меня за лацкан и затащил внутрь, захлопнув дверь.

– Во что, черт возьми, ты играешь? – прошипел он.

Я отряхнулся.

– Я знаю, я знаю…

– Разве недостаточно того, что я получил взбучку за опоздание? Тебе нужно сделать еще хуже? – Он надул щеки, сморщив лоб.

Я извинился, продолжая улыбаться. Дав ему время преодолеть шок от встречи, я огляделся. Внутри было довольно мрачно, но в углу стоял электрический обогреватель, а на полке – коробка для сэндвичей и термос. Я внезапно представил, как мать нарезает ему треугольники из мяса с начинкой из белого хлеба, и почувствовал новый прилив любви к нему.

– Разве ты не собираешься предложить мне чашку чая? – спросил я.

– Я на дежурстве.

– Ой, – сказал я, – я тоже. Ну, должен быть. Я выскользнул из офиса.

– Это совсем другое. Ты можешь нарушить правила. Я не могу.

Сказав это, он немного повесил голову, как угрюмый мальчик.

– Я знаю, – сказал я. – Мне жаль.

Я потянулся, чтобы коснуться его руки, но он отодвинулся.

Наступила пауза.

– Я пришел отдать тебе это.

Я протянул связку ключей от своей квартиры. Запасные я храню в офисе. Импульс. Оправдание. Способ переиграть его.

– Так что вы можете приходить, когда захочешь. Даже если меня там нет.

Он посмотрел на ключи, но не попытался их взять. Я положил их на полку рядом с его фляжкой.

– Тогда я пойду, – вздохнул я. – Я не должен был приходить. Мне жаль.

Но, вместо того чтобы повернуться к двери, я схватился за верхнюю пуговицу его куртки. Я крепко сжимал ее, чувствуя прохладу кончиками пальцев. Я не расстегивал ее. Я просто держал, пока она не согрелась в моей руке.

– Просто, – сказал я, переходя к следующей кнопке и удерживая ее, – похоже, я не могу…

Он не вздрогнул и не издал ни звука, поэтому я перешел к следующей кнопке:

– …перестать думать…

Следующая кнопка:

– …о твоей красоте.

Его дыхание участилось, когда я опустился вниз, и когда я добрался до последней кнопки, его рука схватила мою. Он осторожно ввел два моих пальца в свой открытый рот. Его губы были такие горячие в тот холодный день. Он сосал и сосал, заставляя меня задыхаться. Он меня жаждал, я это знаю. Так же жаждал, как и я.

Затем он убрал мои пальцы со своих губ и, прижав их к своему паху, спросил:

– Поделишься со мной?

– Поделюсь?

– Ты можешь поделиться со мной?

Я почувствовал, как он напрягся, и кивнул.

– Если это то, что нужно, – да. Я могу поделиться.

А потом я оказался перед ним на коленях.

3

Писхейвен, ноябрь 1999 года

Наблюдая, как ты смотришь в окно на дождь, я задаюсь вопросом, помнишь ли ты тот день, когда мы с Томом поженились, и как лил дождь, словно никогда не прекратится. Вероятно, тот день кажется тебе более реальным, чем этот, среда в ноябре в Мирной гавани, на излете двадцатого века, где нет облегчения от серости неба или стенаний ветра в окнах. Это, конечно, кажется мне более реальным.

Двадцать девятое марта 1958 года. День моей свадьбы, а дождь все шел и шел. Не просто весенний дождь, который мог бы намочить платья и освежить лица, а настоящий ливень. Я проснулась от звука капель воды, стучавших по нашей крыше и стекавших по водосточным желобам. Тогда это казалось удачей, своего рода обращением в новую жизнь. Я лежала в своей постели, представляя очищающие потоки, думая о шекспировских героинях, выброшенных на чужие берега, об их прошлых жизнях, смытых после столкновения с дивными новыми мирами.

У нас была очень короткая помолвка – меньше месяца. Том, казалось, стремился поскорее покончить с делами, и я, конечно же, – тоже. Оглядываясь назад, я часто удивляюсь его поспешности. Это было захватывающе – головокружительный порыв к браку – и также лестно. Но теперь я подозреваю, что он хотел покончить с этим, пока не передумал.

За пределами церкви тропинка была слишком коварной для моих атласных туфель, а шляпа-таблетка и короткая вуаль вообще никак не защищали. Все нарциссы были побиты и согнуты, но я шла по этой дорожке не торопясь, несмотря на нетерпение моего отца добраться до относительно безопасного крыльца. Оказавшись в церкви, я ждала, когда он что-нибудь скажет: что горд или признается в своих страхах, но он молчал, и, когда поправлял мою вуаль, его рука дрожала. Сейчас я думаю про себя: я должна была осознавать важность этого момента. Это был последний раз, когда мой отец мог претендовать на то, чтобы быть самым важным человеком в моей жизни. И он был неплохим отцом. Он никогда не бил меня, редко повышал голос. Когда мама не переставала плакать из-за того, что я иду учиться, папа хитро подмигивал мне. Он никогда не говорил, что я хорошая, или плохая, или что-то среднее. Думаю, что больше всего на свете я озадачила его, но он не наказал меня за это. Я должна была что-то сказать отцу в тот момент, на пороге моей новой жизни с другим мужчиной. Но, конечно, Том ждал меня, и я могла думать только о нем.

Когда я шла по проходу, все, кроме тебя, оглядывались и улыбались. Но для меня это не имело значения. Мои туфли промокли насквозь, а чулки были забрызганы грязью, и ты был шафером вместо Роя, что доставило некоторые проблемы, но все это не имело значения. Даже тот факт, что Том был в костюме, который ты ему купил (как и свой, только серый, а не темно-коричневый), вместо униформы, вряд ли меня волновал. Потому что, как только я подошла к нему, ты передал ему кольцо, которое сделало меня миссис Том Берджесс.

Мы следили за церемонией с пивом и бутербродами в церковном зале, где пахло почти как в церкви Святого Луки: детской обувью и переваренной говядиной. Сильви, теперь действительно беременная, была в клетчатом платье и сидела, куря в углу, наблюдая за Роем, который, казалось, набрался еще до начала приема. Я пригласила Джулию, которая, как я была уверена, становилась моим верным другом, и она пришла в нефритово-зеленом костюме-двойке и с широкой улыбкой. Ты говорил с ней, Патрик? Я не помню. Просто помню, как она пыталась завести разговор с моим братом Гарри, который продолжал смотреть мимо нее на грудь Сильви. Родители Тома, конечно, тоже были там; его отец продолжал хлопать всех по плечу, довольно сильно (я вдруг поняла, что именно от него Том перенял эту привычку). Грудь его матери, похожая на полку, казалась большей, чем когда-либо, и была впихнута в цветастую блузку. После церемонии она поцеловала меня в щеку, и я почувствовала легкий запах ее помады, когда она сказала: «Добро пожаловать в семью» – и промокнула глаза.

Все, чего я хотела, – это уехать отсюда со своим новоявленным мужем.

Что ты сказал в своей речи? Сначала никто особо не слушал; все были слишком заинтересованы в том, чтобы побыстрее добраться до бутербродов с мясом на обед и бутылок «Харви». Тем не менее ты стоял в передней части зала и продолжал, несмотря ни на что, в то время как Том с тревогой оглядывался, и через некоторое время явная новизна твоего мягкого, бархатного голоса с оксбриджскими[48] гласными насторожила людей. Том немного нахмурился, когда ты объяснял, как вы познакомились; я впервые услышала о даме на велосипеде, и тебе понравилось рассказывать эту историю, ты сделал паузу для большего комического эффекта, прежде чем повторить то, что Том назвал ее чокнутой старушкой, и мой отец громко рассмеялся. Ты сказал что-то о том, что мы с Томом составляем идеальную цивилизованную пару: полицейского и учителя. Никто не мог обвинить нас в неуплате долга обществу, и жители Брайтона могли спокойно спать в своих кроватях, зная, что Том патрулирует улицы, а я занимаюсь образованием их детей. Я не была уверена, насколько серьезно это было сказано, даже тогда, но почувствовала легкий укол гордости, когда ты сказал все это. Затем ты поднял бокал с тостом, выпил половину стаута в несколько глотков, сказал что-то Тому, чего я не слышала, похлопал его по руке, крепко поцеловал мою руку и попрощался.

В ночь перед свадьбой я пошла на квартиру Сильви. Это было то, что люди теперь назвали бы моим «девичником», поскольку Том ушел с некоторыми из парней-полицейских.

Сильви и Рой наконец-то смогли переехать из квартиры матери Роя в Портслейде, и их квартира была в новом многоквартирном доме с лифтами и большими окнами, выходящими на муниципальный рынок. Дом обживали всего несколько месяцев; коридоры все еще пахли мокрым цементом и новой краской. Но, когда я вошла в сияющий лифт, двери открылись плавно.

Помню, что у Сильви были обои и шторы в гостиной с ирисами самого глубокого синего цвета с желтыми крапинками. Но все остальное было современным; диван с низким сиденьем и тонкими подлокотниками покрывала скользкая холодная ткань, которая, вероятно, была искусственной.

– Папа пожалел нас и выложил кучу денег за них, – сказала она, увидев, как я смотрю на деревянные часы в форме солнца над газовым камином. – Угрызения совести.

Он отказывался видеть Сильви в течение нескольких месяцев после свадьбы.

– Макесон[49]? Садись.

Живот был уже довольно большой. Маленькая, хрупкая Сильви расплывалась.

– Не присоединяйся к клубу так быстро, как я, ладно? Это чертовски ужасно.

Она протянула мне стакан и опустилась на диван.

– Что действительно раздражает, – продолжила она, – мне даже не пришлось лгать Рою. Как только мы поженились, я все равно забеременела. Он думает, что прошло шесть месяцев, но я знаю, что этот ребенок родится позже.

Она толкнула меня и захихикала.

– Я очень жду этого, правда. Мой собственный маленький кто-то, кого можно обнимать.

Я вспомнила, что она сказала в день своей свадьбы о желании делать все, что ей заблагорассудится, и мне стало интересно, как случилось так, что она передумала, но все, что я сказала, было:

– Ты хорошо устроилась.

Она кивнула.

– Неплохо, правда? Совет поселил нас еще до того, как дом был закончен – обои еще были влажными, – но жить на высоте приятно. Мы в облаках.

Четыре этажа вверх не было «в облаках», но я улыбнулась.

– Именно там, где тебе следует быть, Сильви.

– А вот где ты должна быть, так это выходить завтра замуж. Даже если это касается моего бесполезного брата.

Она сжала мое колено, и я почувствовала, как краснею от удовольствия.

– Ты действительно любишь его, не так ли? – спросила она.

Я кивнула.

Сильви вздохнула.

– Он никогда не приходит ко мне. Я знаю, что он сильно поссорился с Роем из-за этого шафера, но он мог бы прийти, когда Роя нет рядом, не так ли? – Она посмотрела мне в лицо широко открытыми и ясными глазами. – Ты его попросишь, Марион? Скажи ему, чтобы он не был чужим.

Я сказала, что попрошу. Я не понимала, насколько серьезным был разрыв между Томом и Роем.

Мы выпили наш портер, и Сильви рассказала о детской одежде и о том, что она беспокоится, будут ли подгузники просыхать в квартире. Она принесла еще напитки и продолжала болтать, а я позволила себе мысленно переключиться на события следующего дня, представляя свою руку на руке Тома и как мои рыжие волосы будут отражать солнечный свет. Когда нас закидают конфетти, он посмотрит на меня так пристально, как будто увидит впервые. Сияющей. Именно это слово должно прийти ему в голову.

– Марион, ты помнишь то, что я сказала тебе много лет назад о Томе? – Сильви пила третий портер и сидела очень близко ко мне.

Я затаила дыхание и поставила стакан на подлокотник дивана, просто чтобы отвести взгляд.

– Что именно? – спросила я, и мое сердце забилось чуть быстрее. Я прекрасно знала, о чем она говорила.

– Я сказала, что Том непохож на других мужчин…

Я подумала, что она сказала не это. Она этого не говорила. Не совсем.

– Помнишь, Марион? – настаивала Сильви.

Я не отрывала глаз от стеклянных дверей ее шкафа. Внутри не было ничего, кроме синего кувшина с надписью «Привет из Камбер-Сэндс» и фотографии Сильви и Роя без рамки в день их свадьбы. Опущенные глаза Сильви заставляли ее выглядеть еще моложе своих лет.

– Не совсем, – соврала я.

– Хорошо. Это хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты это забыла. Я имею в виду: никто из нас не думал, что он женится, – и вот ты здесь…

Мы помолчали, а затем я сказала, сумев успокоить свое сердце, сосредоточившись на фотографии свадьбы Сильви:

– Да. И вот мы здесь.

Сильви, казалось, выдохнула.

– Значит, он, должно быть, изменился, или, может быть, мы ошибались, или что-то в этом роде, но в любом случае я хочу, чтобы ты забыла об этом, Марион. Я чувствую себя ужасно из-за этого.

Я посмотрела на нее. Хотя ее лицо было розовым и мясистым, оно все еще было привлекательным, и я словно снова сидела на скамейке, слушая, как она рассказывает мне о том, что Рой прикоснулся к ней и я должна отказаться от всякой надежды когда-либо завоевать расположение ее брата.

– Я даже не помню, что ты сказала, Сильви, – заявила я. – Так что давай просто забудем, ладно?

Некоторое время мы сидели молча. Я чувствовала: Сильви раздумывает, что сказать. В конце концов она придумала:

– Скоро мы обе будем замужними дамами, толкающими наши детские коляски вдоль набережной.

И почему-то это высказывание, казалось, усилило мое раздражение.

Я встала.

– На самом деле я планирую продолжать работать в школе, так что мы, вероятно, ненадолго отложим рождение детей.

По правде говоря, дети вообще не фигурировали в моих мечтах о браке с Томом. Я даже не рассматривала эту перспективу. Никогда не представляла себя с детской коляской. Я только представляла себя в его руках.

Извинившись, что мне нужно рано вставать, чтобы подготовиться к свадьбе, я принесла пальто. Сильви ничего не сказала. Она вышла со мной в холодный коридор и молча смотрела, как я ждала лифт.

Когда двери лифта открылись, я не оглянулась, чтобы попрощаться, но Сильви крикнула:

– Заставь Тома прийти сюда, ладно?

Все еще не оглядываясь назад, я крякнула в знак согласия.

– И, Марион!

У меня не было выбора, кроме как задержать лифт и ждать.

– Да? – спросила я, не сводя глаз с кнопки с надписью «нулевой».

– Удачи.

Наш «медовый месяц» был ночью в отеле «Старый корабль». В какой-то момент мы пытались поговорить о нескольких днях в Веймуте в другое время, но, так как Тому пока нельзя было уезжать, с этим придется подождать.

«Корабль», хотя и не совсем гранд-отель, обладал тем приглушенным очарованием, которое тогда меня очень впечатлило. Мы молча прошли через вращающиеся стеклянные двери в вестибюль. Покрытый толстым ковром пол успокаивающе скрипел и стонал под нашими ногами, и я подавила желание прокомментировать это место, даже звучащее как старый корабль. Отец Тома заплатил за комнату и за ужин в качестве свадебного подарка. Это был первый раз, когда кто-то из нас провел ночь в отеле, и, думаю, мы оба испытали легкую панику из-за незнания этикета таких мест. В фильмах, которые я видела, были посыльные, грубо обращавшиеся с багажом, и портье, желавшие узнать личные данные, но в тот день на «Корабле» все было тихо. У меня был небольшой чемодан, в который я упаковала новую ночную рубашку с кружевной отделкой бледно-абрикосового цвета, купленную специально для этого случая. Я уже сменила свадебное платье на бирюзовую шерстяную юбку и твинсет[50] с коротким жакетом из букле и чувствовала себя достаточно умной. Мои туфли были не новыми и сильно потертыми вокруг носков, но я старалась не зацикливаться на этом. У Тома с собой была только холщовая сумка, и я пожалела, что он не взял чемодан, чтобы выглядеть более солидно. Но, подумала я, именно так поступают мужчины. Они путешествуют налегке. Они не поднимают шума.

– Разве здесь не должен быть кто-нибудь? – спросил Том, оглядываясь по сторонам в поисках признаков жизни. Он подошел к столу и положил обе руки на блестящую поверхность. Совсем рядом с его рукой был золотой колокольчик, но он не прикоснулся к нему. Вместо этого он ждал, барабаня пальцами по дереву и уставившись на стеклянную дверь за столом.

Я сделала небольшой круг позади него, просматривая меню на вечер (белое вино, лимонный пирог) и список конференций и балов на предстоящую неделю. Я не решалась сесть в одно из кожаных кресел с высокой спинкой на случай, если кто-нибудь появится и спросит, не хочу ли я выпить. Вместо этого я сделала еще один круг. Том ждал. И все равно никто не пришел.

Не желая продолжать ходить по кругу, я остановилась у стола и резко опустила руку на звонок. Чистый звенящий звук эхом разнесся по вестибюлю, заставив Тома вздрогнуть.

– Я мог бы это сделать, – прошипел он.

Тут же появился мужчина с блестящими черными волосами, в накрахмаленном белом пиджаке. Он переводил глаза с Тома на меня и обратно, прежде чем сумел улыбнуться.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, мистер и миссис…

– Берджесс, – сказал Том раньше меня. – Мистер и миссис Томас Берджесс.

Бюджет отца Тома не предполагал вида на море. Наш номер находился в задней части отеля, с видом на внутренний двор, где собирались сотрудники, чтобы посплетничать и покурить. Оказавшись внутри, Том не присел. Вместо этого он прошествовал по комнате, срывая тяжелые малиновые шторы, закрывавшие бо́льшую часть окна, поглаживая гагачий пух цвета печени, восклицая о роскоши («У них есть смеситель!»), как он делал, когда мы были в твоей квартире, Патрик. После борьбы с ручками и ужасного визга дерева ему удалось распахнуть окно, пропуская послеполуденное нытье чаек.

– С тобой все в порядке? – спросила я. Но я не это хотела сказать. «Отойди от окна и поцелуй меня» – вот что я хотела сказать. Я даже думала вообще ничего не говорить, просто начать раздеваться. Было еще рано, не позднее пяти часов дня, но мы были молодоженами. В гостинице. В Брайтоне. Где такие вещи происходят постоянно.

Он одарил меня своей прекрасной улыбкой.

– Лучше не бывало. – Он подошел и поцеловал меня в щеку. Я поднесла руку к его волосам, но он уже снова был у окна, теребил шторы и выглядывал наружу.

– Я подумал, – сказал он, – нам стоит немного повеселиться. Это наш медовый месяц.

– О, да?

– Мы могли бы притвориться отдыхающими, – сказал он, натягивая куртку. – До обеда еще много времени. Пойдем на причал.

Дождь все еще шел. Идти на причал или вообще выходить было последнее, чего мне хотелось. Я представила себе время интимной близости – баловство, как мы тогда называли это, – и сладкие разговоры о молодоженах за ужином, после которого быстро следовала постель.

Тебе может показаться, Патрик, что меня интересовало только одно. Возможно, ты даже удивишься, представив меня в 1958 году двадцатиоднолетней девушкой, которая не могла дождаться, когда потеряет девственность. Сейчас это обычное дело, да и в гораздо более раннем возрасте – тоже; хотя, по правде говоря, я считаю, что начала поздно даже для 1958 года. Конечно, помню, что мне казалось: я должна быть немного напугана, по крайней мере перспективой переспать с Томом. У меня вообще не было никакого опыта, и я мало что знала о самом акте, за исключением того, что мы с Сильви почерпнули много лет назад из экземпляра «Супружеской любви», который она откуда-то стащила. Но я прочитала много романов и вполне ожидала, что, как только мы с Томом окажемся между простынями, на меня опустится своего рода романтический туман, за которым последует какое-то таинственное, мистическое состояние, называемое «экстаз». Боль и смущение не приходили мне в голову. Я верила, что он будет знать что делать и я буду счастлива телом и душой.

Однако, когда Том улыбнулся и протянул мне руку, я поняла, что должна притвориться, будто нервничаю. Хорошая, непорочная невеста была бы робкой; она испытала бы облегчение оттого, что муж пригласил ее прогуляться, а не прыгнул прямо в постель.

И вот несколько минут спустя мы прогуливались рука об руку в направлении шума и огней Дворцового пирса.

Моя куртка из букле была довольно тонкой, и я цеплялась за руку Тома, пока мы прятались под одним из зонтиков отеля. Я была рада, что был доступен только один, поэтому нам пришлось делиться. Мы помчались через Кингс-роуд, нас обрызгал проезжавший автобус, и Том заплатил за то, чтобы мы прошли через турникеты. Ветер угрожал сорвать наш зонт в море, но Том крепко держал его, несмотря на то что волны пенились вокруг железных опор пирса и швыряли гальку на пляж. Мы пробирались мимо промокших шезлонгов, гадалок и киосков с пончиками, мои волосы растрепались на ветру, а рука, сжимавшая зонт, онемела. Лицо и тело Тома, казалось, скривились от непогоды.

– Давай вернемся… – начала я, но ветер, должно быть, украл мой голос, потому что Том рванулся вперед и крикнул:

– Горки? Дом Аида? Или поезд-призрак?

Тогда я начала смеяться. Что еще я могла сделать, Патрик? У меня был медовый месяц, а я бегу под влажным ветром на Дворцовой пристани, в то время как наша теплая спальня в отеле – кровать все еще была безукоризненно заправлена – всего в нескольких ярдах от меня, а мой новоиспеченный муж просит меня выбрать аттракцион на ярмарочной площади.

– Я за горки, – сказала я и побежала к сине-красной полосатой башне. Горка, которую тогда называли «Радостное скольжение», была такой знакомой, но я никогда не спускалась по ней. Внезапно это показалось хорошей идеей. Мои ноги промокли и замерзли, и движение их хоть немного согревало. (Том никогда не чувствовал холода, ты это заметил? Немного позже в нашем браке я подумала, не образовался ли во время плавания в море защитный слой тюленьего жира прямо под поверхностью его кожи. И его отсутствие реакции на мои прикосновения. Мое крутое, красивое морское существо.)

Девушка в будке – черные косички и нежно-розовая помада – взяла наши деньги и протянула нам пару циновок.

– По одному, – приказала она. – Никаких общих ковриков.

Попасть в деревянную башню и спрятаться от ветра было большим облегчением. Том следовал за мной по лестнице. Каждые десять или около того шагов мы мельком видели серое небо снаружи. Чем выше мы поднимались, тем громче завывал ветер. На полпути к вершине что-то заставило меня остановиться и сказать:

– Оставь ее. Мы можем разделить циновку. Мы молодожены.

И я бросила свою с лестницы. Она приземлилась с грохотом, едва не попав в испуганное лицо Тома. Он нервно засмеялся.

– Хватит ли места? – спросил он, но я проигнорировала вопрос и пробежала остаток пути к вершине не останавливаясь. Полы узкой платформы гудели на ветру. Я сделала большой глоток соленого воздуха. Отсюда я могла видеть, как во всех комнатах отеля «Корабль» загорелся свет, и снова подумала о нашей кровати с ее толстым покрывалом и гладкими простынями, гладкими до идеальности.

– Поторопись, – позвала я. – Я не могу спуститься без тебя.

Когда он вышел, был очень бледным, и, прежде чем успела подумать об этом, я шагнула вперед, схватила его лицо руками и поцеловала его холодные губы. Это был короткий поцелуй, но его губы не напряглись, а потом, словно переводя дыхание, он склонил голову мне на плечо. Его немного трясло, и я вздохнула с облегчением. Наконец. Он ответил мне.

Затем он сказал:

– Марион, ты решишь, что я трус, но я не очень люблю высоту.

Я посмотрела на бурлящее море и попыталась расшифровать сказанное им. Том Берджесс, морской пловец и полицейский, боялся потому, что стоял на вершине горки. До этого момента он казался вполне решительным, даже непоколебимым. И вот эта слабость. И это был мой шанс позаботиться о нем. Я прижала его к себе, вдыхая запах его нового костюма, и была удивлена его теплу, даже в этом холодном, незащищенном месте. Я могла бы предложить, чтобы мы спустились по ступенькам, но знала, что его гордость будет уязвлена, и я также не хотела упускать шанс разделить циновку с моим мужем, когда мы двое цеплялись друг за друга и мчались вниз по слайду.

– Тогда нам лучше спуститься, не так ли? – сказала я. – Я буду первой, а ты садись сзади.

Он держался за поручень, не сводя глаз с моего лица, и я знала, что мне нужно было только предложить ему действие, чтобы он выполнил его; если бы я просто продолжала говорить своим лучшим успокаивающим, но твердым голосом школьного учителя, он бы сделал все, что я попрошу. Тупо кивая, он смотрел, как я села на колючую циновку.

– Давай, – сказал я. – Мы спустимся очень быстро.

Он сел позади и обнял меня за талию. Я наклонилась к нему, чувствуя, как пряжка его ремня прижимается к моей пояснице. Вокруг нас бушевал ветер, и по меньшей мере в сотне футов ниже пенилось море.

– Готов?

Его бедра выжимали из меня дыхание. Я услышала ворчание, приняла это за «да» и оттолкнула нас изо всех сил. Как только мы двинулись с места, Том крепче схватил меня. Мы набрали скорость на первом повороте, а на следующем уже ехали так быстро, что даже я подумала, что мы можем прорваться через борт и грохнуться в воду. Ревущая музыка, доносившаяся с причала, искажалась и колыхалась, пока мы летели, и серость дня превратилась во внезапный порыв освежающего воздуха, захватывающий проблеск волн внизу. На мгновение показалось, что между нами и глубиной ничего нет, кроме коврика из рафии. Я кричала от восторга, Том цеплялся за бедра, заставляя меня визжать выше, и только когда мы почти добрались до финиша, я поняла, что не одна я издавала шум – Том тоже кричал.

Мы пролетели довольно далеко за конец горки и врезались в забор, окружавший циновки. Наши конечности были спутаны разными невозможными способами, но Том все еще сжимал меня за талию. Я начала дико смеяться, моя влажная щека касалась его, и я чувствовала его тяжелое дыхание на моей шее. В тот момент я совершенно расслабилась и подумала: все будет в порядке. Я нужна Тому. Мы женаты, и все будет хорошо.

Том отделился от моего тела и отряхнул свой костюм.

– Сделаем это снова? – спросила я, вскакивая.

Он потер лицо.

– Боже, нет… – простонал он. – Пожалуйста, не заставляй меня.

– Я – твоя жена. Это наш медовый месяц. И я хочу пойти еще раз, – сказала я, смеясь и дергая его за руку. Я заметила, что его пальцы были скользкими от пота.

– Разве мы не можем просто пойти и выпить чашку чая?

– Конечно, нет.

Том неуверенно посмотрел на меня, не понимая, шучу ли я.

– Почему бы тебе не пойти еще раз, а я посмотрю? – предложил он, беря зонтик со стойки сбоку от будки.

– Но без тебя не будет весело, – надулась я.

Я наслаждалась этим новым чувством беззаботного флирта, но Том снова не знал, как реагировать.

После паузы он сказал:

– Как твой муж я приказываю тебе вернуться со мной в отель.

И обнял меня за талию.

Мы поцеловались один раз, очень нежно, и я, не говоря ни слова, позволила ему отвести меня обратно на корабль.

На протяжении всего ужина я не могла перестать улыбаться и смеялась над всякой ерундой. Возможно, это было облегчение, оттого что свадебная церемония закончилась, или возбуждение после горок, или предвкушение того, что должно было произойти. Как бы то ни было, у меня возникло ощущение, что я отчаянно к чему-то стремлюсь, не обращая ни на что внимания.

Том ухмыльнулся, кивнул и ответил смешком, когда я закончила длинный монолог о том, почему отель очень похож на старый корабль (скрипящие полы, хлопающие двери, ветер, бьющий в окна, персонал, немного страдающий морской болезнью), но у меня сложилось впечатление, что он просто ждал, пока это отчасти истерическое настроение пройдет. Несмотря на это, я говорила дальше, почти не ела, пила слишком много бургундского и открыто смеялась над ковыляющей походкой официанта.

В нашей комнате Том включил прикроватные лампы и повесил пиджак, а я рухнула на кровать, хихикая. Он отдал распоряжение принести нам два стакана виски; когда мальчик появился в дверях с маленьким подносом, Том поблагодарил его самым пафосным голосом, который я когда-либо слышала (он, должно быть, научился этому от тебя), и я захихикала еще сильнее.

Он сел на край кровати, допил виски и сказал:

– Почему ты смеешься?

– Полагаю, я просто счастлива, – ответила я, делая глоток обжигающего виски.

– Это хорошо, – сказал он, а потом: – Будем готовиться ко сну? Уже поздно.

Мне понравилась первая половина этого предложения: он использовал слово «готовиться»; но меня не особо волновал второй, с его практичным тоном, с предложением сна.

– Ты хочешь воспользоваться ванной? – продолжил Том.

Он по-прежнему использовал тихий, протяжный, слегка аристократический тон, который опробовал на мальчишке у двери. Я села прямо, голова немного кружилась. «Нет, – хотела сказать я. – Нет, я не хочу пользоваться ванной. Я хочу, чтобы ты раздевал меня здесь, на кровати. Хочу, чтобы ты расстегнул молнию на моей юбке, расстегнул мой новый кружевной бюстгальтер и задохнулся от красоты моей обнаженной груди».

Я, конечно, ничего подобного не сказала. Вместо этого вошла в ванную, захлопнула дверь, села на край ванны и подавила желание засмеяться. Я сделала несколько глубоких вдохов. Том раздевался по ту сторону двери? Стоит ли мне удивить его, ворвавшись в комнату в одной рубашке?

Я посмотрела на себя в зеркало. Мои щеки были в пятнах, а вино окрасило губы коричневым. Я выгляжу по-другому теперь, когда стала замужней? Буду ли я выглядеть иначе утром?

Когда мы впервые приехали в отель, я распаковала свою новую ночную рубашку из абрикосовой вискозы и повесила ее на заднюю часть двери в ванной, надеясь, что Том ее заметит и соблазнится глубоким вырезом и длинным разрезом с одной стороны. Оставив одежду кучей на полу, я натянула ночную рубашку через голову и расчесывала волосы, пока они не затрещали. Потом почистила зубы и открыла дверь.

