Флор Веско

Золото, перина и ночная чертовщина

Flore Vesco

D’Or et d’Oreillers

Copyright © 2021, l’école des loisirs, Paris

This edition was published by arrangement with Curtis Brown UK and Van Lear Agency

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Пролог

– Закройте, доченька, дверь, и сядем рядом. Вот так. Я вам расскажу одну историю. Вы уже подросли, теперь для нее самое время… С чего начать? Конечно же, с красивого юноши. Богатого, благородного, смелого… Высокого, разумеется. Лицо и стать оставляю на ваш вкус. Ведь он уже появился, не так ли? Не краснейте, мой птенчик! Мать такое всегда чувствует. И вот наш герой решил жениться. Но, чтобы не ошибиться в выборе подруги, придумал удивительное испытание. Все претендентки должны проспать ночь на постели из десяти сложенных друг на дружку тюфяков.

– Мама, я знаю эту сказку. Принц спрятал под самый нижний тюфяк горошину. А нежная девушка всю ночь не могла из-за нее глаз сомкнуть.

– Глупышка! Ничего-то вы не знаете. Неужели россказни про горошину не кажутся вам невозможной нелепицей? И какую мораль извлечешь из подобного вздора? Почувствовать горошину через десяток тюфяков! Можно подумать, хорошей жене следует быть хрупкой до крайности и от малейших неудобств лишаться чувств! Лучше послушайте меня, душа моя. В сказках крупица правды скрыта под горами благоглупостей. А вот как было на самом деле. Мне рассказала об этом моя матушка. Он был не принцем, а наследным лордом. С имением возле Гринхеда, милях в ста пятидесяти отсюда.

– А горошина?

– Далась вам эта горошина! Думаете, раньше и правда были кареты-тыквы да волшебные бобы? А детишек находили то в розах, то в капусте? Не понимаю страсти отгораживаться от жизни овощами! Милая моя, сказка про горошину – супчик для маленьких девочек. Истинная история лорда и претенденток, проводивших ночь в его доме, – не для детских ушей. В ней – правда о любви и о том, как проводят ночи юные девицы и что они делают в своей постели, – правда, которую мы узнаём, став взрослее. Вот об этом-то я и собираюсь вам рассказать. Так что слушайте меня внимательно и не перебивайте больше.

Длинные языки

Миссис Уоткинс остановилась перед окном и со свойственной ей безапелляционностью вынесла три вердикта. Во-первых, вечером будет гроза. Во-вторых, тюльпаны в этом году взойдут поздно. В-третьих, очень скоро ей сообщат чрезвычайную новость.

В марте внезапные ливни случались в Гринхеде ежедневно. Тюльпаны в этом суровом краю всегда зацветали позже, чем на юге Англии. Что же до новости, то достаточно было взглянуть, с какой поспешностью преодолевает аллею соседка, миссис Баррет, чтобы заключить: это сведения чрезвычайной важности.

Почтенная миссис Баррет не торопилась никогда. Ее короткие ножки были не приспособлены для скорости. Да и куда спешить в тихой глубинке, где никогда ничего не происходит? После новогоднего бала, который городские власти устроили в честь прихода 1813 года, весь Гринхед вот уже два месяца пребывал в тяжелом и унылом оцепенении.

И вот миссис Баррет бежала к крыльцу Уоткинсов.

Миссис Уоткинс одернула юбку, поправила прическу, распорядилась приготовить чай, села и сделала глубокий вдох. Когда дворецкий доложил о миссис Баррет, она встретила ее с самой светской непринужденностью.

– Линда! Какой приятный сюрприз! – сказала она, вдохнув в эти три слова и удивление, и воодушевление сразу.

– Моя дорогая! – проговорила в ответ миссис Баррет, ничего в слова не вдыхая, поскольку еще не перевела дух.

Миссис Уоткинс разлила чай, предложив гостье печенье и подобающий чаепитию непритязательный разговор. Она бы мигом разделалась с чаем и положенными к нему банальностями, но из приличия отпустила пару замечаний про сваренный кухаркой джем, про то, как камелии оживляют зимой клумбы, и про давно минувший новогодний бал.

Наконец миссис Баррет отодвинула чашку, вздохнула и, похоже, готова была раскрыть карты. Миссис Уоткинс подалась вперед. Она даже несколько напряглась, что было сродни подвигу при общей ее рыхлости. Начес из волос стремился опасть, губы обвисли, шея пошла складками, плечи покато опустились, живот расплывался – и лишь стальная воля миссис Уоткинс удерживала всю эту дряблую плоть вместе. Воля, направляемая единственной целью: удачно выдать замуж трех дочерей.

Кудри миссис Баррет подрагивали под чепцом – так не терпелось ей поделиться новостью.

– Печенье изумительное, – заметила она. – Передайте кухарке мои комплименты.

Миссис Уоткинс, сидевшая как на углях, поблагодарила.

– Ах да, я чуть не забыла! Вы ведь, конечно, слышали новость? – прибавила миссис Баррет.

Миссис Уоткинс нетерпеливо покачала головой. Даже дворецкий, стоявший в углу гостиной, повернулся к госпожам ухом.

– Неужели? Так вы правда ничего не знаете?

Еще миг, и миссис Уоткинс взорвется. На ее счастье, миссис Баррет не могла больше удерживать рвущееся из нее невероятное откровение.

– Ходят слухи, сын лорда Хендерсона ищет невесту! – выпалила она.

– Что-что?

Миссис Уоткинс чуть не выронила чашку. Новость была из тех, что переворачивают весь привычный мир, и она еще раз и еще раз повторила «что-что?» под удовлетворенным взглядом миссис Баррет.

– Мне казалось, замок Бленкинсоп заброшен! – выговорила она наконец. – Владения вокруг него в запустении! Сын? Да-да, у него действительно был сын! Сколько же лет прошло… Я думала, он уехал в Лондон, к своему двоюродному деду… Или в колонии… разве кто его вспомнит? Как давно это было!

Речь миссис Уоткинс утратила должную стройность. Миссис Баррет, пережив схожее потрясение несколькими минутами ранее, энергично соглашалась.

– Замок Бленкинсоп! Я не была там с самой их свадьбы… – продолжала миссис Уоткинс. – Вы ведь помните?

– Помилуйте, дорогая! Как такое забыть?

Свадьба праздновалась четверть века тому назад. Герцог Хендерсон женился на леди Статтер. Он – наследник древнего рода, а она, сиротка, – с баснословным состоянием. Торжество прошло с невиданным блеском. Чета обосновалась в замке Бленкинсоп, и в обширных владениях герцога, простирающихся до самого леса, забурлила жизнь: балы сменялись фейерверками, театральные представления – охотой, чайные вечеринки – конными и лодочными прогулками.

Но, увы, счастье длилось недолго. Юная супруга почила через три-четыре года после рождения сына. Герцог перестал принимать. Затем вдруг стало известно о его кончине, и ворота замка Бленкинсоп закрылись навсегда.

Долгие годы несчастье Хендерсонов служило темой для разговоров. Все сожалели о развлечениях, ушедших вместе с ними. С наслаждением предавались сочувствию молодым супругам, которым уготовано было столько счастья, сетовали на жестокость судьбы. Любили потолковать и о ребенке – сироте, которого никто никогда не видел, наследнике, перенесшем столь роковой удар.

Но время шло, и Хендерсоны исчезли из разговоров. Салонные беседы потребовали новых блюд. Минули годы. Пастбища, фермы и мельницы пришли в запустение. Парк вокруг усадьбы так зарос ежевикой, что даже браконьеры перестали ходить через него в Большой лес. Герцогские владения защищали теперь непролазные заросли. И вот, нежданно-негаданно, по эту сторону их стен, прогремела весть о чуде. И не о спящей красавице со всей ее челядью, а о богатом женихе, что гораздо лучше.

Миссис Уоткинс прикинула, что ему должно быть не больше двадцати. Наверняка красавец и ладно сложен. А если нет – что за беда, коль скоро он наследник состояния, величину которого она боялась себе даже представить! И он – здесь, совсем рядом, в считаных милях от ее усадьбы! Миссис Уоткинс дрожала от возбуждения.

– Говорят, юный лорд Хендерсон получает больше восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов ренты, – проговорила миссис Баррет на одном дыхании: столь неслыханной была эта сумма.

И миссис Уоткинс опрокинула чашку.

* * *

У Уоткинсов не было недостатка в прислуге. И потому любая новость за считаные секунды облетала весь дом. Миссис Баррет только звонила в дверь, а в кухне уже шептались, что госпожа интересуется новым женихом. Чай еще не был разлит по чашкам, а все слуги уже знали его имя.

Садима, горничная дочерей Уоткинс, побежала сообщить им новость.

– Он богат? – спросила старшая.

– Он красив? – спросила средняя.

– Добрый ли он? – спросила младшая.

Ответ был известен лишь на первый вопрос, но после него два других отпадали сами собой. С доходом в восемьдесят тысяч фунтов лорд Хендерсон мог позволить себе быть косматым горбуном в прыщах с головы до пяток, дурно пахнуть и мучить котят: все равно все девушки Гринхеда мечтали бы выйти за него замуж.

Дочерей четы Уоткинс звали Маргарет, Мэри и Мэй. Отдадим должное непоколебимой последовательности их матери, которая, родись у нее сыновья, назвала бы их Джонатан, Джон и Джо. Но Богу было угодно подарить ей трех дочерей. После рождения третьей она сообщила мужу, что детей у нее больше не будет. Если бы родилась четвертая, то из верности принципам ее пришлось бы назвать Мэ или М’, а это уж никуда не годится.

На сообщение о доходах молодого лорда юные леди Уоткинс откликнулись каждая по-своему: Маргарет упала в обморок, Мэри бросило в смертельный жар, едва ее не погубивший, а Мэй прижала руку к груди, чтобы сдержать биение взволнованного сердца.

Все три девушки из благородного английского семейства были необыкновенно нежными созданиями. Миссис Уоткинс могла гордиться своими хрупкими творениями с легкими светлыми волосами и тонкой костью, экономно прикрытой плотью. Она следила за узостью их талий и приучила говорить тихими голосками, будто с трудом протиснувшимися наружу. Девушки сродни поклаже: чем меньше занимают места, тем проще их пристроить.

Маргарет, будучи старшей сестрой, делала все от нее зависящее, чтобы как можно скорее выйти замуж. Она сидела только на подушках, носила самые дорогие материи – иных ее чувствительная кожа не терпела. Вино пила из хрусталя, а чай – из тончайшего фарфора, рискуя порезать им нежные губы. При этом тверда была, как скала.

Мэри, средняя сестра, усердно соблюдала те же заповеди. Она верила, что наделена актерским талантом, и охотно лишалась чувств от красоты видов. Однако в возбуждении могла порой взбежать по лестнице, а проголодавшись – с аппетитом наброситься на еду.

Мэй, младшая, была в самом деле слабого здоровья. В детстве часто болела, так что, можно сказать, росла больше в детской, а не в саду. Она стала робкой девушкой, но с теми, кому удавалось ее приручить, вела себя мило и не без кокетства кошечки, любящей лакомства.

Старшие сестры завидовали ее прозрачной коже, на которой от малейшего давления оставался след. А запястье! Оно было до того тонким, что Маргарет могла обхватить его двумя пальцами. И тогда забавы ради она сжимала его посильнее, проверяя, выдержит ли хрупкая кость ее хватку. Мэй, по своей доброте и мягкости, не противилась.

Что ни день сестры Уоткинс соревновались по части недомоганий: то у одной начнется мигрень, то другую измучает слишком яркий солнечный свет. Стоило младшей уколоться булавкой, как весь дом сотрясался от страданий. Садима бежала на помощь в любое время дня и ночи – с нюхательной солью, платками и мятным ликером.

Тем временем миссис Уоткинс в гостиной наконец пришла в себя. Восемьдесят тысяч фунтов стерлингов!

Мистер Уоткинс, глава семейства, знал толк в делах. Маргарет принесет в будущую семью более чем солидное приданое: земли, весьма недурную ренту и даже небольшую плантацию в Индии. Так что родители могли позволить себе отказаться от женихов с доходом ниже десяти тысяч фунтов. Миссис Уоткинс часто мечтала выдать свою старшую за мужчину тысяч в двадцать. Однако подобной партии в их окружении ни разу не появлялось. И потому объявившийся по соседству холостяк с восемьюдесятью тысячами фунтов стерлингов дохода был воистину чудесным открытием.

У миссис Баррет, соседки, была всего одна дочь на выданье. Звали ее Виолеттой, и приданое у нее было еще завиднее, чем у сестер Уоткинс. К счастью, у нее один глаз был меньше другого. Так что миссис Уоткинс даже не стала волноваться и, не сочтя ее конкуренткой, принялась расставлять фигуры, продумывая, как бы одной из ее дочерей выиграть главную партию десятилетия.

Кость в горле

Последующие недели прошли в ожидании, когда же таинственный лорд Хендерсон наконец объявится. Все ждали письма с приглашением. Отправляясь в город, матери с дочерьми украдкой поглядывали по сторонам, ища среди примелькавшихся фигур местных обитателей незнакомца.

Ожидание не было праздным. Девушки трудились над прическами, измеряли талии, экзаменовали гардероб, полировали манеры. Мистер и миссис Уоткинс долго обсуждали, стоит ли выводить в свет Мэй, их младшую. Ей только исполнилось семнадцать, и в обществе она еще не появлялась. Слишком была юна. А главное, старшие сестры еще не замужем. Девушек вводили в игру в порядке старшинства. Так было выгоднее всего. Если выложить карты на стол разом, выставив напоказ все свое потомство, женихи будут смотреть лишь на самых свеженьких и на старшую никогда не найдешь желающих.

Однако на этот раз ставка была так высока, что миссис Уоткинс считала нужным увеличить шансы. Так что Мэй волей-неволей предстояло выйти в свет. А значит, ее нужно было срочно приготовить: промыть мозги, нашпиговать, обезжирить, сформовать, подзолотить, приправить, украсить и подать в лучшем виде. Мать сбивалась с ног, не щадя себя. Старшие сестры душили в себе ревность: берегли цвет лица.

Все готовились, а лорд по-прежнему сидел в своей норе.

Тогда терпению миссис Уоткинс пришел конец и она пригласила миссис Баррет с дочерью на чай, надеясь выведать какие-нибудь новости. А если не выведать, то хотя бы убедиться, что у юной Виолетты глаза по-прежнему не на месте. Ей нужно было как-то себя подбодрить.

Барреты пришли в назначенный час. Чай подавали в будуаре, без церемоний: они знали друг друга с детства.

Сразу же осведомляться о партии в восемьдесят тысяч фунтов было неловко. Поэтому миссис Уоткинс пришлось сперва похвалить брошь Виолетты, потом похвалиться, как славно Мэй вышивает крестиком, – словом, побродить окольными тропами праздной беседы.

Наконец, искусно вывернув разговор, миссис Уоткинс удалось упомянуть замок Бленкинсоп.

Виолетта неловко звякнула чашкой о блюдце. Рука ее задрожала. Миссис Уоткинс приметила, что миссис Баррет вся покраснела, брови ее сдвинулись, грудь затрепетала от сдерживаемого гнева.