В спальне было темно. Том выключил весь свет, кроме лампы на своей стороне кровати. Между простыней и подушкой его плечи в пижамной куртке лежали ровно и неподвижно. Его глаза проследили за мной, когда я подошла к кровати, откинула простыню и забралась к нему. К этому моменту мое сердце колотилось в груди, и желание смеяться полностью покинуло меня. Что бы я сделала, если бы он просто выключил свет, пожелал спокойной ночи и повернулся ко мне спиной? Что, Патрик, я могла с этим поделать? Пока мы лежали не двигаясь, мои зубы начали стучать. Я не могла первой прикоснуться к нему. Мы поженились, но я не имела права предъявлять какие-либо требования. Насколько я знала, жены не могли предъявлять физические требования. Женщины, которые умоляли о сексуальном контакте, были отвратительны и неестественны.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Том, и я повернулась, чтобы улыбнуться ему, но он уже выключил свет. Мое тело напряглось. Вот и все. Все, что ждало впереди, – это сон. Настала самая долгая тишина. Затем его рука коснулась моей щеки.

– Все в порядке? – мягко спросил он, и я не ответила. – Марион, с тобой все в порядке?

Я кивнула, и он, должно быть, почувствовал это движение, потому что его большое тело придвинулось ко мне, а затем его губы оказались на моих губах. Такие теплые. Тогда я хотела потерять себя. Я хотела, чтобы этот поцелуй перенес меня куда-то, как происходило в романах, которые я читала. И это немного помогло; я открыла рот, чтобы впустить в себя больше Тома. Затем он начал дергать мою ночную рубашку, натягивая ее большими складками мне на талию. Я попыталась пошевелиться, чтобы ему стало легче, но это было трудно сделать, потому что его другая рука лежала на моем бедре, прижимая меня к кровати. Мое дыхание участилось; я погладила его по лицу.

– О, Том, – прошептала я и, сказав это, почувствовала, что все действительно происходит со мной, здесь и сейчас, в этой нетронутой постели в старом отеле «Корабль».

Мой муж занимался со мной любовью. Том поставил локти по обе стороны от моих плеч и всем телом навалился на меня. Я положила руки ему на поясницу и поняла, что он снял пижамные штаны. Я позволила своим рукам скользнуть по его ягодицам, которые были более гладкими, чем я когда-либо могла себе представить. Он сделал несколько выпадов в мою сторону. Я знала, что он был далеко от цели, но ничего не могла сказать. Во-первых, я затаила дыхание. Во-вторых, не хотела все портить, произнося что-то неуместное.

Через некоторое время он остановился, слегка задыхаясь, и сказал:

– Ты могла бы немного раздвинуть ноги?

Я сделала, как меня просили, подвинулась к нему и обхватила его бедра своими. Он не издал ни звука, когда ему удалось войти в меня. То, что я почувствовала, было острой болью, но я сказала себе, что это пройдет. Теперь мы были вместе. Экстаз не мог быть далеко.

И это было чудесно – держаться за Тома, когда он двигался во мне, чувствовать его пот на своих пальцах, его горячее дыхание на моей шее. Просто невероятная близость к нему заставляла удивляться этому.

Но Патрик, я уже тогда знала, – хотя сомневаюсь, что признавалась в этом себе в то время, – что деликатность, с которой он обнимал меня во время наших уроков плавания, отсутствовала. Когда он совершал свои толчки, я поймала себя на том, что снова представляю эту сцену: как я ушла под воду, и Том нашел меня, как он держал меня за талию, когда я плавала в соленой воде, как он нес меня обратно на берег.

Внезапно Том затаил дыхание, сделал последний толчок, от которого я чуть не застонала от боли, а затем рухнул рядом со мной.

Я погладила его по волосам. Когда отдышался, он очень тихо спросил:

– Все было в порядке?

Но я не могла ответить, потому что к тому времени уже плакала, используя каждый мускул, чтобы сделать это тихо и неподвижно. Это было облегчение от всего этого, и чудо, и разочарование. Поэтому я притворилась, что не расслышала его вопроса. Он поцеловал мне руку, повернулся на другой бок и заснул.

Я рассказываю тебе все это, Патрик, чтобы ты знал, как это было между мной и Томом. Так что ты будешь знать, что там была нежность, но также и боль. Так что ты будешь знать, как мы потерпели неудачу, мы оба, но также и как мы оба пытались.

* * *

Мы сегодня устали. Я не спала бо́льшую часть ночи, писала и теперь, в одиннадцать тридцать утра, только села за кофе, после того как искупала и одела тебя, накормила завтраком и передвинула твое тело, чтобы ты мог выглянуть в окно, хотя я знаю, что ты снова уснешь в течение часа. Дождь прекратился, но поднялся ветер, и я включила отопление, от которого в доме появился сухой пыльный запах, и мне он кажется довольно успокаивающим.

Интересно, сколько у нас еще времени, чтобы пройти через эту историю. И мне интересно, сколько времени есть у меня, чтобы убедить Тома поговорить с тобой. Прошлой ночью он тоже плохо спал: я слышала, как он вставал как минимум три раза. Тебя не удивит, если ты узнаешь, что у нас уже много лет отдельные комнаты. Днем он выходит из дома, и я больше не спрашиваю его, где он проводит время. Я перестала спрашивать по меньшей мере двадцать лет назад, после того как получила ответ, который должен был когда-нибудь прозвучать. Я помню, что Том направлялся на работу и на нем была форма. Эта форма была очень блестящей: сплошь серебряные пуговицы, эполеты и большая пряжка на поясе. Плохая имитация полицейской формы, но тем не менее Том выглядел в ней потрясающе. В то время он работал в ночную смену. На мой вопрос о том, как он провел день, пока я была на работе, он посмотрел мне в лицо и сказал:

– Я встречаю незнакомых людей. Иногда мы выпиваем вместе. Иногда занимаемся сексом. Вот что я делаю, Марион. Пожалуйста, не спрашивай меня об этом больше.

Услышав это, часть меня испытала облегчение, ведь я поняла, что не уничтожила своего мужа полностью.

Возможно, он все еще встречается с незнакомцами. Я не знаю. Я знаю, что обычно он берет Уолтера на длительные прогулки по холмам. Я работала волонтером в местной начальной школе по вторникам, помогая малышам с обучением чтению, а Том в этот день оставался дома. Но с тех пор, как ты живешь с нами, я сказала в школе, что больше недоступна, и теперь Том каждый день бродит по городу. Он занятой человек. Он всегда умел быть занятым. Он плавает каждое утро, даже сейчас. Не больше пятнадцати минут, но все равно спускается к скалам Телскомб и входит в ледяную воду. Мне не нужно говорить тебе, Патрик, что для шестидесяти трех лет он на удивление здоров. Он никогда не позволял себе расслабляться. Внимательно следит за своим весом, почти никогда не пьет, плавает, выгуливает собаку и смотрит документальные фильмы по вечерам. Его интересует все, что связано с реальными преступлениями. Это всегда удивляет меня, учитывая произошедшее. И он ни с кем не разговаривает. Меньше всего – со мной.

Видишь ли, правда в том, что он не хотел, чтобы ты появлялся здесь. Это была моя идея. Я настаивала. Тебе будет трудно в это поверить, но за более чем сорок лет брака я никогда ни на чем так не настаивала, как на этом.

Каждое утро я надеюсь, что мой муж не уйдет из дома. Но с того момента, как я попыталась усадить тебя за то, что медсестра Памела называет «семейным столом», Том даже не завтракает с нами. Раньше его отсутствие было чем-то вроде облегчения после всего, через что мы прошли, но теперь я хочу, чтобы он был здесь, рядом со мной. И хочу, чтобы он был рядом с тобой. Надеюсь, что он присоединится к нам в твоей комнате, хотя бы ненадолго. Я надеюсь, что он придет и хотя бы посмотрит на тебя – действительно посмотрит на тебя – и увидит то, что вижу я: что, несмотря ни на что, ты все еще любишь его. Надеюсь, это поможет сломать стену его молчания.

Вместо четырех дней в Уэймуте ты предложил нам воспользоваться твоим коттеджем на острове Уайт.

Хотя у меня были некоторые опасения, я так отчаянно пыталась сбежать из системы раздельных кроватей в доме родителей Тома, куда мы переехали, пока ждали свою квартиру в полицейском доме, что я согласилась. (Том сказал, что в его комнате нет места для двуспальной кровати, поэтому я оказалась в старой комнате Сильви.) Нас с Томом ждали четыре ночи вдвоем, а затем ты присоединился бы к нам, чтобы «показать нам это место». Это означало пробыть целую неделю одним, и большую часть этого времени я была бы с Томом наедине. Я согласилась.

Коттедж оказался совсем не таким, как я себе представляла. Когда ты сказал «коттедж», я предположила, что ты скромный и на самом деле имел в виду небольшой особняк или, по крайней мере, хорошо оборудованную виллу на берегу моря.

Но нет. Коттедж был более чем точным описанием. Он находился в мрачном узком переулке в Бончерче, недалеко от моря, но недостаточно близко, чтобы из него открывался вид на побережье. Там было сыро и душно. Две спальни, одна – с покатым потолком и провисшей двуспальной кроватью. Перед домом был заросший сад, а позади – уборная. Крошечная кухня без электричества, но в коттедже действительно был газ. Окна были маленькими и довольно грязными.

Когда мы шли по переулку, невыносимая вонь дикого чеснока валила с ног. Даже внутри коттеджа, где смешались «ароматы» влажных ковров и газа, я не могла избавиться от этого запаха. Мне было интересно, как можно заставить себя съесть нечто, столь дурно пахнущее. Мне это напоминало запах застарелого пота. Сейчас я очень люблю чеснок, но тогда, просто прогуливаясь по этой аллее с ее зеленью и белыми цветами, жара и вездесущий запах чуть не вызвали у меня тошноту.

Тем не менее неделя была солнечной, и мы с Томом предавались всем вариантам традиционного отдыха. Мы гуляли по Блэкгэнг Чайн, смотрели шоу «Панч и Джуди»[51] в Вентноре (Том очень сильно смеялся, когда появился полицейский), побывали в деревне в Годсхилле. Том купил мне коралловое ожерелье персиково-сливочного цвета. Каждое утро он готовил нам бекон и яйца и, пока я ела, планировал предстоящий день, и я всегда с ним соглашалась. Ночью меня радовала проседающая кровать: мы оба скатывались в середину, поэтому спать приходилось очень близко. Я провела много часов без сна, наслаждаясь тем, как мое тело беспомощно прижималось к нему, мой живот заполнял впадину его спины, а грудь прижималась к его плечам. Иногда я тихонько дула ему в шею, чтобы разбудить. Нам удалось повторить нашу первую брачную ночь в тот вечер, когда мы приехали, и я помню, что боли было меньше, но все закончилось очень быстро. И все же я чувствовала, что мы можем совершенствоваться. Я подумала, что если бы могла найти способ подбодрить Тома, направлять его, не инструктируя, то, возможно, наши занятия в спальне стали бы более приятными. В конце концов, это было самое начало нашего брака, и разве Том не сказал мне в ту ночь в твоей квартире, что у него слишком мало опыта?

А затем появился ты. Я чуть не рассмеялась, когда увидела, как ты подъехал на своем зеленом спортивном «фиате», из которого выпрыгнул и вытащил свой багаж. На тебе был светло-коричневый костюм с красным галстуком, свободно завязанным на шее, и ты выглядел как идеальный английский джентльмен во время весенних каникул. Глядя из окна спальни, я заметила, что твой хмурый взгляд растворился в улыбке, когда Том вышел на тропинку, чтобы встретить тебя.

На кухне я разгрузила коробки с припасами, которые ты привез: оливковое масло, бутылки красного вина, пучок свежей спаржи, купленные, по твоим словам, в очаровательном придорожном киоске по пути.

– Я так сожалею об этой кровати, – объявил ты, когда мы все выпили по чашке чая. – Она ужасно старая, не так ли? Все равно что пытаться спать в песочнице.

Я потянулась к руке Тома.

– Мы совершенно не против, – сказала я.

Ты погладил усы и посмотрел на стол, прежде чем объявить, что хочешь размять ноги и прогуляться к морю. Том вскочил, сказав, что присоединится к тебе. Он сообщил мне, что вы вернетесь к обеду.

Ты, должно быть, обратил внимание на мое испуганное лицо, потому что положил руку на плечо Тома и сказал, глядя на меня:

– На самом деле я взял с собой все для пикника. Давайте все спустимся и проведем вместе день, ладно? Жаль терять эту чудесную погоду, тебе не кажется, Марион?

Я был благодарна тебе за любезность.

В течение следующих нескольких дней ты показал нам прибрежные тропы на юге острова. Ты всегда следил за тем, чтобы я шла между вами везде, где позволяла дорога, ведя меня твердой рукой и следя, чтобы я не отставала. Ты казался немного одержимым камнем, из которого состоит пейзаж, рассказывал нам, как образовались разные типы камней, гальки и песчинки, указывая на разные размеры, формы и цвета. Ты назвал пейзаж скульптурным и говорил о палитре природы и фактуре ее материалов.

Во время одной особенно долгой прогулки, когда натерла ногу своими туфлями, я прокомментировала:

– Для тебя это все произведение искусства, не так ли?

Ты остановился и посмотрел на меня серьезно.

– Конечно. Это прекрасное произведение искусства. То, которому мы все пытаемся подражать.

Том был очень впечатлен этим ответом, и, к моему раздражению, я не могла придумать абсолютно ничего в ответ.

Каждый вечер ты готовил для нас ужин, часами возился на кухне. Я до сих пор помню, что мы ели: в один вечер это была говядина по-бургундски, в другой – курица по-охотничьи, а последним вечером – лосось в соусе «холландез». Мысль о том, что такие соусы можно просто приготовить и съесть дома, а не в каком-нибудь модном ресторане, была для меня новостью. Том сидел за кухонным столом и разговаривал с тобой, пока ты готовил, но я обычно держалась в стороне, пользуясь возможностью исчезнуть с каким-нибудь романом. Избыток общения всегда очень утомлял меня, и, хотя мне очень нравилось твое общество, все же время от времени хотелось побыть одной.

После еды, которая всегда была восхитительной, мы садились и пили вино при свечах. Даже Том полюбил твое красное. Ты бы, конечно, говорил об искусстве и литературе, которыми мы с Томом восхищались, но ты также побуждал меня говорить о преподавании, о моей семье и моих взглядах на «положение женщин в обществе», как ты выражался. На второй вечер, после курицы по-охотничьи и множества бокалов «Божоле», ты захотел узнать мое мнение о работающих матерях: о том, как повлияла на семейную жизнь занятость матерей; была ли высокая преступность среди подростков следствием того, что их матери были заняты работой. Я знала, что в последнее время в газетах велась большая дискуссия по этому поводу. Одна женщина – фактически школьная учительница – была обвинена в смерти ее сына от пневмонии. Говорили, что если бы она бывала дома чаще, то заметила бы, насколько серьезно заболел мальчик, намного раньше и он остался бы в живых.

Хоть и читала об этом случае с интересом – в основном потому, что речь шла о школьном учителе, – я не чувствовала себя вполне готовой высказать свое мнение по этому поводу. Все, что меня занимало в то время, – это мои чувства. Тогда я не была готова говорить о таких вещах. Тем не менее, воодушевленная вином и твоим намеренно заинтересованным лицом, я признала, что не хотела бы бросать работу, даже если бы у меня появились дети.

Я заметила легкую улыбку под твоими усами.

Том, который во время этого разговора был занят игрой со свечным воском, поднял глаза.

– Что это было?

– Марион просто сказала, что хотела бы продолжить работу после того, как у вас появятся дети, – сообщил ты ему, глядя мне в лицо.

Том какое-то время молчал.

– Я не принимала никаких реальных решений, – сказала я. – Нам придется обсудить это.

– Зачем тебе продолжать работать? – спросил Том с той нарочитой мягкостью в голосе, которую я позже сочла довольно опасной. Однако тогда я не обратила внимания на это предупреждение.

– Думаю, Марион совершенно права. – Ты наполнил винный бокал Тома до краев. – Почему матери не должны ходить на работу, особенно если их дети учатся в школе? Моей собственной матери было бы полезно иметь какую-то профессию, какую-то цель.

– Но ведь у тебя была няня, и большую часть времени ты проводил в школе-интернате. – Том отодвинул свой стакан. – Для тебя это было совершенно по-другому.

– К сожалению, да. – Ты ухмыльнулся мне.

– Мой ребенок не… – начал Том, но умолк. – Детям нужны их матери, – начал он снова. – Тебе не нужно ходить на работу, Марион. Я могу обеспечить семью. Это дело отца.

Тогда я была удивлена силой чувств Тома по этому поводу. Теперь, оглядываясь назад, могу понять их лучше. Том всегда был близок со своей матерью. Когда она умерла, больше десяти лет назад, он на две недели слег. До тех пор он обязательно встречался с ней каждую неделю, обычно наедине. В начале нашей семейной жизни, если я появлялась в доме свекрови, то в основном молчала, пока Том рассказывал ей о своих успехах в полиции. Иногда, я знала, они были придуманы, но я никогда не спрашивала его об этом. Мать безмерно гордилась им; дом был заставлен фотографиями ее сына в военной форме, и он отвечал ей взаимностью. Он просматривал каталоги одежды больших размеров и предлагал ей ту, которая могла бы подойти. Ближе к концу визита он выбирал и заказывал одежду для нее.

– Никто не обсуждает твое соответствие роли отца, Том, – сказал ты мягким и утешающим голосом. – А как насчет того, что хочет Марион?

– Разве все это не теория? – спросила я, пытаясь засмеяться. – Возможно, нам даже не повезет иметь детей…

– Конечно, они будут, – сказал Том, протягивая теплую руку и кладя на мою.

– Это не то, что мы обсуждаем, – быстро ответил ты. – Мы обсуждаем, должны ли матери выходить на работу…

– Не должны, – сказал Том.

Ты засмеялся.

– Ты очень категоричен в этом отношении, Том. Я не думал, что ты будешь таким… провинциальным.

Ты снова засмеялся, но Том – нет.

– Что ты знаешь об этом? – спросил он низким голосом.

– Мы просто обсуждаем это, не так ли?

– Но ты ничего об этом не знаешь, да?

Я встала и начала очищать тарелки, чувствуя растущее напряжение, не совсем понимая, что было его источником. Но Том продолжал, повышая голос:

– Ты ничего не знаешь о детях или о том, как быть родителем. И ты ничего не знаешь о браке.

Даже несмотря на то что тебе удавалось продолжать улыбаться, по твоему лицу пробежала тень, когда ты пробормотал:

– И пусть так будет еще долго.

Я принесла десерт, рассказывая о том, какой чудесный пирог с яблоками и ревенем ты приготовил (ты всегда готовил тесто лучше, чем я, – оно таяло на языке), давая вам двоим время собраться с силами. Я понимала, что настроение Тома испортилось и что, если бы я могла просто продолжать щебетать о заварном креме, ложках и фруктовых начинках, все было бы в порядке.

Возможно, ты даже тогда задавался вопросом, почему я поступила именно так: не позволила ссоре дойти до кульминации, не попросила нас собраться и уехать, не решилась ни защитить своего мужа, ни подтолкнуть его осудить тебя. Хотя я еще не призналась себе в правде о тебе и Томе, мне все равно было невыносимо видеть, как легко ты спровоцировал его гнев. Было слишком очевидно: его волновало, что ты думаешь о нем. Я боялась представить, что это могло значить.

Но также я согласилась с твоими словами. Я считала, что работающие женщины тоже могут быть хорошими матерями. Я знала, что ты прав, а Том ошибался. И это был не последний раз, когда я признавала твою правоту.

В наш последний день на острове я решила поехать в Осборн-хаус[52] самостоятельно. Меня никогда особенно не интересовала королевская семья, но всегда нравилось бродить по величественным домам и казалось, что посещение острова Уайт не будет полным, если не взглянуть на дом отдыха королевы Виктории. В то время дом был доступен для посещения только в определенные дни, и многие комнаты были закрыты для посетителей. Конечно, не было ни сувенирного магазина, ни чайной, ни большого количества информации; все это имело довольно затхлый, запретный привкус. Это было похоже на попытку заглянуть в частный мир, тот, который закончился много лет назад, и это именно то, что мне в нем нравилось.

Ты, конечно, возражал против этой идеи, но после вчерашней дискуссии Том принял мою сторону, и мы проигнорировали твои протесты, рассказывающие об ужасном вкусе членов королевской семьи и их второсортной обстановке, а также о том, что тебя раздражают туристы (что отличает нас от них, я не спрашивала). В конце концов ты уступил и отвез нас туда.

«Никто не заставляет тебя ехать», – думала я. Мы с Томом могли пойти одни. Но ты присоединился к нам в очереди за билетами и даже сумел к концу тура перестать закатывать глаза на рассказы гида.

Самой поразительной частью дома была комната торжественных приемов, которая, казалось, полностью сделана из слоновой кости и почти ослепляет своей белизной. Каждая поверхность украшена: потолок с глубокими кессонами, на стенах замысловатая резьба из слоновой кости. Даже ты замолчал, когда мы вошли. Длинные окна выходят на сияющий Солент[53], но внутри – чистая Англо-Индия. Гид рассказал нам о ковре Агры, каминной полке в форме павлина и, что самое замечательное, о миниатюрном дворце махараджи, вырезанном из кости. Заглянув внутрь, я увидела самих махараджей, их крошечные сверкающие туфельки с загнутыми вверх концами. Гид сказал, что комната была попыткой королевы создать уголок Индии на острове Уайт. Хотя сама она так и не побывала в Индии, ее очаровали рассказы принца Альберта о путешествиях по субконтиненту, и она даже наняла индийского мальчика в качестве личного секретаря, с которым очень сблизилась, хотя он, как и все слуги, должен был отводить взгляд, когда разговаривал со своим сувереном. В комнате висела фотография этого мальчика в тюрбане, который он расшил золотом, очевидно, по приказанию королевы, хотя это было не в их обычаях. У него большие серьезные глаза и блестящая кожа. Я представила его, как он развязывает тюрбан, обнажая свои черные волосы, и Викторию – пятидесяти с чем-то лет, затянутую в корсет, ее волосы завязаны туго, должно быть, до боли в глазах, – наблюдая и страстно желая прикоснуться к ним. Он был похож на красивую девушку, этот мальчик. Неудивительно, что они увлекались бородами и мечами, подумала я.

Хотя эта комната показалась мне невероятно легкомысленной и даже граничащей с безнравственностью – все эти слоновьи бивни только для развлечения королевы, которая любила экзотику, – я знала, что ты имел в виду, когда хвалил ее дерзость, ее сказочно бессмысленную красоту, как ты выразился. На самом деле я была настолько поглощена этим местом, что не заметила, как вы с Томом исчезли. Когда я оторвалась от изучения еще одной вышивки из миллиона золотых нитей, вас нигде не было видно.

Потом твой красный галстук мелькнул среди топиариев. Наш гид начал подготовку группы к отъезду, я стояла у окна. Том, как я теперь видела, стоял, засунув руки в карманы, наполовину скрытый высоким кустом. Вы стояли лицом к лицу. Ни один из вас не улыбался и не говорил ни слова; вы просто смотрели друг на друга так же пристально, как я рассматривала фотографию индийского мальчика. Ваши тела были близко, глаза закрыты, и, когда твоя рука упала на плечо Тома, я была уверена, что увидела, как закрылись глаза моего мужа и открылся рот, всего на мгновение.

* * *

Прошлой ночью, пока ты спал, я не сомкнула глаз в надежде поговорить с Томом. Это нарушило наш обычный распорядок, который не менялся с тех пор, как мы оба вышли на пенсию. Каждый вечер я готовлю довольно скучную еду, совсем не похожую на праздничную, вроде той, что предлагал нам ты: лазанью в духовке, куриный пирог или несколько сосисок от мясника из Писхейвена, которому каким-то образом удается быть одновременно и угрюмым, и услужливым. Мы едим за кухонным столом, возможно, немного говорим о собаке или новостях, после чего я умываюсь, пока Том ведет Уолтера на вечернюю прогулку по кварталу. Затем смотрим телевизор примерно час. Том покупает «Рэдио Таймс» каждую неделю и выделяет желтым маркером программы, которые не хочет пропустить. У нас есть спутниковая тарелка, и пока Том смотрит очередной документальный фильм о белых медведях, о том, как Цезарь построил свою империю, или об Аль Капоне, я, как правило, читаю газету либо решаю кроссворд и ухожу не позднее десяти часов, оставляя его одного как минимум еще на два часа.

Как ты уже догадался, в этой рутине есть что-то, препятствующее настоящему разговору или отклонениям любого рода. Я также думаю, что в этом есть что-то успокаивающее нас с Томом.

Поскольку ты с нами, я забочусь о том, чтобы у тебя была еда, которой кормлю тебя с ложки, до того, как мы с Томом примемся за свою. И даже если ты лежишь в своей постели в комнате, мы не говорим о тебе.

Однако в последнее время я привыкла сидеть с тобой, пока муж смотрит телевизор. Том никак это не прокомментировал, но, вместо того чтобы присоединиться к нему в гостиной, я сижу у твоей кровати и читаю вслух. Сейчас мы наслаждаемся «Анной Карениной». Хотя ты все еще не можешь говорить сам, я знаю, что ты понимаешь каждое слово, которое я читаю, Патрик, и не только потому, что ты, несомненно, очень хорошо знаком с романом. Я вижу, как ты закрываешь глаза и наслаждаешься ритмом предложений. Твое лицо становится неподвижным, плечи расслабляются, и единственный звук, кроме моего голоса, – это обычный гул телевизора, доносящийся из гостиной. Я всегда думала, что то, как Толстой понимает женский разум, – поразительно. Вчера вечером я прочитала один из моих любимых моментов: размышления Долли о страданиях во время беременности и родов, и слезы навернулись на глаза, потому что часто на протяжении многих лет я тосковала по всему этому, воображая, что ребенок мог бы сблизить нас с Томом: несмотря ни на что, я убеждена, что он хотел детей; и даже когда поняла, что этого никогда не произойдет, я воображала, что ребенок может приблизить меня к самой себе.

Пока я плакала, ты смотрел на меня. Твой взгляд, который теперь обычно выглядит довольно колючим, был мягким. Я решила расценить это как выражение сочувствия.

– Извини, – сказала я, и ты слегка пошевелил головой – вряд ли это мог быть кивок, но достаточно похоже.

Когда я вышла из твоей комнаты, у меня было странно приподнятое настроение, и, возможно, именно это заставило меня сидеть полностью одетой на краю кровати до часу ночи, ожидая, когда Том пойдет спать.

В конце концов я услышала его легкие шаги по коврику в коридоре и громкий зевок.

– Ты поздно, – тихо сказала я, стоя в дверном проеме. Мгновение он выглядел испуганно, затем на его лицо вернулась маска усталости.

– Могу я сказать пару слов?

Я держала дверь открытой, приглашая его войти. Я снова была заместителем директора в Сент-Луке, где мне порой приходилось «немного поболтать» с новым учителем о том, что он должен серьезно относиться к своим обязанностям, быть внимательным на игровой площадке, или об опасности сближения с более нуждающимися детьми.

Он посмотрел на свои часы. Я приоткрыла дверь немного шире.

– Пожалуйста, – добавила я.

Мой муж не присел в моей спальне. Он расхаживал, словно это место было ему совершенно незнакомо (хотя, скорее всего, именно так и было). Это напомнило мне нашу первую совместную ночь на «Корабле». Однако моя спальня сильно отличалась от той комнаты: вместо занавесок у меня практичные жалюзи; вместо вышитого пухового одеяла – покрывало, которое не нужно гладить. Эти вещи я купила вместе с мебелью для спальни в «Икеа», когда мы переехали сюда. В тот момент было не до всяких мелочей, и «Икеа» помогла мне своей кампанией под названием «Выбросить ситец». Так исчезли всякие мелочи, которые я унаследовала от мамы и папы, – не то чтобы их было много: торшер с бахромой, настенное зеркало с декоративными полками, поцарапанный дубовый стол – и возник образ «Икеа». Полагаю, я хотела пустоты. Не столько попытки начать все заново, сколько отказа от участия в процессе. Возможно, было желание вообще отказаться от этого места. В итоге стены покрасили в бисквитный цвет, а вся мебель сделана из искусственного дерева того оттенка, который они называют «блонд». Это слово вызывает у меня улыбку – такое странное слово для гардероба. Блонд. Это так гламурно, так сладостно. Сногсшибательные блондинки. И сирены. И Том, конечно, хотя теперь у него седые волосы; все еще густые, но без молодого блеска.

Единственная моя экстравагантная вещь в комнате – книжный стеллаж от пола до потолка, который стоит вдоль одной стены. Я всегда восхищалась твоими книжными полками на Чичестер-Террас. Конечно, мои далеко не такие впечатляющие, как твои: они были сделаны из красного дерева и заполнены твердыми кожаными переплетами и огромными художественными монографиями. Интересно, что случилось со всеми этими книгами? В твоем доме в Суррее от них не осталось и следа, я была там около месяца назад: сначала – пытаясь найти тебя, прежде чем узнала, что ты в больнице, а затем – чтобы забрать кое-какие вещи и принести сюда. Этот дом сильно отличался от Чичестер-Террас. Как долго ты должен был прожить там в одиночестве после смерти матери? Более тридцати лет. Я понятия не имею, чем ты занимался тогда. Сосед, рассказавший мне о твоем инсульте, поведал также, что ты держался особняком, но всегда здоровался и очень внимательно расспрашивал его о здоровье, что заставило меня улыбнуться. Именно тогда я поняла, что определенно нашла подходящего Патрика Хэзлвуда.

Наконец Том остановился, сделав полный круг по комнате, и застыл перед полкой, скрестив руки.

– Это насчет Патрика, – сказала я.

Он тихо застонал.

– Марион, – сказал он, – уже очень поздно…

– Он звал тебя. На днях. Он назвал твое имя.

Том посмотрел на бежевый ковер.

– Нет. Он этого не делал.

– Откуда ты знаешь это?

– Он не называл моего имени.

– Я слышала его, Том. Он звал тебя.

Том выдохнул и покачал головой.

– У него было два серьезных инсульта, Марион. Врач сказал нам, что следующий – лишь вопрос времени. Он не может говорить. Он больше никогда не заговорит. Ты выдумываешь.

– Произошло улучшение, – сказала я, осознавая, что преувеличиваю. В конце концов, ты не сказал ни слова с того дня, как произнес имя Тома. – Ему просто нужна поддержка. Он нуждается в твоей поддержке.

– Ему почти восемьдесят лет.

– Ему семьдесят шесть.

Тогда Том посмотрел мне в лицо.

– Мы прошли через все это. Не знаю, зачем ты вообще его сюда привезла и что задумала. – Он коротко рассмеялся. – Если хочешь поиграть в няню – хорошо. Но не жди, что я буду участвовать в этом.

– У него никого нет, – сказала я.

Последовало долгое молчание. Том разжал руки и провел ладонью по усталому лицу.

– Я иду спать, – тихо сказал он.

– Ему больно, – сказала я хриплым голосом. – Ты ему нужен.

Том остановился у двери и снова посмотрел на меня, его глаза светились гневом.

– Я был нужен ему много лет назад, Марион, – сказал он.

И вышел из комнаты.

Начало лета 1958 года. Было уже жарко; школьный запах теплого молока стал невыносимым, и время детского сна было приятным занятием даже для меня. Поэтому, когда Джулия предложила нам взять оба наших класса на природу в Вудингдин, я ухватилась за этот шанс. Руководитель согласился до полудня пятницы. Мы должны были сесть в автобус, а потом идти пешком до Замковой горы. Как и почти все дети, я никогда там не была, и мысль о времени, которое можно провести вдали от обычной школьной рутины, волновала меня не меньше, чем их. Мы потратили целую неделю на рисование растений и диких животных, которых хотели увидеть: зайцев, жаворонков и других птиц, – и я заставила всех детей научиться писать слова «горн», «орхидея» и «примула». Я должна признать, Патрик, что это во многом было вдохновлено всем тем, что ты показал нам с Томом во время прогулок по острову Уайт.

Мы вышли из школы около половины двенадцатого, дети сжимали в руках пакеты с бутербродами, шли парами, Джулия – впереди, а я – сзади. День был чудесный: ветреный, но теплый; конские каштаны протягивали нам свои свечи, пока автобус ехал по шоссе в сторону Вудингдина. Милли Оливер, тихая, худенькая девочка с копной черных кудрей, от которой мне было трудно отвести взгляд в мой первый день, почувствовала себя плохо еще до того, как мы добрались до холмов. Бобби Блейкмор, мальчик с челкой, похожей на след от ботинка, сидел в хвосте автобуса и показывал язык проезжавшим машинам. Элис Рамбольд всю дорогу громко рассказывала о новом мотоцикле, который купил ее брат, несмотря на то что Джулия несколько раз шикала на нее. Но большинство детей притихли в предвкушении, глядя в окна, когда мы отъехали от города и впереди показались холмы и море.

Мы вышли на остановке на окраине деревни, и Джулия двинулась вперед по холмам. Она всегда была такой неутомимой. В то время ее неуемная энергия немного пугала меня, но сейчас я очень по ней скучаю. Она немедленно очаровала бы тебя, Патрик. В тот день на ней были саржевые брюки, легкий пуловер и те самые туфли-копытца. На шее висели ярко-оранжевые бусы, а на носу балансировали большие солнцезащитные очки в черепаховой оправе. Я заметила, что за ней следовала стайка детей, и она использовала любую возможность, чтобы дотронуться до них. Она похлопывала их по плечу, направляла в желаемом направлении, кладя руку им на спину, или становилась на колени так, чтобы быть на одном уровне с ними, держа их за локти, пока говорила. Я поклялась быть более похожей на нее в своем подходе. Я редко позволяла себе прикасаться к ребенку, но, в отличие от некоторых других учителей, естественно, не била детей и по мере развития моей карьеры не чувствовала необходимости в подобных наказаниях. Помню, что на раннем этапе мне пришлось ударить линейкой Элис Рамбольд. Она посмотрела мне в лицо, когда дерево линейки опустилось на ее ладонь. Глаза ее были решительными и черными; я чуть не уронила свое оружие, так сильно дрожала моя рука. Собственная робость, мои вспотевшие неуклюжие пальцы и взгляд Элис заставили меня ударить ее сильнее, чем следовало бы, и в течение многих недель после этого я сожалела об этом поступке.

Было облегчением укрыться от ветра и окинуть взглядом глубокую долину. Прожив в Брайтоне всю свою жизнь, я никогда полностью не осознавала, что мой родной город окружен такими пейзажами. На холмах не было деревьев, но это, похоже, только подчеркивало красоту их изгибов, а их цвета – от пурпурно-коричневого до зеленого, как у кузнечиков, – как будто пели на чистом воздухе. Жаворонки настойчиво кричали сверху, точно так же, как на острове Уайт, и лютики росли среди травы. Простор был виден прямо до самого моря, искрившегося яркими бликами. Я остановилась и позволила солнцу согреть мои обнаженные руки. Я не ожидала такой силы ветра здесь, наверху, и повесила свой кардиган на спинку стула в классе, оставив только розовую блузку, которая не сильно защищала меня сейчас.

Джулия сказала детям, что они могут пообедать, и мы присели немного в стороне, наблюдая за ними. Вокруг нас росли густые колючие кусты можжевельника, источавшие кокосовый аромат, который придавал всей сцене ощущение праздника.

Когда я съела мои бутерброды с яйцом и кресс-салатом, Джулия угостила меня своим.

– Бери, – сказала она, засовывая солнцезащитные очки в волосы. – Это копченый лосось. Друг купил мне его по дешевке.

Я не знала, понравится ли мне копченый лосось, никогда его раньше не пробовала, но взяла бутерброд и откусила. Вкус был насыщенный: соленый, как море, но с маслянистой нежностью. Я сразу полюбила его.

Бобби Блейкмор встал, и я приказала ему сесть, пока все не закончат свой обед. К моему удивлению, он немедленно подчинился.

– У тебя хорошо получается, – пробормотала Джулия со смешком, и я почувствовала, что краснею от удовольствия.

– Так, ты не рассказала мне о своем медовом месяце, – сказала она. – Остров Уайт, не так ли?

– Да, – ответила я. – Это было… хорошо… – Из меня вырвался нервный смех. – Было мило.

Джулия приподняла брови и с таким интересом изучала мое лицо, что у меня не было выбора, кроме как продолжать.

– Мы остановились в коттедже, который принадлежит другу Тома Патрику. Он был шафером на свадьбе.

– Я помню. – Джулия остановилась, чтобы откусить и прожевать яблоко. – Это было великодушно с его стороны, не так ли?

Я посмотрела на свои ногти. Я никому не говорила, что ты присоединился к нам, даже моим родителям и, конечно же, Сильви.

– Итак, вы хорошо провели время?

Было что-то в этом дне, его теплая ясность, что сделало признание неповторимым. И поэтому я сказала:

– Ну да, мы с Томом прекрасно провели время. Но он тоже там был.

– Кто?

– Друг Тома, Патрик. Только последние несколько дней.

Я откусила еще кусок сэндвича и отвернулась от Джулии. Как только эти слова были произнесены, я поняла, насколько они ужасны. Кто вытерпит секс втроем во время медового месяца? Только полный идиот.

– Понятно. – Джулия доела яблоко и бросила сердцевину в можжевельник. – А ты не возражала?

Я осознала, что не могу сказать правду.

– Не совсем. Он хороший друг. Для нас обоих.

Джулия кивнула.

– Вообще-то он интересный человек, – заметила я. – Он хранитель музея. Всегда водит нас на шоу и концерты, за все платит.

Джулия улыбнулась.

– Он мне понравился. Он commeça[54], не так ли?

Я понятия не имела, что она имела в виду. Она смотрела на меня с надеждой, с легким блеском в глазах, и я хотела понять смысл ее фразы, но не могла.

Увидев мое замешательство, она наклонилась ко мне и сказала голосом, который, как мне показалось, был недостаточно низким:

– Он гомосексуалист, не так ли?

Копченый лосось превратился во рту в прогорклое масло. Я с трудом могла поверить, что она произнесла это слово с такой небрежностью, как будто хотела узнать твой знак зодиака или размер обуви.

Она, должно быть, почувствовала мою панику, потому что добавила:

– Я думала, может быть, когда его увидела. Но, возможно, я ошибаюсь.

Я попыталась глотнуть, но мой желудок протестовал, а во рту пересохло.

– О боже, – сказала Джулия, положив руку мне на руку, как она это сделала, когда вставала на колени рядом с ребенком, – я шокировала тебя.

Мне удалось рассмеяться.

– Нет, вовсе…

– Мне очень жаль, Марион. Возможно, мне не следовало этого говорить.

Бобби Блейкмор снова встал, и я рявкнула на него. Мальчик изумленно посмотрел на меня и упал на колени.

Джулия все еще держала меня за руку, и я слышала, как она сказала:

– Я такая чертова идиотка – всегда ошибаюсь. Просто я подумала, может быть… ну, я предположила…

– Это не имеет значения, – сказала я, вставая. – Мы должны идти, иначе день будет потерян.

Я хлопнула в ладоши и приказала детям встать.

Джулия кивнула, возможно с облегчением, и взяла на себя инициативу, ведя детей вниз с холма, указывая на птиц и растения на ходу, называя их всех. Но я не могла смотреть на нее. Я не могла смотреть ни на что, кроме своих ног, тяжело переступавших по траве.

Не могу сказать, Патрик, что я не думала об этом раньше. Но до сего момента никто не произносил это слово вслух, и я изо всех сил старалась вдавить его в свой мозг и сохранить в таком месте, где его невозможно полностью изучить. Как я могла начать признавать это? В то время это было недопустимо. У меня не было никакого представления о жизни геев, как я бы назвала это сейчас. Все, что я знала, – это заголовки в газетах: дело Монтегю было самым известным, но в «Аргусе» часто появлялись более мелкие истории, обычно на десятой странице, втиснутые между объявлениями о разводах и нарушении правил дорожного движения. «Директору школы предъявлены обвинения в непристойном поведении» или «Предприниматель совершил неестественные действия». Я почти не обращала внимания на них. Они печатались настолько регулярно, что казались почти обычными; они были тем, что вы могли увидеть в каждой газете вместе с прогнозом погоды и радиопрограммами.

Сейчас, когда я оглядываюсь назад и записываю это, мне становится очевидно, что я знала, на каком-то уровне, все время – возможно, с того момента, когда Сильви сказала мне, что Том не такой, и, конечно же, с того момента, как я стала свидетелем того, как вы двое стоите вместе у Осборн-хауса. Но в то время это не казалось очевидным или, по крайней мере, допустимым – вообще и сейчас я не могу определить точный момент, когда позволила этой картине обрушиться на меня. Но инцидент на Касл-Хилле, безусловно, стал поворотным моментом. С тех пор я больше не могла не думать о тебе и, следовательно, думать о Томе по-новому. Слово было произнесено, и пути назад не было.

К тому времени, когда я вернулась домой – мы переехали в двухэтажную квартиру на Айлингворд-стрит, не в полицейский участок, как мы предполагали, а в ту, которая стала доступна благодаря влиянию одного из коллег Тома в полиции, – я была полна решимости что-то сказать своему мужу. Сознательно убеждала себя, что все, что я сделаю, – это дам ему шанс все отрицать. Дело быстро разрешится, и мы продолжим жить обычной жизнью.

Я смогла дойти только до слов, с которых начала бы: «Джулия сказала сегодня кое-что ужасное о Патрике». Кроме этого, я понятия не имела, что скажу и как далеко смогу зайти. Я не могла пойти дальше этой фразы и продолжала молча повторять ее, пока шла домой, пытаясь убедить себя, что эти слова действительно слетят с моих губ, независимо от того, к чему они приведут.

На той неделе Том был на утренних сменах и поэтому оказался дома раньше меня. Я надеялась, что его там не будет и это даст мне время как-то подготовиться к предстоящей сцене. Но, как только перешагнула порог, я почувствовала запах мыла. В доме ванная была наверху, а туалет – в конце коридора, но Том любил раздеваться на кухне и умываться там же, в раковине, после работы. Он наполнял мойку, ставил чайник; к тому времени, когда вытирал лицо с шеей и намыливал подмышки, вода закипала, и он готов был выпить чашку чая. Я никогда не отговаривала его от этой привычки; мне действительно нравилось смотреть, как он умывается таким образом.

Я зашла на кухню, поставила корзину с книгами и увидела его обнаженную спину. «Джулия сегодня сказала кое-что ужасное о Патрике». Я все еще не привыкла к виду тела мужа и, вместо того чтобы произнести эти слова, остановилась полюбоваться им, наблюдая за движениями мускулистого плеча, когда он тер полотенцем шею. Чайник свистел, наполняя маленькую комнату паром, и я сняла его с плиты.

Том обернулся.

– Ты сегодня рано, – сказал он, улыбаясь. – Как ваша прогулка на природе?

Несмотря на твою любовь к прогулкам, Том всегда чувствовал себя в воде как дома и считал хождения пустой тратой времени. Для него ходьба была не совсем правильным упражнением: недостаточно усилий, а также риска. Сейчас, конечно, он проводит много часов на холмах с Уолтером, но тогда я не представляла, что он может просто прогуляться, не имея в виду определенного пункта назначения.

– Хорошо, – ответила я, повернувшись к нему спиной, и занялась приготовлением чая. «Джулия сегодня сказала кое-что ужасное о Патрике». Вид его – великолепного в полуденном свете, пробивавшемся через маленькое кухонное окошко, – заставил меня почувствовать боль. «Было бы намного проще, – подумала я, – промолчать». Я могла бы просто вдавить это слово Джулии в какое-нибудь место в моем сознании, где хранила комментарии Сильви и твое изображение с Томом возле Осборн-хауса. Вот мой муж, человек, которого я так долго хотела, стоял передо мной полуголым на нашей кухне. Я не могла впустить эти слова в нашу жизнь.

Том хлопнул меня по руке.

– Я надену чистую рубашку, и выпьем по чашке чая.

Я отнесла чай в нашу гостиную и поставила его на стол перед окном, где мы сели, чтобы поесть. Скатерть принадлежала когда-то матери Тома – она была из толстого велюра горчичного цвета, и я ненавидела ее. Она напоминала мне о домах престарелых и похоронных бюро. Это была идеальная скатерть, на которой можно было разместить какое-нибудь уродливое растение вроде аспидистры. Я с силой поставила чашку, чтобы чай пролился и испачкал ткань. Села и стала ждать Тома, рассматривая комнату, и мои мысли перескакивали с одной на другую. «Джулия сегодня сказала кое-что ужасное о Патрике». Я должна была это сказать. Я уставилась на линолеум, представляя серебряную рыбку, которая пряталась под водой, металлическая и извивающаяся. Окна нашей спальни выходили на улицу, комната была светлой и просторной, с двумя большими окнами, на стенах краска вместо обоев. Но в этой комнате все еще было мрачно и довольно сыро. «Мне нужно что-то с этим сделать», – подумала я. «Джулия сегодня сказала кое-что ужасное о Патрике». Я могла купить новую лампу в одном из магазинов на Тиди-стрит или рискнуть избавиться от этой проклятой скатерти. «Джулия сегодня сказала кое-что ужасное о Патрике». Я должна была сказать это, как только переступила порог. Я не должна была давать себе время подумать. «Джулия сегодня сказала кое-что ужасное о Патрике».

Том вернулся и сел напротив меня. Он налил себе чашку чая и сделал большой глоток. Закончив, налил еще одну чашку и снова стал жадно пить. Я смотрела, как сжимается его горло и глаза закрываются, когда он глотает, и внезапно меня поразило, что я ни разу не видела лица Тома, когда мы занимались любовью. К этому времени была некая закономерность, и каждую вторую субботнюю ночь дела, как я говорила себе, становились немного лучше. Я даже начала каждый месяц искать признаки беременности и, если мои месячные задерживались хотя бы на день, чувствовала головокружение от волнения. Но Том всегда выключал свет, и его голова обычно зарывалась мне в плечо, из-за чего я не могла видеть выражение его лица в самые интимные моменты.

Я сдерживала гнев, который, чувствовала, поднимался во мне из-за этой несправедливости. Как только Том потянулся за печеньем, я позволила словам вырваться изо рта.

– Джулия сказала сегодня кое-что о Патрике.

Я не успела сказать «ужасное». Это напомнило мой первый день у Святого Луки, когда мой голос казался отделенным от тела. Должно быть, он дрожал, потому что Том отложил печенье и внимательно изучал мое лицо. Я моргнула, пытаясь сдержаться, и он спросил очень ровно:

– Значит, она его знает?

Он был таким спокойным, Патрик. Я ожидала не такого ответа, насколько вообще чего-то ожидала. Я смутно представляла себе немедленное отрицание или, по крайней мере, оборонительную позицию со стороны Тома. Вместо этого он взял ложку и стал помешивать чай, ожидая моего ответа.

– Она видела его. На нашей свадьбе.

Том кивнул.

– Значит, она его не знает.

Я не могла не согласиться с этим утверждением. Он мягко, но решительно толкнул меня. Не зная, как поступить, я смотрела в окно на улицу. Если бы я отвернулась от мужа, то могла бы сдержать гнев. Возможно, я даже смогу использовать свой рыжий нрав. Сражение, которого я желала, могло произойти.

Через мгновение Том позволил своей чайной ложке постучать по блюдцу и спросил:

– Так что она сказала?

Все еще глядя в окно, немного повысив голос, я сказала:

– Что он – commeça.

Том издал легкий насмешливый звук, который я никогда раньше не слышала от него. Патрик, такой звук ты мог бы издать, услышав какой-нибудь особенно глупый комментарий. Но когда я посмотрела на мужа, снова увидела выражение, которое было тогда, на горках: щеки побледнели, рот скривился, а широко раскрытые глаза устремлены на меня. Мгновение он выглядел таким слабым, что я пожалела, что ничего не сказала; я хотела взять его за руку и сказать, что это просто глупая шутка или какая-то ошибка. Но он сглотнул и, казалось, внезапно восстановил равновесие. Встав, он потребовал громким и ровным тоном:

– Что это должно значить?

– Ты знаешь, – сказала я.

– Нет, не знаю.

Мы смотрели друг на друга. Я чувствовала себя подозреваемой, которой предстоит перекрестный допрос. Я знала, что Том в последнее время присутствовал на некоторых из них.

– Скажи мне, Марион, что это значит?

От холода в голосе Тома у меня задрожали руки и сжались челюсти. Я видела, как все ускользает, все, что у меня было: мой муж, мой дом, мой шанс на семью. Я знала, что он может отнять все это у меня в одно мгновение.

– Что это значит, Марион?

Не сводя глаз с ненавистной горчичной скатерти, я сумела сказать:

– Что он – сексуальный извращенец.

Я приготовилась к взрыву, к тому, что Том бросит чашку о стену или перевернет стол. Вместо этого он засмеялся. Не обычным громким смехом. Это был больше утомленный звук, вроде того, когда кто-то выпускает долго сдерживаемую горечь.

– Это смешно, – сказал он. – Просто смешно.

Я не подняла глаз.

– Она даже не знает его. Как она могла сказать такое?

У меня не было ответа.

– Если тебе нужны сексуальные извращенцы, как вы их называете, я покажу тебе нескольких, Марион. Их привозят в участок каждую неделю. На их лицах румяна и тому подобное. И драгоценности. Они жалки. И у них такая походка. Ты узнаешь их за милю. Команда Вайса приводит одних и тех же снова и снова. Новый начальник хочет, чтобы мы убрали с улицы их брата. Он всегда об этом говорит. Вайс ловит их в Пламмер Родис, ты об этом знала?

– Хорошо, – сказала я. – Я понимаю…

Теперь Том был сильно возбужден, и эта тема заинтересовала его.

– Патрик не из их числа, понятно? Это не он, понимаешь? – Он снова засмеялся, на этот раз мягче. – У него респектабельная работа. Как ты думаешь, он был бы тем, кто есть сейчас, если бы он был – как ты сказала? И он чертовски хорошо к нам относится. Посмотри, как он помог со свадьбой.

Это правда, ты заплатил за костюм Тома.

– Я думаю, тебе нужно побеседовать со своей подругой. Она может доставить много неприятностей, говоря такие вещи.

Не желая слышать его ровный полицейский голос, я встала, чтобы убрать посуду. Но, когда отнесла поднос на кухню, Том оказался прямо за мной.

– Марион, – настаивал он, – ты ведь знаешь, как смешно то, что она сказала, не так ли?

Я проигнорировала его, поставила чашки в раковину и потянулась за беконом из холодильника.

– Марион, я хочу, чтобы ты пообещала мне, что поговоришь с ней.

В тот момент я была очень близка к тому, чтобы что-нибудь разбить. Хлопнуть дверцей холодильника и закричать на него, чтобы он остановился. Сообщить ему, что я могу закрывать на что-то глаза, но ни при каких обстоятельствах не стану опекать.

Том положил руки мне на плечи и сдавил их. От этого прикосновения я выдохнула. Он поцеловал меня в затылок.

– Пообещаешь? – Его голос был нежным, он повернул меня к себе и коснулся моей щеки. Злость оставила меня, я чувствовала только опустошение. Я видела это и на его лице: усталость в глазах.

Я согласно кивнула. И хотя он улыбнулся и спросил: «У нас есть чипсы? Чипсы – мои любимые. Особенно твои», – я знала, что мы больше ничего не скажем друг другу за весь вечер. Однако я не ожидала, с какой жестокостью Том займется со мной любовью в ту ночь. Я до сих пор это помню. Это был единственный раз, когда он меня раздевал. Одной рукой он стянул мою юбку и толкнул на кровать. В нем чувствовалось какое-то новое намерение. Патрик, мне показалось, что он имел в виду именно это. Это заставило меня забыть слова Джулии хотя бы на ту ночь, а потом я крепко заснула на груди Тома, ни о чем не мечтая.

Прошли недели. В июле Том объявил, что договорился проводить с тобой каждую вторую субботу днем, а также каждый вторник вечером, поскольку ты все еще заканчивал его портрет. Я не протестовала. Иногда по четвергам ты приходил к нам домой, всегда приносил вино и весело рассказывал о последних пьесах и фильмах. Однажды вечером за моим довольно жестким пирогом со стейком ты сказал, что наконец-то убедил своего босса согласиться на серию послеобеденных занятий для детей в музее, посвященных искусству, и хотел, чтобы мой класс стал первым, побывавшим там. Я согласилась. Скорее, для того чтобы доставить удовольствие Тому, убедить его в том, что я забыла высказывание Джулии, но, думаю, еще и для того, чтобы дать себе возможность увидеться с тобой наедине. Я знала, что не смогу обсуждать с тобой дела, но без Тома я, возможно, смогла бы изучить тебя.

В день визита было солнечно, и по дороге я пожалела, что согласилась с твоим планом. Приближался конец семестра; дети устали и были беспокойны из-за жары, а я нервничала из-за того, что предстояло продемонстрировать свои педагогические навыки перед тобой, опасаясь, что Бобби Блейкмор или Элис Рамбольд бросят мне вызов в твоем присутствии либо Милли Оливер решит исчезнуть, и придется обыскивать весь музей.

Но, как только я вошла внутрь, подальше от яркого уличного света, мне стало легче в этом тусклом, прохладном месте, тишина которого успокаивала и детей. На этот раз все казалось совсем другим: не таким запретным или скрытым, как раньше, возможно, потому что теперь я была полна решимости отстоять свое право быть там. Прекрасный мозаичный пол кружился передо мной, и, куда бы я ни посмотрела, везде были зубчатые края и деревянные украшения – вокруг окон или обрамляющие двери – в форме маленьких башенок, которые повторяли вид павильона снаружи.

Дети тоже остановились и рассматривали окружающее их пространство, но нам не пришлось долго заниматься этим, потому что, к моему удивлению, ты почти сразу же появился, чтобы поприветствовать нас. Как будто наблюдал сверху, ожидая нашего прибытия. Ты подошел ко мне, улыбаясь, протягивая обе руки и говоря, как тебе приятно быть с нами. На тебе был легкий костюм, и от тебя, как всегда, пахло чем-то дорогим; когда ты своими руками сжимал мои, твои пальцы были прохладными и сухими. Ты был здесь как дома, полностью держа под контролем свое окружение. Я заметила, что твои шаги по плитке звучали даже громче моих, и ты не колеблясь повышал голос и громко хлопал в ладоши, когда направлял детей по коридору, рассказывая, что хочешь показать им что-то волшебное. Конечно, это была денежная кошка, возможности которой ты продемонстрировал с помощью блестящего пенни. Дети столпились перед ней, отталкивая друг друга, чтобы увидеть своими глазами, как загорается кошачий живот, а ты использовал несколько монет, чтобы убедиться, что каждый ребенок стал свидетелем этого чуда. Милли Оливер, однако, попятилась от его дьявольских глаз, и я посчитала ее самой разумной девочкой из всех.

После полудня я увидела, что ты искренне взволнован присутствием детей, и они отнеслись к тебе с ответной теплотой. Ты буквально сиял, когда водил их вокруг выбранных экспонатов, в том числе деревянной маски из Кот-д’Ивуара, украшенной птичьими костями и зубами животных, и черного бархата викторианского платья – перед ним все девочки прижались носами к стеклу, чтобы детально его рассмотреть.

После экскурсии ты отвел нас в маленькую комнату с большими арочными окнами, где детей ждали столы и стулья, а также фартуки, горшки с краской, банки с клеем и коробки, полные сокровищ: соломинки для питья, перья, ракушки, бумажные звезды золотого цвета. Ты попросил детей сделать собственные маски, используя предоставленные картонные шаблоны, и мы вместе наблюдали, как они приклеивали и рисовали всевозможные вещи как на своих масках, так и на себе. Иногда я слышала твой громкий смех и смотрела, как ты примеряешь маску на себя или даешь инструкции, как сделать еще одну, более пугающую. Мне пришлось скрыть улыбку, когда Элис Рамбольд посмотрела на тебя с недоверием после твоих слов о том, что ее творение «поистине изысканно». Она, наверное, никогда раньше не слышала этого слова, а если и слышала, я уверена, это нельзя было применить ни к чему, что она делала. Ты погладил ее по голове, разгладил свои усы и просиял, а она посмотрела на меня, все еще неуверенная в том, как расценить твою реакцию. Элис продемонстрировала талант к искусству. Это было то, чего я совершенно не поняла, но ты это ясно видел. Я вспомнила, что Том сказал мне о тебе в самом начале: он не делает предположений только из-за того, как ты выглядишь. В тот момент я поняла, что это правда, и мне стало немного стыдно.

Когда я собиралась уходить, ты коснулся моего локтя и сказал:

– Спасибо, Марион, за прекрасный день.

Мы стояли в затемненном коридоре, дети собрались вокруг меня, каждый схватил свою маску и глядел в сторону стеклянных дверей, они рвались домой. Было уже поздно; я так хорошо провела время, что совсем не следила за временем.

День был чудесным. Я не могла это отрицать.

А потом ты сказал:

– Это очень мило с твоей стороны – позволить Тому поехать в Венецию. Я знаю, что он это ценит.

Сказав эти слова, ты не отводил взгляда от меня. В твоем тоне не было ни тени стыда или злобы. Ты просто констатировал факт. Твои глаза были серьезны, но улыбка стала шире.

– Он упомянул об этом?

– Мисс, Милли плачет.

Я слышала голос Кэролайн Мирс, но не могла понять, о чем она говорила. Я все еще пыталась понять твои слова. Мило с твоей стороны. Том. Венеция.

– Я думаю, мисс, она описалась.

Я посмотрела на Милли, которая в окружении еще пяти человек сидела на мозаичном полу и рыдала. Ее черные кудри неопрятными завитками свисали вокруг ее лица, к щеке прилипло крошечное белое перышко, и она отбросила маску в сторону. Я привыкла к уксусному запаху детской мочи. В школе проблема решалась легко: если ребенок слишком стеснялся обращать внимание на собственную влажность и не намочил сильно пол или сиденье, я вообще закрывала на это глаза. Если они жаловались или вонь была невыносимой, я отсылала их к старшей сестре, которая любезно предупреждала, как опасно не пользоваться туалетом во время перерыва, а кроме того, у нее была огромная куча чистых, хоть и старых, трусов.

Но здесь не было никакой сестры, и вонь угадывалась безошибочно, как и желтоватая лужа вокруг Милли.

– О боже, – сказал ты. – Могу я чем-нибудь помочь?

Я смотрела на тебя.

– Да, – ответила я достаточно громко, чтобы услышали все дети. – Ты можешь отвести ее в туалет, вытереть ей мокрую задницу и сотворить из воздуха чистые трусы. Это будет хорошим началом.

Твои усы дернулись.

– Я не уверен, что мне это подходит…

– Нет? В таком случае мы уходим.

Я потянула Милли за руку.

– Все в порядке, – сказала я, переступая через скользкую мозаику. – Мистер Хэзлвуд позаботится об этом. Ты можешь перестать плакать. Дети, скажите спасибо мистеру Хэзлвуду.

Ты просиял под слабым хором благодарностей.

– И спасибо вам, дети…

Я оборвала тебя.

– Вперед, Кэролайн. Время отправляться домой.

Ведя детей через двери, я не оглядывалась, хотя и знала, что ты все еще стоишь сбоку от пятна мочи Милли, протянув свою безупречную руку, готовую встретиться с моей.