– Не говорите мне больше о лорде Хендерсоне… Боже! Я никогда не представлю ему свою дочь! – воскликнула она.

– Но, Линда, отчего же?

– Поверьте, дорогая… Вы должны пообещать мне, что ваши дочери никогда не приблизятся к замку Бленкинсоп. Ох, знали бы вы, что рассказывают!.. А рассказывают… рассказывают…

Миссис Баррет подыскивала слова, уместные в присутствии четырех невинных девиц на выданье. Она наклонилась к миссис Уоткинс и прошептала:

– Меня ввели в заблуждение. Да, лорд Хендерсон действительно сообщил, что ищет супругу. И принимает юных претенденток у себя. Но… но…

Миссис Баррет не хватало воздуху. Она продолжила еще тише:

– Он требует, чтобы они являлись без родителей и без компаньонок, под вечер, и… чтобы проводили ночь в его замке!

Возглас негодования вырвался разом из уст всех присутствующих. Миссис Уоткинс прижала ладонь к губам, глаза у нее округлились от ужаса. Маргарет приготовилась падать в обморок. Миссис Баррет, сбросив томивший ее груз, не удержалась и прибавила:

– Знали бы вы, какие ходят о нем слухи! Ох, и пересказать не могу, сами понимаете.

И поверх целомудренных светловолосых головок она послала миссис Уоткинс многозначительный взгляд, давая понять размах приписываемых юному лорду извращений.

Миссис Уоткинс тут же с изяществом переменила тему. Остаток вечера прошел в обсуждении лучших цветочных композиций для тенистых клумб.

Перед сном, наедине с мужем в спальне, миссис Уоткинс пересказала ему разговор с миссис Баррет. Мистер Уоткинс был простой добропорядочный человек. Он успешно управлял доставшимся ему хозяйством. И если уставал от писка живущих под его крышей четырех женщин, выезжал на охоту.

– Нынче у молодежи самые нелепые взгляды на брак, – сказал он. – Одна мысль, что для женитьбы довольно их собственной воли, чего стоит! Почему не доверить это дело родителям? Два зрелых человека с жизненным опытом, разбирающиеся в экономике домашнего хозяйства и поднаторевшие в совместной жизни за долгие годы, куда лучше смогут устроить брачный союз. Но этот юноша потерял и отца, и мать. Вот он и заплутал, ступил на кривую дорожку. Да поможет ему Господь! Нам следует избегать его и жалеть.

Миссис Уоткинс кивнула. В глубине души она была ужасно разочарована. Сон к ней никак не шел. Поворочавшись с боку на бок, она в конце концов встала.

Была глубокая ночь. Прислуга спала. Миссис Уоткинс бродила по пустым коридорам.

И вдруг мимо мелькнула тень. Она вскрикнула. Привидение почтительно наклонило голову, как поступали при встрече с хозяйкой все слуги. Лунный луч осветил лицо горничной.

– Садима! Что вы делаете здесь в такой час?

– Ничего, госпожа.

– Как это «ничего, госпожа»? Никто не выходит гулять среди ночи! Это неприлично.

– Да, госпожа.

Миссис Уоткинс живо отослала горничную назад на чердак, решив впредь следить за ней повнимательней. Прислуга, а особенно девушки, разучилась вести себя как подобает. Бог знает, с кем намеревалась провести ночь эта девица! Счастье, что миссис Уоткинс вовремя ее заметила.

Эти мысли вернули ее к щекотливому вопросу о юном распутнике лорде. Как юноша из столь знатного семейства мог погрязнуть в постыдном разврате? А с другой стороны, что в этом удивительного? С подобным состоянием можно позволить себе все что угодно. У лорда Хендерсона хватит средств отмыть любую репутацию. Никто не станет о нем злословить, едва он начнет задавать роскошные приемы!

Ноги привели ее к спальне дочерей. Она приоткрыла дверь, подошла к кровати младшенькой. Мэй мирно спала. Миссис Уоткинс смотрела на ее округлое, совсем еще детское личико. Охваченная материнской нежностью, она вспомнила, сколько бессонных ночей провела у ее колыбели. Даже сейчас, когда Мэй выросла, она каждый вечер склонялась над постелью младшей дочери, прислушиваясь, как она дышит.

Да, чем больше размышляла миссис Уотсон над щекотливым делом, тем яснее понимала: задача состоит в том, чтобы свести лорда с ее дочерьми, избежав сплетен. Он требует, чтобы они провели у него ночь? Ну и пусть! Если никто об этом не узнает и он впоследствии женится на той, что больше ему подойдет, вероятно, игра стоит свеч…

И мать погладила по голове спящую дочь, раздумывая, как бы половчее подсунуть ее в постель к богатому незнакомцу.

Длинные руки

– Маргмэримэй!

Маргарет, Мэри и Мэй прибежали на зов. Столь неожиданное морфологическое новаторство матери выдавало ее крайнее возбуждение.

– Выезжаем! – объявила она.

– Но ведь дождь идет, – заметила Маргарет.

– Да-да! Как из ведра! – подтвердила миссис Уоткинс с видимым удовольствием.

Ливни не прекращались третий день. Миссис Уоткинс следила в окно за небом, вынашивая свой план. Все было готово.

Она запихнула всех трех дочерей в берлину. Прижавшись друг к другу, сестры уже ежились от холода и сырости. Следом на сиденье напротив примостилась Садима, понукаемая миссис Уоткинс. Сестры поняли, что едут они не в город за покупками. В магазины горничных с собой не берут. Миссис Уоткинс что-то шепнула кучеру. И экипаж тронулся под грохот дождя.

Ехали долго. Сестры сидели молча, держа вопросы при себе.

И вот показался замок Бленкинсоп. Дорога бежала через непаханые земли к Большому лесу. На французский парк это походило мало, но добраться до замка было возможно.

Однако дождь три дня полоскал колеи, и дорога коварно раскисла. От лошадей, изнуренных хлещущим ливнем и липкой грязью, шел пар. Одна из них увязла в торфе всерьез. Берлина тоже накрепко засела задним колесом – из грязи едва виднелась его верхушка. Не сдвинуться ни на дюйм.

Миссис Уоткинс торжествовала. Она так и приказала кучеру: застрять в грязи как можно глубже и как можно ближе к замку.

С решимостью матери, готовой на все ради счастья дочерей, она выставила их под потоп. Девушки пересекли напитанную водой лужайку, барахтаясь в жиже и борясь со шквальным ветром, срывавшим шляпки и задиравшим юбки.

Промокшая и всклокоченная делегация добралась до ворот замка Бленкинсоп. За полосатой стеной дождя усадьбы почти не было видно: только мрачный фасад без единого горящего окна. Казалось, замок заброшен.

Однако стоило миссис Уоткинс постучать, как тяжелая дубовая дверь отворилась. Мэй отступила на шаг. Бушевавшая снаружи ледяная буря вдруг показалась ей не такой холодной, как этот опустелый замок. Миссис Уоткинс протолкнула девушек внутрь.

Перед ними стоял старый дворецкий с подсвечником в руке. Маргарет огляделась по сторонам, чтобы не пропустить появление лорда Хендерсона и вовремя лишиться чувств в изнеможении от борьбы с разбушевавшимися стихиями. Мэри поглядывала на сестру краем глаза, готовясь украсть ее роль и занемочь прежде. Мэй дрожала, едва держась на ногах. Губы у нее посинели. Садима поддерживала ее, приобняв за талию. Счастливая миссис Уоткинс объяснила дворецкому, в какое они попали положение.

Он пригласил их отдохнуть и обогреться. Хозяин примет их позже, когда они оправятся после дороги. Гостьи проследовали за дворецким. По пути он зажигал канделябры, и те постепенно озаряли большой холл, а затем и второй этаж. Миссис Уоткинс затаила дыхание.

На чем бы ни останавливались их глаза, они неизменно округлялись. Пол – плитка с удивительной многоцветной росписью, при виде которой средневековые миниатюристы побледнели бы от зависти. Стены – искусной резьбы деревянные панели, драпировки и расшитые золотом гобелены. Мы не станем описывать старинную благородную мебель, картины великих мастеров, мраморные статуи, хрустальные безделушки, иначе конца этому не будет.

Когда дворецкий остановился перед комнатами для гостей, округлившиеся глаза и рты девушек напоминали нить огромных жемчужин. Миссис Уоткинс дрожала от волнения при мысли, что все это богатство может достаться одной из дочерей.

Оставшись одни, сестры тут же защебетали: «Вы заметили люстру с бриллиантами?», «Боже, с меня ручьем течет!», «Панели на стенах так отполированы, что я видела себя, как в зеркале!», «Мое платье вконец испорчено, как быть?», «Дверные ручки-то из чистого золота!», «Какой красный у меня нос! Хорошо, что Он меня не видит!».

Последние слова принадлежали Маргарет, и все отчетливо расслышали в местоимении заглавную «О». Мысли сестер Уоткинс перенеслись с роскошного убранства замка на его молодого владельца, напомнив о крайней необходимости привести себя к ужину в подобающий вид.

По счастью, миссис Уоткинс все предусмотрела, взяв в экспедицию горничную и туалетный несессер.

– Садима, причеши меня! Подай мне туфли! Ах, и где мои кудри?

Садима усердно хлопотала: выжимала чулки, окутывала облаками пудры покрасневшие щеки, взбивала челки – и действовала с такой сноровкой, что очень скоро исправила урон, нанесенный трем юным девицам дождем и грязевыми ваннами. Но ее подвиги, каким позавидовали бы лучшие фокусники, не впечатляли сестер, и они бранили горничную без устали. Сестры чувствовали: этим вечером на кону их счастливая будущность. Садима ловко сооружала Маргарет высокую прическу, а та торопила ее:

– Скорее, Садима, ну же! Мне еще все лицо переделывать.

– Слушаю, мисс.

Руки горничной замелькали еще быстрее, не отказав себе, впрочем, в удовольствии вырвать у старшей прядку волос. Садима знала, как той важно понравиться лорду – жаловаться она не станет. Маргарет решительно смахнула навернувшиеся слезы. Она была готова на любую пытку, лишь бы выглядеть обольстительно.

В дверь комнаты постучали. Все замерли: Садима – с занесенной рукой и полным ртом шпилек, миссис Уоткинс – поправляя Мэй пояс, Мэри – завязывая ленту. Вошел дворецкий и поставил на круглый столик поднос. По комнате разнесся аромат чая с пряностями. Он вышел и вернулся с длинным дорожным сундуком, поставил его стоймя и распахнул, как распахивают дверцы шкафа. Показались три платья на плечиках и ящички, полные разных мелочей и украшений.

Едва дверь закрылась, Мэри выскочила из своей юбки, которую Садима сумела оттереть до прежнего блеска. Девушки бросились к платьям: щупать муслин и газ, вышитые шелковые вставки, перебирать дрожащими пальцами драгоценные камни. Они принялись переодеваться, смеясь от возбуждения, в восторге от такого невероятного приключения. И порой косились друг на друга, боясь уступить сестрам в красоте.

Миссис Уоткинс хранила спокойствие. Она отправила кучера заниматься каретой и стала присматривать за косметическим ремонтом дочерей. Довольная результатом, она оставила их наводить последние штрихи, а сама спустилась в холл. Из него пошла наугад по одному из коридоров. Если кого-то встретит, скажет, что заблудилась. Миссис Уоткинс надеялась раздобыть полезные сведения о молодом лорде, разгадать его вкусы, интересы и сообщить о них дочерям, а уж они сумеют искусно употребить эти знания за ужином.

В коридоре ни души. Однако в столовой все было уже накрыто. Чьи незаметные руки успели расставить фарфор и разложить приборы? Миссис Уоткинс усмотрела в этом верх изысканности: прислуга у лорда Хендерсона настолько хороша, что умеет исчезнуть.

Возвращаясь через холл в гостевое крыло, миссис Уоткинс услышала, что во входную дверь постучали. Она была уже на лестнице, но остановилась и чуть пригнулась, чтобы увидеть вошедших.

Миссис Уоткинс хранила невозмутимость в любых обстоятельствах, но тут от возмущения она чуть не помянула черта. На пороге стояла Виолетта, дочь миссис Баррет.

С бедняжки текло ручьями. Подол юбки набух от пудового слоя грязи. Она шла пешком через лес.

В замок Бленкинсоп вели два пути. Узкая тропинка лесом годилась только для пеших. Она была короткой, но опасной и грязной. А дорога для экипажей, по которой ехали Уоткинсы, огибала лес с рекой и все имение, так что добираться в карете было дольше, хотя и удобнее.

Прежде чем мисс Баррет успела хоть слово сказать дворецкому, миссис Уоткинс выступила вперед.

– Виолетта! Вы – здесь?! – воскликнула она самым возмущенным тоном.

Девушка покраснела и поклонилась миссис Уоткинс.

– Добрый вечер, мадам. Моя мать попросила меня…

– Ну-ну-ну, ни слова больше. Я сразу все поняла. Представьте себе, я ведь тоже была когда-то юной! Вы прибежали сюда без ведома родителей!

– Ах, мадам, вовсе нет! Уверяю вас, это мама настояла, чтобы…

– Не лгите! Я вижу вас насквозь! Что скажет моя дражайшая любезная подруга, узнай она, что я встретила вас в этом гибельном месте и ничего не сделала, чтобы спасти честь ее единственной дочери? Нет, я не могу бросить вас на произвол судьбы из-за вашей минутной блажи. Пойдемте! Я провожу вас домой.

– Но, миссис Уоткинс, я…

Миссис Уоткинс властно взяла девушку под руку и громко позвала кучера. Он как раз вытащил из грязи лошадей и карету.

– Вот видите, берлина готова! Какая удача! Я сейчас отвезу вас к матушке.

Миссис Уоткинс действовала так решительно, что юная мисс Баррет перестала ей возражать. Она бы ни за что не посмела устроить сцену. И даже не осмелилась спросить у миссис Уоткинс, что сама она делает у лорда Хендерсона. Мисс Баррет позволила отвести себя к карете. Ох, ее матушка совсем не будет рада такому раннему возвращению дочери, в этом Виолетта не сомневалась! Однако всегда можно будет прийти сюда в другой день. В глубине души она радовалась предлогу вскоре оказаться дома, в безопасности. Ей больше не грозит пугавшее ее испытание, на которое она согласилась лишь из покорности родительской воле. Так что в берлину она уселась с облегчением. И, взглянув напоследок на хмурый фасад замка, была уверена, что спаслась от таинственной угрозы.

Прежде чем дать распоряжения кучеру, миссис Уоткинс спешно взбежала на второй этаж и отвела горничную в сторону.

– Садима, я отвезу мисс Баррет домой. Вы знаете, какая это долгая дорога. Сегодня вечером я не вернусь. Вверяю вам своих дочерей. Я пришлю кучера, когда будет нужно.

И миссис Уоткинс уехала, оставив дочерей одних в замке развратного юного лорда.

Кивок головы

Весть об отъезде маменьки сестры встретили со смесью страха и возбуждения. И стали советоваться между собой: должны ли они выходить из комнаты? Подадут ли им ужин? О чем за ужином говорить? А главное, какой он, этот самый лорд Хендерсон?

Садима слушала их, убирая гребни. И, поскольку она никогда не упускала случая подначить украдкой своих хозяек, сказала громко: «Интересно, а не висит ли где-нибудь его портрет?»