Придя домой и обнаружив, что Тома нет, я швырнула чайную тарелку через кухню. Я с особым удовольствием выбрала именно ту, которую его мать подарила нам в день нашей свадьбы: тонкий фарфор, украшенный кроваво-красными точками. Восторженный звук удара и сила, с которой я могу швырнуть ею в дверь, были настолько приятны, что я немедленно бросила еще одну, а затем еще, наблюдая, как последняя тарелка едва не попала в окно, вызвав не два взрыва, как я надеялась, а только один. Разочарование от этого немного успокоило меня, и мое дыхание выровнялось. Я поняла, что вспотела, блузка сзади была влажной, а пояс юбки терся о кожу. Я сбросила туфли, расстегнула блузку и прошлась по дому, распахивая все окна, приветствуя вечерний ветерок на своей коже, как будто таким образом могла выпустить свою ярость. В спальне я порылась в половине шкафа Тома, срывая его рубашки, брюки и куртки с вешалок, в поисках чего-нибудь, что могло бы разозлить меня еще больше. Я даже вытряхнула его ботинки и вывернула носки. Но там ничего не было, кроме нескольких старых квитанций и билетов в кино, только один из которых был на фильм, который мы не смотрели вместе. Я сунула его в карман на случай, если он мне понадобится позже и мне не удастся найти более веских доказательств, и перешла к прикроватной тумбочке Тома, где нашла роман Джона Голсуорси, прочитанный наполовину, старый ремешок от часов, пару солнцезащитных очков, вырезку из «Аргуса» о клубе морского плавания и фотографию Тома вместе с его матерью в цветастом платье и отцом возле ратуши после того, как он был приведен к полицейской присяге.

Не знаю, что я надеялась найти. Или не найти. Любовное письмо от тебя? Это было нелепо; Том никогда не пошел бы на такой риск. Но все вышло наружу, и, глядя на вещи Тома вокруг меня на коврике, я увидела, что их не так уж и много. Тем не менее я продолжала копаться в барахле под кроватью, сметая в сторону ненужные носки, неоткрытую коробку с одеждой, носовые платки; моя блузка прилипла ко мне, руки стали серыми от пыли, и я не нашла ничего, что могло бы еще больше подогреть мою ярость.

Затем послышался звук ключа Тома во входной двери. Я прекратила поиски, но продолжала стоять на коленях у кровати, не в силах пошевелиться. Просто слушала, как он зовет меня. Я услышала, как он остановился у порога кухни, представила его изумление, увидев кусочки чайных тарелок на полу. Его голос стал настойчивым:

– Марион! Марион!

Я оглянулась на беспорядок, который произвела. Рубашки, брюки, носки, книги, фотографии – все разбросано по комнате. Окна распахнуты настежь. Гардероб опустел. Содержимое прикроватной тумбочки Тома рассыпано по полу.

Он все еще звал меня, но теперь медленно поднимался по лестнице, словно немного боялся того, что может найти.

– Марион, – звал он, – что случилось?

Я не ответила. Я ждала с совершенно пустым сознанием. Я не могла придумать никакого оправдания тому, что сделала, и при звуке неуверенного голоса Тома весь мой гнев, казалось, сжался в тугой клубок.

Когда он вошел в комнату, я услышала его вздох. Я сидела на полу, глядя на ковер, плотно застегивая блузку. Я наверняка выглядела жалко, потому что его голос смягчился, и он сказал:

– Черт возьми. С тобой все в порядке?

Я решила солгать. Я могла бы сказать, что нас обокрали. Что мне угрожал какой-то хулиган, который ходил по дому, разбивая наши тарелки и разбрасывая вещи Тома по спальне.

– Марион, что произошло?

Он встал на колени рядом со мной, и в его глазах была такая нежность, что я вообще не могла подобрать какие-то слова. Вместо этого я заплакала. Патрик, это было таким облегчением – позволить женщине выбраться на волю. Том помог мне пересесть на кровать, и я села, громко всхлипывая, широко открыв рот и не пытаясь прикрыть лицо. Том обнял меня, и я позволила себе роскошь прижаться мокрой щекой к его груди. Это было все, чего я хотела в тот момент. Слезы забвения капали на рубашку моего мужа. Он ничего не сказал; просто положил подбородок мне на макушку и медленно потер мое плечо.

После того, как я немного успокоилась, он попробовал еще раз.

– Что произошло? – сказал он добрым, но довольно строгим голосом.

– Ты собираешься в Венецию с Патриком. – Я сказала ему в грудь, не поднимая головы, зная, что говорю как вздорный ребенок. Как Милли Оливер, сидящая в луже собственной мочи. – Почему ты мне не сказал?

Его рука замерла на моем плече, и наступила долгая пауза. Я сглотнула, ожидая – вместе с тем надеясь, – что его гнев поразит меня, как волна жара.

– И в этом все дело?

Он снова использовал этот свой голос полицейского. Я знала его из нашего последнего разговора о тебе. Он подавил мелодию, намек на смех, который обычно стоял за всеми его высказываниями. У него есть этот талант, правда, Патрик? Дар быть физически в месте, разговаривать, отвечать, но на самом деле – эмоционально – не быть там вообще. В то время я думала, что это часть обучения полицейских, и какое-то время убеждала себя: Тому нужно так поступать, он ничего не может с этим поделать. Подавление себя было его способом справиться с работой, и это просочилось в его жизнь. Но теперь мне интересно, всегда ли это было его частью.

Я выпрямилась.

– Почему ты мне не сказал?

– Марион, остановись.

– Почему ты мне не сказал?

– Это разрушительно. Очень разрушительно. – Теперь он смотрел вперед и говорил спокойным, монотонным голосом. – Я должен рассказать все немедленно? Ты этого ждешь?

– Нет, но… мы женаты… – пробормотала я.

– А что насчет свободы, Марион? Что об этом? Я думал, что у нас есть понимание. Я думал, что у нас… ну, современный брак. У тебя есть свобода работать, не так ли? У меня должна быть свобода видеть того, кого хочу. Я думал, мы отличаемся от наших родителей. – Он встал. – Я собирался сказать тебе сегодня вечером. Патрик спросил меня только вчера. Он должен ехать в Венецию по работе. Какая-то конференция или что-то еще. Всего несколько дней. И ему нужна компания.

Говоря это, он начал поднимать одежду с пола и складывать ее стопками на кровать.

– Я не вижу проблемы. Несколько дней вдали друг от друга – вот и все. Я не думал, что ты откажешь мне в возможности увидеть мир. Я действительно так не думал.

Он поднял с ковра содержимое прикроватного ящика и положил его на место.

– Во всем этом нет необходимости – не знаю, как это назвать. Истерическое поведение. Ревность. Это то, что есть? Ты бы так это назвала?

Пока ждал моего ответа, он продолжал убирать комнату, закрывая окна, вешая пиджаки и брюки в шкаф, избегая моего взгляда.

Слушая его совершенно ровный тон, наблюдая, как он аккуратно убирает следы моего гнева, я почувствовала нервную тряску. Его хладнокровие пугало меня, и с каждым предметом, который он поднимал с пола, мое чувство стыда за то, что я ворвалась в дом как сумасшедшая, усиливалось. Сумасшедшая женщина – это не я. Я была школьной учительницей, замужем за полицейским. Я не истеричка.

Мне удалось сказать:

– Ты знаешь, что это, Том. То, что сказала Джулия…

Том отряхнул рукава своего лучшего пиджака, который ты подарил ему в день нашей свадьбы. Взяв наручники, он сказал:

– Я думал, мы уладили это.

– Мы… да…

– Так зачем поднимать эту тему снова? – Он наконец повернулся ко мне лицом, и хотя его голос оставался совершенно ровным, но щеки пылали яростью. – Я начинаю задаваться вопросом, Марион, а не у тебя ли грязный ум.

Он захлопнул дверцы шкафа, сдвинул ящик прикроватной тумбочки и поправил коврик. Затем подошел к двери и остановился.

– Давай условимся, – сказал он, – больше не говорить об этом. Я спускаюсь вниз. И хочу, чтобы ты привела себя в порядок. Мы пообедаем и забудем об этом. Хорошо?

Я ничего не смогла сказать. Ничего.

* * *

К тому моменту ты уже понял, что в течение нескольких месяцев я изо всех сил старалась не замечать того, что было между тобой и Томом. Но после того, как Джулия произнесла это слово, отношения моего мужа с тобой начали приобретать острый, пугающий характер. Commeça: сами по себе слова были ужасными – они вызывали внезапное знание, которое полностью исключало меня. И я была так ошеломлена этой правдой, что ничего не могла поделать, кроме как пытаться изо дня в день вести себя как можно более нормально, стараясь не смотреть слишком пристально на ви́дение вас двоих, которое всегда было рядом, как бы мне ни хотелось отвести глаза.

Я решила, что мне не хватает того, что преподаватель грамматики, мисс Монктон, определила много лет назад. Она была права. У меня не было огромной самоотдачи и солидной опоры. Во всяком случае, когда дело дошло до моего брака. И поэтому я выбрала путь труса. Хотя больше не могла отрицать правду о Томе, я предпочла молчание, а не дальнейшую конфронтацию.

Это Джулия пыталась меня спасти.

Однажды днем, в последнюю неделю семестра, когда все дети разошлись по домам, я была в классе, отмывала стаканчики с краской и развешивала мокрые произведения искусства на веревке, которую специально для этого прикрепила к окну. Это давало мне такое удовлетворение, которое, как я предполагаю, испытывала моя мама в дни стирки, видя линию чистых белых подгузников, развевавшихся на солнце. Отлично выполненная работа. О детях хорошо заботятся. И доказательства выставлены на всеобщее обозрение.

Не говоря ни слова, Джулия вошла и села на стол, который из-за ее длинных конечностей сразу показался смехотворно маленьким: она была почти такого же роста, как я. Приложив руку ко лбу, словно пытаясь унять головную боль, она заговорила:

– Все в порядке?

Преамбулы у Джулии почти не было. Никакого обходного пути вокруг этого вопроса. Я должна была поблагодарить ее за это. Но вместо этого я довольно удивленно сказала:

– Все в порядке.

Она улыбнулась, слегка похлопывая себя по лбу.

– Потому что у меня было глупое подозрение, что ты меня избегаешь. – Ее ярко-голубые глаза смотрели на меня. – Мы почти не разговаривали с тех пор, как возили детей в Касл-Хилл, не так ли? Надеюсь, ты простила мою неосторожность…

Прикрепив еще одну картину, чтобы не смотреть на ее вопросительное лицо, я сказала:

– Конечно.

После паузы Джулия вскочила и встала позади меня.

– Они хороши.

Она дотронулась до угла одного из рисунков и внимательно рассмотрела его.

– Руководитель отметил, что посещение музея прошло на очень высоком уровне. Я подумываю о том, чтобы тоже отвести свой класс в следующем семестре.

Когда директор спросил меня о визите, мне пришло в голову сказать ему, что ты – всего лишь некомпетентный мальчишка с множеством художественных претензий и не представляешь, как вести себя в комнате, полной детей. Однако я не смогла солгать, Патрик, несмотря на то что произошло в конце того дня. И поэтому положительно, но кратко отчиталась ему о вашей деятельности и показала некоторые творческие усилия детей. В частности, он восхищался маской Элис. И я не упомянула лужу Милли. Но теперь я не хотела отдавать тебе должное.

– Все было хорошо, – сказала я. – Ничего особенного.

– Пойдем выпить? – спросила Джулия. – Ты выглядишь так, будто тебе это необходимо. Ну давай же. Давай выберемся из этого места.

Она улыбалась, указывая на дверь.

– Не знаю, как ты, но я готова к трудностям.

Мы зашли в уютную таверну в Королевском парке. Стакан Джулии с портвейном и лимоном выглядел в ее руке как-то не так. Я думала, у нее будет половина портера или нечто в этом роде, но она объявила себя рабыней сладкого напитка и купила мне то же самое, пообещав, что мне понравится, как только попробую.

Было что-то удивительно незаконное в этом темном, слегка помятом пабе с его тяжелыми зелеными занавесками и почти черными деревянными панелями в такой ясный день. Мы выбрали мрачную кабинку в почти пустом уютном уголке, и других женщин там не было. Несколько мужчин среднего возраста, выстроившихся вдоль бара, смотрели на нас, пока мы заказывали напитки, но я заметила про себя, что мне все равно. Джулия прикурила мою сигарету, потом свою, и мы обе затянулись и захихикали. Это было похоже на ощущение, что я снова оказалась школьницей в спальне Сильви, только тогда я бы не курила.

– Было весело, – сказала она, – на Замковой горе. Хорошая прогулка с классом.

Я согласилась и сделала несколько глотков портвейна с лимоном, преодолевая тошнотворную сладость этого напитка и наслаждаясь чувством слабости в коленях и теплом, которое он создавал в моем горле.

– Я стараюсь выводить их как можно чаще, – продолжила Джулия. – Нас окружают чудесные пейзажи, а большинство этих детей ничего не видели за пределами Престон-парка.

Я знала, что могу довериться ей.

– Я тоже.

Она приподняла брови.

– Я подумала, что, возможно, у тебя не так.

Я покачала головой.

– Я действительно не знаю, на самом деле…

– Твой муж не любит активного отдыха?

Я рассмеялась.

– Вообще-то, Том в клубе морского плавания. Он ходит каждое утро. Если только у него не утренняя смена: тогда – после работы.

– Он кажется очень дисциплинированным.

– О, так и есть.

Она искоса взглянула на меня.

– Ты к нему не присоединяешься?

Я подумала о Томе, который держит меня в волнах и выносит обратно на берег. Вспомнила то, как легко чувствовала себя в его руках. Затем представила себя со всем его имуществом, разбросанным вокруг меня на полу в спальне, с расстегнутой блузкой и грязными руками. Сделав еще глоток, я сказала:

– Я не очень хорошо плаваю.

– Ты не можешь плавать хуже меня. Все, что я могу, – это грести по-собачьи. – Поставив стакан, Джулия подняла обе руки в воздух, позволила своим запястьям расслабиться и яростно шлепала в никуда, скривив рот в горестной гримасе. – Если бы у меня были уши побольше и хвост, кто-нибудь мог бы бросить мне палку. Хочешь еще?

Я посмотрела на пожелтевшие часы над стойкой. Половина шестого. Том уже должен был быть дома и гадать, где я. «Пусть подождет», – решила я.

– Да, – сказала я. – Почему бы и нет?

В баре Джулия стояла, поставив одну ногу на медные перила, проходившие по низу, и ждала, когда ее обслужат. Мужчина с редкими зубами уставился на нее, и она кивнула, заставив его отвернуться. Затем она посмотрела на меня и усмехнулась. Я была поражена тем, насколько сильной она выглядела, стоя у этого бара, готовая ко всему или к кому угодно. Тонкие черные волосы и рыжая помада выделяли ее, куда бы она ни шла, но здесь она и вовсе казалась маяком. Когда она делала заказ, ее голос был ясным и достаточно громким, чтобы все в уютном доме могли его услышать. Мне было интересно, что она на самом деле думает об этом месте, которое явно не было для нее естественным. Я подумала, что Джулии не место в залитых пивом пабах; по крайней мере, это был не тот мир, в котором она родилась. Я представила, как она росла, катаясь верхом на лошади по выходным, посещала летние лагеря, отдыхала со своей семьей на западных островах Шотландии. Но самое забавное: разница в нашем прошлом меня совсем не беспокоила. Я обнаружила, что ее очевидная независимость, то, как она не боялась выглядеть или звучать иначе, – то, чего я хотела для себя.

Поставив наши напитки на стол, она весело спросила меня:

– Итак, Марион, какая у тебя политика?

Я почти выплюнула ей на колени портвейн с лимоном.

– Извини, – сказала она. – Это неуместный вопрос? Возможно, мне следовало подождать, пока мы выпьем еще несколько бокалов.

Она улыбалась, но я чувствовала, что меня в каком-то смысле проверяют, и это было испытание, которое я очень хотела пройти. Я вспомнила наш разговор за обеденным столом на острове Уайт, Патрик, и, отпив половину своего бокала, сказала:

– Ну что ж. Я считаю, что для начала матери должны иметь возможность ходить на работу. Я за равенство. Имею в виду, между полами.

Джулия кивнула и пробормотала свое согласие, но явно ждала дальнейших откровений.

– И считаю, что этот бизнес по испытаниям водородных бомб ужасен. Ужасен. Я подумываю присоединиться к кампании против него.

Это было не совсем так. По крайней мере, не до того момента, когда я это сказала.

Джулия закурила еще одну сигарету.

– Я отправляюсь в поход на Пасху. У них тоже есть регулярные собрания по этому поводу в городе. Тебе следует пойти. Нам нужна любая возможная помощь, чтобы распространять информацию. Катастрофа близится, а большинство людей больше волнует, во что одеты чертовы члены королевской семьи.

Она отвернулась от меня, в сторону бара, выпустив дым снизу вверх.

– А когда следующий? – спросила я.

– В субботу.

Я помолчала мгновение. Том обещал забрать меня в субботу днем, хотя этот день вы должны были провести вместе. Это было его предложение – способ, как я понимала, загладить вину за путешествие с тобой в Венецию. Ваша поездка была назначена на середину августа, и Том сказал, что до тех пор будет проводить со мной каждую субботу.

– Конечно, – сказала Джулия, – тебя не пустят без свитера Fair Isle и трубки.

– Тогда мне придется сделать все возможное, чтобы заполучить эти вещи, – сказала я. Мы улыбнулись друг другу и подняли бокалы.

– За сопротивление, – сказала Джулия.

Когда Том спросил меня, где я была в тот вечер, я сказала ему правду: это был тяжелый день, и мы с Джулией обсудили его за выпивкой. Он казался почти счастливым, услышав это, несмотря на то что Джулия говорила о тебе.

– Я рад, что ты видишься с друзьями, – сказал он. – Выходишь из дома. Тебе стоит увидеться и с Сильви.

Я ничего не сказала Тому о своих планах на субботу: знала, что он не одобрит мою поездку на политическое собрание. Жены полицейских не должны так поступать. Когда я описала ему свой ужас в связи с недавним заявлением руководителя о том, что все сотрудники должны будут проводить занятия, посвященные тому, как пережить ядерную атаку, он ответил:

– Почему бы им не быть готовыми? – И перешел от хлеба с маслом к торту, который я поставила на стол, пытаясь доказать, что я хорошая и верная жена.

Ты видишь, Патрик, что я была совершенно запутана тогда. Единственное, в чем я была уверена, – так это в том, что хотела больше походить на Джулию. В школе мы вместе обедали, и она рассказала мне о марше, в котором участвовала. Ее щеки покраснели, когда она рассказывала, как все люди: христиане, битники, студенты, школьные учителя, фабричные рабочие, анархисты – собрались вместе, чтобы их голоса были услышаны. В тот холодный весенний день они объединились и отправились из Лондона в центр ядерных исследований в Олдермастоне. Она упомянула подругу Риту, которая шла с ней. Они прошли весь путь, несмотря на унылую погоду и тот факт, что ближе к концу пожалели, что оказались в пабе.

Она засмеялась и сказала:

– Некоторые из них могут быть немного – ну, знаешь – напыщенными. Но это прекрасная вещь. Когда вы идете, вам кажется: что-то делаете. Вы все вместе.

Мне это показалось волшебным, что открывало совершенно новый мир. Я не могла дождаться выходных.

* * *

Наступила суббота, и я настояла на том, чтобы Том все-таки пошел к тебе, сказав, что он не должен тебя подводить, а со мной может провести время в следующие выходные. Он выглядел смущенным, но все равно пошел. У двери он поцеловал меня в щеку.

– Спасибо, Марион, – сказал он, – что ты так хороша во всем.

Он смотрел на мое лицо, вероятно, все еще не зная, воспользоваться моей очевидной щедростью или нет. Я с улыбкой отмахнулась от него.

После того как он ушел, я поднялась наверх и попыталась придумать, какая одежда больше подойдет для собрания местной группы Кампании за ядерное разоружение. Это был теплый июльский день, но мое лучшее летнее платье – светло-мандаринового цвета с кремовым геометрическим принтом – было бы совершенно неуместным. Ничто в моем гардеробе не казалось достаточно серьезным для этого случая. Я видела в газете фотографии марша в Олдермастоне и знала, что Джулия только наполовину шутила, когда упомянула о необходимости свитера Fair Isle и трубки. Очки, длинный шарф и дафлкот, казалось, были униформой участников этого марша, как мужчин, так и женщин. Я посмотрела на пастельные тона и цветочные принты своего гардероба и почувствовала отвращение к себе. Почему у меня не было даже брюк? В конце концов я выбрала один из нарядов, которые регулярно надевала в школу: однотонную темно-синюю юбку и светло-розовую блузку. Взяв кремовый кардиган с большими синими пуговицами, я отправилась навстречу с Джулией.

Когда добралась до Дома собраний друзей, я знала, что мне не нужно беспокоиться о том, как смешаться с ними. У Джулии, очевидно, не было таких опасений: ее нефритово-зеленое платье и оранжевые бусы были легко заметны в толпе. Я пишу «толпа», но в лекционной комнате Дома собраний не могло оказаться больше тридцати человек. В ней были белые стены с высокими окнами в одной из них, и солнечный свет наполнял ее теплом. В глубине холла стоял деревянный столик с чашками и титаном с чаем, застеленный бумажной скатертью. В другой части комнаты висел большой баннер с надписью CND BRIGHTON. Когда я вошла, мужчина, с короткой бородой, в ярко-белой рубашке с аккуратно закатанными до локтей рукавами, встал и начал говорить. Джулия заметила меня и жестом предложила сесть на скамейку рядом с ней. Я подкралась к ней как можно тише, радуясь, что не надела каблуки. Она улыбнулась, похлопала меня по руке и повернулась лицом к мужчине.

Все это было совсем не похоже на религиозное сборище, но в тот субботний день царило чувство тихого благоговения. Для говорящего не было никакого возвышения, на котором можно было бы стоять, не говоря уже о кафедре для чтения проповеди, зато он был ярко освещен солнечным светом, лившимся через окна, и все замолчали еще до того, как он начал свою речь.

– Друзья, спасибо всем, что пришли сегодня. Мне особенно приятно видеть новые лица… – Он посмотрел на меня, и я обнаружила, что улыбаюсь в ответ. – Как вы знаете, мы здесь, чтобы объединиться в борьбе за мир…

Пока он говорил, я заметила, насколько спокойным был его голос и как ему удавалось быть одновременно и непринужденным, и настойчивым. Видимо, это было как-то связано с его позой, с тем, как он слегка отклонялся назад, когда говорил, улыбался и позволял своим словам литься спокойно, без драматических жестов или криков, которых я ожидала. Он излучал уверенность, как и большинство людей в комнате; по крайней мере, мне так показалось. То, что он сказал, было настолько очевидно разумным, что я с трудом понимала, как с этим можно не согласиться. Конечно, выживание важнее демократии или даже свободы. Конечно, было бессмысленно спорить о политике перед лицом разрушений, которые нанесла бы ядерная атака. Конечно, следует немедленно прекратить испытания водородной бомбы, вызывающей рак. Он рассказал, как Британия может вести мир за собой.

– В конце концов, не мы одни следуем в этом направлении, – заявил он, и все захлопали. – Нас поддерживают многие великие и прекрасные мужчины и женщины. Бенджамин Бриттен[55], Э. М. Форстер[56] и Барбара Хепворт[57] – лишь некоторые из имен, которые, я с гордостью могу сказать, поддержали своими голосами нашу кампанию. Но наше движение не может позволить себе расслабляться. Мы рассчитываем на широкую поддержку таких мужчин и женщин, как вы. Поэтому, пожалуйста, возьмите как можно больше листовок и распространите их как можно шире. Оставьте их в пабе, в классе, в церкви. Без вас ничего не получится. С вами возможно многое. Возможны перемены, и они произойдут. Мы запретим бомбу!

Пока он говорил, слушатели энергично кивали, поддерживая оратора, шепотом соглашались с ним, но лишь одна женщина что-то выкрикивала, и делала она это в странные моменты. Я заметила, что на лице оратора промелькнула боль, когда она закричала:

– Слушайте, слушайте! – При словах «Заберите свои листовки у Памелы, которая сидит за чайным столом». Памела слегка помахала рукой, затем погладила свои тугие кудри. «Конечно, после чая», – добавила она, и все засмеялись.

На мгновение я представила, как тебе будет приятно, что я стала частью чего-то, в чем была задействована такая уважаемая группа писателей и художников. Ты познакомил меня и Тома с произведениями людей, которых упомянул оратор, и я знала, что ты будешь гордиться, увидев, что я сижу здесь и слушаю эту речь. Ты гордился бы тем, что я по-своему отстаивала то, во что верила. Ты мог бы даже помочь мне, подумала я, убедить Тома, что он тоже должен этим гордиться.

Но я знала, что подобное взаимопонимание между нами невозможно. Я бы никогда не рассказала тебе об этом дне. Это был мой секрет. У вас с Томом были свои секреты, а теперь свой был и у меня. Небольшой, довольно безобидный секрет, зато мой собственный.

Мы взяли листовки, и Джулия предложила прогуляться по набережной. По мере того как мы приближались к морю, вокруг нас все громче кричали продавцы, которые настойчиво предлагали свои товары толпам гуляющих: всевозможные бургеры, свежие устрицы, моллюски, улитки, непристойные открытки, мороженое, солнцезащитные шляпы, леденцы на палочке, держатели рулонов туалетной бумаги с пикантными надписями. Дойдя до набережной, мы прислонились к перилам и наблюдали за тем, что происходило внизу, на пляже. После мягкого света Дома собраний яркое солнце ослепляло словно пощечина. За защитными полосами семьи поедали свои бутерброды и пирожные с кремом; дети плакали и просились зайти в море, а потом плакали, чтобы выйти на берег; молодые люди в цветастых рубашках сидели группами и пили пиво, а молодые женщины в черном пытались читать романы в лучах солнца; маленькие девочки визжали у кромки воды, заправляя юбки в трусики; дамы в платках молча сидели в шезлонгах, стоявших вдоль тротуара, и посматривали на все это.

Это было совсем не похоже на то, что я видела тем утром, когда впервые встретилась с Томом на уроках плавания. Было бесконечно шумно: грохот монет из игрового зала, выстрелы в тире, смех и музыка из бара, беспорядочные выкрики. Я снова вспомнила выражение лица, которое было у Тома там, наверху лестницы: бледное и почти детское – и поняла, что это был единственный раз, когда он показал мне свою слабость. Я посмотрела на Джулию, которая прикрывала глаза от солнца и улыбалась хаосу на пляже, и у меня возникло внезапное желание рассказать ей все. Мой муж боится высоты. И он также сексуально ненормален. Я думала, что смогу сказать ей все это и она не будет шокирована или возмущена; я могла бы даже сказать все это, не опасаясь разорвать нашу дружбу.

– Давай зайдем в воду, – сказала Джулия, закидывая сумку с листовками за плечо. – Я хочу охладить ноги, иначе они взорвутся от этой жары.

Позволяя яркому свету немного затуманить мое зрение, я последовала за ней по гальке. Мы вместе ковыляли до кромки воды, хватаясь за локти друг друга. Джулия расстегнула сандалии, и я посмотрела на жесткий блеск волн.

Я поняла, что мне хочется войти в воду и снова позволить морю удерживать меня, смыть весь шум пляжа, охладить обожженную кожу и заставить мысли остановиться. Я скинула туфли и не задумываясь полезла под юбку, чтобы расстегнуть чулки. Джулия уже вошла в воду, она оглянулась на меня и ахнула.

– Ты чертовка! Что, если кто-нибудь из школьников увидит?

Но я не придала этому значения, а сосредоточилась на сиянии моря; и какофония пляжа отступила, когда я вошла в воду. Я не спотыкалась о камни и не колебалась, как с Томом. Просто вошла, едва чувствуя шок от прикосновения к воде, подол моей юбки впитывал ее, пока я не оказалась в ней по пояс. И все же я пошла дальше, не сводя глаз с горизонта.

– Марион!

Голос Джулии звучал очень далеко. По мере того как заходила глубже, я думала о том, что море может сбить меня с ног или даже утопить. Ток бегал вокруг моих ног, заставляя меня раскачиваться взад-вперед. Но сейчас это не казалось угрозой. Это было больше похоже на игру. Позволяя телу расслабиться, я покачивалась на волнах. Я вспомнила, каким упругим было тело Тома в тот день. Он двигался вместе с волнами. Возможно, я могла бы сделать то же самое.

Отрывая ноги ото дна, я подумала: он научил меня плавать, а что толку? Лучше было бы вообще никогда не заходить в воду.

Я снова услышала голос Джулии.

– Марион, что ты делаешь?! Марион, вернись!

Мои ноги коснулись дна, и я увидела, что она стоит на мелководье, положив руку на лоб.

– Вернись! – крикнула она, нервно смеясь. – Ты пугаешь меня.

Она протянула руку. Я подошла к ней, моя мокрая юбка прилипала к бедрам, вода капала с моих пальцев, когда они соприкоснулись с ее. Как только она дотянулась до моей руки, тут же притянула меня к себе, обнимая своими горячими руками. Я почувствовала ее дыхание с запахом сладкого чая, когда она сказала:

– Если хочешь плавать, тебе понадобится костюм. В противном случае тебя увидит спасатель.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла. Задыхаясь и дрожа одновременно, я положила голову ей на плечо.

– Все в порядке, – сказала Джулия. – Я с тобой.

* * *

Ты прислал открытку из Венеции. И это не была фотография одного из классических видов площади Сан-Марко или моста Риальто. В поле зрения не было ни канала, ни гондольера. Ты прислал мне репродукцию сцены из цикла Карпаччо «Легенда о святой Урсуле»: прибытие английских послов – карточку с изображением двух молодых людей в колготках томатного цвета и куртках с меховыми воротниками, облокотившихся на перила; с экстравагантными кудряшками, закрывающими плечи, и сидящего у одного из них на руке сапсана[58]. Меня поразило, что эта пара была одновременно и наблюдателями, и позерами: наблюдающими и, несомненно, осознающими, что за ними также наблюдают. На обороте ты написал: «Этот художник дал свое имя ломтикам холодной говядины, которые тут едят. Грубые, волнующе красные, тонкие, как кожа. Венеция слишком прекрасна, чтобы ее можно было описать. Патрик». Ниже Том приписал: «Путешествие долгое, но все порядке. Отличное место. Скучаю по тебе. Том». Ты рассказал все, а Том – абсолютно ничего. Я чуть не рассмеялась от этого контраста.

Она пришла через несколько дней после твоего возвращения, и я без промедления сожгла ее.