Девушки переглянулись. Маргарет, чувствуя себя старшей, заявила: «Полноте, на что это будет похоже, если мы станем рыскать по замку? Что за глупость!»

Через несколько секунд они шли по коридору на цыпочках одна за другой, как три мышки, и с трудом сдерживались, чтобы не прыснуть со смеху.

Но вскоре им стало не до смеха. Освещенный коридор кончился, а дальше все было в сумраке. Солнце закатилось. От тишины и стелющихся по полу мрачных теней девушки оробели и поспешили отступить к гостевым комнатам. Они вернулись ни с чем, только разволновались еще сильнее.

Три сестры вздрогнули, когда удар гонга возвестил, что ужин подан. По лестнице спускались вместе, держась друг за дружку, готовые сбежать в любую секунду, если у лорда Хендерсона вдруг окажутся острые клыки или в углу рта блеснет капелька крови.

В столовой их уже дожидались приборы. Свет свечей играл на золотой посуде с гербами. Над супницей и блюдами с мясными кушаньями поднимался пар. В хрустальном графине поблескивало вино.

Садима встала в углу, неподалеку от дворецкого. Девушки тоже стояли, не зная, как им быть. Что за лорд бросает так гостящих у него леди?

Наконец дверь отворилась. Три сестры разом обернулись. Вошел юноша. Девушки разглядывали его с совершенно неподобающей пристальностью.

Маргарет отметила, что лорд не переоделся к ужину: вышел в потертом домашнем халате, накинутом поверх скверно отглаженной рубашки и мятых штанов, – и в таком-то виде он принимает своих гостей, трех юных девушек! Взгляд Мэри задержался на длинных растрепанных волосах лорда и пушке на его щеках – даже не потрудился причесаться и побриться… Мэй обратила внимание на круги под глазами, впалые щеки и легкую дрожь в руках. В порыве сочувствия она решила, что лорд хворает.

Но едва покончив с первыми наблюдениями, сестры были тут же очарованы лордом. Поскольку, несмотря на честные старания предстать в наихудшем виде, он не мог скрыть ни своего высокого роста, ни широких плеч, ни ладной фигуры, правильных и приятных черт лица, высокого лба, живого взгляда, белых зубов, чувственных губ, прямого носа, волевых скул, стройных икр и т. д.

Нет, он не был идеальным красавцем вроде тех лощеных щеголей, которые забываются тут же, едва мы ими налюбуемся! Сквозь темно-русые пряди у него трогательно торчали чуть оттопыренные уши. Он немного сутулился, и в его движениях была неуклюжесть высоких молодых людей, выросших быстро и еще к этому не привыкших.

При таком-то богатстве лорду, чтобы нравиться женскому полу, довольно было иметь пару рук и ног. Но этот утратил всякое чувство меры: он позволял себе быть еще и обаятельным.

Сестры вмиг позабыли все свои опасения.

Лорд Хендерсон поклонился. Гостьи ответили на приветствие и остались стоять как вкопанные. Тогда он, видимо, вспомнил об этикете – и взялся за стул. Маргарет села первой. Стол был круглый, так что о местах можно не заботиться. Дворецкий наполнил бокалы. За столом воцарилась гнетущая тишина. Начать разговор должен был лорд Хендерсон. Но поскольку он молчал, Маргарет решилась пойти против приличий. Она представилась, представила сестер и рассказала про постигшую их неудачу. Лорд Хендерсон слушал ее с несколько скучающим видом и подытожил рассказ лаконичным: «Ну да, ну да, разумеется».

Он указал рукой на кушанья, приглашая их угощаться самим. Ужин был подан по-французски: все блюда от закусок до десерта уже стояли на столе. Маргарет тут же сообразила, что это первое испытание. И улыбнулась про себя, видя, как Мэри набросилась на говяжье жаркое и пирог. Сама же она аккуратно брала всего понемногу и ела с большим изяществом.

Манеры лорда Хендерсона повергли Мэй в растерянность. Она и не предполагала, что первый выход в свет станет для нее таким испытанием. Она и думать забыла про еду, и бульон остывал у нее в тарелке. Похоже, и у лорда аппетит был не лучше. Но главное, он оказался крайне скуп на слова. А Маргарет больше всего боялась тишины за столом: ведь тогда будет слышно, как они жуют!

Так что она вновь начала разговор, беря на себя тем самым роль хозяйки дома, что ей вовсе не было неприятно: пусть лорд Хендерсен увидит, что она умеет оживить застолье.

– Позвольте еще раз поблагодарить вас за гостеприимство, милорд, – сказала она.

Юноша ответил ей улыбкой слишком проницательной, чтобы быть искренней, и воздержался от ответа.

– Погода удивительно скверная, – продолжила Маргарет, не отчаиваясь.

Молчание.

– Пирог восхитителен, – сообщила она.

Поскольку она явно готовилась перейти к красотам столового сервиза, лорд Хендерсон повел рукой в воздухе, словно бы отметая все условности.

– Ваша мать вам все уже объяснила, верно?

Вилки замерли в воздухе. Маргарет придала лицу оскорбленное выражение. Мэри, захваченная врасплох резким переходом к делу, раскрыла рот. Мэй покраснела. Лорд Хендерсон оглядел лица сестер, терзаемых разнообразными чувствами, и вздохнул.

– В таком случае скажу я. Предпочитаю, чтобы все было предельно ясно.

Голос у него был ровный, но чуть хрипловатый, как будто он давно не говорил. Он поставил локти на стол и обхватил подбородок ладонями.

– Я намереваюсь жениться. Думаю, такое решение не принимают впопыхах. И чтобы правильно выбрать супругу, я придумал испытание.

Он откинулся на спинку стула и вновь что-то отмел рукой.

– Конечно, я мог бы предложить заинтересованным лицам примерить хрустальную туфельку или кольцо. Но мне показалось, что размер ноги или пальца – это не самое главное.

Маргарет встретила шутку вымученным смешком. Обстановка за столом немного разрядилась.

– Вы могли бы устроить бал или вечеринку в саду, – отважилась вставить Мэй.

– Такого рода увеселения наводят на меня скуку, – ответил лорд Хендерсон, – однако вы правы, я мог бы заставить себя, если бы счел нужным. Дело не в этом. Такой способ знакомства потому мне не нравится, что здесь все зависит от случая.

– Но в этом же вся прелесть! – воскликнула Мэй.

– Как это?

– То есть я хотела сказать…

Мэй потупила взгляд, смущаясь. Потом собралась с духом и выпалила:

– Прелесть в том, чтобы нечаянно толкнуть кого-то… извиниться, поднять глаза и вдруг потерять дар речи от того, как забилось сердце… Или убежать из танцевальной залы, укрыться в тенистом уголке и там наткнуться на того, кто, как мы, любит покой и уединение. Или на маскараде протанцевать весь вечер с тем, чьи движения так ладятся с нашими, а от улыбки теплеет в груди… а затем понять, что под маской – друг детства, на которого мы и внимания не обращали!

Лорд Хендерсон выслушал ее лирические фантазии холодно.

– И часто случаются такие встречи?

– Вы правы, редко, – согласилась Мэй, – но в этом их прелесть.

Лорд Хендерсон встал, прошелся немного, склонив голову, как человек, приводящий в порядок мысли. Предмет разговора его занимал.

– Возьмем аналогию. Вы идете на берег реки в надежде найти самородок. Вам известно, насколько они редки. Как будет разумнее взяться за дело? Вы предлагаете остановиться там, куда привели вас ноги, и перевернуть пару камней в надежде, что под ними прячется золотая жила. Я же предлагаю промыть весь песок. Я сделал сито по собственной мерке, и оно поможет мне избавиться от пустой породы. Так кто из нас двоих вернее найдет свой самородок? И разве пожизненный союз не стоит таких усилий? На мой взгляд, всем нам следовало бы поступать именно так. Но мы видим, что все холостяки мира либо берут камень, о который споткнулись, либо принимают тот, который вручают им родители, а потом уверяют себя, что отыскали сокровище.

Три сестры ловили каждое его слово. Лорд Хендерсон сел на место, несколько смущенный своей долгой речью. Желая сбить излишний пафос, он прибавил:

– Короче говоря, я не люблю полагаться на случай. Предпочитаю вместо этого мыслить стратегически. Кстати, известно ли вам, что я разработал безотказный способ поцеловать любую девушку?

От философских рассуждений лорд без предупреждения перешел к фиглярству.

– Хотите доказательств? – сказал он с плутовской улыбкой, отчего один угол рта поднялся у него выше другого.

Маргарет колебалась. Разве не будет сладостно-дерзким ответить «да»? Мэри находила предложение крайне непристойным. Мэй подозревала, что лорд шутит.

Лорд Хендерсон рассмеялся – очевидно, колеблющиеся лица девушек немало его развлекли.

– Быть может, в другой раз! – сказал он. – В конце концов, сегодня не время дурачиться. Брак – это финансовые и нравственные обязательства и потому требует серьезного подхода. Придуманное мною испытание не трудно и не опасно. Нужно лишь провести ночь в специально приготовленной для этого спальне в моем замке.

Девушки тихо ахнули на вдохе.

– Раз вы здесь, то, полагаю, ради этого испытания. Нынче вечером Филип, мой дворецкий, проведет одну из вас в ту самую спальню. Разумеется, вы можете отказаться. Ну вот. Теперь вы всё знаете.

И юный лорд откланялся, собираясь покинуть столовую. Сестры, не находя слов, тоже ответили ему поклоном.

* * *

После ужина они собрались на совет в комнате Маргарет.

– Как нам быть? – спросила Мэй.

Поскольку матери рядом не было, решать, как поступить, должны были старшие сестры.

– Я не поняла истории со спальней, – призналась Мэри. – В чем состоит испытание? Ведь мы спим не в постели лорда Хендерсона, верно?

– Верно, – подтвердила Маргарет. – Но я думаю, что в спальню ведет потайной ход, которым лорд Хендерсон может воспользоваться. Если я буду ночевать в этой спальне, то спрячу что-нибудь под подушкой, чтобы защитить себя и свою честь!

При мысли о тайном ходе Мэри нервно хихикнула. Мэй ничего не сказала, но во взгляде ее мелькнула тревога.

– Так, значит, – продолжала Мэри, – ты намерена там ночевать.

– Еще не знаю, – вздохнула Маргарет. – Но решить нужно как можно скорее, мне ведь идти первой.

– Это почему? – тут же спросила Мэри.

– А как же – я старшая!

Следующие четверть часа две старшие сестры были заняты перебранкой. Мэй пыталась их успокоить, но сама разозлилась из-за того, что ее не слушают. Ссора утихла сама собой, когда сестры поняли, что во всем согласны. Маргарет настояла на своем: первая ночь принадлежит ей по праву старшей. Мэри успела сообразить, что первые всегда набивают шишки. А так она разузнает, что творится в этой спальне, и уже не повторит ошибок сестры. Мэй же попросту не была готова. Ей хотелось посмотреть, как старшие бросятся в воду, и тогда она, может быть, решится помочить в ней пальчик.

Сестры переглянулись. Они так увлеклись вопросом, кто пойдет первой, а кто второй, что незаметно для себя решились на испытание. Теперь-то и затрепетали в животах тревожные предчувствия и глубоко запрятанные желания.

Наконец Мэй с присущей ей непосредственностью заговорила о том, о чем остальные молчали:

– Скажите, мне просто интересно… А как это делается?

Сестры не знали, что ответить.

Маргарет выдала выжимку своих познаний об отношениях между мужчиной и женщиной. Начала с азов: сперва нужно позволить за собой поухаживать, тайно обменяться парой нежных слов, затем подарить прядь волос и наконец разрешить называть себя по имени. Затем идут признание, благословение родителей, отсрочка в три недели после оглашения помолвки, подписание контракта, соглашение о приданом, венчание.

– А потом? В брачную ночь? Что тогда происходит? – спросила Мэй.

Маргарет вынуждена была признаться, что о дальнейшем не имеет ни малейшего понятия.

И неудивительно: не было на свете более тщательно охраняемой тайны. Матушка прополола всю домашнюю библиотеку, чтобы ни одной любовной баллады не попало невзначай дочкам в руки. И закрывала им уши, если конюх вдруг сообщал, что соседский жеребец покрыл их кобылу.

В брачную ночь по-настоящему хорошо воспитанная девушка переступала порог спальни, не подозревая, как все начнется. Ну разумеется! К чему разрушать неведение? Для супруга нет ничего очаровательнее невинных девственных испугов. Мужчины любят обсуждать между собою забавные казусы их первой брачной ночи. Самые потешные затем не раз пересказываются в мужском обществе: о той, что кинулась бежать, едва ее стали раздевать; о той, что решила, будто больна, ощутив вдруг удовольствие; или той, что позвала на помощь слуг, посчитав, что у мужа припадок.

Мэри охотно поделилась собственными соображениями. Она приметила, как поступают животные. И потому предположила, что женщине следует встать в постели на четвереньки и ждать. Видя удивление сестер от столь неизящной позы, она великодушно прибавила:

– Думаю, ночную сорочку можно оставить.

– Придумала! – сказала Мэй. – Давайте спросим у Садимы.

Маргарет с Мэри захлопали в ладоши. Несомненно, горничная лучше осведомлена о таких вещах. Тотчас же вызвали Садиму. Сестры откровенно поделились с ней своей проблемой.

– И откуда мне знать лучше вас? – воскликнула Садима. – Я не замужем. А лет, как вам известно, мне столько же, сколько Мэй.

Мэй с Садимой были молочными сестрами.

– Ну, Садима, ты же понимаешь, что мы имеем в виду… – начала Мэй.

А имела она в виду, что хоть обе они и пили молоко из одной груди, но росли в разных мирах. Мир Садимы был попроще, в том числе и по части нравов.

Горничная, подавив раздражение, ответила.

– Что я могу сказать? Да, мне приходится видеться с кучерами и мальчишками из конюшни. И не всегда они ведут себя по-джентльменски. Порой позволяют себе дерзкое словцо, а то и руки распускают. Бывает, что и со мной. Но мой кулак тут же отбивает у них всякую охоту. Вот все, что мне пока известно.

Сестры вздрогнули при упоминании столь ужасных манер. И порадовались, что мужчины их круга донимают их лишь комплиментами и букетами. Или, в порядке исключения, странными испытаниями вроде ночи в особой постели.

– Ясно, Садима, сама ты ничего не делала… но ты же видела, правда? – не отступалась Мэй.

Она представляла жизнь слуг так: одна огромная кровать на все семейство, на кухне общая лохань для мытья, и дети видят все с младых ногтей. Садима сжала кулаки.

– Мне просто интересно, – продолжала Мэй, не замечая раздражения горничной, – как мужчина выглядит там. Внизу.

Она неопределенно указала на пояс. Старшие сестры с любопытством придвинулись.

Садима вдохнула поглубже. Затем открыла глаза и улыбнулась. Глаза у нее были черны от злости.

– Ах это, мисс? Ну, разумеется, тут я могу вас просветить! – сказала она фальшиво-веселым тоном.

И зашептала, держа ладонь у рта:

– Представьте себе, он длиной со спицу и весь мохнатый, от кончика до основания. Точь-в-точь как кошачий хвост, понимаете?