Вы уехали в пятницу утром, в середине августа. Том позаимствовал один из твоих чемоданов, который всю неделю тщательно собирал: вынимал вещи и складывал обратно. Он взял с собой и свадебный костюм, положил его тайно, в последнюю минуту, потому что я не видела, как он это сделал. Костюм исчез из нашего шкафа, и я потрогала пустую деревянную вешалку, на которой он висел с марта. Он также взял в библиотеке путеводитель по Италии. Я сказала ему, что это бессмысленно, потому что ты бывал там много раз раньше и, как я знала, сам будешь путеводителем для Тома. Разве ты уже не рассказывал нам обоим много раз о чудесах вапоретто[59] и о том, что непременно нужно посмотреть в Галерее Академии[60]?

Тем не менее я просмотрела в этом путеводителе раздел о Венеции. Том сказал мне, что не знает, где вы остановитесь и чем займетесь, когда приедете туда. Это, конечно, зависело от тебя. Он улыбнулся и сказал:

– Думаю, я просто поброжу немного один. Патрику придется работать.

Но я знала, что ты ничего подобного не допустишь. Просматривая путеводитель, я предположила, что ты обязательно покажешь Тому основные достопримечательности в первый же день. Вы, возможно, постоите в очереди, чтобы подняться на Колокольню за видами, которые, как говорилось в книге, стоили ожидания; выпьете кофе во «Флориане» и будете знать, – даже не заглядывая в книгу, – что не стоит заказывать капучино после одиннадцати утра; ты сфотографируешь Тома на мосту Риальто; возможно, даже завершишь ваш день поездкой на гондоле, вы двое будете плыть бок о бок по тому, что в книге называется «славными водными путями города». «Ни одно путешествие, – продолжал гид, – не обходится без прогулки на гондоле, особенно молодоженов».

С тех пор я и сама побывала в Венеции. Я ездила в сентябре этого года, то была организованная поездка в оперу в Верону с кучей незнакомцев, в основном моего возраста, которые путешествовали одни, как и я. Уже много лет мы с Томом отдыхаем раздельно, и я всегда отшучиваюсь от вопросов о местонахождении моего мужа во время путешествий. О, говорю я, он ненавидит оперу. Или сады. Или старинные дома. В зависимости от темы поездки.

Я не сказала Тому, что визит в Верону включал однодневную поездку в Венецию. Венеция – одно из многих слов, которые мы не произносим вслух с тех пор, как ты взял его туда. Я много раз представляла это раньше, но ничто не могло подготовить меня к деталям этого места, к тому, как все красиво, даже водосточные трубы, переулки и водные автобусы. Все. Я блуждала по городу в одиночестве, моя голова была заполнена видениями с участием вас двоих. Я видела, как вы подходили к вокзалу Санта-Лючия, выходили из поезда на солнечный свет, словно кинозвезды; как вместе скользили по мостам и ваши отражения мерцали в воде внизу; как вы стояли рядом на набережной в ожидании вапоретто. В каждой calle[61] и sotoportego[62] я представляла вас парой, стоящей ко мне спиной, ваши головы наклонены друг к другу. Ты бы смотрел на Тома с новой страстью в этом странном и великолепном городе, любил, как светлые волосы и рост выделяли его из темной, ловкой венецианской толпы. В какой-то момент мне захотелось плакать, когда я сидела на прохладных ступенях Санта-Мария-делла-Салюте[63] и смотрела, как пара сегодняшних молодых людей вместе читают путеводитель, нежно придерживая край страницы, делясь информацией. Я в сотый раз задумалась, где ты был и что с тобой происходило. Я даже разыскала Карпаччо в Академии и долго смотрела на двух мужчин с картины «Английские послы». Я почти слышала твой голос, когда ты рассказывал обо всем Тому. Я могла представить серьезное выражение его лица, когда он пил. Я ходила, в испарине, и задавалась вопросом, что я делаю. Зачем я, одинокая женщина шестидесяти лет, пытаюсь пройти по шагам своего мужа и его любовника в чужом городе? Было ли это своего рода паломничеством? Или, может быть, способом навсегда распрощаться с призраками из 1958 года?

Оказалось, что все было не так. Напротив, это был катализатор. Давно пора, возможно, слишком поздно, но тем не менее катализатор. Вскоре после этого я предприняла то действие, которое планировала годами: я разыскала тебя. Я вернула тебя.

В субботу вас обоих не было, я провела бо́льшую часть дня в постели после бессонной ночи, в голове проносились фразы и изображения из путеводителя. Чтобы поверить, нужно испытать спокойствие города, полностью построенного на воде. В прерывистом сне мне виделось, что я плыву на гондоле далеко в море, пока вы двое машете мне рукой с берега. Добраться до тебя было невозможно, потому что во сне я была там, где мы с тобой начали: я не умела плавать и боялась заходить в воду.

Около шести часов я заставила себя встать и одеться. Я старалась не смотреть на пустое место в шкафу, где раньше висел костюм Тома, или на то место у двери, где обычно стояли его туфли. Неимоверным усилием воли – а может быть, просто от усталости – я думала только о портвейне с лимоном, которые ожидали меня. Болезненный первый глоток, жгучий привкус. Я договорилась о встрече с Джулией, чтобы выпить в таверне «Королевский парк», и пригласила Сильви присоединиться к нам. Когда я спросила ее, она выглядела взволнованной; это будет первое расставание с ее маленькой девочкой, Кэтлин, которой было всего несколько недель от роду. Она останется на вечер наедине со свекровью. У Кэтлин были черные волосы Роя и слегка выпуклые глаза, и, когда мы встретились, меня поразило, что Сильви уже разочарована в своей дочери. Она говорила о ребенке в такой манере, как если бы он был уже полностью сформированной личностью, способной сознательно игнорировать намерения матери.

– Ой, – сказала Сильви, когда я держала Кэтлин и девочка заплакала, – она ищет внимания.

С самого начала это была битва между Сильви и ее дочерью.

Я пришла в паб намеренно рано, чтобы успеть выпить, прежде чем Сильви начнет задавать вопросы о местонахождении Тома, хотя это означало, что мне пришлось сидеть в одиночестве, выдерживая взгляды завсегдатаев. Выбрав кабинку, в которой мы с Джулией сидели в тот вечер после школы, я устроилась в углу. Сделав первый глоток, я позволила себе снова подумать о вас двоих: представляла, как вы едите спагетти на какой-нибудь залитой солнцем террасе. Я бы отпустила Тома, сказала я себе. Я бы позволила ему. И теперь мне придется с этим жить.

Вошла Сильви. У нее были уложены волосы специально для этого случая – ни одна прядь не была неуместной – и много макияжа: ярко-синие металлические полосы на веках, жемчужно-персиковый цвет на губах. Я догадалась, что это попытка скрыть усталость. На ней были белый макинтош с поясом, несмотря на теплый вечер, и узкий свитер лимонного цвета. Наблюдая, как она подходит, я только сейчас осознала, как сильно она отличается от Джулии, и забеспокоилась, что они вообще могут не поладить.

– Что ты пьешь? – спросила Сильви, подозрительно глядя на мой стакан, и засмеялась, когда я ей ответила. – Думаю, моя тетя Герт очень любит портвейн с лимоном. Но что за черт? Я попробую.

Она села напротив меня и чокнулась своим стаканом о мой.

– Давай за… побег.

– За побег, – согласилась я. – Как Кэтлин?

– Купается во внимании, которое может обеспечить ей мать Роя. Который на самом деле очень увлечен мной с момента рождения ребенка. Единственное, что я могла сделать бы лучше, – это родить мальчика. Но, поскольку Кэт очень похожа на Роя, это не проблема. – Она снова подняла стакан. – За девочек, а?

– За девочек.

Мы выпили. Затем Сильви сказала:

– Эта Джулия… Что она любит? Только я не привыкла общаться с учителями. Кроме тебя, конечно.

– С тобой все будет в порядке, Сильви, – сказала я, игнорируя ее вопрос и допивая свой стакан. – Хочешь еще один?

– Я едва допила этот. Ужасно. Лучше возьму стаут.

Когда я встала, чтобы пройти к бару, Сильви схватила меня за запястье.

– Ты в порядке? Я слышала, что Том уехал с этим, с Патриком.

Я смотрела на нее.

– Папа упомянул об этом.

– О чем?

– Я только спрашиваю. Он кажется богатым, вот и все. Я имею в виду, оставляя тебя наедине с собой.

– Разве парень не может уехать с другом на несколько дней?

– Я ничего не сказала, не так ли? Просто ты не в духе.

В этот момент появилась Джулия. Я глубоко вздохнула, увидев, что она приближается к нам, слегка размахивая руками и улыбаясь. Она тронула меня за руку и протянула руку Сильви.

– Ты, стало быть, Сильви, – сказала она. – Приятно познакомиться.

Сильви секунду смотрела на руку Джулии, прежде чем безвольно взяла ее.

– Все в порядке? – спросила Джулия и повернулась ко мне: – Тогда закажем напитки?

– Я возьму половину портера, – сказала Сильви. – Это ужасно.

Когда мы все сидели и пили, Джулия спросила Сильви о Кэтлин, и Сильви, казалось, понравилось рассказывать ей, какой занозой в заднице была ее дочь.

– Имейте в виду, – добавила она в конце, – девочка ничто по сравнению с моим мужем, – и начала снова перечислять недостатки Роя, хотя репетировала эти разговоры со мной много раз. Он был ленив. Он слишком много пил. Он не помогал с младенцем. Он отказывался продвигаться по службе. Его ничто не интересовало, кроме машин. Он был слишком привязан к своей матери. Однако, как всегда бывало, когда Сильви нападала на Роя, она говорила эти вещи с таким оживлением и с такой широкой улыбкой на лице, что не оставалось никаких сомнений: именно за все это она его и любит.

Джулия слушала, время от времени кивая в знак поддержки. Когда Сильви закончила, Джулия спросила голосом, который, как я догадалась, не был таким уж невинным:

– Так зачем ты вышла за него замуж, Сильви?

Сильви смотрела на Джулию ничего не выражающим лицом. Затем допила свой стаут, потянула за прядь волос, которая закручивалась у нее на шее, и тихо спросила:

– Вы хотите знать правду?

Джулия сказала, что да, и мы обе наклонились вперед, когда Сильви поманила нас одним пальцем.

– Он очень-очень внимателен, – сказала она, – в спальне.

Сначала Джулия выглядела немного смущенной, но, когда я начала хихикать, а Сильви прикрыла рот, чтобы не рассмеяться, Джулия засмеялась так громко, что люди в пабе повернулись, чтобы взглянуть на нас.

– Он неотразим, не так ли, Марион? – сказала Сильвия, печально глядя в свой стакан. – Ты знаешь, каково это. Когда они доберутся до тебя, пути назад уже не будет.

Джулия выпрямилась.

– Ты не думаешь, даже если понимаешь, что это плохо?

– Говорю тебе: назад дороги нет, – сказала Сильви, глядя прямо на меня.

Незадолго до закрытия паба в дверном проеме уютной комнаты появился Рой. Я заметила его раньше, чем Сильви, и видела его лицо, когда перед ним предстала сцена: три пьяные женщины в будке, хихикающие, а вокруг них валяются пустые стаканы.

– Похоже, здесь настоящая вечеринка, – сказал он, положив руку Сильви на плечо.

Она вздрогнула.

– Сильви. Марион. – Рой кивнул мне. – А это кто?

Он с любопытством смотрел на Джулию. Когда она протянула ему руку, я заметила, что та немного дрожит. Ее голос был абсолютно ровным, когда она сказала:

– Джулия Харкорт. Рада встрече с вами. А вы…

– Муж Сильви.

– Ой! – с притворным удивлением сказала Джулия. – Она все нам рассказала о тебе.

Рой проигнорировал этот комментарий и повернулся к Сильви.

– Ну давай же. Я провожу тебя до дома.

– Разве ты не хочешь выпить? – спросила Сильви несколько заплетающимся языком. – Обычно ты хочешь.

– Как дела, Рой? – спросила я, пытаясь спасти ситуацию.

– Потрясающе, спасибо, Марион, – сказал Рой, все еще глядя на жену.

– А как Кэтлин?

– Она – маленькое сокровище. Не так ли, Сильви?

Сильви сделала большой глоток и сказала:

– Таверна еще даже не закрывается, черт возьми.

Рой широко развел руками в явно беспомощном жесте.

– Но я все равно здесь. Давай надевай пальто. Твоя дочь ждет тебя.

Теперь лицо Сильви стало ярко-розовым.

– Почему бы тебе не выпить с нами, Рой? – Я попробовала еще раз. – А после пойдем все вместе.

– Я принесу, – сказала Джулия, вставая. – Что тебе заказать, Рой?

Он сделал шаг в сторону, преграждая путь Джулии.

– Все в порядке, дорогая. Спасибо в любом случае.

Джулия и Рой посмотрели друг на друга. Она выглядела настолько выше его, что мне пришлось подавить смешок. «Только попробуй встать у нее на пути», – подумала я. Хотелось бы мне на это посмотреть.

Сильви бросила свой стакан.

– Простите, девочки, – пробормотала она и стала надевать пальто. Ей потребовалось несколько попыток, чтобы найти рукав, и никто ей не помог. Когда она посмотрела на меня, ее глаза были такими мутными, что я подумала, не собирается ли она заплакать.

Взяв жену за руку, Рой повернулся ко мне и сказал:

– Я слышал, что твой Том в Венеции. Наверно, хорошо иметь такого друга, кого-нибудь, кто водил бы тебя по всяким интересным местам.

Сильви толкнула Роя в плечо.

– Давай, – сказала она. – Если мы уходим, то двигайся.

Из двери она смиренно помахала нам с Джулией.

Когда они ушли, Джулия посмотрела в свой стакан и печально засмеялась.

– Он немного… деспотичный, не так ли?

– Он ничего о ней не знает, – сказала я, удивленная злобой в собственном голосе. Меня внезапно возмутило поведение Роя. Я хотела бежать за ними и кричать на него: «Она поймала тебя в ловушку! Она даже не была беременна, когда ты женился на ней! Как ты мог быть таким глупым?».

Но Джулия положила руку мне на локоть и сказала:

– Не знаю. Они кажутся очень гармоничными. И, в конце концов, он неотразим.

Я хотела рассмеяться, но почувствовала, что готова заплакать и не могу выдавить из себя даже улыбку. Джулия, должно быть, заметила мое настроение, потому что сказала:

– Приходи ко мне выпить. Можем прогуляться по парку.

Ночь была теплой и тихой. Мои ноги, казалось, несли меня вниз по склону без особых усилий после всего выпитого, и, когда мы проходили через сложный портик, Джулия просунула свою обнаженную руку под мою. Чайки время от времени кричали с крыш, когда мы бродили по темным дорожкам Королевского парка. Я чувствовала невозможно сладкий запах жимолости и цветов апельсина, смешанный с несвежей едой и пивом из мусорных баков парка. Мы молча шли по выжженной летней траве и остановились у розария. Слабый свет одной из немногих ламп парка освещал цветы темно-малиновым цветом, и меня поразило, что этот цвет был похож на чьи-то внутренности. Возможно, мои собственные внутренности. Таинственный и изменчивый. Джулия поднесла цветок к лицу и вдохнула; я смотрела, как лепестки касаются ее бледной кожи, а ее губы почти соприкасаются с цветком.

– Джулия, – сказала я, подходя к ней, – я не знаю, что делать с Томом.

Мы посмотрели друг на друга. Джулия покачала головой и тихонько засмеялась.

– Он тоже не знает, что делать стобой? – тихо спросила она.

– То, что ты сказала, – начала я, – о Патрике…

Но я не смогла продвинуться дальше, и наступила небольшая тишина.

– Нам не нужно говорить об этом, если не хочешь, Марион.

– То, что ты сказала, – я попробовала еще раз, закрыв глаза и глубоко вздохнув, – это правда, и думаю, что это правда и о Томе.

– Ты не должна рассказывать, – сказала она.

– Они в Венеции. Вместе.

– Ты сказала, – Джулия вздохнула, – у мужчин есть свобода. Даже у женатых.

Я уставилась в землю.

– Давай сядем, – сказала она и повела меня к участку черной лужайки под ивой.

Я не плакала, Патрик. Я чувствовала себя удивительно легко. То, что я высказалась, облегчило мне жизнь. И вот теперь, когда начала отпускать слова, я не могла остановиться. Мы сели на траву, и я рассказала ей все: как я познакомилась с Томом, как он научил меня плавать, сделал предложение в твоей квартире, что я видела, как вы смотрели друг на друга на острове Уайт. Предупреждения Сильви. Все вышло именно так. В середине моего рассказа Джулия откинулась назад и вытянула руки над головой, и я сделала то же самое, но все же не остановилась. Мои слова растворились в темноте. Было так приятно говорить, позволяя всему этому уплывать вверх, в ветви дерева. Я ни разу не взглянула на Джулию, когда говорила, зная, что это заставит меня дрогнуть или солгать. Вместо этого я смотрела на мерцание лунного света между листьями.

Когда я закончила, Джулия долго молчала. Я почувствовала ее плечо рядом со своим и повернулась, чтобы посмотреть на нее, надеясь на ответ. Не глядя мне в глаза, она взяла меня за руку и сказала:

– Бедная Марион.

Я подумала о том, как сильно она держала меня на пляже, и желала, чтобы она повторила это снова. Но она только повторила:

– Бедная Марион.

Затем она села, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– Знаешь, он не изменится.

Я смотрела на нее с открытым ртом.

– Мне жаль говорить тебе об этом, но это действительно самое доброе, что я могу сделать. – Ее голос был твердым и чистым.

Уперевшись локтями, я начала протестовать, но Джулия прервала меня.

– Послушай меня, Марион. Я знаю, что он обманул тебя, и это больно, но он не изменится.

Я не могла поверить, что она говорила об этом так серьезно. Я сказала ей то, в чем едва ли осмеливалась признаться себе, не говоря уже о ком-либо еще, и вместо того чтобы утешить, она, казалось, восстает против меня.

– Я знаю, что это сложно. Но для вас обоих будет лучше, если вы примете это.

Она посмотрела в темноту.

– Но это его вина! – сказала я, чуть не расплакавшись.

Джулия тихонько засмеялась.

– Возможно, ему не стоило жениться на тебе…

– Нет, – сказала я, – конечно, стоило. Я рада, что он женился на мне. Это то, чего он хотел. Чего мы оба хотели. И он может измениться, – пробормотала я, – не так ли? Со мной рядом. Он может получить… помощь, да? И я могу ему помочь…

Джулия встала, и я заметила, что у нее дрожат руки. Очень тихим голосом она сказала:

– Пожалуйста, не говори таких вещей, Марион. Это неправда.

Я встала к ней лицом.

– Что ты знаешь об этом?

Она посмотрела на землю. Но мой гнев вспыхнул, и я повысила голос.

– Он – мой муж! Я – его жена. Я знаю, что правда, а что – нет.

– Может быть, но…

– Все это… ложь. Неправильно то, что он делает. Он виноват.

Джулия глубоко вздохнула.

– Если это так, – сказала она, – то я тоже ошибаюсь.

– Ты? – спросила я. – Что ты имеешь в виду?

Она ничего не ответила.

– Джулия!

Она тяжело вздохнула.

– Боже праведный. Разве ты не знаешь?

Я не могла говорить. В тот момент я понятия не имела, что чувствую.

– Серьезно, Марион. Ты должна открыть глаза. Ты слишком умна. Это пустая трата времени.

И она ушла прочь, крепко сжав руки по бокам и склонив голову вниз.

* * *

Джулия. Я писала ей много раз за эти годы в надежде, что она простит меня. Я держала ее в курсе всех своих дел – по крайней мере, тех, которые, как я знала, она одобрит. Становлюсь заместителем главы в школе Святого Луки. Начинаю школьную группу CND[64]. Я делилась своими мыслями о женском движении (хотя никогда не ходила на марш и не сжигала свой лифчик, я посещала вечерние курсы в Университете Сассекса по феминизму и литературе и нашла это увлекательным). Я никогда не упоминала в этих письмах ни Тома, ни тебя. Но, думаю, она знает, что произошло и что я сделала. Иначе почему ее ответы так поверхностны даже сейчас? С каждым письмом я надеюсь на какие-то откровения или вспышку юмора, который мне так нравился. Но все, что получаю, – это новости о ее последних прогулках, ремонте ее дома и сада, а также сочувственные, но формальные заявления о том, как сильно она скучает по преподаванию.

Иногда думаю, что, если бы я проявила бо́льшую смелость, Джулия все еще была бы моей близкой подругой и находилась бы здесь, чтобы помочь мне должным образом ухаживать за тобой. Как бы то ни было, мне очень сложно сажать тебя на туалет и снимать с него, хотя ты, должно быть, весишь меньше, чем я сейчас. Твои руки тонкие, как у юной девушки, а ноги – сплошные кости. И поэтому я не хочу рисковать. Каждое утро я встаю в пять тридцать, чтобы сменить твои непромокаемые штаны и прокладку от недержания мочи, которые ты носишь постоянно. Медсестра Памела говорит, что мы должны снимать эту ужасную одежду хотя бы в ночное время, но она не понимает, как мало Том готов помогать, а я не собираюсь говорить ей об этом, зная: это будет означать, что она поставит под сомнение пригодность нашего дома в качестве базы для ухода за тобой. Хотя я недостаточно сильна, чтобы поднять тебя, Патрик, но чувствую себя все еще вполне дееспособной. Знаю, что справлюсь с этой задачей. Мое собственное тело, хоть потенциально и находится на грани дряхлости, на самом деле работает довольно хорошо, учитывая, что я никогда в жизни не делала намеренно никаких упражнений. Полагаю, в классе я была довольно активна. В последнее время замечаю боль и скованность в странных местах: в костяшках пальцев, в паху, на тыльной стороне лодыжек. Но это, скорее всего, из-за заботы о тебе. Смена простыней каждый день, поворот твоего тела, чтобы умыть, потягивания, чтобы надеть чистую пижаму или поднести еду ко рту. Все эти вещи имеют последствия.

За столом у окна, на ужасной скатерти матери Тома, в четыре тридцать утра воскресенья, ощущая запах вчерашнего пота и алкоголя на своей коже, с пересохшим горлом, в тишине из-за отсутствия Тома, со словами Джулии в голове, я написала письмо, запечатала его в простой конверт, нацарапала адрес на лицевой стороне, наклеила марку, пока не успела передумать, подошла к почтовому ящику на углу улицы и опустила его в щель. В том падении была чистота. Я услышала, как письмо с мягким шлепком легло поверх другой почты. Я не думала о последствиях того, что написала. На протяжении многих лет я говорила себе: все, что я хотела сделать, – это напугать тебя. Я представила, что ты, возможно, получишь предупреждение от своего босса, тебе запретят видеться с детьми, в худшем случае потеряешь работу. Но я, конечно, знала о сексуальных скандалах из газет, как и то, что местная полиция делает все возможное, чтобы восстановить свою запятнанную репутацию после коррупционного скандала в начале года.

Но я чувствовала себя очень-очень уставшей и не могла думать ни о чем, кроме горячего чая, который выпью по возвращении домой, и мягкой постели, в которой буду лежать свернувшись калачиком, пока Том не вернется.

Вот что я написала, Патрик.

Мистеру Хоутону

Главному хранителю западного искусства

Брайтонский музей

и художественная галерея Черч-стрит

Брайтон

Уважаемый мистер Хоутон,

я пишу, чтобы привлечь ваше внимание к одному неотложному делу.

Поскольку я понимаю, что г-н Патрик Хэзлвуд, хранитель западного искусства в вашем музее, в настоящее время проводит у вас вечера по оценке произведений искусства для школьников, полагаю, что в ваших интересах знать, что г-н Хэзлвуд – сексуальный извращенец, который виновен в совершении актов грубой непристойности с другими мужчинами.

Я уверен, что вы разделите мою озабоченность этой новостью и сделаете все возможное, чтобы сохранить как безопасность детей, так и хорошую репутацию музея.

Искренне Ваш,

Друг.

4

Тюрьма Уормвуд-Скрабс, февраль 1959 года

Мои пальцы так замерзли, что я могу держать ручку всего несколько секунд. Слово, еще одно, потом еще и еще. А затем я должен сесть на руки, чтобы запустить в них кровообращение. Сами чернила могут скоро замерзнуть. Если они замерзнут, лопнет ли перо? Будет ли это место обезображено даже моей ручкой?

Но я записываю слова на странице. Это уже что-то. Здесь это почти все.

С чего начать? С того момента, как полицейский постучал в мою дверь в час ночи? С ночи в камере полицейского участка Брайтона? С Миссис Марион Берджесс в суде, охарактеризовавшей меня как «очень изобретательного» человека? С хлопнувшей двери фургона после того, как его вывели из дока? С хлопанья каждой двери с тех пор?

Начну с Берта. С Берта, который подарил мне этот писательский дар. Все, что ты хочешь спрятать, говорит Берт, я могу спрятать. Никто ничего не поймет.

Откуда он знает, чего я хочу? И все же он это делает. Берт все знает. Его голубые глаза вполне могут видеть сквозь стены. Он самый опасный и могущественный заключенный в секторе Д, и он, как он сам утверждает, – мой друг.

Это потому, что Берт любит слушать «образованных ублюдков» вроде меня.

Как только меня выпустили из ассоциации, Берт представился мне. Я собирал жалкие объедки, которые они называют обедом (капуста, вываренная до прозрачности, шарики неопределимого мяса), когда кто-то в очереди почувствовал необходимость подтолкнуть меня вперед со словами: «Двигайся, педик». Не самое оригинальное из оскорблений, и я был готов опустить голову и сделать в точности так, как меня просили. Эта стратегия помогла мне пережить последние три месяца без особых осложнений.

Затем рядом со мной образовался Берт.

– Слушай, ублюдок. Этот человек – мой друг. А мои друзья – не педики. Понял?

Его голос был низким, а щека побледнела.

Впервые я посмотрел прямо перед собой, когда подошел к столу. Я последовал за Бертом, который каким-то образом сообщил, что это его желание, не произнеся ни слова и даже без единого жеста. Когда мы сели со своими подносами, он кивнул в мою сторону.

– Слышал о твоем деле, – сказал он. – Дьявольская свобода. Они сделали с тобой то же, что и со мной.

Я не возражал ему. Возможно, из-за того, что я не ношу «пудру» (мука с кухни) и «лак для ногтей» (краска с уроков рисования), Берт считает меня нормальным человеком. Многие из присутствующих здесь меньшинств очень и очень откровенны. Полагаю, они думают, что могли бы провести время как можно лучше. Серые шерстяные накидки, которые мы носим зимой, – с застежкой на шее, длиной до талии, – действительно производят довольно театральный эффект, особенно когда их перекидывают через одно плечо. Так почему бы не использовать их по максимуму? Я и сам немного соблазнился. Видит бог, это лучшая вещь в тюремном гардеробе. Но от старых привычек, как говорится, трудно избавиться. Итак, Берт как никто другой был обманут. А ни один человек не противоречит Берту.

Я знал о нем еще до того, как он представился. Он табачный барон. Каждую пятницу он собирает с мужчин дань за сигареты, которые выдает им по огромной процентной ставке. Смотреть там особо не на что. Невысокий, рыжеволосый, крепкий. Татуировки на обоих предплечьях, но он сказал мне, что это была ошибка молодости, о которой он теперь сожалеет.

– Сделал их на Пикадилли, – сказал он, – после первой отсидки. В тот раз получил тысячу. Думал, что я король или что-то в этом роде.

Но Берт – прирожденный лидер. Это есть в его мягком, тихом голосе. В его лице. В том, как он стоит, будто растет из земли, уверенный в своем праве на существование, как любое дерево. В том, как он дружит с людьми, которые в нем нуждаются, вроде меня, и затем максимально использует их. Итак, Берт согласился спрятать эту тетрадь. Он сам мне сказал, что не умеет читать. И зачем ему лгать?

Он говорит: все, что мне нужно сделать взамен, – это говорить. Как и положено образованному ублюдку.

Я много думал о бритвенных лезвиях. И перчатках без пальцев. Считаю, эти два вопроса могут полностью занять мой разум.

Перчатки без пальцев – потому, что мои руки потрескались и покраснели вокруг суставов из-за сильного холода. Я мечтаю о паре, которая у меня была в Оксфорде. Темно-зеленая вареная шерсть. В то время я считал, что они придавали моим рукам какой-то рабочий вид. Теперь-то понимаю, какой роскошью были эти перчатки.

И лезвия для бритвы. Те, которые они выдают здесь каждое утро, – слишком грубые, чтобы побриться прилично. Поначалу это почти сводило меня с ума. Зуд щетины был для меня невыносимым, и я проводил большую часть дня, расцарапывая свое лицо. Я тосковал по своей бритве. Продолжал представлять, как я просто зашел в «Селфридж»[65] и купил ее не задумываясь.

Я заметил, что очень легко сосредоточиться на таких мелочах. Особенно когда изо дня в день не меняется ничего, за исключением небольших различий в предлагаемой еде (в пятницу выдается несвежая рыба в тесте, по субботам – немного джема с хлебом к чаю) или распорядке дня (церковь в воскресенье, баня в четверг). Думать о больших вещах – безумие. Кусок восстановленного мыла. Чистый ночной горшок. Лезвие бритвы острее, чем вчера. Эти вещи имеют большое значение. Они держат человека в здравом уме. Мне есть о чем думать помимо Тома. Потому что мысли о моем полицейском – это ад. Я делаю все, чтобы избежать их.

Лезвие бритвы. Горшки ночные. Капли варенья. Мыло.

А для фантазии: перчатки без пальцев.

Я никогда не был так осведомлен о размерах какой бы то ни было комнаты до этой камеры. Двенадцать футов в длину, девять футов в ширину, десять футов в высоту. Я измерил ее. Стены до середины выкрашены в тусклый кремовый цвет, затем побелены. Пол из вымытых голых досок. Радиатора нет. Брезентовая кровать с двумя колючими серыми одеялами. А в углу небольшой столик, за которым я пишу это. Стол покрыт иероглифами, вырезанными на его плохой поверхности. Многие из них о времени: «Макс. 9 месяцев. 02.03.48». Некоторые – жалкие насмешки над надзирателями: «Хиллсман сосет член». Больше всего меня интересует слово «Джой»[66]. Иногда я трачу много минут, просто потирая большим пальцем. Полагаю, имя желанной женщины. Но это слово настолько нереально выглядит здесь, на столе, что иногда возникает соблазн прочитать его как небольшое послание надежды.

Одно окно, высоко наверху, сделано из тридцати двух (я их сосчитал) грязных стекол. Смотрю на тусклые очертания этих стеклянных квадратов, пытаясь убедить себя, что сегодня солнце может пробиться сквозь них и бросить драгоценный солнечный зайчик на пол камеры. Но этого еще не произошло. И, возможно, так даже лучше.

Невозможно точно сказать, который сейчас час, но скоро свет погаснет. И тогда начнутся крики. О господи. О господи. Каждую ночь человек кричит снова и снова. О господи. О господи. О ГОСПОДИ! Как будто он верит, что действительно может призвать Бога в это место, если только он будет кричать достаточно громко. Сначала я предполагал, что какой-нибудь другой заключенный закричит в ответ, прикажет ему закрыть рот. Это было до того, как я понял, что, как только погаснет свет, ни один заключенный не попросит вас отрицать вашу боль. Вместо этого мы молча слушаем или отзываемся о собственном горе. Осталось надзирателям забарабанить в его дверь и пригрозить одиночкой.

Стук в дверь. Четверть второго ночи. Громкий стук. Такой стук не прекратится, пока не ответят. Это может не прекратиться даже тогда. Стук, предназначенный для того, чтобы все ваши соседи узнали, что кто-то пришел за вами глубокой ночью и не уйдет, пока не заберет вас.

Стук. Стук. Стук.

Я, должно быть, проспал зуммер на первом этаже, потому что кто-то стоял прямо за дверью моей квартиры. Я знал, что это не может быть Том. У него был свой ключ. Но я понятия не имел, что это будет другой полицейский.

Его рука все еще была в воздухе, когда я открыл. Его комическое лицо под шлемом было маленьким и красным. Я оглянулся в поисках Тома, думая – в состоянии наркотического сна, – что, возможно, это какая-то шутка. Их было еще трое. Двое – в форме, как и тот, который стучал, и один – в штатском: отворачивается, глядит вниз, на лестницу. Я посмотрел еще раз. Но Тома нигде не было.

– Патрик Фрэнсис Хэзлвуд?

Я кивнул.

– У меня есть ордер на ваш арест по подозрению в совершении грубых непристойных действий с Лоуренсом Седриком Коулманом.

– С кем?

Краснолицый усмехнулся.

– Это то, что все они говорят.

– Это какая-то шутка?

– Это они тоже говорят.

– Как вы сюда попали?

Он посмеялся.

– У вас очень услужливые соседи, мистер Хэзлвуд.

Пока он зачитывал стандартный текст: «Все, что вы скажете, может быть записано и использовано в качестве доказательства…», – я ничего не мог придумать. Я уставился на глубокую ямочку на его подбородке и пытался понять, что могло произойти. Затем его рука легла мне на плечо, и ощущение этой полицейской перчатки заставило реальность происходящего начать просачиваться в мой мозг. Моей первой мыслью было: на самом деле это Том. Они знают обо мне и Томе. Что-то – какой-то полицейский кодекс – мешает им произнести его имя, но они знают. Иначе зачем бы они были здесь?

Они не надели на меня наручники. Я пошел тихо, думая, что чем меньше буду суетиться, тем менее ужасно это может быть для него. Краснолицый мужчина, которого, как я позже узнал, звали Слейтер, сказал что-то об ордере на обыск; я не видел такого документа, но, когда Слейтер увел меня, двое других мужчин в форме ворвались в мою квартиру. Нет, «ворвались» – это слишком драматично. Они проскользнули внутрь, ухмыляясь. Я знал, что мой дневник лежит открытым на столе в моей спальне. Им не потребуется много времени, чтобы найти его.

Казалось, Слейтеру все это занятие наскучило. Когда мы ехали по городу на «Черной Марии»[67], он начал болтать со своим коллегой в штатском о другом деле, в котором ему пришлось «прикончить» преступника. Его жертва плакала, «как и моя мама, когда я сказал ей, что собираюсь стать копом». Они захихикали как школьники.

Оказавшись в комнате для допросов, стало ясно, кто такой Лоуренс Коулман. На стол бросили нелестную фотографию мальчика. Знал ли я этого молодого человека? Неужели я, как он сказал в своем заявлении, «уговорил его взять» за пределами Блэк Лайон? Совершил ли я с этим человеком грубые непристойные поступки в указанных общественных местах?

Я чуть не рассмеялся от облегчения. Речь шла не о Томе, а о темноволосом юноше из «Аргайл».

– Нет, – ответил я, – не совершал.

Слейтер улыбнулся.

– Будет лучше, – сказал он, – если ты скажешь правду и признаешь себя виновным.

Что я сейчас помню, так это количество пятен от чая на сломанном столе и то, как Слейтер ухватился за край стула, наклонившись вперед.

– Признание вины, – сказал он, – часто избавляет от многих неприятностей. Неприятностей для тебя. И неприятностей для твоих товарищей.

Краснота с его щек исчезла, а складки вокруг рта отчетливо проявились в лучах верхнего света.

– В таких случаях часто страдают семья и друзья. – Он покачал головой. – И всего этого так легко избежать. Это разбивает мне сердце.

Холодная паника прокатилась по моей груди. Возможно, это все-таки было связано с Томом и это был способ Слейтера спасти друга и коллегу.

Я посмотрел ему в глаза.

– Понимаю, – сказал я. – И теперь припоминаю это: я действительно встретил того молодого человека, и мы трахались прямо здесь, в туалете, но нам обоим это понравилось.

На лице Слейтера промелькнула короткая улыбка.

– Это облегчит работу присяжных, – сказал он.

* * *

Сегодня в девять утра ко мне в камеру вошел надзиратель, Беркитт. Беркитт имеет репутацию садиста, но я еще не видел никаких доказательств этого. Это стройный высокий мужчина с большими карими глазами и коротко стриженной бородой; он был бы красив, если бы не его несуществующий подбородок. Он ничего не говорил несколько мгновений. Просто стоял передо мной и медленно разворачивал мятную конфету.

Затем:

– Хэзлвуд, пошевеливайся. Посещение мозгоправа.

Мозгоправ? Я все еще не разбираюсь во всем этом тюремном сленге. Некоторые слова будоражат воображение, хотя и ужасны. Например, выражение «сухая ванна» для обозначения обыска раздетого арестанта кажется мне особенно подходящим.

Беркитт сунул конфету в рот, слегка подтолкнул меня в плечо и не счел нужным объясниться. Пока мы шли, он держался очень близко, говоря: «Вам, педикам, здесь удобно, не так ли? Много дел». Итак, я подумал, вот откуда берется его репутация: он знает, что тюремный табак оставляет во рту вкус и текстуру собачьей задницы, и поэтому мучает нас своей мятной свежестью.

Мы вышли из Д-сектора по длинному коридору, через несколько запертых дверей, во двор, через запертые же ворота в чудесное место: больничное крыло. До меня доходили слухи о существовании этого чистого нового здания, и я знаю людей, которые перепробовали все, включая попытки обжечь собственные руки на кухне горячим маслом, чтобы пробыть там совсем немного.

Как только мы оказались в белых стенах этого здания, меня поразил запах новой штукатурки. После тюремных запахов вареной капусты и зловонного пота сотен перепуганных немытых мужчин этот новый запах вызвал у меня слезы на глазах. Пахло почти как хлеб. Я даже задался вопросом, на что будет похожа недавно оштукатуренная стена, если ее лизнуть. Стало ярче. Большие окна тянулись по всему коридору, заливая все помещение светом.

Беркитт ткнул пальцем между моих лопаток. «Наверх». Наверху обнаружилась дверь с надписью «Доктор Р. А. Рассел», набранная современным серебряным шрифтом. Беркитт развернул очередную карамельку и начал рассасывать ее, не сводя с меня глаз. Затем постучал в дверь.

– Входите.

В камине ревел огонь. Под моими ногами лежал новый ковер. Хоть это и было тонкое синтетическое чудовище – разноцветные кубики на ярко-синем фоне, – ощущать его под моими ботинками было чудесно. Стоя там, я внезапно почувствовал, будто меня подобрали с пола.

Из-за стола поднялся мужчина.

– Патрик Хэзлвуд?

– Да.

– Я доктор Рассел.

Ему не могло быть больше двадцати восьми. Ямочки на пухлых щеках. Одет в свободный расстегнутый блейзер. Его новехонький ремень врезался в плоть его пухлого живота. Он не выглядел устрашающе, но я все еще понятия не имел, чего от него ждать.

– Спасибо, Беркитт, – сказал он, улыбаясь хмурому надзирателю.

– Буду снаружи, – сказал Беркитт, хлопнув дверью.

Рассел посмотрел на меня.

– Садитесь.

Это был неожиданный приказ. Полагаю, соблазненный ковром, огнем и юными щеками Рассела, я почти ожидал услышать слово «пожалуйста».

Он устроился в своем кожаном офисном кресле и взял авторучку. Несмотря на комфорт в комнате, мой стул был знакомого деревянного типа. Он, должно быть, заметил, что я смотрю на него с разочарованием, потому что сказал:

– Я работаю над этим. Глупо ожидать, что человек будет говорить свободно, сидя на школьном стуле. Никто не рассказывает учителю свои секреты, верно?

Ну конечно, подумал я. Он психиатр. Я немного расслабился. Я не верил, что они могут предложить какое-либо «лечение», но мне всегда было любопытно, каково это – посетить одного из них.

– Итак, начнем с того, что вы мне расскажете, как поживаете.

Я ничего не сказал. Я потерялся в принте «Танца» Матисса, висевшем над его столом: первое произведение искусства, которое я увидел за три месяца. Его яркие цвета казались почти непристойными в своей красоте.

Рассел проследил за моим взглядом.

– Прекрасно, не правда ли? – спросил он.

Я не мог говорить целую минуту. Он ждал, снова и снова вертя пером. Тогда я выпалил:

– Вы повесили это, чтобы замучить пациентов до признания?

Он стряхнул с колена воображаемый кусок ворса.

– Я здесь не для признаний. Есть священник, который с радостью будет их выслушивать каждое воскресенье. Вы верующий?

– Ни в одного бога, осуждающего многих.

– Многих… таких, как вы?

– Таких, как все.

На некоторое время воцарилась тишина.

– Меня интересует, почему вы видите пытку в этой фотографии.

– Я бы подумал, что это довольно очевидно.

Рассел приподнял брови. Ждал.

– Это напоминание о красоте. О том, что находится за этими стенами.

Он кивнул.

– Вы правы. Но некоторые могут найти красоту, где бы они ни оказались.

– В этом месте ее не так много.

Еще одна долгая пауза. Он трижды постучал ручкой по блокноту и внезапно улыбнулся.

– Вы хотите вылечиться? – спросил он.

Я почти фыркнул. Сдержал себя, когда почувствовал напряженность серьезного взгляда Рассела.

На этот вопрос было легко ответить. Хотел ли я проводить больше времени здесь, в этой светлой теплой комнате, болтая с Расселом у камина? Или я хотел, чтобы меня отправили обратно в камеру?

– Да, – сказал я. – О да.

Встречаемся раз в неделю.

Я говорю, что делаю все возможное, дабы не думать о Томе, но, конечно, Том – это в основном то, о чем я думаю. И это ад. Хотя бы потому, что чем больше думаю о нем, тем больше не могу понять причины, по которым мы не могли быть вместе. Чем больше думаю о нем, тем меньше плохого или сложного вспоминаю. Все, что я помню, – это его сладость. И это самое тяжелое. Тем не менее мой разум продолжает возвращаться к нему. Продолжает возвращаться в Венецию. Особенно в водное такси, которое мы взяли глубокой ночью, чтобы добраться до города через лагуну. Мы забрались в сияющую деревянную каюту, сели вместе на корме лодки, и наш капитан закрыл люк, чтобы мы могли уединиться. Затем мы мчались по волнам так быстро, что не могли перестать смеяться над смелостью этой маленькой лодки на черной воде. «Вжум» – мы тронулись. Ускорились. Наши бедра соприкоснулись. Наши тела соединились скоростью. А потом лодка внезапно замедлила ход, и красота Венеции раскрылась за крохотными окнами. Том ахнул, и я улыбнулся его удивлению. Но для меня чудом было прикосновение его руки к моей в этой лодке, которая принадлежала только нам на то время, которое потребовалось, чтобы добраться до нашего отеля.

Как и большинство тех, кто попадает в подобные ситуации, на протяжении всего ареста и суда, а также в первые несколько дней пребывания здесь я действительно думал, что кто-то, кажется, объявит, что произошла ужасная ошибка, и попросит принять извинения всех участников. Все захлопнувшиеся двери снова откроются, и я выйду на чистый воздух, подальше от странного театра, в который превратилась моя жизнь.

Но за тринадцать недель я привык к рутине, как и большинство других. И я выполняю это с тем же мертвым, принимающим взглядом. 6:30. Зуммер сигнализирует, что пора вставать. 7 часов утра. Выбирайтесь из дома, стараясь нести металлический ночной горшок с предельной беспечностью. Возьмите холодную воду и побрейтесь выделенным тупым лезвием. Теперь, после того как я побывал в ассоциации, мне разрешено «обедать снаружи» вместе с другими, а не давиться едой в одиночестве в своей камере. Но это все тот же чай из жидкости для мытья посуды, черствый хлеб, кусочек маргарина и – почти вкусно – миска с кашей. Все же каша такая мерзкая, что ее ничем не сделаешь лучше. Потом работа в библиотеке. Моя должность там позволила получить доступ к тетрадям и ручкам, но для описания этого места слово «библиотека» – что-то вроде шутки: все книги грязные (буквально) и устаревшие. Заключенный не может получить то, что ему захочется прочитать, за исключением нескольких вестернов в мягкой обложке, валяющихся в каждом коридоре. Библиотека грязная, но, по крайней мере, там немного теплее, чем в других помещениях тюрьмы. Один из радиаторов действительно работает. Дежурный надзиратель – О’Брайен – должно быть, готовится к пенсии и бо́льшую часть дня проводит в углу, покрикивая, требуя тишины и отклоняя просьбы. Однако он не слишком хорошо слышит, поэтому шум может достигать определенной громкости, прежде чем он закричит. Это позволяет разговаривать довольно свободно, пока заключенные говорят тихо.

Основная часть работы связана с получением новых материалов из публичных библиотек. От них приходит абсолютный мусор. Например, во вчерашней поставке: руководство по обслуживанию мотоциклов «нортон» 1930-х годов; история деревни Райп; книга о чеканке монет Ближнего Востока; еще одна – об одежде жителей Латвии; и единственная, которая может хоть немного заинтересовать из всего множества, – биография Уильяма Оранжа, написанная в 1905 году.

Со мной в библиотеке работает Дэвис, крупный тихий мужчина с серыми глазами, который, по всей видимости, нанес своей жене тяжкие телесные повреждения. Невозможно даже представить, что он совершил такое преступление. Но здесь человек учится не расспрашивать слишком подробно о чьих-то убеждениях. Также со мной Моватт, молодой светловолосый парень с веснушками. Привык облизывать губы во время работы. Моватт был мальчиком из борстала[68], как и многие здесь. Много говорит о своем следующем «пустяке в двадцать два карата», который, как я теперь понимаю, означает его будущее фантастическое крупномасштабное, но совершенно безрисковое ограбление. Он ходит так, как будто ноги его слишком длинные, поднимая и опуская их так осторожно, что мне хочется предложить ему руку.

Вчера Моватт не сказал ни слова, пока мы разбирали нашу партию книг. Сначала я был рад, что меня избавили от обычных фантазий о том, как после освобождения он подцепит эту великолепную птичку, которая его ждет, и использует тонну[69], которую припрятал, для новой жизни в Испании. Но позже я заметил, что его руки дрожат больше обычного и ходит он так, будто его ноги не только слишком длинные, но и невероятно тяжелые. Наконец Дэвис просветил меня.

– Семейный визит, – прошептал он. – Завтра. Он накопил достаточно масла для волос, но одержим состоянием своих ботинок. Я сказал ему. Он не может одолжить мои. Я никогда не получу их назад.

Итак, сегодня утром, когда мы сидели вместе за библиотечным столом, я снял ботинки, которые оставил незавязанными, и пнул их в сторону Моватта. Нет ответа. Поэтому я намеренно сунул ему устаревший учебник теологии, толкнув его под ребра одним углом. «Ой!» – сказал он, заставляя О’Брайена поднять глаза. Но я очень осторожно положил свою руку на его, чтобы заставить его замолчать, и старый глухой болтун проигнорировал нас.

Моватт посмотрел на мои пальцы, на минуту потеряв дар речи. Я указал под стол, ища ногой его сапог. Через секунду он понял, что происходит. Он посмотрел на меня с такой теплотой в глазах, что я чуть не рассмеялся. Я чуть не открыл рот и не захохотал в этой вонючей холодной комнате среди бесполезных, забытых книг.

Еще одно посещение теплого святилища Рассела.

– Почему бы нам не начать с того, что ты расскажешь мне о своем детстве?

– Я не думал, что психиатры на самом деле так говорят.

– Начни, когда будешь готов.

Моим первым побуждением было что-нибудь придумать. Когда мне было девять лет, мой русский дядя жестоко взял меня за детской лошадкой-качалкой, и с тех пор меня влечет к другим мужчинам, доктор. Или: моя мама одела меня в платье с цветочным рисунком и накрасила мои щеки, когда мне было пять лет, и с тех пор я мечтал привлечь в свою постель сильного мужчину, доктор. Но вместо этого я сказал ему правду: у меня было счастливое детство. Никаких братьев или сестер, которые сбили бы меня с пути. Много идеальных часов, проведенных за игрой в саду (с куклой-матросом по имени Хопс, но тем не менее на улице). Мой отец чаще всего отсутствовал, как и многие другие отцы, но не был слишком таинственным или жестоким, несмотря на его поздние увлечения. Мы с мамой всегда хорошо ладили. Когда я приходил домой из школы, мы наслаждались временем, проводимым вместе, ездили в город: в театр, музеи и кафе… Я, скорее, бежал сам от себя, рассказав ему о том, как в «Фортнуме»[70] незнакомец за соседним столиком попытался угостить маму бокалом шампанского. Она улыбнулась и очень твердо отказала ему. Я был так разочарован. У мужчины были голубой шелковый галстук, чудесно завитые светлые волосы и кольцо с сапфиром на указательном пальце. Он смотрел на меня так, как будто знал все тайны мира. Когда мы уходили, мама с жаром прокомментировала его дерзость, но в тот день все ее существо было освещено так, как я никогда раньше не видел. Она двигалась более легко, смеялась над моими глупыми шутками и покупала всевозможные вещи, которых не было в нашем списке покупок: новый шарф для нее, блокнот в кожаном переплете для меня. Я до сих пор иногда думаю об этом человеке, вспоминая, как он потягивал кофе и пожимал плечами в ответ на отказ матери. Я хотел, чтобы он заплакал или разозлился, но он просто поставил свою чашку, склонил голову и сказал: «Какая жалость».

– Наше время почти истекло, – сказал Рассел.

Я ждал его комментариев о том, что я спроецировал ситуацию с себя на свою мать, – это было действительно не очень здо́рово; и неудивительно, что я сидел в тюрьме за грубую непристойность. Но ничего не произошло.

– Перед тем как уйти, – сказал он, – я хочу, чтобы вы знали, что можете измениться. Но вопрос в том, действительно ли вы этого хотите?

– Я сказал вам на прошлой неделе. Я хочу вылечиться.

– Я в этом не уверен.

Я не ответил.

Он глубоко вздохнул.

– Слушай. Я буду с тобой честен. Терапия может помочь некоторым людям преодолеть определенные… склонности, но это очень тяжелая работа и требует много времени.

– Сколько времени?

– Вероятно, годы.

– У меня осталось всего шесть месяцев.

Он печально засмеялся.

– Лично я, – сказал он, наклонившись вперед и понизив голос, – считаю, что закон – это задница. То, чем двое взрослых занимаются наедине, – их дело.

Он смотрел на меня очень серьезно, ямочки на его щеках пылали.

– Я хочу сказать, что, если вы хотите измениться, терапия может вам помочь. Но если вы этого не желаете… – Он поднял ладони вверх и улыбнулся: – Тогда это действительно не стоит усилий.

Я протянул руку, которую он принял, и поблагодарил его за честность.

– Тогда больше никаких разговоров у камина? – спросил я.

– Больше никаких разговоров у камина.

– Какая жалость.

Беркитт отвел меня в камеру.

Я пытаюсь удержать в голове образ «Танца».

Не думаю, что порядочный Рассел продержится здесь долго.

В Венеции мы проводили утро в постели, долго обедали на террасе отеля, а затем гуляли по городу. Восхитительная свобода. Никто не взглянул в нашу сторону, даже когда я взял Тома за руку и повел сквозь толпы туристов на мосту Риальто. Однажды днем мы попали из летней суеты в сладкую прохладу церкви Санта-Мария-деи-Мираколи. Что мне всегда нравилось в этом месте, так это его бледность. С его пастельно-серыми, розовыми и белыми мраморными стенами и полом храм Мираколи мог быть сделан из сахара. Мы вместе сели на переднюю скамью. Совершенно одни. И мы поцеловались. Там, в присутствии всех святых и ангелов, мы поцеловались. Я посмотрел на алтарь с изображением чудотворной Богородицы – словно утопленник, вернувшийся к жизни, – и сказал: «Мы должны здесь жить». После всего двух дней возможностей Венеции я сказал: «Мы должны жить здесь». И Том ответил: «Мы должны полететь на Луну». Но он улыбался.

* * *

Каждые две недели мне разрешается получать одно письмо и отвечать на него. Пока что большинство их было от матери. Они напечатаны, поэтому я знаю, что она диктует их Нине. Она ничего не пишет о своем здоровье, просто рассказывает о погоде, о соседях, о том, что Нина приготовила на ужин. Но сегодня утром было одно от миссис Марион Берджесс. Короткое официальное письмо с просьбой разрешить посещение. Сначала я хотел отказаться. Из всех людей зачем мне хотеть ее видеть? Но вскоре я передумал. Эта женщина – моя единственная связь с Томом, об абсолютном молчании которого я едва могу думать. Я не слышал от него ни слова с момента ареста. Сначала я почти надеялся, что он появится в Скрабс[71] на вынесении приговора, просто чтобы я мог снова его увидеть.

Если она придет, возможно, он тоже придет. Или, может быть, она передаст от него сообщение.

Зал суда был маленьким и душным, без каких-либо украшений, которые я ожидал увидеть. Больше похож на школьный зал, чем на судебную палату. Судебное разбирательство началось с того, что публичную галерею предупредили: в суде будут содержаться материалы, оскорбительные по своему характеру для женщин, и они могут уйти. Каждая из них немедленно бросилась к выходу. Только одна выглядела слегка печально. Остальные покраснели до самых волос.

В качестве адвоката обвинения Джонс – с глазами лабрадора, но с голосом суки бишон-фризе[72] – представил дело против меня. Коулман стоял, дрожа на скамье для свидетелей, ни разу не встретившись со мной взглядом. В своем синем фланелевом костюме он выглядел старше, чем при нашей последней встрече. Когда его подвергли перекрестному допросу, стало ясно – по крайней мере для меня, – что он не хочет неприятностей; он признался в причастности к мелкому воровству. Но даже это мне нисколько не помогло. Все в зале, казалось, передвигались, полицейские время от времени зевали, судья смотрел на меня непроницаемым взглядом, а я был не в себе. Я стоял в своей коробке, все время помня, что позади меня сидит мужчина в униформе и рассеянно кусает ногти. Я обнаружил, что прислушиваюсь к звукам слюны в его рту, а не к судебному разбирательству. Я твердил себе: через несколько минут я получу приговор. Мое будущее будет решено. Но я совершенно не мог понять, что со мной происходит.

Потом все изменилось. Мой адвокат, любезный, но безрезультативный мистер Томпсон, начал свое представление защиты. И он пригласил Марион Берджесс.

Я был к этому готов. Томпсон спросил меня, кого я порекомендую в качестве свидетеля. В моем списке не было никого, кто был замужем или женат, как он вскоре заметил.

– Разве вы не знаете действительно скучных дам? – спросил он. – Библиотекарш? Замужних женщин? Школьных учительниц?

Марион была моей единственной возможностью. И я решил, что, даже если она действительно знала правду о моих отношениях с Томом (он всегда уверял меня, что она не знает, хотя мне она казалась слишком проницательной, чтобы долго не замечать этого), она не стала бы рисковать, осуждая меня из-за ущерба, который это нанесет ее мужу и, соответственно, ей самой.

На ней было бледно-зеленое платье, слишком свободное для нее. С тех пор как я видел ее в последний раз, она похудела, и это подчеркивало ее рост. Ее рыжие волосы были уложены в совершенно монументальную прическу. Она стояла очень прямо и сжимала пару белых перчаток, когда говорила. Я с трудом слышал ее голос, когда она излагала обычные формальности: свою клятву, имя, род деятельности. Затем ее спросили, в каком качестве она знала обвиняемого.

– Мистер Хэзлвуд был так добр, что отвез моих учеников в музей, на занятие, посвященное искусству, – заявила она. И вдруг ее голос стал каким-то чужим. Давным-давно я догадался, что преподавание избавило ее от брайтонского акцента, – который далеко не так ярко выражен, как у Тома, – но в этой свидетельской ложе она говорила так, как будто только что выпустилась из Родена[73].

Она подтвердила, что я тщательно выполнил свои обязанности, она без колебаний навестила бы меня снова и я был абсолютно не из тех людей, которых обычно можно встретить совершающими акты грубой непристойности в общественных местах. Затем адвокат обвинения встал и спросил миссис Берджесс, знала ли она обвиняемого в чем-либо еще, кроме профессиональной деятельности.

На ее веснушчатом лице промелькнуло беспокойство. Она ничего не сказала. Я хотел, чтобы она посмотрела на меня. Если бы она только посмотрела на меня, я мог бы подать ей знак.

– Разве, – продолжал Джонс, – обвиняемый – не близкий друг вашего мужа, констебля Томаса Берджесса?

От звука его имени я задохнулся. Но я не спускал глаз с Марион.

– Да.

– Говорите так, чтобы суд услышал вас.

– Да. Он друг.

– Как бы вы описали их отношения?

– Как вы и сказали. Они хорошие друзья.

– Значит, вы лично знаете мистера Хэзлвуда?

– Да.

– И вы по-прежнему говорите, что он не из тех, кто совершает преступление, в котором его обвиняют?

– Конечно, нет.

Она смотрела на плечо Джонса, отвечая ему.

– И вы полностью доверили этому человеку своих учеников?

– Полностью.

– Миссис Берджесс, я хочу прочитать вам отрывок из дневника Патрика Хэзлвуда.

Томпсон возражал, но протест был отклонен.

– Боюсь, что некоторые из мест довольно фривольные. Одно датировано октябрем 1957 года. – Джонс долго поправлял очки на носу, затем прочистил горло и начал читать, небрежно помахивая рукой во время чтения. – «А потом: безошибочно узнаваемая линия плеч. Мой полицейский стоял, склонив голову набок, и смотрел на довольно посредственного Сислея… Великолепно живой, дышащий и, собственно, здесь, в музее. Я так много раз представлял его себе в последние дни, что потер глаза, как это делают во всевозможных фильмах неверящие в происходящее девушки». – Короткая пауза. – Миссис Берджесс, кто такой «мой полицейский»?

Марион подтянулась повыше, выставив подбородок.

– Понятия не имею.

Это прозвучало довольно убедительно. Более убедительно, чем я мог бы сказать при данных обстоятельствах.

– Возможно, вам поможет вспомнить другой отрывок. На этот раз дата – декабрь 1957 года. – Еще одно представление с откашливанием и надеванием очков на нос. Затем: – «Мы встречались несколько раз в обеденное время, когда у него был большой перерыв. Но он не забыл школьную учительницу. А вчера он впервые привел ее с собой… Они так явно не подходили друг другу, что мне пришлось улыбнуться, когда я увидел их вместе».

Я поморщился.

«Она почти одного с ним роста и даже не пыталась это скрыть (на каблуках), и далеко не так красива, как он. Но, полагаю, это можно было предположить».

Долгая пауза от Джонса.

– Миссис Берджесс, кто такая «школьная учительница»?

Она не ответила. Она все еще стояла, очень высокая и прямая, глядя ему в плечо. Щеки красные. Часто моргает.

Джонс обратился к присяжным.

– Этот дневник содержит еще много интимных подробностей об отношениях Патрика Хэзлвуда с «его» полицейским, отношениях, которые можно охарактеризовать только как глубоко извращенные. Но я избавлю суд от дальнейших описаний такого разврата.

Он снова повернулся к Марион.

– Как вы думаете, о ком обвиняемый пишет, миссис Берджесс?

– Я не знаю. – Прикусила губу. – Возможно, это какая-то его фантазия.

– У фантазии слишком много деталей.

– Мистер Хэзлвуд – человек с очень богатым воображением.

– Интересно, почему он мог вообразить, что его любовник будет помолвлен со школьной учительницей?

Нет ответа.

– Миссис Берджесс, я не хочу смущать вас, но должен сказать вам, что Патрик Хэзлвуд имел неприличные отношения с вашим мужем.

Она опустила глаза, и ее голос стал очень слабым.

– Нет, – сказала она.

– Вы отрицаете, что обвиняемый – гомосексуалист?

– Я не знаю.

Она все еще стояла прямо. Но я видел, как дрожали ее перчатки. Я подумал о том, как она гуляла с Томом по Норт-стрит в тот день, когда мы впервые встретились. Гордость и уверенность исходили от каждого ее шага. И я хотел вернуть их ей. Мужа у нее никогда не было, и я был этому рад. Но я бы не хотел видеть ее такой.

Однако сука Джонс не сдавался.