Девушки кивнули. Мэй подумала про сэра Сера, ангорского кота, который был у нее в детстве. Она вспомнила, как ей нравилось тянуть и гладить его длинный пушистый хвост, и решила, что, верно, оценит ночные часы с будущим мужем. Сестер ее это сообщение тоже как будто подбодрило.

Так что Маргарет храбро расправила плечи. Ее причесали, надушили. Затем она надела тончайшую ночную сорочку из батиста, целомудренно прикрыв ее домашним халатом. Будто догадавшись, что его ждут, в дверь постучал дворецкий. Маргарет последовала за ним. Она удалялась по коридору, чтобы провести ночь в таинственной спальне.

Поджатые губы и злые языки

Сестры Уоткинс не имели привычки вставать рано. Однако на следующее утро Мэй спустилась в столовую с первыми лучами солнца. Мэри уже сидела за столом. Мэй машинально помешивала овсянку. Мэри то и дело поглядывала на часы. Обе ждали старшую сестру.

Открылась дверь. Лорд Хендерсон поздоровался и сел на свой стул, не обращая внимания на сверлящие взгляды девушек.

Наконец в столовую вошла Маргарет. Сестры пристально вгляделись в нее.

Вся она была вытянута по вертикали: высокий лоб, гордо задранный нос, прямая спина, длинная шея. На лице легкая угрюмость. Словом, сестра как сестра – та самая, с которой они простились накануне.

Лорд Хендерсон разглядывал чай в своей чашке. Когда вошла Маргарет, он, казалось, впервые заинтересовался юной девушкой, гостившей у него в доме. И спросил с непривычным нажимом: «Хорошо ли вы спали?»

Мэй и Мэри почувствовали: от ответа на этот невинный с виду вопрос зависит итог испытания.

Маргарет опустилась на стул. Налила себе чаю.

– Сожалею, милорд, но спала я довольно плохо, – сказала она наконец. – Кровать уступала в удобстве привычной моей постели, а мне не посчастливилось быть крайне нежного склада.

Мэри закатила глаза. Даже на райском облаке, под периной из ангельских перьев, Маргарет станет сетовать на неудобную постель.

– Крайне жаль это слышать, – ответил лорд Хендерсон. – Трудно вам, должно быть, живется, если вы изнежены так, как говорите. К счастью для вас, вы скоро вернетесь в свою, удобную, спальню.

Маргарет вспыхнула от гнева: замечание лорда в учтивой форме сообщало, что испытания она не прошла. Ей потребовалась вся ее выдержка, чтобы вежливо кивнуть в ответ. Лорд Хендерсон залпом допил чай и вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как Мэри и Мэй засыпали сестру вопросами. Но просчитались. Все еще в бешенстве и растерянности от своего провала, она не сказала ни слова.

Сославшись на недомогание, Маргарет вернулась к себе в комнату, задернула шторы и отказалась от любого общества. Предоставленные себе Мэри и Мэй, желая заглушить тревогу, вышли прогуляться в сад вместе с горничной.

Если главная аллея перед замком огорчала запущенностью, то прятавшийся за главным крылом парк пленял очарованием. Все росло здесь без особого порядка, но в гармонии с излучинами ручья и чуть холмистыми лужайками. Садовник лорда Хендерсона знал свое дело, потому как тюльпаны здесь уже зацвели. Клумбы в стежках цветов напоминали ковры.

Девушки в восторге побежали по извилистым зеленым аллеям. Мэри вскрикнула от изумления и показала Мэй золотую статую в виде дерева, совсем как настоящего. Сестры подошли поближе. Тонкие веточки гнулись, золотые листья дрожали от ветра. Казалось, дерево живое. Может, садовник покрыл настоящее золотой пудрой?

– Что ты говоришь, Садима? – спросила Мэй, услышав, как служанка у нее за спиной бормочет.

– Тут что-то не так, мисс, – ответила она. – В этом замке все как-то неправильно.

Сестры усмехнулись наивности их горничной. Садима упрямо покачала головой.

– И все-таки… Вот, например, видели ли вы здесь хотя бы одного слугу, кроме дворецкого? Как такое может быть? – спросила она.

Девушки привыкли, что их обслуживают, причесывают, моют, одевают, обувают и обогревают, и, по правде говоря, не замечали суетящуюся вокруг прислугу. Садима рассказала, что хотела пойти на кухню, чтобы познакомиться с другими слугами, но только проблуждала по анфиладам пустых комнат, пока дворецкий не спровадил ее назад к хозяйкам.

– Садима! Это лишь доказывает, что прислуга здесь образцовая! Ах, как бы я хотела жить в этом замке! – воскликнула Мэй, и сестра ее кивнула с завистливым вздохом.

Они пошли обратно к усадьбе, и вдруг горничная тихонько их остановила. Они посмотрели, куда та указывает, и увидели вдали лорда Хендерсона. Юноша стоял у западного крыла в очень странной позе: уткнувшись лицом в стену.

– Может, нам следует подойти и поприветствовать его? – спросила Мэри.

– Или помочь ему? – прибавила Мэй.

Но, пока они огибали купу деревьев, юноша исчез.

Вечером ни лорд, ни Маргарет не спустились в столовую. Сестры ужинали вдвоем. После ужина Садима помогла Мэри приготовиться. На этот раз, когда пришел дворецкий, она проводила госпожу до таинственной комнаты. Когда Мэри вошла, Садима заглянула внутрь и успела заметить очень странную кровать. Непомерно высокую.

Следующим утром Мэй снова спустилась на завтрак чуть свет. Вскоре к ней присоединилась Маргарет с непроницаемым видом. Они сидели и ждали. Вошел лорд Хендерсон, бесцеремонно утопив приветствие в зевке.

Минуло уже десять, когда наконец появилась Мэри, вся розовая и улыбающаяся. Лорд Хендерсон тут же спросил:

– Хорошо ли вы спали?

Улыбка Мэри сделалась еще шире.

– Милорд, честное слово, это была лучшая ночь за всю мою жизнь.

Раз сестра ее, привередничая, провалила испытание, Мэри выбрала противоположный подход.

– Рад это слышать, – ответил лорд Хендерсон, – Вижу, отдых придал вам сил. Тем легче вам покажется дорога домой.

Выходит, Мэри тоже дали отставку. Она не смогла сдержать слез. И выбежала из залы, провожаемая удовлетворенным взглядом Маргарет и скучающим – лорда Хендерсона. Мэй в тревоге поникла: нынче ночью наступит ее черед.

Юная Мэй провела ужасный день. Маргарет рассталась со своим оскорбленным молчанием. Не молчала и Мэри. Общая обида объединила их, а главное, обеим была невыносима мысль, что их младшая, третьего дня впервые вышедшая в свет, может их обойти. Всю вторую половину дня они шептались, поглядывая на сестренку, и посмеивались. Одна начинала, другая подхватывала:

– А в десять минут первого, помнишь?

– Боже, да! Такой ужас!

– Мэй точно не продержится всю ночь, она, бедняжка, такая хрупкая…

И младшая сестра дрожала, думая о том, что ее ждет.

Она до того истерзалась, что незадолго до чая вызвала Садиму.

– Я отправляюсь домой, – сказала она. – Уложи мои вещи, пожалуйста.

Горничная хорошо знала свою хозяйку. Мать Садимы была кормилицей у Уоткинсов. Свою дочь она вскармливала вместе с Мэй, родившейся на пару недель позже, и первые годы растила их обеих. Но затем каждая заняла положенное ей место. Однако из-за молока, которое они делили, из-за общих детских воспоминаний между девушками сохранялась некоторая непринужденная близость. Садима прочла в глазах Мэй страх. И знала по опыту, что уговаривать ее бесполезно.

– Хорошо, мисс, – сказала она. – Мы отправляемся прямо сейчас? Пешком?

– Если нужно, пойдем через лес, да. Я больше ни минуты здесь не останусь.

– Вы правы, мисс. Эх! То-то ваши сестры обрадуются!

Мэй положила шляпную коробку.

– Что ты хочешь сказать?

– Они ревнуют, – продолжала Садима, складывая ночную сорочку. – Боятся, как бы вы не прошли испытание, в отличие от них.

– Я и шагу не ступлю в сторону этой спальни, – заявила Мэй.

– И правильно, мисс. Так благоразумнее, тем более что вы не знаете, что там в ней.

Мэй снова замерла.

– Садима, может, хватит твоих уловок? К чему ты все это говоришь?

Садима улыбнулась.

– К тому, мисс, что нет причин ждать ночи для того, чтобы наведаться в эту спальню.

– О! – воскликнула Мэй и прикрыла рот рукой. Пойти самим в таинственную комнату было крайней дерзостью! А что, если их увидят?

– Ваши вещи готовы, – сказала Садима. – Отправляемся?

Мэй расправила плечи и объявила:

– Пойдем посмотрим, что это за спальня.

Садима поклонилась, чтобы скрыть улыбку.

В коридорах, как и в прежние дни, не было ни души. Мэй шла за Садимой. Но когда та повернула на лестницу, ведущую наверх, удивилась:

– Куда ты? Спальня в конце коридора, совершенно точно.

– Да, мисс, – согласилась Садима, продолжая подниматься, – в конце коридора. Только дверь в нее заперта.

Когда они поднялись наверх, Садима объяснила шепотом:

– В спальне одно окно, оно смотрит на запад. Стена там совершенно гладкая, залезть по ней невозможно.

– Садима, так ты успела весь замок обрыскать? Не понимаю, что ты такое говоришь. Если спальня закрыта на ключ, что мы делаем на другом этаже?

– Вчера вечером я провожала мисс Мэри, и мне удалось заглянуть внутрь. Ничего необычного я не увидела, если не считать удивительной кровати. Очень высокой.

– Как это – очень высокой?

– Не знаю. Будто дюжина матрасов один на другом.

– Какая глупость!

– А может, наоборот, – ответила Садима.

И зашептала еще тише:

– Через окно в комнату не войти, как я уже сказала. Однако, возможно, в потолке есть люк. И если милорд рассчитывает присоединиться к вам этой ночью, спустившись с потолка, то, чтобы не убиться при падении… Словом, лучше, если кровать будет повыше.

Мэй тихонько вскрикнула. Прижав ладонь к сердцу, она проследовала за Садимой.

Девушки прошли по коридору до последней двери.

– Вот, – сказала Садима. – Если не ошибаюсь, эта комната как раз над таинственной спальней.

– Будем надеяться, она не заперта на ключ.

Садима взялась за ручку и повернула. Дверь открылась. Мэй тут же подошла к лежащему посередине комнаты ковру и приподняла его. Обычный пол. С какого бы конца они ни заглядывали под ковер, люка под ним не было. Садима из упорства решила простучать каждую плитку на полу. Все звучали одинаково глухо.

Комната была довольно простой, почти без мебели. Только на камине стояла безделушка – маленькая шкатулка в форме яйца.

Раздосадованная Мэй хотела как можно скорее убежать, пока их здесь не застали. Но Садима продолжала поиски, рассуждая вслух.

– Очень странный замок, не правда ли, мисс? – говорила она, но, похоже, больше себе самой.

– Не знаю, о чем ты, Садима. Идем скорее.

– А вы заметили, что здесь никогда не бывает холодно? Вечером всегда приятная теплота, однако я ни разу не видела огня в каминах.

Мэй пожала плечами. Садима всё простукивала стены, ища тайный ход. И вдруг отпрянула. Снова медленно подошла к стене и приложила к ней ладонь. Когда же отняла руку, в голосе у нее звучало беспокойство.

– Стены теплые, – сказала она.

– И что такого? – спросила Мэй. – Сегодня было прекрасное солнце.

– Только с утра. Потом небо затянуло.

– Да, конечно, и что? Солнечные лучи нагревают стены, разве нет?

Девушки из хороших семей мало интересовались вопросами геотермии и тепловых свойств стен, так что познания Мэй в этой области были поверхностны.

Вдруг Садима вздрогнула и вцепилась ей в локоть.

– Кошка! – проговорила она быстро и тихо. – Она на нас смотрит.

Мэй обернулась. Действительно, красивая темно-рыжая кошка не сводила с них немигающих глаз.

– Перестань, Садима! – сказала Мэй и тряхнула рукой, которую горничная так и не выпустила. – Кошка и кошка.

– Но у нее такой взгляд… Он не кажется вам грозным?

– Ты боишься кошек?

– Разумеется, нет, – ответила Садима, которая любила охотиться на кабана и ловко давила крыс каблуком, – но эта…

– Кончай свои глупости. Все это нас не…

– Вам что-нибудь нужно, леди? – послышался позади них голос.

Мэй с Садимой вздрогнули.

В дверях стоял лорд Хендерсон.

– Я… Нет… Мы… То есть…

Мэй была в таком смятении, что лорд Хендерсон шагнул к ней и тронул за руку. От его прикосновения Мэй едва не лишилась чувств окончательно. Опасаясь, как бы она не упала, молодой человек помог ей взять себя под руку.

– Замок большой, – сказал он мягко, будто говорил с неосторожной маленькой девочкой. – Советую вам оставаться в той его части, что предназначена для гостей.

Мэй покорно кивнула.

– Чай уже подали, – прибавил лорд Хендерсон. – Пойдемте. У вас усталый вид, я распоряжусь, чтобы вам предложили чего-нибудь укрепляющего.

Мэй дала лорду увести себя, вся розовая от такого нежданного внимания. За ними шла поникшая Садима. Время от времени она поглядывала через плечо, не преследует ли их кошка.

Маргарет и Мэри были уже в столовой. Они ничего еще не успели съесть, однако тут же лишились аппетита: вид Мэй под руку с лордом Хендерсоном явно пришелся им не по вкусу.

За столом они состязались в мелких гадостях.

– А помнишь, – говорила одна, – как Мэй порвала юбку, выходя из берлины?

– Боже! От пояса до подола! Нижняя юбка – всем на обозрение! – подхватывала другая. – А когда Мэй впервые пришла в гости к Барретам? Она сделала реверанс дворецкому, решив, что это мистер Баррет!

– Как же мы тогда смеялись!

Мэй, уткнувшись носом в чашку, надеялась, что им скоро надоест. Лорд Хендерсон, казалось, едва их слушал.

Вечером Садима заботливо нарядила Мэй. Она выбрала для нее ночную сорочку с вырезом, открывавшим плечи. Шею с хрупкими ключицами украсила ожерельем с рубиновыми подвесками. Прозрачные камни отливали темно-красным, словно кропя белую кожу капельками крови.

Волосы Мэй Садима забрала высоко над затылком, открыв трогательные изгибы ушных раковин. В мягкую и нежную мочку она вонзила острый шип серьги. Когда металл вошел в ее плоть, Мэй тихонько вскрикнула от боли и удовольствия. Они взглянули друг на друга в зеркале. Ухо Мэй украшала кровавая рубиновая капля.

Мэй обернулась.

– Я красивая? – спросила она.

Садима расслышала в вопросе тайное беспокойство юной девушки.

– Вы красивая, очень красивая, красивая, как пурпурная раковина, – проговорила она успокоительно. – Красивее ваших сестер. И лучшая, чем они, дочь.

– Сегодня я пойду в ту спальню, да?