– Я должен спросить вас еще раз, миссис Берджесс. Патрик Хэзлвуд из тех людей, которые совершают грубые непристойные поступки?

Тишина.

– Пожалуйста, ответьте на вопрос, миссис Берджесс, – прервал его судья.

Последовала очень долгая пауза, прежде чем она посмотрела прямо на меня и сказала:

– Нет.

– Больше нет вопросов, – сказал Джонс.

Но Марион все еще говорила.

– Он очень хорошо относился к детям. На самом деле он был с ними чудесен.

Я кивнул ей. Она кивнула в ответ.

Это произошло быстро, несентиментально и полностью цивилизованно.

* * *

После этого я мог думать только о том, что будет с Томом. Что с ним теперь сделают? И сможет ли он простить мою глупость?

Но мой полицейский больше не упоминался, несмотря на то что его имя вертелось у меня на языке до конца судебного процесса и до сих пор.

В наш последний день в Венеции мы отправились на крошечный остров Торчелло, чтобы увидеть мозаики. Том молчал в лодке, но мне показалось, что он, как и я, потерялся при виде исчезающего позади нас города. В Венеции никогда нельзя быть уверенным в том, где реальность и где отражение, и, если смотреть с кормы вапоретто, все это место кажется миражом, плывущим в невероятном тумане. Тишина Торчелло была шоком после непрерывного звона колокольчиков, кофейных чашек и гидов, то есть Сан-Марко. Никто из нас не заговорил, когда мы вошли в базилику. Не перестарался ли я с культурным просвещением? Я поинтересовался, не хотел бы Том провести полдень, выпивая «Беллини» в баре «Харрис»? Мы смотрели на сверкающие красные и золотые цвета Страшного суда. Обреченные на ад были сбиты копьями дьявола. Некоторые были поглощены пламенем, с некоторыми расправились дикие звери.

Том долго стоял там, глядя на ужасный угол, в который были загнаны грешники. Тем не менее он не сказал ни слова. Я почувствовал, что начинаю паниковать при мысли о возвращении в Англию. При мысли о разлуке. От мысли делиться им. Я поймал себя на том, что сжимаю его руку, бегаю взглядом по его лицу, произнося его имя.

– Мы не можем вернуться, – сказал я.

Он похлопал меня по руке. Улыбнулся довольно прохладной, веселой улыбкой.

– Патрик, – сказал он, – ты ведешь себя глупо.

– Не заставляй меня возвращаться.

Он вздохнул.

– Мы должны вернуться.

– Почему?

Он посмотрел в потолок.

– Ты знаешь, почему.

– Скажи мне. Я, кажется, забыл. Это делают другие люди. Другие люди вместе живут в Европе. Они уезжают, у них счастливая жизнь…

– У тебя хорошая работа в Англии. У меня – тоже. Я не говорю по-итальянски. У нас обоих есть друзья, семья… Мы не можем здесь жить.

Он произнес это так спокойно, так убедительно. Меня все же утешило то, что он не упомянул о ней. Он ни разу не сказал: «Потому что я женатый мужчина».

Письмо от мамы.

Мой дорогой Трики,

я приняла решение. Когда ты выйдешь на свободу, я хочу, чтобы ты приехал и жил здесь, со мной. Это будет как в старые добрые времена. Только лучше, потому что твоего отца здесь не будет. Ты можешь иметь ЛЮБУЮ свободу, которую пожелаешь. Я прошу только о твоей компании во время еды и о стаканчике или двух после нее. Что касается того, что думают соседи, – к черту их, говорю я.

Прости бред старушки.

Твоя вечно любящая

Мама

P. S. Надеюсь, ты знаешь, что я бы приехала, если бы не предписания врача. Но тебе не о чем беспокоиться.

Весь ужас в том, что на данный момент это кажется очень хорошим предложением.

Марион приедет сегодня в гости.

Я провел всю ночь в раздумьях, идти ли на это свидание. Пусть она ждет, ее перчатки будут дрожать, а идеально уложенные волосы намокнут от пота. Пусть она ждет с накрашенными женами мошенников, кричащими детьми крутых парней, разочарованными матерями сексуальных извращенцев. И пусть она будет той, кто должен повернуться и уйти.

Но утром я знал, что не сделаю ничего подобного.

В три часа Беркитт отвел меня в комнату для свиданий. Я не прилагал никаких усилий, чтобы выглядеть прилично. На самом деле в то утро я особенно плохо побрился и был рад своим порезам и ссадинам. Полагаю, это довольно жалкое желание шокировать ее. Возможно, я даже хотел завоевать ее симпатию. Как только я увидел ее – она была одна, с лицом, искаженным страхом, – меня затопило разочарование. Где он? Мне хотелось кричать: «Почему здесь не он, а ты? Где мой дорогой?».

– Привет, Патрик, – сказала она.

– Марион.

Я сел на металлический стул напротив нее. Комната для свиданий – маленькая, довольно светлая, но такая же холодная, как и все в этом месте, – в ней пахло дезинфицирующим средством и прокисшим молоком. Было еще четыре встречи, и Беркитт присматривал за каждым. Марион пристально смотрела на меня, ее глаза не мигали, и я понял, что она пытается сосредоточиться исключительно на виде Патрика Хэзлвуда, заключенного, вместо того чтобы смотреть на происходящее рядом с нами, где муж и жена отчаянно хватали друг друга за колени под столом. В странной попытке предоставить нам уединение радио, настроенное на какое-то бессмысленное шоу-викторину в «Легкой программе», играло на средней громкости.

Марион сняла перчатки и положила их на стол. Ее ногти были покрыты лаком мрачно-оранжевого цвета, что меня удивило. И теперь, когда по-настоящему рассмотрел ее, я мог сказать, что на ней было гораздо больше макияжа, чем обычно: веки были покрыты каким-то блестящим веществом, губы – пластичного розового оттенка. В отличие от меня, она явно приложила немало усилий. Но общий эффект не сильно лучше того, который производят распутницы Скрабса. И все, что у них есть, – это клейстер и краска для постеров.

Она сложила свой горчичный кардиган и похлопала по его воротнику. Ее лицо было бледным и невозмутимым, но на шее выступила красная сыпь.

– Рада тебя видеть, – сказала она.

Просто по тому, как она расположила черты лица: с выражением отстраненного, уважительного сочувствия, – я понял, что никакого сообщения от Тома у нее нет. У этой женщины для меня вообще ничего не было. Скорее, это она чего-то хотела от меня.

– Не знаю, с чего начать, – сказала она.

Я не стал предлагать помощь.

– Не могу передать, как ужасно я себя чувствую по поводу того, что произошло. – Она сглотнула. – Это была полная судебная ошибка. Здесь должен быть Коулман, а не ты.

Я кивнул.

– Это скандал, Патрик.

– Знаю, – выпалил я. – Я уже получил письмо из музея, освобождающее меня от обязанностей. И еще одно – от моего домовладельца, сообщающего, что моя квартира сдана в аренду очень хорошей семье из Шорхэма. Только мама клянется, что ей не стыдно за меня. Разве это не смешно?

– Я не имела в виду… Я имела в виду: скандал в том, что ты здесь…

– Но я гомосексуалист, Марион. – Она уставилась на стол. – И я хотел заняться сексом с Коулманом. В зале суда он выглядел довольно жалко, но могу заверить тебя: в ту ночь, когда мы встретились, он был совсем не таким. Даже если нам так и не удалось выполнить это действие, намерение было. В глазах закона этого достаточно, чтобы осудить человека. Я приставал.

Она все еще смотрела на стол, но я был в полном порядке.

– Это в высшей степени несправедливо, но так оно и есть. Я считаю, что есть комитеты, петиции, лоббисты и тому подобное, которые пытаются изменить закон. Но в британском понимании близость между двумя мужчинами напрямую связана с тяжкими телесными повреждениями, вооруженным ограблением и опасным мошенничеством.

Марион поправила перчатки, осмотрелась, затем сказала:

– Они хорошо с тобой обращаются?

– Это немного похоже на государственную школу. И во многом как в армии. Зачем ты пришла?

Она выглядела пораженной.

– Я не знаю.

Была долгая пауза. В конце концов она попробовала:

– Как еда?

– Марион, ради бога, расскажи мне о Томе. Как он?

– Он… хорошо.

Я ждал. Представил, как схватил ее за плечи и вытряхнул из нее слова.

– Он ушел из полиции.

– Почему?

Она посмотрела на меня, как будто я должен был знать ответ без необходимости объяснять его по буквам.

– Надеюсь, проблем не было, – пробормотал я.

– Он отказался это обсуждать. Он просто сказал, что ушел, прежде чем его вынудят это сделать.

Я кивнул.

– Что он теперь будет делать?

– Работать охранником. У Аллана Уэста. Денег не так много, но я все еще работаю… – Она замолчала. Я изучал ее оранжевые ногти.

– Он не знает, что я здесь, – сказала она.

– Оу.

Хриплый смех, вздернутый подбородок, вспышка металлических теней для век.

– Самое время иметь собственные секреты, не так ли?

Я ничего не сказал.

Она махнула рукой в воздухе, как будто стирая сказанное. Извинилась.

– Я пришла сюда не для того, чтобы… ворошить прошлое.

– Прошлое?

– Между тобой и Томом.

– Минута, – рявкнул Беркитт.

Марион взяла перчатки и завозилась с сумочкой, бормоча что-то о том, что придет снова в следующем месяце.

– Не надо, – сказал я, хватая ее за запястье. – Попроси Тома прийти вместо этого.

Она посмотрела на мои пальцы на своей руке.

– Ты делаешь мне больно.

Беркитт шагнул вперед.

– Никакого физического контакта, Хэзлвуд.

Я убрал руку, и она встала, отряхивая юбку.

– Я должен увидеть его, Марион, – сказал я. – Пожалуйста, попроси его.

Она посмотрела на меня, и я был удивлен, увидев, что она смахнула слезы.

– Я попрошу. Но он не придет, – сказала она. – Ты должен понимать, что он не может. Мне жаль.

Берт говорит:

– Тогда говори.

Свободное время после ужина обычно проходит в Старом зале отдыха. Кое-кто умудряется вяло играть в настольный теннис, несмотря на холод. Другие, вроде меня и Берта, подпирают максимально далекую от вонючего туалета стену и разговаривают. Но в основном люди, сгорбившись от холода, кутаются в накидки или тщетно дуют на обмороженные пальцы в попытке хоть немного их отогреть. Дэвис рассказал мне, что лучший способ справиться с обморожениями – завернуть их в пропитанную мочой тряпку. Мне еще предстоит опробовать это самому. Из угла негромко бурчит радио. Обычно эти сеансы, на которых я развлекаю Берта своими остроумием, эрудицией и знаниями, становятся кульминацией дня. Но сегодня у меня нет настроения рассказывать ему об Отелло, битве при Гастингсе (о которой я знаю довольно мало, но все же почти точно пересказал ее для Берта, таков был мой энтузиазм), работах Рембрандта или даже итальянской кухне (Берт любит слушать рассказы о моих поездках во Флоренцию и почти пускает слюни, когда я описываю ему впечатления от тальятелле с заячьим соусом[74]). Мне вообще не хочется ничего говорить. Потому что все, о чем я могу думать, – это Том. Том, который никогда меня не навестит.

– Говори, – говорит Берт. – Чего же ты ждешь?

В его голосе слышна резкость. Он напоминает о своем статусе табачного барона. Неформального лидера сектора Д.

Этот человек всегда получает то, чего хочет. Больше он ничего не желает знать.

– Ты слышал о Томасе Берджессе? – спрашиваю я. – Полицейский из Брайтона?

– Не-а. Зачем мне?

– У него очень интересная история.

– Мне уже достаточно грязи. Как насчет Шекспира? Трагедии. Я люблю трагедии.

– О, это трагедия. Одна из лучших.

Он явно сомневается, но говорит:

– Тогда давай. Удиви меня.

Я глубоко вздыхаю.

– Томас – Том для друзей – был полицейским, у которого возникла проблема.

– Ты не говоришь.

– Он был неплохим полицейским. Приходил вовремя, делал свою работу в меру возможностей, старался быть справедливым.

– Непохоже на копов, которых я знаю.

– Это потому, что он не был похож на любого другого копа. Он интересовался искусством, книгами и музыкой. Он не был интеллектуалом – его образование не позволяло ему быть таким, – но он был умен.

– Как я.

Я проигнорировал это откровение.

– И он был красив. Похож на одну из греческих статуй в Британском музее. Он любил плавать в море. Его тело было сильным и гибким. Его волосы были золотистыми и вьющимися.

– Похоже на чертова педика.

Несколько человек собрались вокруг, чтобы послушать.

– Вот кем он был, – говорю я ровным голосом. – Это была проблема Тома.

Берт качает головой.

– Чертова мерзость. Думаю, что больше ничего не хочу слышать, Хэзлвуд.

– Это была его проблема, но также и его радость, – продолжаю я. – Потому что он встретил мужчину, взрослого мужчину, который ему очень понравился. Этот взрослый мужчина водил Тома в театр, художественные галереи, оперу и открыл для него совершенно новый мир.

Мускулы на лице Берта перестали двигаться. Его глаза мерцали.

– Том любил слушать этого человека, как ты любишь слушать меня. Он женился, но это ничего не значило. Он продолжал встречаться с мужчиной, когда мог. Потому что Том и взрослый мужчина очень любили друг друга.

Берт подходит ко мне вплотную.

– Почему бы нам не сменить гребаную тему, приятель?

Но я не прекращаю. Не могу остановиться.

– Они любили друг друга. Но этого человека отправили в тюрьму по сфабрикованному обвинению, потому что он проявил неосторожность. Гордость и страх Тома помешали ему снова увидеть этого человека. Несмотря на это, мужчина продолжает его любить. Он всегда будет любить его.

Пока я все это говорю, вокруг собирается все больше мужчин, которых призывает молчаливая ярость Берта. Я понимаю: они сделают так, что надзиратель посмотрит в другую сторону, а Берт будет тихо бить меня в живот, до тех пор пока я не упаду. Я все время говорю, даже когда от ударов воздух полностью уходит из моих легких.

– Он всегда будет любить его, – говорю я снова и снова.

Берт бьет меня в грудь, а кто-то другой – в спину, и я закрываю лицо кулаками, но это не помогает, потому что удары продолжают сыпаться со всех сторон. И все же я произношу слова.

– Он всегда будет любить его.

Я вспоминаю, как Том пришел ко мне и был так зол на ложь о портрете, представляю, что это он пинает меня снова, и снова, и снова, и я продолжаю шептать его имя до того момента, пока перестаю что-либо чувствовать.

5

Писхейвен, декабрь 1999 года

Сегодня приехал доктор Уэллс, наш терапевт. Это моложавый человек – не старше сорока – с одной из тех забавных бородок, которые закрывают только подбородок. Он стремителен, но осторожен, передвигается по комнате почти бесшумно, что меня немного нервирует. Я уверена, что его молчание тебя тоже расстраивает. При осмотре тебя он не восклицает, как большинство их («И КАК МЫ СЕГОДНЯ?» – как будто из-за болезни вы непременно теряете слух), что в некотором роде приносит облегчение, но эта тишина, наверное, даже хуже.

– Нам нужно поговорить, Марион, – сказал он, когда мы оставили тебя засыпать. Я никогда не предлагала ему называть меня по имени, но не стала возражать. Мы сели на противоположных концах дивана, и он отказался от моего предложения выпить чаю, явно желая продолжить.

Он сразу начал свою речь.

– Боюсь, что здоровье Патрика ухудшается. Насколько я могу судить, за последние несколько недель не произошло реального улучшения координации мышц, речи или аппетита. И сегодня ему, кажется, значительно хуже. Думаю, он перенес третий инсульт.

Точно зная, к чему ведет эта «дискуссия», я бросилась на твою защиту.

– Он действительно говорил. Он назвал имя моего мужа. Совершенно точно.

– Вы сказали, это было некоторое время назад, не так ли?

– Несколько недель…

– Это случалось снова?

Я не могла солгать, Патрик, хоть и хотела.

– Нет.

– Я понимаю. Что-нибудь еще?

Я действительно пыталась придумать еще какое-нибудь свидетельство улучшения, которое могло произойти. Но мы оба знаем, что до этого момента было слишком мало признаков того, что ты поправляешься. Так что молчание было моим единственным ответом.

Доктор Уэллс коснулся своей бороды.

– Как вы с мужем справляетесь? Роль опекуна довольно проблематична.

Ты заметил, как все в наши дни проблематичны? Что случилось с трудным и ужасным?

– Мы прекрасно справляемся, – сказала я, прежде чем он начал говорить о социальных работниках и сетях поддержки. – Вообще-то очень хорошо.

– Тома сейчас нет?

– Я отправила его по магазинам. – По правде говоря, он еще ранним утром ушел с собакой, и я понятия не имела, где он может быть. – За молоком.

– Я хотел бы поговорить с ним в следующий раз.

– Конечно, доктор.

– Хорошо. – Он сделал паузу. – Если в ближайшие несколько дней не будет улучшений, я действительно думаю, что нам следует подумать о доме престарелых.

Я знала, что это произойдет, и ответ был готов. Серьезно кивнув, я твердым, но дружелюбным голосом заявила:

– Доктор Уэллс, мы с Томом хотим присмотреть за ним здесь. Патрику очень комфортно, даже если он не добивается того прогресса, которого вам – нам всем – хотелось бы. И вы сами сказали, что у него гораздо больше шансов на выздоровление среди друзей.

Доктор постучал пальцами по своему колену, обтянутому вельветом.

– Да, это правда. Но я не знаю, можем ли мы вообще говорить о выздоровлении.

– Вы хотите сказать, что он не выздоровеет?

Я знала, что он не даст прямого ответа на этот вопрос.

– Никто не может этого сказать. Но если этого не произойдет, все довольно скоро станет… неуправляемым. – Он заговорил быстро. – Например, что, если Патрик больше не сможет принимать жидкую пищу? Возможно, ему понадобится кормление через нос. Я не рекомендую делать это домашним сиделкам. Это сложно и может быть неприятно.

– Каждый день сложен и утомителен, доктор.

Он улыбнулся.

– Ухудшение состояния пациентов с инсультом может быть внезапным, и мы хотим быть к этому готовы. Это все, что я могу сказать.

– Мы справимся. Я не хочу, чтобы он оказался среди незнакомцев.

– Если хотите, можете проводить каждый день с ним. Это было бы намного легче для вас. И вашего мужа.

«Ах, – подумала я, – вот в чем дело». Ему жаль переселенного мужа. Он думает, что я за тобой ухаживаю за счет Тома. Он обеспокоен тем, что я рискую стабильностью своего брака из-за увлечения тобой. Я чуть не рассмеялась.

– Поговорите об этом с Томом, – сказал он, вставая с дивана и взяв портфель. – Я вернусь на следующей неделе.

Мы закончили «Анну Каренину» вчера вечером. Я долго не ложилась спать, чтобы дочитать роман, хотя ты часто засыпаешь до того, как я перестаю читать. Уверена, что ты проспал заключительные главы, и, честно говоря, я, скорее, пробормотала их. Как только она бросилась под поезд, я потеряла интерес и была сосредоточена на том, что буду читать дальше. Ибо сказанное доктором Уэллсом убедило меня: тебе пора услышать то, что я написала. На тот случай, если тебя заберут у меня. И меня только сейчас осенила мысль: возможно, мой рассказ вызовет у тебя какой-то отклик: движение или жест, – который так хочет видеть доктор Уэллс.

* * *

Отправив письмо мистеру Хоутону, я много часов спала очень крепко. И, когда проснулась, передо мной стоял Том. Его нос немного загорел, а на лице появилось озадаченное выражение, когда он внимательно посмотрел на меня.

– Приятный прием, – сказал он. – В чем дело?

Я моргнула, не уверенная, что окончательно проснулась.

– Разве мужчине не полагается хотя бы чашка чая после возвращения из путешествия?

Нет, мне не снилось: мой муж определенно был дома. Мне потребовалось мгновение, чтобы собраться с силами и заговорить.

– Как… как долго я спала?

– Не знаю. Судя по всему, с тех пор как я уехал.

– Который нынче час?

– Около двух. Почему ты в постели?

Я быстро села, мои мысли были полны событиями последних нескольких дней. Я осмотрела себя и поняла, что полностью одета, даже не сняла туфли, которые все еще были пыльными после парка. Я прикрыла рот, почувствовав тошноту.

Том сел на край матраса.

– Ты в порядке?

На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом. Воротник был очень жестким и ярким, а рукава – отутюженные по всей длине. Он увидел, что я смотрю, и ухмыльнулся.

– Гостиничная прачечная. Фантастика.

Я кивнула и ничего не сказала. Но знала, что эта рубашка была новенькой и подарком от тебя.

– Итак, что тут происходит? – спросил он.

Я покачала головой.

– Ничего такого. Не могу поверить, что проспала так долго. Мы выпили с Сильви и поздно вернулись домой, поэтому я просто рухнула на кровать…

Но он уже потерял интерес. Похлопав меня по руке, он сказал:

– Сделаю нам чаю, да?

Я никогда не спрашивала его о том, как ему было с тобой в Венеции. И он никогда не говорил об этом. Конечно, я много раз это представляла. Но все, что я действительно знаю об этих выходных, – это то, что Том узнал роскошь итальянской рубашки ручной работы.

Несколько дней спустя я получила огромное удовольствие от стирки и глажки этой рубашки своим обычным беспорядочным способом, не крахмаля воротник и намеренно складывая рукава так, чтобы загладить складки.

Сначала я ждала, что разразится буря. Каждый день я представляла себе, как Том возвращается домой и рассказывает, что ты потерял работу, как, шокированная, спрашиваю, почему, но не получаю ответа. Затем представляла, как злюсь на Тома из-за того, что он ничего не объясняет, и как он наконец сдается и извиняется передо мной, возможно, даже признается в своих слабостях, в то время как я остаюсь сильной, прощающей женой. Мы переживем это вместе, милый, сказала бы я, обнимая его. Я помогу тебе преодолеть эти противоестественные желания. Я наслаждалась этой маленькой фантазией.

Но ничего не происходило в течение нескольких недель, и я расслабилась, решив, что мистер Хоутон проигнорировал мое сообщение или, может быть, даже не получил его из-за какой-то почтовой ошибки. Ты продолжал навещать нас каждый четверг и оставался, как обычно, полным энтузиазма, веселым, приводящим в бешенство. Том продолжал ловить каждый твой вдох. А я продолжала наблюдать за вами обоими, иногда гадая, когда же мое письмо возымеет желаемый эффект, иногда сожалея о том, что я вообще написала его.

Том все время работал, мы с Джулией избегали друг друга, а Сильви была занята ребенком, и остаток августа тянулся долго и утомительно. Я с нетерпением ждала возможности снова начать работать и увидеть детей теперь, когда я хорошо ориентировалась в классе. Но больше всего я ждала встречи с Джулией. Мне не хватало наших разговоров и ее самой. Я надеялась, что мы сможем восстановить нашу дружбу. Она была зла, а я – расстроена, но мы справимся. Что касается намека на ее личные дела, то я надеялась, что она просто оставит эту тему и мы сможем дружить, как прежде.

Я знаю, Патрик. Знаю, насколько была глупа.

В первый день семестра лил дождь. Обычного брайтонского ветра не было, но мой зонт не слишком защитил меня: к тому времени, когда я добралась до школьных ворот, мои туфли промокли, и темное пятно влаги расплылось по передней части моей юбки.

Я прошла по коридору и открыла дверь в класс. Джулия сидела на моем столе скрестив ноги. Я не удивилась: это было похоже на нее – броситься прямиком в воду, и я вполне готова была встретиться с ней таким образом. Я остановилась, с кончика моего зонтика капала вода.

– Закрой дверь, – сказала она, вскакивая.

Я выполнила приказ не торопясь, чтобы перевести дыхание. Все еще глядя на дверь, я сняла жакет и прислонила зонтик к стене.

– Марион.

Она стояла прямо за мной. Я сглотнула и повернулась к ней лицом.

– Джулия.

Она улыбнулась.

– Как и раньше.

В отличие от меня, Джулия была совершенно сухой. Ее голос звучал серьезно, но на лице сияла дружелюбная улыбка.

– Рада тебя видеть… – начала я.

– У меня новая работа, – быстро сказала она. – В школе в Норвуде. Хочется быть ближе к Лондону. Я собираюсь зацепиться там на самом деле. – Она вздохнула. – Я хотела, чтобы ты узнала первой. Я планировала это какое-то время.

Я посмотрела на свои промокшие туфли. Пальцы ног начали неметь.

– Я должна извиниться, – начала я, – за то, что сказала…

– Да.

– Мне жаль.

Она кивнула.

– Не будем больше об этом говорить.

Повисла пауза, мы смотрели друг на друга. Лицо Джулии было бледным, а губы сложены решительно. Я первая опустила глаза. В какой-то ужасный момент мне показалось, что я могу заплакать.

Джулия вздохнула.

– Посмотри на себя. Ты промокла. У тебя есть во что переодеться?

Я сказала, что нет. Она щелкнула языком и схватила меня за руку.

– Идем со мной.

В угловом шкафу в классе Джулии на задней двери висели две твидовые юбки и пара кардиганов.

– Я держу их здесь, – сказала она, – на экстренный случай. Вот.

Она сняла большую юбку и прижала ее к моей груди.

– Эта должна подойти. Она немного нелепая, но нищим выбирать не приходится. Возьми это.

Но она вовсе не была нелепой. Тонкая ткань насыщенного пурпурного цвета не слишком гармонировала с моей блузкой в цветочек, но идеально сидела на моих бедрах, и длина была ровно по колени. Я не снимала ее весь день, даже когда моя юбка высохла. Я забрала ее домой и повесила в шкафу рядом со свадебным костюмом Тома. Джулия никогда не просила меня вернуть ее, и она до сих пор хранится у меня – аккуратно лежит в нижнем ящике.

Следующим вечером я вернулась домой поздно, потратив несколько дополнительных часов на подготовку к следующему учебному дню. Я закинула корзину в угол кухни, завязала фартук, бросилась чистить картошку и обваливать в муке кусочки трески на обед. Когда наре́зала рыбные чипсы и погрузила их в воду, я посмотрела на часы. Полвосьмого. Он приходил домой к восьми – значит, у меня есть полчаса, чтобы привести себя в порядок, поправить волосы и сесть почитать.

Вскоре, однако, я обнаружила, что притворяюсь, будто читаю, потому что мой взгляд все время падал на часы на каминной полке. Четверть девятого. Половина. Без двадцати девять. Я положила книгу и подошла к окну, открыла его и, наклонившись, посмотрела вверх и вниз на улицу. Когда не увидела никаких признаков Тома, я приказала себе не делать глупостей. Быть полицейским – это не работа с обычным графиком. Он говорил мне это достаточно часто. Однажды он опоздал больше чем на шесть часов. Он пришел с синяком на щеке и ссадиной над глазом. «Подрался в “Ведре с кровью”, – довольно гордо объявил он. – Нужно было обыскать это место, и все пошло наперекосяк». Должна признаться, мне нравилось лечить его раны, приносить таз с теплой водой, добавлять каплю деттола[75], намачивать в воде кусочек ваты и нежно прикладывать его к коже, как делает хорошая няня.

Сегодня будет нечто подобное, сказала я себе. Ничего не произойдет такого, с чем он не мог бы справиться, не о чем беспокоиться. Возможно, я даже смогу снова его покормить, когда он вернется домой. Я положила рыбу обратно в холодильник, поджарила себе несколько кусочков, поела в одиночестве и легла спать.

Я, должно быть, очень устала, потому что, когда проснулась, уже начало светать, а Тома так и не было. Я вскочила и поспешила вниз, окликнув его по имени. Он мог прийти поздно и заснуть в кресле. Такое тоже случалось раньше, напомнила я себе. Но только в гостиной не было Тома, не было и туфель у двери, и куртки на вешалке. Я бросилась обратно наверх и натянула платье, которое бросила на пол накануне вечером. Выйдя из дома, я собиралась пойти в полицейский участок. Но, когда неслась по Саутховер-стрит, поняла, что мне следовало надеть жакет: еще не было и шести и было холодно. И я передумала. Представила голос Тома: «Зачем ты это сделала? Хочешь, чтобы меня называли подкаблучником?» – и решила попробовать дойти до его матери. Вышла я, правда, с ключами в руке и без денег на автобус. По крайней мере, она жила в получасе ходьбы отсюда. Я побежала и, когда добралась до конца улицы, обнаружила, что вместо этого поворачиваю к набережной. Хотя мой разум еще не проснулся, мое тело, казалось, знало, что делать. Понимаешь, я знала, где он. Я все время знала. Он остался на ночь – на всю ночь – с тобой. Он даже не удосужился придумать какое-нибудь оправдание. Том был в твоей квартире.

Я мчалась по «Марин-Параду», то ускоряя, то замедляя шаг, а в боку нарастала боль. Моя ярость была невероятной. Если бы в тот момент Том появился передо мной, не сомневаюсь, что ударила бы его несколько раз и назвала бы всеми известными мне словами. На бегу я даже представляла, как делаю это. Я была слишком взволнована. Мне не терпелось добраться до вас обоих и избавиться от своего гнева. Это был не просто гнев на тебя и Тома. Я также потеряла Джулию, которая рассказала мне свой секрет, и теперь она не могла мне доверять и была права. Я потерпела неудачу как подруга, я видела это даже тогда. И потерпела неудачу как жена. Я не могла заставить мужа желать меня.

Примерно на полпути меня осенило: я могу сказать, что ухожу от Тома. В конце концов, у меня была работа. Я могла позволить себе небольшую квартиру, свою собственную. Не было детей, о которых следовало бы думать. Я бы отказалась от своих страданий. Я просто уйду. Это научит его. Некому готовить и убирать. Некому гладить его проклятые рубашки. Мысль о рубашке, которую ты ему купил, заставила меня побежать. В спешке я чуть не сшибла старика, так сильно ударила его по руке. Он закричал от боли, но я не остановилась и даже не оглянулась. Я должна была добраться до твоей квартиры, найти вас и объявить о своем решении. Терпения больше не было.

Я позвонила в дверь, прислонившись к ней лбом и пытаясь отдышаться. Нет ответа. Я нажала еще раз, на этот раз дольше. Ничего. Конечно. Вы двое наверняка в постели. Вы могли догадаться, что это была я. Вы бы прятались. Прятались и смеялись. Удерживая палец на звонке не меньше минуты, я стукнула другой рукой по большому медному дверному молотку. Ничего. Я начала жать кнопку звонка, а затем отпускала ее, и она издавала нетерпеливую мелодию. «БЗ-З. БЗ-З. БЗ-З. БЗ-БЗ-БЗ-З-З. BЗ-BЗ-BЗ-BЗ-З-З».

Ничего.

Я готова была закричать.

И тут дверь открылась. Передо мной стоял мужчина средних лет в желтом халате с узором из турецких огурцов. На нем были очки в золотой оправе, и он выглядел очень усталым.

– Помилуйте, – сказал он, – вы разбудите все здание. Его нет, моя дорогая. Пожалуйста, перестаньте звонить в этот чертов зуммер.

Он попытался закрыть дверь, но я держала ее открытой, подставив ногу.

– Кто вы? – спросила я.

Он осмотрел меня с головы до ног. Я внезапно осознала, что, вероятнее всего, выгляжу испуганной: бледная и вспотевшая, волосы не причесаны, мятое платье.

– Грэм Воан. Квартира на последнем этаже. Очень бодрый. И довольно раздраженный.

– Вы уверены, что его нет?

Он скрестил руки и очень спокойно сказал:

– Конечно, я уверен, моя дорогая. Полиция забрала его вчера вечером. – Он понизил голос. – Мы все знали, что он странный – их так много здесь, – но нельзя не сожалеть. Иногда эта страна бывает слишком жестокой.

Мы с тобой действительно очень похожи, не так ли? Я знала это еще тогда, на острове Уайт, когда ты спорил с Томом про воспитание детей. Все эти годы я знала, но никогда не чувствовала до сих пор, пока не написала и не поняла, что ни один из нас не получил того, чего хотел. Такая мелочь, правда: кто вообще получает желаемое? И все же наше нелепое, слепое, наивное, смелое, романтическое стремление к этому, возможно, связывает нас вместе, поскольку я не верю, что кто-либо из нас когда-нибудь по-настоящему признал свое поражение. Что они сейчас постоянно говорят по телевизору? Вы должны двигаться дальше. Хорошо. Ни одному из нас это не удалось.

Каждый день я ищу мало-мальский признак и разочаровываюсь. Врач прав: тебе хуже. Я подозревала еще один удар задолго до того, как он это сказал. Из твоих пальцев, которые еще несколько недель назад держали ложку, теперь все выпадает. Я подношу к твоим губам чашку измельченной пасты, и большая часть вытекает жидкой струйкой. Я купила эти нагрудники для взрослых, и мы используем их вполне успешно, но я продолжаю думать о кормлении через нос, о котором упоминал доктор Уэллс. Это звучит словно викторианская пытка для своенравных женщин. Не могу допустить, чтобы это случилось с тобой, Патрик.

Ты спишь бо́льшую часть дня, а по утрам я укладываю твое тело в кресло, подпирая его подушками с обеих сторон, чтобы ты не сползал в сторону, и мы вместе смотрим телевизор. Большинство программ – о покупке или продаже всевозможных вещей: домов, антиквариата, еды, одежды, праздников. Я могла бы включить «Радио 3»[76], которое тебе нравилось, но чувствую, что телевизор хотя бы оживляет комнату. Иногда надеюсь, что твое раздражение заставит тебя говорить и двигаться. Возможно, завтра ты поднимешь руки и прикажешь ВЫКЛЮЧИТЬ ЭТУ БЕСПЛАТНУЮ ЕРЕСЬ.

Если бы ты только мог.

Но я знаю, что ты меня слышишь. Потому что, когда говорю слово «Том», твои глаза светятся даже сейчас.

* * *

Не найдя никого в твоей квартире, я пошла к Сильви.

– Что с тобой? – спросила она, впуская меня. Я все еще в своем мятом платье, мои волосы не причесаны. Меня приветствовал горячий запах немытых подгузников.

– Где ребенок?

– Она спит. Наконец. Уснула в четыре, проснулась в семь. Что это за безумие, а? – Сильви потянулась и зевнула. Затем посмотрела мне в лицо и сказала: – Черт побери, тебе нужна чашка чая.

Предложение чая и сочувственное лицо Сильвии были настолько прекрасны, что мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не заплакать. Она обняла меня.

– Давай, – сказала она, – давай посидим, ладно? Сегодня утром мне больше не нужны слезы.

Она принесла две чашки, и мы сели на ее пластиковый диван.

– Боже, это ужасно, – сказала она. – Как сидеть на скамейке в парке.

Она сделала два шумных глотка чая.

– Я весь день пью чай, – сказала она. – Прямо как моя чертова мать.

Казалось, она бормочет, чтобы дать мне время собраться, но я не могла больше ждать. Мне необходимо было выговориться.

– Ты помнишь Патрика, друга…

– Конечно, помню.

– Его арестовали.

Брови Сильви взлетели до самой линии волос.

– Что?

– Его арестовали. За непристойность.

Повисла небольшая пауза, прежде чем Сильви приглушенным голосом спросила:

– С мужчинами?

Я кивнула.

– Непристойный… Когда?

– Вчера вечером.

– Христос всемогущий. – Она поставила чашку. – Несчастный педик.

Она улыбнулась, затем зажала рот ладонью.

– Извини.

– Дело в том, – сказала я, не обращая на нее внимания, – что я думаю, это могло случиться из-за меня. Думаю, это моя вина.

Я задыхалась, и мне было трудно произносить слова ровно.

Сильви уставилась на меня.

– О чем ты говоришь, Марион?

– Я написала анонимное письмо. Его боссу. Рассказала ему о том, что Патрик был… Ну, ты понимаешь.

Последовала пауза, прежде чем Сильви сказала:

– Ой.

Я закрыла лицо руками и громко всхлипнула. Сильви обняла меня и поцеловала в волосы. Я чувствовал запах чая в ее дыхании.

– Успокойся, – сказала она. – Все будет хорошо. Наверное, было что-то еще, не так ли? Они ведь не арестовывают людей только из-за писем?

– Нет?

– Глупая, – сказала она. – Конечно, нет. Им придется поймать его за чем-нибудь еще, не так ли? Ты знаешь, нужно действие.

Она похлопала меня по колену.

– Я бы сделала то же самое в твоей ситуации, – сказала она.

Я посмотрела на нее.

– Что ты…

– О, Марион. Том – мой брат. Я всегда знала, не так ли? Хотя, конечно, я надеялась, что он изменился. Не знаю, почему ты… Что ж, не будем сейчас об этом говорить. Пей свой чай, – сказала она, – пока он не остыл.

Я сделала, как она велела. Он был кислым и тяжелым.

– Том знает? – спросила она. – О письме?

– Конечно, нет.

Сильви кивнула.

– И ему тоже не говори. Это не принесет никакой пользы.

– Но…

– Марион, я уже сказала. Они не арестовывают людей из-за писем. Я знаю, что ты школьная учительница и все такое, но не все в твоей власти, не так ли? – Она подтолкнула меня и улыбнулась. – Это к лучшему, да? Вы с Томом можете начать новую жизнь без него.

В этот момент Кэтлин внезапно вскрикнула от недовольства, мы обе подпрыгнули. Сильви скривилась.

– Маленькая мадам. Не знаю, откуда в ней это. – Она сжала мое плечо. – Не переживай, – сказала она. – Ты сохранила мой маленький секрет. Теперь я сохраню твой.

Я оставила Сильви с дочерью и пошла в школу. Меня не волновали мои мятое платье и растрепанные волосы. Мне пришлось. Было еще рано, поэтому я села за свой стол и уставилась на гравюру «Благовещение» с ничего не подозревающей Марией, которая висела над дверью. Я никогда не была религиозной, но в тот момент мне хотелось молиться или хотя бы делать вид, что я молюсь о прощении. Но я не могла. Я могла только плакать. И в тишине классной комнаты в восемь утра я положила голову на парту, стукнула кулаком по дереву и позволила слезам просто течь.

Когда мне удалось перестать плакать, я начала готовиться к рабочему дню. Пригладила волосы как могла, накинула кардиган, который все время висел на спинке стула. Скоро появятся дети, и я смогу, по крайней мере, быть для них миссис Берджесс. Они задавали мне вопросы, на которые я чаще всего знала ответы. Они были благодарны, когда их вознаграждали, и переживали, если их ругали. По большей части я могла предугадать их реакции и помочь им с мелочами, которые, возможно, в итоге существенно изменили бы их жизнь. Это было неким подобием утешения, и я должна была держаться за него много-много лет.

* * *

В тот вечер Том ждал меня за столиком у окна. Я видела его удивленное лицо через стекло и хотела пройти прямо, мимо нашей двери, дальше по улице. Но он видел меня, и поэтому у меня не было выбора, я могла лишь войти в наш дом и встретиться с ним лицом к лицу.

Когда я вошла в дверь, он встал, чуть не опрокинув стул. Его рубашка была помята, а руки дрожали, когда он пытался пригладить волосы.

– Патрика арестовали, – выпалил он, прежде чем я сделала два шага в комнату. Я коротко кивнула и пошла на кухню мыть руки.

Том пошел за мной.

– Разве ты меня не слышала? Патрика…

– Я знаю, – сказала я, стряхивая воду с пальцев. – После того как ты не пришел домой вчера вечером, я пошла к нему на квартиру искать тебя. Сосед Патрика с удовольствием сообщил мне о ситуации.

Том моргнул.

– Что он сказал?

– Что полиция прибыла вчера поздно вечером и забрала его. – Я потянулась мимо Тома за кухонным полотенцем, чтобы вытереть руки. – И что все соседи знали: он извращенец.

Я не смотрела на Тома, когда говорила. Сосредоточилась на том, чтобы тщательно высушить каждый палец. Кухонное полотенце было тонкое и потрепанное, с выцветшим изображением брайтонского Павильона. Помню, думала, что мне нужно заменить его поскорее; я даже сказала себе: неудивительно, что Том не стал тем мужем, какого я ожидала, если я была такой домохозяйкой. С потрепанными, заляпанными кухонными полотенцами.

Пока я стояла на кухне и думала обо всем этом, Том пошел в гостиную и принялся крушить мебель. Я подошла к дверному проему и наблюдала, как он несколько раз бросил деревянный стул на пол, пока его спинка не сломалась, а ножки не отвалились. Затем он взял другой и разломал его так же. Я надеялась, что он начнет со стола и, возможно, разорвет эту ужасную скатерть своей матери. Но, как только оба стула оказались сломаны, он тяжело опустился на третий и подпер голову руками. Я все так же стояла в дверях и смотрела на мужа. Его плечи сильно дернулись, и он издал серию странных, звериных стонов. Когда он в конце концов поднял лицо, я увидела то самое выражение, которое видела на горках после нашей свадьбы. Он был бледен как мел, рот искривлен. Он был в ужасе.

– Я был там, когда его привезли, – сказал он, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Я видел его, Марион. Слейтер держал его за запястье. Я увидел его и убрался оттуда как можно быстрее. Я не мог позволить ему увидеть меня.

И меня внезапно осенило: пытаясь уничтожить тебя, Патрик, я рисковала уничтожить Тома. Когда я писала письмо мистеру Хоутону, я не задумывалась о том, какими могут быть последствия для моего мужа. Но теперь у меня не было выбора, кроме как встретиться с ними лицом к лицу. Я предала тебя, но я также предала и Тома. Я сделала это с ним.

Том снова обхватил голову руками.

– Что мне теперь делать?

Что я могла ему ответить, Патрик? Что могла сказать? В тот момент я приняла решение. Я была той женщиной, о которой думала, которая находилась на вершине горок. Той, что знала слабость Тома и могла спасти его.

– Послушай меня, Том, – сказала я. – Все будет хорошо. Мы можем оставить все это позади. Мы можем снова начать наш брак.

– Господи! – крикнул он. – Дело не в нашем браке! Патрик сядет в тюрьму, а я чертовски разбит! Они узнают обо всем, обо всем!

Я перевела дыхание.

– Нет, – сказала я, удивленная ровностью и авторитетностью собственного голоса, – никто ничего не знает. Ты можешь уйти в отставку. Ты можешь работать в другом месте. Я буду обеспечивать нас столько, сколько тебе понадобится…

– О чем ты говоришь? – спросил Том, глядя на меня, совершенно сбитый с толку.

– Мы будем в порядке. Это будет новый старт. – Я положила руки на его лицо. – Патрик никогда не расскажет им о тебе. И я никогда не оставлю тебя.

Он начал плакать, его слезы текли по моим пальцам.

* * *

В следующие недели он много плакал.

Мы ложились спать, и я просыпалась ночью от звука его сухих рыданий. Он всхлипывал во сне так, что иногда я не знала, спит он или нет, когда плачет. Я притягивала его к себе, и он спокойно позволял, кладя голову мне на грудь, пока я держала его, а он не успокаивался и не засыпал.

– Тише, – шептала я, – тише.

А утром мы продолжали жить обычной жизнью, ни один из нас не вспоминал плач и то, что было сказано в тот день, когда он громил стулья, или твое имя.

Прежде чем твое дело было передано в суд, Том сделал то, что я предлагала. Он ушел из полиции. Во время суда, к моему абсолютному ужасу, отрывки из твоего дневника, подробно описывающие ваши отношения с Томом, которого ты называл «моим полицейским», были зачитаны вслух. С тех пор эти отрывки были со мной как тихий, но постоянный звон в ушах. Я так и не смогла избавиться от твоих слов. «Они так явно не подходят друг другу, что мне пришлось улыбнуться, когда я увидел их вместе». Я всегда помнила конкретно это предложение. Твой небрежный тон причиняет боль больше всего. И тот факт, что ты был прав.

Но ко времени суда Том был близок к концу своей службы и, несмотря на твой дневник, каким-то образом избежал расследования. Он рассказывал мне об этом очень мало, но подозреваю, что в участке были рады отпустить его по-тихому. Я уверена, что власти хотели избежать дальнейших скандалов после газетной шумихи о коррупции среди высших полицейских чинов. Еще один офицер на скамье подсудимых стал бы катастрофой.

Примерно через месяц он устроился на новую работу, охранником на завод. Он работал в ночную смену, что устраивало нас обоих. Мы с трудом могли видеть друг друга, и я не могла придумать, что сказать ему. Однажды я посетила тебя в тюрьме, в основном из-за раскаяния в содеянном, но я солгала бы, если бы сказала, что не было хоть части меня, которая не чувствовала бы боли из-за страданий, которые ты испытываешь. Я не сказала Тому о визите и никогда не предлагала ему сделать то же самое. Я знала, что упоминания твоего имени будет достаточно, чтобы он вышел за дверь и больше не вернулся. Как будто наш брак мог продолжаться только в полной тишине. Если бы я прикоснулась к этой ране, чтобы определить ее границы, она бы никогда не зажила. Я продолжала: ходить на работу, готовить еду, спать на краю кровати подальше от Тома. В некотором смысле все было так, же, как и до замужества. Мой доступ к Тому был настолько ограничен, что я начала цепляться за улики его присутствия. Когда стирала его рубашки, я прижимала их к лицу, просто чтобы почувствовать его запах. Часами расставляла его туфли под кроватью, развешивала его галстуки в шкафу, складывала его носки в комод. Видишь ли, он уходил из дома, и все, что оставалось мне, – это его следы.

* * *

Сегодня вечером я солгала. Было поздно, и Том был на кухне, готовя себе что-то поесть. Как обычно, он отсутствовал весь день. Я стояла в дверях и смотрела, как он режет сыр, помидоры и кладет их на хлеб. Стоя там, я вспомнила, что, когда мы только поженились, он иногда удивлял меня, готовя обед в выходные. Я вспомнила мягкий омлет с плавящимся внутри сыром и однажды французский тост с полосками бекона и кленовым сиропом. Я никогда раньше не пробовала кленовый сироп, и он с гордостью сказал мне, что ты подарил ему целую бутылку.

Он заглянул под решетку, наблюдая, как сыр пузырится на огне.

– Доктор Уэллс приходил сегодня, – объявила я, сидя за столом. Он не ответил, но я была полна решимости поговорить. Так что я ждала. Не хотела лгать мужу в спину. Я хотела солгать ему в лицо.

Когда он положил еду на тарелку и взял нож и вилку, я попросила его присесть со мной. Он проглотил большую часть еды, прежде чем вытер рот и поднял глаза.

– Он сказал, что Патрику осталось недолго, – сказала я ровным голосом.

Том продолжал есть, пока не вычистил тарелку. Затем он откинулся на спинку стула и ответил:

– Хорошо. Мы знали это с самого начала, не так ли? Значит, пора отдать его в дом престарелых.

– Слишком поздно для этого. Ему осталась неделя. – Глаза Тома встретились с моими. – Максимум, – добавила я.

Мы смотрели друг другу в глаза.

– Неделя?

– Может, меньше. – После этой информации я продолжила: – Доктор Уэллс говорит, что жизненно необходимо продолжать с ним разговаривать. Это действительно все, что мы сейчас можем сделать. Но я не могу делать все в одиночку. Так что я подумала, вероятно, ты можешь.

– Что могу?

– Поговорить с ним.

Наступила тишина. Том отодвинул тарелку, скрестил руки на груди и очень тихо сказал:

– Я не знаю, что сказать.

У меня был готов ответ.

– Тогда читай. Ты мог бы ему почитать. Он не ответит, но будет тебя слышать.

Том внимательно наблюдал за мной.

– Я кое-что написала, – сказала я как можно небрежнее. – То, что можно было бы прочитать ему вслух.

Он почти улыбнулся от удивления.

– Ты что-то написала?

– Да. Я хочу, чтобы вы оба услышали кое-что.

– Что все это значит, Марион?

Я сделала глубокий вдох.

– Это о тебе. И обо мне. И о Патрике.

Том застонал.

– Я написала о том, что произошло, и хочу, чтобы вы оба это услышали.

– Господи, – сказал он, качая головой, – зачем? – Он смотрел на меня так, будто я совсем сошла с ума. – Для чего, Марион?

Я не могла ему ответить.

Он встал и повернулся, чтобы уйти.

– Я иду спать. Уже поздно.

Вскочив со стула, я схватила его за руку и заставила посмотреть мне в лицо.

– Я скажу тебе, зачем. Потому что я хочу кое-что сказать. Потому что я не могу больше жить с этой тишиной.

Наступила пауза. Том посмотрел на мою руку на своей.

– Отпусти меня.

Я сделала, как он просил.

Затем он пристально посмотрел на меня.

– Не можешь жить с тишиной. Понятно. Не можешь жить с тишиной.

– Нет. Больше не могу.

– Ты не можешь жить с тишиной, поэтому ты заставляешь меня нарушить ее. Ты обрушиваешь на меня и этого больного старика свои откровения, не так ли?

– Откровения?

– Я понимаю, в чем дело. Я понимаю, зачем ты вообще затащила сюда бедного ублюдка. Чтобы ты могла отругать его, как школьника. Ты все это записала, не так ли? Создала каталог заблуждений. Как плохую школьную успеваемость. Это так, Марион?

– Это не так…

– Это твоя месть, не так ли? Вот что это такое. – Он схватил меня за плечи и сильно тряхнул. – Тебе не кажется, что он уже достаточно наказан? Тебе не кажется, что мы оба достаточно наказаны?

– Это не…

– А как насчет моей тишины, Марион? Ты когда-нибудь задумывалась об этом? Ты даже не представляешь… – Его голос дрогнул. Он отпустил меня и отвернулся. – Ради бога. Я уже потерял его однажды.

Мы стояли вместе и тяжело дышали. Через некоторое время мне удалось сказать:

– Это не месть. Это исповедь.

Том поднял руку, как бы говоря: не надо больше, пожалуйста.

Но я должна была смотреть вглубь.

– Это моя исповедь. Дело не в чьих-либо ошибках, а в моих собственных.

Он посмотрел на меня.

– Ты сказал, что был ему нужен много лет назад, и это правда. Но сейчас ты тоже нужен ему. Пожалуйста, прочти ему, Том.

Он закрыл глаза.

– Я подумаю об этом, – сказал он.

Я выдохнула.

– Спасибо.

* * *

Утро после ливня выдалось холодным и ясным. Я проснулась, чувствуя себя странно отдохнувшей. Я легла поздно, но спала крепко, измученная событиями вчерашнего дня. Чувствовала свою обычную боль в пояснице, но тем не менее исполнила свои утренние обязанности с тем, что можно было бы назвать considerable brio[77], весело приветствовала тебя, заменила постельное белье, искупала твое тело и покормила размолотым витабиксом[78] через соломинку. Все это время я болтала, рассказывая, что скоро к тебе придет Том, и твои глаза смотрели на меня с надеждой.

Когда я выходила из твоей комнаты, услышала, как закипает чайник. Забавно, подумала я. Том ушел из дома в шесть, чтобы поплавать, и обычно я не видела его до вечера. Но, когда вошла на кухню, он стоял и протягивал мне чашку чая. В тишине мы сели завтракать, а Уолтер сидел у наших ног. Том читал «Аргус», а я смотрела в окно, наблюдая, как капли недавнего дождя падают с елок. Мы завтракали вместе впервые с того утра, когда ты разлил свою чашку с хлопьями.

Когда мы закончили есть, я принесла свою… – как бы это назвать? – свою рукопись. Я все время держала ее в кухонном ящике, отчасти надеясь, что Том наткнется на мою писанину. Я положила ее на стол и вышла из комнаты.

С того момента я не выходила из своей спальни, пакуя чемодан. Я собрала лишь несколько самых необходимых вещей: ночную рубашку, смену белья, мешок для стирки, роман. Не думала, что Том будет против отправить остальное. В основном я сидела на своем простом одеяле из «Икеи» и слушала низкое гудение голоса Тома, когда он читал тебе мои слова. Странный, пугающий, чудесный звук – этот шепот моих мыслей на языке Тома. Возможно, то, чего я хотела все время. Вероятно, этого достаточно.

Сегодня, в четыре часа, я приоткрыла дверь в твою комнату и заглянула к вам. Том сидел очень близко к твоей кровати. В этот час ты обычно спишь, но сегодня, после полудня, хотя твое тело не очень хорошо расположилось на подушках, которые тебе пристроил Том, – ты заваливался в сторону, – твои глаза были открыты и устремлены на Тома. Его голова (все еще красивая!) склонилась над моими страницами, и он слегка запнулся, но продолжил читать. Уже темнело, и я проскользнула в комнату включить угловую лампу, чтобы вы двое могли ясно видеть друг друга. Ни один из вас не глянул в мою сторону, и я оставила вас вдвоем, тихонько закрыв за собой дверь.

Тебе здесь никогда не нравилось, и мне – тоже. Я не пожалею, что попрощалась с мирной гаванью и бунгало. Не знаю, куда пойду, но Норвуд кажется хорошим местом для начала. Джулия до сих пор там живет, и ей я тоже хочу рассказать эту историю. А потом я хотела бы послушать, что расскажет она, потому что моих слов для меня уже достаточно. Сейчас мне очень хочется услышать другую историю.

Я больше не буду к тебе заглядывать. Оставлю эту страницу на кухонном столе в надежде, что Том прочтет ее тебе. Надеюсь, что он возьмет тебя за руку, когда закончит. Я не могу просить у тебя прощения, Патрик, но могу попросить выслушать меня, и знаю, что ты будешь хорошим слушателем.

Благодарности

Многие источники помогли мне в написании этого романа, но особенно я обязана книге «Смелые сердца. Жизнь лесбиянок и геев в Брайтоне 50-х и 60-х годов» (проект Brighton Ourstory); жестким мемуарам Питера Уайлдблада «Против закона» и немного, в меньшей степени, – «Приговору вам всем» Руперта Крофт-Кука. Еще спасибо Дебби Хикмотт из Screen Archive South East, моим родителям и Рут Картер за то, что поделились со мной своими воспоминаниями о том времени. Я также благодарна Хью Данкерли, Наоми Фойл, Каю Мерриотту, Лорне Торп и Дэвиду Суонну за их комментарии к ранним наброскам, Дэвиду Райдингу за его приверженность книге и Поппи Хэмпсон за ее редакторское мастерство. И спасибо тебе, Хью, за все остальное.

Примечания

1

Сеть продуктовых магазинов в Великобритании.

2

Nat King Cole, Patti Page, Perry Como – американские эстрадные исполнители, популярные в 1950–1960 гг.

3

Строчка из песни Some enchanted evening из мюзикла «Юг Тихого океана». В 1958 году по мюзиклу был снят художественный фильм. Песня стала популярной, она входила в репертуар очень многих исполнителей того времени, в том числе Фрэнка Синатры, Бинга Кросби, Энди Уильямса.

4

Журнал для фанатов кино. Издавался в Великобритании с 1911 по 1960 г.

5

Правительственная газета Великобритании.

6

Открытый бассейн в Брайтоне в стиле ар-деко. Существовал с 1930-х гг. Снесен в 1979 году.

7

Женский вид спорта, разновидность баскетбола.

8

Газированный напиток с соком.

9

Приправа к салатам типа майонеза.

10

Битва на Сомме – одна из крупнейших и кровопролитнейших битв Первой мировой войны. Длилась с 1 июля по 18 ноября 1916 года. Французские и английские войска противостояли германским.

11

Разноцветные вязаные свитера и кардиганы с одноименного острова из группы Шетландских островов. Впервые мир узнал об этой одежде на организованной королевой Викторией лондонской промышленной выставке 1851 года.

12

Магистр искусств Оксфордского университета.

13

Возвышенность, одна из четырех областей отложений мела в Южной Англии. Простирается с востока Гэмпшира, через Сассекс и достигает наибольшей высоты в скалах Бичи-Хед.

14

Британский сериал, который шел с 1992 по 2005 г.

15

Джудит Оливия Денч – британская актриса театра и кино, лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус». Дама-командор ордена Британской империи.

16

Английская актриса, наиболее известная по ролям в фильмах «Женщина в халате» (1957), «Трудный путь в Александрию» (1958), «Королева» (2005).

17

Американский актер «Золотого века» Голливуда, отец актера Майкла Дугласа.

18

Один из самых успешных американских актеров за всю историю кинематографа, обладатель массы призов и наград.

19

Американский бренд. Производитель нижнего белья, товаров для малышей и солнцезащитной продукции.

20

Британский бренд сигарет без фильтра.

21

Сигареты британского бренда John Player&Sons.

22

Британский композитор Эдгар Элгар.

23

Пьеса британского драматурга Арнольда Вескера.

24

Эдвард Эстлин Каммингс – американский поэт, писатель, художник, драматург.

25

Город в Западном Сассексе, Англия.

26

Железнодорожный вокзал в Лондоне.

27

Новостная газета Брайтона.

28

Сказка английского писателя Чарльза Кингсли.

29

Паб в Брайтоне.

30

Название набережной Брайтона.

31

Район в Брайтоне.

32

Фешенебельная улица в Брайтоне с видом на море.

33

Полумесяц (ит.)

34

Elizabeth David – британская писательница-кулинар.

35

Fish and chips – неофициальное национальное блюдо Британии. Рыба, обжаренная во фритюре, и картофель фри.

36

Жорж Бизе – французский композитор, автор оперы «Кармен».

37

Легкое розовое или светло-красное вино из Бордо.

38

Энрико Карузо – итальянский оперный певец рубежа XIX–XX вв.

39

Американская джазовая (и не только) певица.

40

Баллада, которую написал в 1910 году английский юрист Фредерик Везерли.

41

В Великобритании настоящий первый этаж называется ground, нижний. А первый этаж – фактически второй.

42

Американская песня. Впервые исполнена в 1933 году джазовой певицей Этель Уотерс.

43

Журнал, посвященный изобразительному искусству.

44

Один из пабов в Брайтоне.

45

Район в центре Лондона.

46

Британский бренд сигарет.

47

Из оперы Пуччини «Богема».

48

Слово, обозначающее оба старейших английских университета: Оксфорд и Кембридж.

49

Сорт пива.

50

Женский трикотажный комплект-двойка из гармонирующих друг с другом по цвету вещей – жакет и топ или водолазка и жилет.

51

Традиционное веселое уличное кукольное представление. Главный герой Панч и его жена Джуди разыгрывают короткие сценки с другими персонажами.

52

Дворец в итальянском стиле, построенный королевой Викторией и ее супругом Альбертом в качестве летней резиденции в городке Ист-Каус на северном побережье острова Уайт в 1845–51 гг. С 1921 года является общедоступным музеем.

53

Пролив в северной части Ла-Манша, отделяет остров Уайт от южного берега Великобритании.

54

Вот такой (фр.)

55

Британский дирижер, пианист и композитор.

56

Эдвард Морган Форстер – британский писатель.

57

Английский скульптор и акционист.

58

Хищная птица семейства соколиных.

59

Речной трамвайчик в Венеции.

60

Художественный музей, в котором хранится самая большая коллекция венецианской живописи XIV–XVIII вв.

61

Улице (ит.)

62

Крытый проход в здании или между зданиями в Венеции.

63

Церковь во имя Святой Марии Спасительницы.

64

Кампания за ядерное разоружение.

65

Сеть элитных универмагов в Великобритании.

66

Радость (англ.)

67

Полицейский автомобиль для перевозки заключенных.

68

Тюрьма для юных преступников.

69

Сто фунтов.

70

Fortnum&Mason – очень известный и старинный универмаг в Лондоне, на Пикадилли.

71

Мужская тюрьма в Лондоне.

72

Маленькая декоративная порода собак.

73

Школа для девочек на окраине Брайтона.

74

Соус для пасты из кусочков зайца, сыра, бекона и прочих традиционных ингредиентов (красного вина, трав, чеснока, оливкового масла).

75

Антибактериальное средство.

76

Радиостанция, транслирующая классическую музыку, оперу, этнику, джаз и драму.

77

Значительным оживлением (фр.)

78

Сухие завтраки одноименной компании.

Content

Бетан Робертс
Мой полицейский

1

2

3

4

5

Благодарности

Примечания