Мэй подняла на Садиму огромные испуганные глаза – лань, попавшая в западню, – она уже не могла противиться обаянию лорда, который только что вел ее под руку. Садима погладила ее по голове. Мэй разрыдалась.

– Мне так страшно! Если б ты знала! – проговорила она между всхлипов.

– Ну, будет, мисс, будет… Чего именно вы боитесь?

– Того, что не знаю, что там случится… что покажусь смешной… ошибусь, наделаю глупостей… Или даже, – прибавила она на одном дыхании, – что меня обидят, сделают больно…

Садима взяла Мэй за подбородок и приподняла ее голову.

– Смешной быть не смертельно. И, говоря по правде, опасности, на мой взгляд, никакой. Посмотрите на сестер: поутру они явились бодрые и свежие, как будто в спальне ровно ничего не случилось.

– Но в чем же тогда испытание? Не понимаю! – вскрикнула Мэй.

– Узнать это можно только одним способом.

И, пользуясь их детским «ты», Садима прибавила:

– Мэй, ты пойдешь туда, и все будет прекрасно. Разве тебе не любопытно? Иначе будешь жалеть всю свою жизнь, что не решилась на это странное испытание, так ведь? Да и вообще, нельзя позволять Маргарет и Мэри так с тобой обходиться.

Мэй поддалась мягко-повелительному голосу Садимы. А горничная подала ей халат и подвела к двери. Но на пороге Мэй оцепенела от вновь нахлынувшего страха.

– Пойди вместо меня! – воскликнула она, в последнем порыве сбежать от неизвестности. – В темноте кто заметит разницу? Ты оденешься как я, и все.

Искушение кольнуло Садиму. Ей очень хотелось понять суть странного испытания. Но искра эта вспыхнула и погасла. Садима вспомнила свое место. Горничная – и на шелковых простынях!

– Мы так мало похожи, – сказала она с досадой.

Мэй прижалась к ней в отчаянии. Садима усадила ее на диван, обняла и стала качать как маленькую. Мэй напоминала ей перламутровую раковину. Изящество, хрупкость, прозрачность. Каждая косточка выточена так тонко – ключицы, бедро, желобок позвоночника. Глаза Мэй блестели, туманясь от непреходящего жара, а влажные ресницы, казалось, покрыты лаком. Уши просвечивали розовым.

В маленькое светящееся ушко Садима нашептывала о ясной, лучезарной красоте Мэй. Воспевала ее светлоту долго и неспешно. Мэй позволяла себя баюкать. Мало-помалу монотонные ласковые слова горничной успокоили ее. Мэй набралась решимости и встала.

В тот же миг с уместностью, делающей честь его опытности, в дверь постучал дворецкий. Младшая сестра ушла ночевать в загадочную спальню.

С ног на голову

Снова утро, и снова две сестры Уоткинс спускаются к завтраку на заре. Садима тоже с ними, и ей тревожно от мысли, что накануне она подтолкнула свою хозяйку пойти в роковую спальню.

Дверь открылась. Вошла Мэй.

Бессонная ночь оставила на лице отпечаток: под глазами круги, веки тяжелые, щеки впалые. Садима усадила ее, налила чаю, тревожась все больше. Маргарет и Мэри терялись в догадках.

В дверь заглянул лорд Хендерсон. Даже не потрудившись войти, он задал все тот же вопрос: «Хорошо ли вы спали?» Казалось, он спешит вернуться к другим заботам.

Мэй не ответила. Она сидела, все так же опустив голову и сцепив на коленях руки. Лорд Хендерсон подошел к ней и повторил вопрос. Поскольку она сидела молча, он присел перед ней и участливо вгляделся в ее измученное лицо.

Мэй опустила глаза на лорда и негромко сказала, потому что была смелой девочкой:

– Нет, милорд, спала я нехорошо. И винить могу только себя. Ночь я провела в тревоге, пытаясь понять, в чем же состоит испытание, которому вы нас подвергаете. Я смотрела во все глаза, слушала во все уши, ожидая, что же на меня обрушится. Милорд, мне кажется, спутницу жизни выбирают не так. О! Я в этом мало что понимаю. Но никого так не мучают понапрасну. Если взять на себя смелость говорить за девушек, таких, как я, простых и бесхитростных, то, по-моему, вам следует бросить это ребячество и честно искать подходящую супругу, глядя на манеры, вкусы и личность девушек, а не устраивать этот странный розыгрыш, от которого я так извелась.

Мэй распрямилась, сама удивляясь своей смелой речи.

Лорд Хендерсон обдумал ее слова. Лицо его озарилось искренней улыбкой, какой он еще ни разу не улыбался за это время.

– Спасибо за вашу откровенность и прямоту. Это чудесные качества, и я уверен, что вы найдете себе в мужья такого же хорошего человека, как вы сами, и осчастливите друг друга.

Улыбка его померкла.

– Что же до меня, позвольте мне продолжать мое ребячество. Я, к сожалению, не отличаюсь прямотой и не вполне откровенен. Мы с вами, очевидно, не смогли бы поладить.

– Понимаю, – сказала Мэй. – В таком случае нам остается поблагодарить вас за гостеприимство и отправиться в путь.

– Уже? – удивился лорд Хендерсон. – Мне казалось, остается еще одна ночь.

Сестры переглянулись. Каждая из них провалила испытание. В замке им больше нечего делать. Лорд Хендерсон пожал плечами:

– Мой порог переступили четыре незамужние девушки, если не ошибаюсь. И, само собой, все они приглашаются пройти испытание.

На этом лорд вышел.

Сестры Уоткинс сидели в недоумении. Вдруг младшая прикрыла рот рукой и указала пальцем на горничную. Маргарет и Мэри повернули головы к Садиме и расхохотались. Какой он все-таки чудак, этот лорд Хендерсон! Неужели он всерьез думает, что Садима тоже собирается испытать судьбу! Что может выйти за него замуж!

Садим была застигнута врасплох. Она неловко засмеялась.

– Ну всё, пора, отправляемся, – сказала наконец Маргарет. – Садима, собери вещи.

Та поспешно отправилась исполнять приказ, радуясь предлогу убежать из столовой.

Вскоре вернулся кучер с берлиной. Снова шел дождь. Садима помогла всем разместиться в карете. Дворецкий вручил горничной прекрасные платья, которые сестры носили в замке, упаковав их, – подарок лорда Хендерсона. Пышные юбки заняли чуть ли не половину кареты.

– Платьям будет лучше здесь, под крышей, а иначе дождь их попортит, – сказала Садима, укладывая сверток на то место, где сидела сама по дороге в замок. – Я поеду впереди, рядом с кучером.

Старшие сестры посчитали вполне естественным, что горничная проведет весь долгий путь на ветру и под ливнем ради их чудесных нарядов. Мэй поблагодарила Садиму и протянула ей шаль.

Садима закрыла дверцу берлины. Она подошла к кучеру, но не взялась за руку, которую он протянул, чтобы помочь ей взобраться на козлы.

– Тим, я пока не еду, – сказала она.

– Как это? А госпожа что скажет?

– Ничего, если ты мне поможешь, – сказала Садима. – Поезжай тихонько, чтобы приехать как можно позже. У крыльца помоги барышням выйти из кареты. Если спросят, где я, скажи, что вымокла и побежала переодеться, чтобы не захворать. Но вообще-то госпожа выскочит из дома, как только ты въедешь в ворота, и сразу бросится расспрашивать дочерей. Меня никто не хватится.

– С чего бы мне помогать тебе? И на кой тебе в замке оставаться? Признайся, голубка, небось поваренок здешний приглянулся?

Вопрос сопровождался лакомым взглядом, каким кучер обвел стройную девичью фигуру. Садима не смутилась: не он первый. Больше того: она повела бедрами и улыбнулась игривой улыбкой, весьма идущей к случаю. Пусть попробует устоять! Кучер тут же угодил в ловушку. В этом легком кокетстве он прочел все, что ему приятно было вообразить.

– Я сумею тебя отблагодарить, – прибавила Садима, чтобы быть уверенной, что он выполнит ее поручение как следует.

Кучер тронул лошадей, уже представляя, как славно проведет он время со стройной и легкой в известном смысле девчушкой. Садима отвернулась. Еще один из тех, кто прибежит к ней, спуская на ходу штаны, и получит от ворот поворот. А если будет слишком настойчив, познакомится с ее ружьем.

Садиме не раз приходилось проделывать этот трюк, когда она просила об одолжении. Казалось бы, мужскому населению усадьбы давно пора перестать клевать на эту удочку. Но нет! Они верили, что на этот-то раз она говорит всерьез.

День тянулся медленно. Садима томилась ожиданием, бродила по парку, стараясь заглушить волнение, возвращалась в усадьбу и снова ждала. Три ночи прошло, а тайна спальни так и осталась тайной. Конечно, ее мучило любопытство. И, возможно, крохотная, зарытая глубоко-преглубоко надежда, что удастся пройти это странное испытание… Ей, какой-то горничной! Но прорасти ничтожному зернышку она не давала.

Перед ужином Садима задумалась, как ей одеться. Снять ли передник? Сделать ли прическу?

Если Мэй была прекрасна как день, то Садима – прекрасна как ночь. Ее матери взбрело в голову влюбиться в египтянина, который поначалу служил лакеем у одного маркиза, поскольку иметь заморских слуг тогда считалось верхом изысканности. Египтянину надоело воплощать собой модные веяния, и он подыскал место по своему вкусу: стал егерем у мистера Уоткинса. Там-то он и встретил молоденькую няню Маргарет и вскоре женился на ней. Несколькими годами позже родилась Садима.

Обыкновенно Садима низко опускала голову. Прятала лоб под белым чепцом, стан – под безупречно отглаженным передником. Но несмотря на честные старания выглядеть скромно, она не могла скрыть ни округлых бедер, ни ладной фигуры, ни миловидной смуглости, ни приятных черт, янтарных скул, округлого носа, больших глаз, широкого лба, плавных плеч, вьющихся волос, крепких икр и т. д.

Ничто в ней не соответствовало моде, а мода была на тонких полупрозрачных блондинок. За ее сочными алыми губами блестели белые зубы с двумя восхитительно острыми клыками. Большие черные глаза под густыми бровями и темно-охряными веками, затененные бахромой ресниц, и с вечными кругами под ними, смотрели бездонным взглядом ведьмы.

Садима имела порок – незаурядность, что со стороны горничной довольно оскорбительно. Она лавировала между осуждающими и вожделеющими взглядами, стараясь быть как можно незаметнее. Следуя этому завету, она решила, что явится на ужин в своем повседневном платье.

Прозвучал гонг. Она спустилась в столовую. Тревога разрасталась. Чтобы успокоиться, она повторяла про себя придуманную ею присказку.

Садима их часто придумывала. Она медленно дышала, позволяя словам колыхаться в голове. Потом они слипались в строчку, которую Садима чеканила до тех пор, пока ее ритм не становился ритмом ее тела, помогая ему. Например, зимними утрами, когда нужно было откинуть одеяло и бросить вызов морозному воздуху, она десять раз произносила одну и ту же отрывистую фразу, готовя под нее тело, душу и мышцы для борьбы с холодом.

В столовой, чтобы заглушить волнение, Садима повторяла про себя:

«Не дрожи! – гнусавит дрозд. – Мы в тиши, дни хороши».

Слова, повторенные много раз, в конце концов успокоили ее.

Дверь открылась.

Вошел дворецкий. Он отодвинул для Садимы стул, и она, смущаясь, села. Только тогда она заметила, что на столе один прибор. Да, глупо было думать, будто лорд спустится, чтобы поужинать с ней. Для приличия она положила себе на тарелку кусочек, но есть не могла.

Садима попробовала поговорить с Филипом, что было довольно неловко, поскольку она сидела за столом, а он стоял у дверей. Куда проще было бы заговорить с ним на кухне, среди других слуг. Но Садиме все больше казалось, что в замке нет никакой прислуги, кроме этого молчаливого старика, который не ответил ни на одну ее реплику.

Она быстро вышла из столовой. Час был ранний, но она не могла больше ждать. Не раздеваясь, она направилась в тот самый коридор. Дворецкий проводил ее до злополучной спальни в самом его конце. Садима переступила порог. Дверь за ней закрылась.

Гусиная кожа

Первой бросалась в глаза кровать.

Больше ничего и не требовалось: кровать с дюжиной мягчайших матрасов, удерживаемых витыми колоннами балдахина, с приставной лесенкой, чтобы на них забираться, была самодостаточным монументом. На самом верху, под навесом, виднелись пуховая перина и несколько подушек.

Оглядев невероятное сооружение, Садима нахмурилась. Она обследовала остальную часть комнаты. Убранство отличалось удобством и роскошью: стены обиты кретоном, над камином синего с белыми прожилками мрамора – большое зеркало, на полу ковер с длинным ворсом, диван ломится от подушек, комод отделан серебряной тесьмой.

Садима задвинула дверь шкафом, проверила окно, вновь простучала стены, ища тайный ход. Ничего. Ни в потолке, ни в полу люков нет. Никто не зайдет ночью в комнату.

И что тогда? В чем испытание?

Маргарет задавалась тем же вопросом. Она обшарила все, а потом ее вдруг осенило. Она решила, что у большого зеркала над камином нет амальгамы. Лорд подглядывает за претендентками, пока они раздеваются, оценивая их сложение. Отличный способ сделать выбор, не дав себя одурачить подкладками и накладками, какими товар доводят до идеала. Поэтому Маргарет выставила перед зеркалом глубокий вырез, поводила бедрами, обнажила плечо, жеманно взобралась на вершину постели и уснула в изящной и неудобной позе. С каким успехом – нам известно.

Садима закрыла глаза. Всюду в замке она ощущала что-то смутно зловещее. Всюду, кроме этой комнаты. Никогда прежде не чувствовала она такого глубокого покоя. В этих стенах осязаемо витало безмятежное умиротворение, и от него становилось тепло в животе и в затылке. Садима сняла передник и положила его на диван. Грубая ткань, успевшая чуть загрязниться, выглядела неуместно на шелковисто-алом крапчатом бархате. Садима сняла чепец, туфли, чулки, расправила плечи, потянулась.

Мэри при виде спальни охватила паника. Глядя на кровать под потолком, она почувствовала себя двоечницей, не понимающей, чего от нее ждут. Когда ее заставали врасплох, она обыкновенно либо врала, либо пряталась. Знайте же: Мэри не спала в этой постели. Она немного смяла простыни, а потом убежала босиком по пустому коридору к себе в гостевую спальню.

Садима почувствовала между лопатками острую струйку наслаждения. У Уоткинсов она делила чердачную комнату с Анной, служившей на кухне. И спала на скрипучей кровати под окошком, стекло в котором дребезжало от малейшего ветра. До этого, в детстве, она спала рядом с детишками, за которыми смотрела мать, то и дело просыпаясь от их плача. Эта ночь станет для нее роскошным исключением.

И она забыла про лорда с его испытаниями. Хозяйки ее были далеко. Родители тоже. Никто не знал, что она здесь. Освободившись от сторонних взглядов, Садима перестала быть прислугой. Приниженная услужливая девушка-горничная была тесна Садиме – она сбросила ее с себя, чувствуя, что в этой горнице может быть просто девушкой.

Видели бы вы ее тогда! Быть может, став вдруг гибкой и ловкой, она прыгала по ковру, чтобы голая ступня лучше почувствовала его пушистый ворс, и улыбалась, ни о чем не думая, дав телу волю. Или же пустилась, дурачась, в пляс, или стала напевать, или говорила с собою вслух… Кто знает – ведь она наконец-то была одна!

Мэй, как и Мэри, столь необычная постель повергла в смятение. Но, в отличие от сестры, она никогда бы не осмелилась на бунт. Дрожа, она взобралась по лестнице, легла не раздеваясь, в пеньюаре и украшениях, натянутая как струна. Свечу она не погасила – та горела, пока не кончился воск, после чего Мэй лежала, вглядываясь в темноту до самого рассвета.

Садима же наслаждалась неведомым счастьем мягкой постели и долгих часов одиночества. Ее ночь была не похожа на ночи ее хозяек.

Чем же она занималась?

Ну что вы! Впервые в жизни Садима постигала тайны уютной спальни. Так не будем красть у нее драгоценное уединение. Перейдем к следующему утру.

* * *

Привычная к каждодневным трудам Садима проснулась рано и спрыгнула с кровати одним прыжком. Каждое движение ей было в радость. Ясное посвежевшее лицо светилось веселостью.

Мысль оставить след своего пребывания в таинственной комнате даже не пришла ей в голову, и она принялась застилать постель. Простыни смялись, матрасы перекосились: она много ворочалась ночью. Стараясь не думать о снах, бывших тому причиной, она привела кровать в порядок.

Приподнимая последний матрас, она заметила, как что-то выскочило на пол. Ей показалось сперва, что это мизинец, и он убегает, извиваясь как червячок. И ее вдруг разобрал неудержимый смех – да, вот так, прямо с утра. Она представила себе, как сбежавший от хозяина палец отплясывает веселую джигу, и это настраивало ее на шутливый и счастливый лад…

Садима стала напевать про себя. И на этот мотив вскоре сочинился привязчивый припев. Он все звучал и звучал в голове, пока она одевалась и приводила себя в порядок.

Наконец она собралась уходить из спальни. На прощанье все же пошарила еще раз под кроватью, надеясь, что там что-то найдется, но ничего не нашлось.

Она открыла дверь в безмолвный коридор, и улыбка, не сходившая с ее лица, исчезла. Нужно было опять брать себя в руки. Наверное, это сороконожка пробежала. И нечего выдумывать всякий вздор – пора озаботиться своим будущим. Скоро у Уоткинсов заметят ее пропажу. Так что главное теперь – не лишиться работы.

Лорд Хендерсон в такой час еще спит, если судить о его привычках по прошлым дням. Нужно потихоньку выйти из замка и бодрым шагом пересечь лес. Так она будет у Уоткинсов до завтрака. Сестры встают поздно, так что она еще может выйти сухой из воды.

Садима спустилась по лестнице и миновала холл, не встретив дворецкого. Когда она уже собиралась открыть входную дверь, за спиной раздался голос:

– Доброе утро.

Садима вздрогнула. Лорд Хендерсон улыбался, как будто не замечая, что она держится за ручку двери. Он поглядел на нее и задал привычный вопрос:

– Хорошо ли вы спали?

Садима открыла рот, чтобы сказать привычное: «Да, милорд, спасибо, милорд». Вот уже несколько лет, как эти услужливые слова прочно пристали к ее языку. Потому она первая удивилась, когда вместо положенного ответа вдруг пропела песенку, что все утро крутилась у нее в голове:

Мне мизинчик велел – никому не открывать

Ни ночных моих дел, ни зачем мне кровать.

Садима закусила губу. Никогда еще она не произносила вслух, при ком-то, тех присказок, которые иногда придумывала! И что это на нее нашло?

Оба стояли молча. Она уже открыла рот, собираясь извиниться и попрощаться, как лорд Хендерсон сказал:

– Садима – так, кажется, вас зовут? Поздравляю. Вы прошли испытание.

Садима застыла. Что за нелепица? Она не знала ни что она прошла, ни как именно. Ясно же, что лорд не собирается за нее свататься. Положение было нелепое.

Словно читая ее мысли, лорд Хендерсон прибавил:

– Само собой, мы не побежим с вами тут же в церковь, как в сказках.

– Разумеется, – немедленно отозвалась Садима.

– Это было бы несколько преждевременно. Мы друг друга не знаем.

– Да, милорд.

– Так что для начала мы познакомимся. Пока что вы останетесь здесь.

Тон не допускал возражений. Похоже, ему не приходило в голову, что у нее могут быть какие-то другие обязательства.

Садима мгновенно оценила свое положение. Отказываться она не собиралась. Она привыкла приноравливаться к требованиям хозяев, но при этом старалась соблюсти свою выгоду у них за спиной. Подыграв лорду, она, возможно, останется в выигрыше. Но она не доверяла ему и опасалась западни. Молодому лорду скучно. Человек он взбалмошный. Ему взбрело в голову поразвлечься с горничной. Но вскоре на него найдет другой каприз. Для нее главное – не остаться в дураках.

Обводить мужчин вокруг пальца, добиваясь своего, и выскальзывать потом, не потеряв ни перышка, было для Садимы привычным делом. Конечно, с лордом придется играть потоньше: это не наобещать с три короба привратнику, чтобы он молчал о ее ночных вылазках.

– Милорд, меня ждут мои обязанности, – сказала она.

Лорд Хендерсон отмел ее замечание скучающим жестом, как человек, безразличный к заботам о пропитании.

– Я заплачу за пропущенные дни, – ответил он.

Дело было не только в потере денег – Садима могла лишиться места. Если она вернется домой вовремя, то сумеет умаслить Маргарет и Мэри, а у Мэй доброе сердце. Но если остается у лорда Хендерсона, то поставит под удар свою репутацию, что напрямую отразится на ее будущем. Стоит злым языкам посудачить чуть громче, и ее нигде не захотят нанять.

Она объяснила этот нюанс лорду. Тот лишь рассеянно кивнул, не пытаясь ни во что вникать.

– Я напишу вам хорошие рекомендательные письма, – сказал он нетерпеливо.

– Я хочу также адреса возможных нанимателей.

Он кивнул. Садима почувствовала, что он не отступится от своей мысли из упрямства и сейчас даст ей все, что она ни попросит.

– За каждый проведенный у вас день мне будет причитаться пять шиллингов, – расхрабрилась она.

Она утроила свою дневную плату. Лорд Хендерсон не мог этого не заметить. Ни один слуга, каким бы полезным он ни был, не мог иметь подобного жалования. Лорд согласился не моргнув.

– И я хочу компенсацию на случай возможных рисков, – прибавила она – Размером в десять фунтов.

Сумма была такой огромной, что Садима произнесла ее шепотом.

– Сегодня же дам вам расписку, – сказал лорд Хендерсон.

Садима улыбнулась, гордясь тем, что́ себе выторговала. Обвела-таки она юного лорда!

Лорд Хендерсон рассмеялся такой легкой победе.

– Так это все? Что ж, рад, что мы договорились, – сказал он.

Смех лорда спустил Садиму с небес на землю. Ей открылась неизмеримая пропасть между ними. Она-то думала, что выторговала целое состояние. Но то, что для нее было много, для лорда Хендерсона было пустяком. Мерка у них совсем разная.

– Теперь, когда мы обо всем условились, вот правила игры, – продолжал лорд. – Вы прошли первое испытание. Осталось еще два.

Садиме подумалось, что юный лорд крутит ею как хочет: сочиняет на ходу, придумывает новые испытания. Ей не нравилось, чтобы с ней так шутили, не нравилось бояться, что будет дальше.

– Второе испытание случится этой ночью, милорд? – спросила она, желая прощупать почву.

– Нет-нет, не так быстро. Я предупрежу вас, когда до этого дойдет.

Садима уже не сомневалась, что он морочит ей голову.

– Ну а пока у нас есть время. Располагайтесь, как вам удобно, в комнате, где вы спали, она в вашем распоряжении. Надеюсь, вы почувствуете себя там как дома.

Садима на это не надеялась.

– Кстати, раз ближайшее время вы пробудете здесь, у меня кое-что есть для вас.

Он стал рыться в карманах, что сопровождалось разнообразным бряцанием. Небрежно выложил на консоль складной ножик, перо, носок. И наконец протянул Садиме увесистый золотой ключ.

– Вот вам ключ от замка.

Лорд склонился к ней.

– Он отпирает все двери, – тихо сказал он, – кроме одной. Дверь маленькой каморки в подвале. В нее вы никогда не должны заходить под страхом чудовищной кары.

Глаза Садимы стали круглыми. Лорд Хендерсон рассмеялся.

– Конечно же, я шучу! Видели бы вы свое лицо! Ключ отпирает все двери, в том числе и каморку в подвале. Там хранится вино.

И лорд откланялся, скрывшись на лестнице.

* * *

Садима быстрым шагом понеслась в парк, кипя от злости на лорда, который играет с ней, как с игрушкой. На глаза ей попалась чудесная клумба с первоцветами. Она яростно растоптала их, ломая стебли и вминая лепестки в землю, пока от них не осталась разноцветная грязь. Затем нашла палку и разрыла клумбу, чтобы было похоже, будто приходил кабан.

После такого вредительства Садима почувствовала себя лучше. Она отправилась гулять по парку. Подводя итоги. Вспоминая минувшую ночь.

Когда она взобралась на кровать…

Садима закрыла глаза. И увидела себя на горе матрасов.

Наверху ты как будто в домике на дереве или в гнезде. Задернешь занавесь, и вокруг сразу кокон, тишина, полумрак. Ты паришь. Над всеми.

Садима привыкла склонять голову, опускаться на колени – подтянуть чулок Маргарет, завязать шнурок Мэри. Но, лежа так, она оставила внизу все мелкие заботы. Беспокойство из-за побега и все, чем она рискует, осталось на полу.

Она свободна и думает лишь о настоящем. А настоящее сейчас – ее тело. Кожа стала такой чуткой, совсем не сонной. Ногами она чувствует, как шелковисты простыни, щеками – как бархатиста вокруг темнота.

Обидно засыпать.

Садима сказала неправду сестрам Уоткинс: у нее есть возлюбленный. Она часто проводит с ним время, когда все уже уснут.

Прижавшись к нему, Садима рассказывает о превратностях минувшего дня. Они разговаривают долго, касаясь губами. Открываться легче, когда словам не нужно лететь далеко, когда их дыхание сразу ложится на губы любимого.

А самые тайные тайны она шепчет ему прямо во впадинку уха и легонько кусает мочку, чтобы слова чуть царапнули влажную, ставшую чувствительной кожу. В ответ его руки – если он обнимал ее в этот миг за талию – сжимают ее изо всех сил. Садиме нравятся эти тиски. И она засыпает, уткнувшись носом в сгиб его локтя, чувствуя щекой, как тихо вздымается его грудь.

Жаль, что тот возлюбленный существует лишь в ее воображении.

Хотя нет. Сожалеть не стоит. Ведь нет ничего сладостнее грез.

На кроватной вершине Садима укутывается в перину. Она снова со своим любимым, и они привычно ласкают друг друга.

Садима растворяется, тает в своей волшебной грезе. Отворив дверь ночным видениям и потаенным фантазиям, она больше не управляет ими. Воображаемая история уже не принадлежит ей одной.

То, что она представляла, обретает плоть. Ее любимый и правда рядом. Он робко признаётся, что у него есть тайные способности, что он умеет колдовать. Она чувствует, как по позвонкам пробегает дрожь, поднимая волоски дыбом.

Вдруг возлюбленный стал совсем крошечным. Садима смеется. Отец дал ей мужа, но какой же он малютка! Она теряет его в слишком большой постели.

Маленький человечек карабкается по ее ноге вверх. Он цепляется за волоски на внутренней стороне, и Садима начинает дрожать. Он забирается все выше. Она чувствует кожей его крохотные башмачки.

Дыхание Садимы учащается. Кровь пульсирует в новом ритме. Она вслушивается в него, как вслушивается в ритм слов, из которых потом родятся ее присказки. Она тоже волшебница, колдунья. Под веками искрятся точки, точки с запятой. Она – в вихре знаков препинания. Все быстрее, все выше, уже взмывает над матрасами… Точки замирают в многоточии. Складываются в бутон и вдруг раскрываются новым знаком – восклицания.

Садима выгибается. Прижимает руку-подругу. Дыхание у нее выравнивается. Удовлетворенное тело раскинулось на простынях. Садима пришла в себя и с любопытством рассматривает эту руку. Она ей очень нравится, и длинные пальцы тоже – не округлые, не женские. На большом угадывается тень от старого шрама: тонкая линия, чуть-чуть темнее. Садима дует на легчайший пух на фалангах. Щупает ороговевшую кожу в начале ладони и мягкую – чуть ниже. От такого дотошного разглядывания рука стала огромной. Она сомкнулась вокруг Садимы. Садиме приятно, что она ограждена от всего. Она свернулась внутри огромного кулака. Зарылась в мягкую, теплую, живую плоть и наконец заснула.

Садима открыла глаза в парке замка Бленкинсоп. Минувшей ночью сон ее населяли странные, сильные и приятные фантазии. Ей захотелось пережить их вновь.

Ключ болтался в кармане ее передника как призыв исследовать. Садима повернула назад к усадьбе.

Миновав холл, она обошла все коридоры, повернула каждую ручку. Внутри замок был еще необъятнее, чем казался снаружи. Ключ редко ей надобился. Большинство дверей были открыты.

Садима переходила из гостиных в будуары, из гостевых спален в кабинеты, из комнат для курения в приемные. Все стояло по местам, ни в чем не было недостачи. На каминах ни пылинки. В шкафах – ровные стопки белья. На плите кастрюли стоят в ряд, от большой к маленькой. Такое впечатление, что никто никогда ими не пользовался.

Садима уверенно чувствовала себя в путанице переулков большого города, никогда не блудилась в лесу. Однако в лабиринте коридоров замка она терялась. Оказывалась на площадке, где уже проходила. Смотрела на анфиладу комнат, и та казалась ей знакомой, но потом – как будто нет.

Садима замерла. Она была уверена: это место хранит какую-то тайну. Она закрыла глаза. И пошла дальше, ведя рукой по стене. Нога наткнулась на ступеньку. Не открывая глаз, она поднялась по лестнице. Доски под подошвой ее туфель странным образом подрагивали. Очевидно, дерево износилось, потому ступеньки и шатались. Но Садиме казалось, будто на каждый ее шаг лестница что-то бормочет в ответ.

Ее обостренный слух уловил странный ропот. Она заставила себя не открывать глаз и направилась туда, откуда слышалась эта приглушенная жалоба. Рука уткнулась в дверь. Садима прижала к ней ухо. Голос шел оттуда.

Она открыла глаза, повернула ручку. И вошла в пустую гостиную. Ветер жалобно подвывал в трубе погасшего камина. Но даже теперь, когда глаза успокоили Садиму, уши продолжали ее обманывать, словно бы угадывая какие-то слова в бормотанье ветра.

По стеклам окон струился дождь. Садима, которой все больше становилось не по себе, вошла в соседнюю комнату. И похолодела от страха: здесь стекла были сухие. Она открыла окно и высунулась наружу. Небо было ясное. Однако слева, по двум окнам комнаты, из которой она только что вышла, текла вода. Казалось, будто у фасада два мокрых от слез глаза.

Возможно, из-за дырки в желобе вся вода с крыши стекала на эти окна. А может быть, юная девушка просто пыталась себя успокоить.

Совсем ребенком Садима однажды увидела, как мать, укладывая спать младенцев, рисует большим пальцем у них на лбу защитные знаки. Она стала ее расспрашивать, но мать резко ее оборвала: мала еще для таких разговоров.

С того дня Садима долго играла, будто ищет колдовские силы. Она прокрадывалась в кухню, мочила мизинцы в крови только что зарезанной пулярки и мазала ею веки, надеясь увидеть души самоубийц.

Она убедила Мэй, что умеет колдовать. Та протягивала ей руку, и Садима впивалась в нежную кожу на сгибе локтя, оставляя засос. Затем смотрела на красивый лиловый кружок на белой коже девочки и по его форме предсказывала ей будущее. Еще они рисовали пальцем узоры на предплечье, пока волоски не встанут дыбом из-за гусиной кожи, а в ямочке на затылке не пробежит сладкий трепет.

Однажды мать застала их с Мэй за разговором об этих колдовских обрядах. Кормилицу встревожили нелепые выдумки Садимы, а еще больше – участие в них хозяйской дочки. Садима выслушала тогда целую проповедь: «Колдовство – не игра, и оно не для детей. Это дело запретное и опасное. Если бы госпожа услышала, как ты про это болтаешь, у нас были бы неприятности. Я хочу, чтобы ты никогда больше не играла в такие игры с Мэй и сама в них тоже не играла».

Теперь Садиме было семнадцать, и вместо того, чтобы следовать советам матери, она продолжила обследовать замок.

В конце очередного коридора она увидела кошку, сидящую на круглом столике возле одной из дверей, точно стражник у входа. Кошка уставилась на Садиму. Та ответила тем же. Звериные зрачки медленно сузились. Садима открыла дверь, предусмотрительно не спуская с кошки глаз. В комнате царил кромешный мрак. Она шагнула внутрь, и у нее сжалось сердце. В затхлом воздухе она ощутила какой-то запах.

Садиме захотелось сбежать. Но она заставила себя остаться.

Глаза ее привыкали к сумраку. Запах казался Садиме знакомым, но она никак не могла его вспомнить. Пахло чем-то забродившим. Но это не был приятный аромат кладовой или влажной земли после дождя. И не вонь хлева или горячей конской мочи. И не кислый дух чердака, где хранят яблоки.

В углу она различила люльку, покрытую пылью. Сердце Садимы забилось, и тут же сами собой всплыли слова:

Кого хоронят в ямке малой?

Сыночка или кошечку?

Впервые слова пришли так внезапно. Обычно она сама старалась расслабиться, и тогда они возникали. Но сейчас это было сродни вторжению. Фраза влетела без приглашения и не желала улетать. Она крутилась в голове, стучала в виски, будя беспричинную тревогу. Садиме казалось, что она не дает ей думать. Ей не нравился ритм стишка, не нравился нахальный, вопросительный тон. Она зажала ладонями уши. Без толку.

Садима бросилась к окну, открыла его, толкнула ставни. И опасно свесилась, жадно глотая свежий воздух. Она опомнилась, только когда заскользила головой вниз. Вцепившись в оконную раму, она вдохнула поглубже.

Развернулась. Кислый запах вновь ударил в ноздри. Теперь, открыв ставни, она могла лучше рассмотреть комнату. Дневной свет падал на вздувшиеся, покрытые пятнами стены. Садима подошла ближе. Сквозь набухшую бумагу обоев сочилась белая жидкость.

Что-то щелкнуло в ее памяти. Пахло кислым молоком. Младенческая отрыжка. Мать кормит малыша грудью. Она выросла в этом запахе комнат для младенцев.

Присказка зазвучала с новой силой, крича в ее мозгу:

Кого хоронят в ямке малой?

Сыночка или кошечку?

Кого хоронят в ямке малой?

Сыночка или кошечку?

Кого хоронят в ямке малой?

Сыночка или кошечку?

Садима выбежала из комнаты. Промчалась по лабиринту коридоров, спустилась по лестницам до нижнего этажа и едва не сшибла с ног дворецкого.

Не обратив внимания на ее смятение, тот объявил как ни в чем не бывало:

– Ужин подан.

Садима, не понимая, вслушивалась в его слова, возвращающие ее к обыденности. Мучительный стишок улетел. Дворецкий направился в сторону столовой. Чтобы не оставаться одной, Садима пошла следом.

Стол был накрыт. На нее одну. Садима не могла больше сдерживаться:

– Где же люди, сударь? Кто готовил еду? Что тут творится?

Слабый, задыхающийся, дрожащий голос Садимы не разжалобил Филипа.

– Извольте садиться, – холодно сказал он. – Коль скоро считаете, что можете занять место ваших хозяек и стоите того, чтобы вам прислуживали.

Садима покраснела. Вчера, сидя за столом под взглядом дворецкого, она чувствовала себя крайне неловко.

– Меня пригласил лорд Хендерсон, – сказала она.

– Лорд Хендерсон рос здесь один, у него несколько нарушены представления о приличиях. Возможно, вам бы и стоило напомнить ему о них.

– Не понимаю. Неужели лорд Хендерсон рос в полном одиночестве? Где все слуги?

– Они покинули замок один за другим. Я их не осуждаю. Остался лишь я. Что же касается тайны моего хозяина, я ее не выдам.

– Я прошу вас не предавать хозяина, а помочь мне, – возразила Садима. – Если мне грозит опасность, я хотела бы знать, чего ждать.

– Если боитесь, чего проще? Уходите, – сказал дворецкий. – Вы горничная. Что вам тут делать? Неужели готовиться к свадьбе? Вам следует вернуться к себе.

Тревога Садимы тут же превратилась в злость. Она уселась перед накрытым столом и с яростью стала накладывать себе на тарелку все подряд. Филип вышел из столовой.

Оставшись в одиночестве, Садима съежилась на стуле, с полными слез глазами и набитым ртом. Дворецкий был прав. Поначалу она поддалась любопытству. Но потом согласилась остаться еще. А раз согласилась, значит, на что-то надеялась? На что же?

Распутывая узлы собственных решений, она недоумевала все больше. Бесполезно скрывать: лорд удерживал ее здесь обещанием возможной свадьбы. Она, разумеется, не слишком верила в искренность его обещания. Но будь оно искренним, стоило ли ей соглашаться? Стоит ли ради того, чтобы жить в роскоши, никогда больше не вставать на заре и не гнуть спину, каждый вечер раздвигать перед каким-то мужем ноги? Говоря откровенно – да, возможно, оно того стоит. Наверное, терпеть супруга ночами легче, чем всю жизнь работать на хозяев. Но, будучи прислугой, Садима все же оставалась свободной, вела свою игру и даже иногда выигрывала. Сердце ее колебалось, не зная точно, чего хочет.

А еще этот замок. И тут ее чувства были в особенном замешательстве. Она не могла понять, пугает он ее или притягивает.

Садима протерла кулаками глаза. Пора вернуться к фактам. Уоткинсы уже заметили, что она пропала. О ее побеге скоро узнают родители.

Истина была налицо: что сделано, то сделано. И если она сейчас выйдет из игры, то точно потеряет все. Значит, она остается. А там будет видно, что ждет ее в этой странной усадьбе.

Без задних ног

Вечером Садима вернулась в спальню с высоченной постелью. Едва она переступила порог, как сомнения и злость рассеялись. Комната показалась ей обжитой, словно у нее завелись здесь свои привычки.

Прежде чем забраться на самый верх, она подняла по очереди каждый матрас, что было делом нелегким. Но ничего не нашла.

Она была несколько разочарована. Возможно, колдовство не ухватить вот так, в лоб.

Садима сняла передник, чепец, платье и все остальное. И заодно откинула все рассуждения, тревоги, заботу о чужом мнении. Она взобралась на постель, укрылась периной и укуталась в нее как следует.

Она стала чертить на внутренней стороне руки рисунки, как прежде, играя с Мэй. Ей как никогда хотелось отыскать в себе колдовские силы. Правда ли колдовство запретно? Или очень опасно? Или ей так говорили оттого, что она была еще маленькой?

Стены комнаты обступили ее, ничего не пуская снаружи, и Садима погрузилась в себя, чтобы отыскать волшебство там, внутри.

Сперва ей показалось, будто она заключена в четырех стенах. Но не как в тюрьме, где кожи касается твердый и холодный кирпич. Скорее как в надежной твердыне. Она, словно устрица, была укрыта прочной раковиной, снаружи похожей на камень, темный, плотный, неразбиваемый. И не догадаться, что внутри раковина гладкая, светлая, влажная и блестящая.

Но главная ее тайна – жемчужина. Если кто-то вторгнется в раковину (песчинка, осколок камня, частичка внешнего мира), устрица вберет его в себя и обернет перламутром. Превратит в жемчужину. Вот оно, волшебное преображение.

Садима закрыла глаза. Ее возлюбленный постучался. Она приоткрыла створку. Он был здесь, перед ней. Он смотрел на нее. Пристально. В его глазах она увидела себя: обнаженную и желанную. «Можно я войду?» – спросил он.

Садиме не захотелось открывать ему раковину. Но жаждущий, перламутровый взгляд ей понравился. И она впустила только его: брошенный взгляд.

Закрыв створку, она свернулась и осталась с этим взглядом наедине. Вновь и вновь она брала его, играла с ним, пересочиняя как ей нравится. Он был песчинкой, которую она перекатывала, шлифуя. Превращая в жемчужину – и жемчужина уже лоснилась, гладкая и округлая.

Любимый смотрел на нее, глаза его блестели, жемчужина сверкала. В Садиме росло властное напряжение. Жемчужина пульсировала, она была точкой, потом многоточием… Садима теперь понимала суть знаков препинания. Открыла путь до восклицания. Узнала колдовство, которое радует все существо. Нашла свою тайную силу. Она, от альфы до омеги, – в этой неге.

* * *

Садима открыла глаза. Было уже светло. Она потянулась, смутно припоминая жемчужные сны.

Встала, привела себя в порядок, заправила постель. Когда она наклонилась, чтобы надеть чулок, ей показалось, будто что-то прокатилось по паркету, точно маленький шарик. «Или симпатичный стеклянный глаз», – подумала она. И тут же весело сложилась новая присказка:

Смотрю, глаза у вас

разбе́гались вконец.

Эх, нужен глаз да глаз

за вами, мой наглец!

Садима рассмеялась. Она выкрикнула присказку вслух, чтобы та не вырвалась нечаянно, когда она увидится за завтраком с лордом Хендерсоном. На этот раз она хотела сберечь ее в тайне.

Ждет ли он ее сегодня? Садима думала об этом, спускаясь по лестнице. Подходя к столовой, она спрашивала про себя: «Лорд, ты здесь? Чем ты занят?»

Филип, распахнувший перед нею дверь, был сегодня прямее обычного, и она поняла: лорд в столовой.

Лорд встал, поклонился и предложил ей стул. Вчера он не снизошел до нее, она одна и обедала, и ужинала, и вообще была предоставлена сама себе целый день. Этот денди играет с ней. Садима в этом не сомневалась и потому надела маску служанки. Она не посмотрела на стул и, сложив на переднике руки, опустив голову, осталась стоять, как будто ждала его распоряжений. Лорд Хендерсон удивленно поднял брови.

– Доброе утро, Садима. Я подумал, что сегодня мы могли бы с вами немного познакомиться. Садитесь же.

– Да, милорд, – сказала Садима, не шелохнувшись.

– Зовите меня Адриан.

– Да, милорд.

Лорд Хендерсон вздохнул.

– Садима, должен признать, что наше общение началось не лучшим образом. Я не всегда умею верно вести себя с новыми людьми. Вчера утром я и не думал смеяться над вами.

Поскольку Садима по-прежнему молчала, лорд Хендерсон встал и подошел к ней.

– Я был занят мыслями о собственном положении и толком не слушал, что́ вы мне говорили. Впредь я буду внимательнее.

Садима в замешательстве подняла взгляд. Что за чудной лорд! Он что, в самом деле извиняется перед горничной? Дворецкий прав: этот юноша утратил всякие представления о порядке.

Упомянутый дворецкий невозмутимо стоял в углу, но Садима уловила, как едва слышно скрипнули его белые перчатки: он не одобрял происходящего. Но она не собиралась отказывать себе в удовольствии позлить старого слугу. И, усаживаясь рядом с лордом Хендерсоном, победоносно взглянула на Филипа. Мало того, подвигая стул, она нарочно едва не коснулась бедра юноши.

– Поговорим немного, хорошо? – спросил лорд Хендерсон, радуясь, что она как будто смягчилась. – Но только давайте не о погоде.

– Исключено.

Казалось, лорд Хендерсон растерялся.

– Мы непременно должны начать с погоды, – невозмутимо продолжила Садима. – Затем перейдем к садоводству, музыке и сезонным фруктам.

Лорд Хендерсон улыбнулся.

– Поговорим о фасонах платьев, о сюжетах для акварелей и пьесах, что дают в лондонских театрах.

«Ведь таким, как мы с вами, время девать некуда», – чуть не прибавила Садима, но удержала дерзость на кончике языка.

– Вижу, вы неплохо в этом разбираетесь, – сказал лорд Хендерсон. – Так что вам и направлять разговор.

– Обычно разговор направляют мужчины.

Лорд Хендерсон прижал ладонь к щеке, другую к сердцу, подался вперед и часто захлопал ресницами, изображая Маргарет за столом в первый вечер. Пародия удалась. Садима, не удержавшись, расхохоталась от души.

– Ага, совсем другое дело! – воскликнул он радостно.

Возмущенный дворецкий покинул столовую.

– Хорошо, я поведу беседу, – сказала Садима, снова беря себя в руки. – Вам повезло: я сразу перейду к последним сплетням. Обязательно отвечайте мне, и непременно с чувством. Итак, начнем. Вы ведь знаете, что мистер Ремунд заказал себе берлину с искуснейшей отделкой, целиком обитую внутри бархатом? Он отдал за нее девяносто с лишним фунтов!

Лорд Хендерсон покивал, как будто ему сообщили, что пошел дождь.

– Вы должны отвечать с чувством, – напомнила Садима.

– Ах да, простите! Это много?

Он делано изобразил, будто впечатлен. Садима вздохнула.

– Что ж, тогда вот вам пикантная сплетня, – начала она снова. – Уж здесь вы не промахнетесь. У миссис Джонсон родился первенец – представьте себе, через пять месяцев после свадьбы.

– Мои поздравления, – ответил лорд Хендерсон, всеми силами изображая радость.

Садима воздела руки к небу.

– Лорд Хендерсон! Это возмутительно!

– Ах да, разумеется! Зовите меня Адриан.

– Да ни за что в жизни!

Оскорбленная Садима вскочила. Чтобы она – она! – звала лорда с рентой в восемьдесят тысяч фунтов по имени! Довольно и того, что она ввязалась в эту совершенно невозможную беседу – и говорит с ним так, будто они ровня.

Лорд, казалось, был обескуражен таким горячим протестом. Видя его досаду, Садима решила сделать над собой усилие и испробовать еще одно средство.

– Переменим тему. Предлагаю сыграть в игру.

Лорд Хендерсон с любопытством подался вперед.

– «Правда или желание» – знаете? – спросила Садима.

Очевидно, игры он не знал.

– Сначала вы выбираете или желание, или правду. Передумывать нельзя. А потом или исполняете какое-то мое желание, или отвечаете на мой вопрос со всей откровенностью. Затем роли меняются.

– Понятно, – сказал он.

Садима часто играла в эту игру с Мэй, но без большого интереса. Мэй и так была открытой книгой, а выбрать «желание» она никогда не решалась. Сейчас же партия могла выйти прелюбопытная, и Садима надеялась что-нибудь выведать.

– Начнем с меня, – сказала она. – Я выбираю правду.

Она остерегалась того, что может пожелать юный лорд. Лучше было начать с правды. Если повезет, то он, играя впервые, спросит о чем-то простом и неважном. Про ее любимый цвет или лакомство.

Глаза лорда Хендерсона прощупывали ее. Рот растянулся в хищной улыбке. Уверенность Садимы пошатнулась.

– В таком случае вот про что я хочу знать правду, – сказал он. – Какой вопрос вы бы меньше всего хотели услышать от меня в следующий ход?

Великолепно. Садиме попался один из тех хитрецов, которые, когда им предлагают исполнить желание, просят еще желаний.

Правила она уже озвучила. Отступать поздно. Она произвела смотр своих потаенных секретов, которые ей не хотелось бы открывать юноше благородных кровей.

– Я бы не хотела, чтобы вы спрашивали меня, как я провожу здесь ночи и что делаю в постели, – проговорила она тихо, на одном дыхании.

Глаза у лорда сверкнули.

– Теперь вы, – тут же буркнула Садима. – Что выбираете: правду или желание?

– Желание.

Это, разумеется, совершенно не входило в ее планы. Садима многое хотела бы узнать про замок, про второе испытание, да и про первое тоже. Словом, на языке у нее крутилось множество разных вопросов. Но что за желание могла она загадать лорду?

– Я желаю, чтобы вы показали мне свою комнату, – сказала она.

Лорд Хендерсон, казалось, удивился. Но тут же жестом пригласил ее следовать за собой.

Они поднялись на самый верхний этаж. Лорд направился к лестнице, ведущей на чердак.

Садима сама не знала, чего она ждала. Может, еще одну странную кровать. Или подсказку, приоткрывающую тайну лорда Хендерсона, что-то вроде его стареющего портрета или стены, утыканной соединенными меж собою записками, слагающими хитроумный план мирового господства.

Комната лорда оказалась просторной, обшитой деревом мансардой, проще и уютнее всего остального замка, потому что в ней не было ни лепнины, ни мраморных плит, ни золотых дверных ручек. А еще она была самой обжитой и неприбранной. Здесь царил дух чердаков, убежищ под самой крышей, куда не добирается будничная суета дома и куда мы сбегаем, чтобы побыть в одиночестве, сочиняя всякие истории.

В замке, полном неслыханной роскоши, лорд решил обосноваться именно на чердаке. Садима тихонько вошла внутрь, с любопытством вглядываясь в приоткрывшуюся ей внутреннюю жизнь хозяина замка.

Лорд Хендерсон закинул одеялом незаправленную кровать. Пинком отправил под шкаф валявшуюся на полу нижнюю рубашку. Подбежал к столу, сгреб разбросанные листки, которые тут же приземлились в первый попавшийся ящик.

Однако Садима успела заметить на стуле еще один интимный предмет гардероба. А на полу – чашку рядом со стопкой книг. Как видно, лорд иногда читает, сидя прямо на досках пола. Над письменным столом к стене были приколоты изображения разных частей тела из анатомического атласа.

– Вас интересует человеческое тело?

– Анатомия, да. Тело – поразительный механизм.

Он приблизился к ней.

– Взять, к примеру, мышцы. Позволите вашу руку?

Садима медленно протянула ее запястьем вверх. Адриан Хендерсон взял ее руку, улыбнувшись. Он расстегнул манжет и закатал рукав, открывая предплечье и бицепс.

– Musculus на латыни означает «маленькая мышь». Потому что округлой и вытянутой с одной стороны формой мышца напоминает мышь.

Он осторожно согнул в локте руку Садимы. Руки у нее были крепкие, привыкшие таскать тяжести. Под кожей обозначилась круглая мышца. Лорд Хендерсон провел пальцем по мышиной спине. Увидев, что Садима смутилась, он остановился.

– Кажется, ваша очередь: правда или желание? – сказал он.

Если выбрать правду, вопрос про ее ночи в замке у лорда уже наготове. Она выбрала желание, надеясь, что оно не окажется еще опаснее.

Он наклонился к ней. Садима забрала обратно свою руку, освободив запястье от пальцев лорда. Опустила рукав и глаза.

Малое пространство между ними вдруг сделалось плотным. Садима не отрывала глаз от пола. Она видела ноги лорда. Он стоял на самой границе: тела их не соприкасались, но вздохни Садима поглубже, и они коснулись бы друг друга.

Мысль ее заметалась. А если он попросит поцеловать его? Или раздеться?

Она прекратит игру, вот и все. Нечего паниковать.

Адриан Хендерсон приподнял ей голову, тронув за подбородок.

– Вот вам мое желание. Я желаю, чтобы вы перестали вести себя как служанка. Разъясню. Это значит – смотреть мне в глаза, называть Адрианом, держаться естественно, а не стоять навытяжку, и разговаривать со мной так, как вы говорите со своими близкими.

– Да, мил…

Пальцы на ее подбородке сжались. Садима осеклась. В глазах ее сверкнуло раздражение.

– Ладно, – сказала она.

Так и быть, сделает вид, будто забыла, что она горничная и разговаривает с лордом. Будет изображать, что они заодно. А насчет имени – достаточно просто никак его не называть.

Лорд Хендерсон поклонился и отступил на шаг. Садима перевела дух.

– Ваш черед: правда или желание? – сказала она.

– Желание.

Опять! Если игра пойдет так и дальше, он никогда не удостоит ее искреннего ответа ни на один вопрос. Ну ладно: она тоже может играть как он.

– Я желаю, чтобы в следующий ход вы выбрали правду, – сказала Садима.

Лорд Хендерсон улыбнулся.

– Договорились. Теперь вы: правда или желание? – спросил он.

– Желание, – решила Садима.

– Я хочу, чтобы вы позволили мне не выбирать правду в мой ход, – сказал лорд Хендерсон.

Тупик. Каждый усвоил правила и сообразил, как их повернуть в свою пользу.

– Остановимся на этом, – сказала Садима.

– Было увлекательно, спасибо. Не хотите ли…

Он не кончил вопроса. И оглянулся, как будто услышал что-то вдали. Лицо его замкнулось.

– Я должен вас оставить.

Он вышел из комнаты. Садима помедлила. Он бросил ее одну. Ей хотелось задержаться на минуту, порыться тихонько, поискать ответы, которых она не добилась от него. Но другое любопытство взяло верх: Садима пошла за ним следом. Бесшумно, словно выслеживала дичь.

Лорд Хендерсон спустился на нижний этаж. Здесь Садима и сама уловила шум, который, вероятно, его встревожил. Однако услышать его с чердака было невозможно.

Лорд Хендерсон бросился на веранду. Садима заглянула в оставленную им щелку. Одна из створок больших стеклянных дверей, ведущих в парк, была распахнута, и в нее хлестал дождь. Ветер врывался внутрь, рыча с поразительной силой. Казалось, дверной проем – это пасть, изрыгающая гнев. Дворецкий тщетно налегал на створку. Лорд Хендерсон бросился ему на подмогу. Вдвоем им удалось закрыть дверь.

Садима улизнула. Она пересекла холл и выбежала в парк через другую дверь. Снаружи вяло сыпалась морось. Ветра не было вовсе.

В окно она заметила лорда Хендерсона: он стоял один на летней веранде. И тихонько гладил дверную раму, будто успокаивал ее.

«А вдруг лорд – это просто роль?» – неожиданно подумала Садима. И стала повторять про себя: «Лорд – роль», – пока не заметила, что фраза замкнулась кольцом и в обе стороны читается одинаково. Не значит ли это, что она угадала правильно?

У стен есть уши

В полдень столовая была вновь пуста. По тому, как дворецкий ставил на стол один, а не два бокала, Садима догадалась, что он доволен.

Ее же отсутствие лорда ничуть не озаботило. Она думала не о лорде, а о его замке. Дворецкий, полагавший себя знатоком юных семнадцатилетних девиц, ни за что бы об этом не догадался.

Он смотрел, как Садима спешно доедает обед, как она выбежала из столовой, и воображал, что девушка ищет уединения, чтобы справиться с обидой или обдумать новые уловки для соблазнения лорда Хендерсона. А Садима тем временем встала, подбоченясь, посреди главного холла и принялась всматриваться, вслушиваться, внюхиваться, всем своим существом силясь понять.

Садима умела читать по лицам господ, угадывать усталость и раздражение даже под слоем белил и вежливой улыбкой. Теперь с такой же пристальностью она вглядывалась в замок.

Ей показалось, что он рассержен. Конечно, глупая мысль. Но Садима решила на время отложить ум в сторонку. И страхи тоже. Она двинулась навстречу сквозняку, чтобы выйти к источнику сочащегося сквозь стены гневного рычания, которое она улавливала.

Ноги привели ее в комнату над спальней, куда она впервые пришла с Мэй, думая отыскать тайный люк в полу. У порога сидела кошка. Как будто ждала ее. Садима постаралась не показать, что ей не по себе. Она протянула к кошке руку. Но та, вместо того чтобы вытянуть морду и обнюхать ее или отпрянуть, с бесконечным презрением посмотрела ей прямо в глаза. Садима с раздражением убрала руку и вошла в комнату. Она осмотрела стулья, консоль, секретер – чистые, аккуратно расставленные и натертые воском, никогда никому не служившие. Кошка следила за каждым ее движением. Садима подошла к камину, на котором стояло позолоченное яйцо в оправе с драгоценными камнями. Она уже видела такие яйца и знала, что они открываются. Подобные бессмысленные, но дорогие безделушки обожали ее хозяйки.

Что-то подсказало Садиме обернуться. На прежнем месте кошки не было. Она сидела совсем рядом, на секретере, присогнув задние лапы и готовясь прыгнуть.

Не сводя с нее глаз, Садима потянулась к шкатулке-яйцу. Кошка подобралась, будто решив наброситься прежде, чем она ее откроет. Садима молниеносно схватила шкатулку и отбежала. Кошка угрожающе зарычала.

Садима открыла яйцо. Внутри было пусто.

Она взвесила его на ладони, определяя, нет ли двойного дна, поискала среди узоров тайное послание. Ничего. Исчерпав все догадки, Садима вернула шкатулку на место. Кошка потянулась, повернувшись к ней задом, спрыгнула с секретера и вышла из комнаты, задрав хвост.

Садима двинулась за ней. Она терпеливо подстроилась под неспешный кошачий шаг и, не отступаясь, повторяла все петли и остановки в коридорах. Наконец кошка вошла в какую-то комнату.

Будуар, но только мужской: кресла темной кожи, курительный столик, ломберный стол, платяной шкаф, библиотека и бар. Одну из стен занимал большой портрет во весь рост. Едва взглянув на него, Садима почувствовала: вот он, ключ. Но не знала какой, к чему или от чего.

На картине скромно улыбался маленький мальчик. Ему было лет пять. И он обладал всем, что нужно, чтобы привести в экстаз любую бабушку и тетушку: славная мордашка, доверчивая улыбка, ямочка на щеке, хрупкое тельце, которое так и хочется задушить в объятиях, мелкие кудряшки, которые так и просят, чтобы их погладили.

Садима не сразу сообразила, что разглядывает детский портрет лорда Хендерсона. Она вгляделась в каждую черточку на картине. Потом сняла ее и осмотрела сзади. Никакая догадка ее не осенила.

Садима повесила портрет на место и скрестила на груди руки. Что ж, она на чужой территории, рыщет вслепую, даже не зная, что ищет. Зато у нее есть терпение и настойчивость. И кровный интерес. В замке лорда таится какое-то колдовство. И она хочет выяснить какое.

«Ну же, ну же, – пробормотала она наудачу окружавшим ее стенам. – Где ты? Кто ты? Или что ты? Я хочу знать».

С желаниями стоит быть осторожней. Порой мы хотим чего-то, не задумываясь о последствиях. А когда предмет наших желаний вдруг возникает перед нами, нас он застает врасплох.

Край ковра поднялся волной. Садима потеряла равновесие и повалилась назад. Позади нее стоял большой шкаф с зеркалом. Он распахнул дверцы и проглотил девушку. Дверцы сомкнулись.

Садиму охватила паника. Все случилось слишком быстро. Секунду назад она еще стояла в будуаре. Миг – и пол задвигался, шкаф открылся сам собой, и вот она уже в полной тьме. Она судорожно щупала деревянные створки, но защелки не находила.

Что-то коснулось ее.

Садима завопила и забарабанила в стенки. Изо всей силы стала бить в дверцы ногами.

Свет хлынул, ослепив ее. Протянулась рука – она в нее вцепилась. Перед Садимой стоял запыхавшийся лорд. Она буквально вывалилась на него, схватившись за его плечи как за спасательный круг в бурю. Наконец она перевела дух. Она свободна, пол больше не движется, а ее ногти впиваются в лопатки лорда Хендерсона.

– Прошу прощения, милорд.

– Зовите меня Адриан.

Он вымученно рассмеялся.

– У вас новая игра – запираться в шкафах? – спросил он. – Что вы ищете? Тайный ход в иной мир?

Пережитый страх забурлил в Садиме злостью. Она знала: секунду назад она была в страшной опасности, как бы нелепо это ни звучало, а теперь этот лорд хочет заставить ее поверить, будто у нее разыгралось воображение.

– Не смейтесь! Милорд, этот дом…

– Зовите меня Адриан.

– Ох, замолчите! Я не назову вас Адрианом, пока вы лицемерничаете со мной! Этот дом… этот дом! Настоящая жуть. А вы… вы долго думаете водить меня за нос?!

Лорд Хендерсон смотрел на Садиму, наливающуюся гневом. Сам он держался отстраненно, с чуть насмешливой улыбкой. Его безучастность окончательно разъярила Садиму. Желая его расшевелить, она схватила фарфоровую вазу и подняла над головой. Лорд наблюдал все с той же невозмутимостью.

Ваза разлетелась вдребезги.

Садима смотрела на осколки, в ужасе от того, что натворила. Она ждала приговора. Лорд Хендерсон взял ее за локоть и привел в комнату на втором этаже. Там он остановился перед витриной, где рядками стояли полсотни маленьких хрустальных зверушек. Настоящий Ноев ковчег, полный странных прозрачных тварей – с рожками, тончайшими шерстинками, искусно выточенными клювами. Лорд взял стоящую у камина кочергу и протянул Садиме.

– Возьмите. Доставьте себе удовольствие. Отведите душу.

Садима взглянула на витрину, на кочергу, на лорда. Он, наверное, думает, что она не посмеет поймать его на слове. И в целом его план сработал: злость улетучилась.

Садима еще раз взглянула на довольную улыбку невозмутимого юноши.

И со всей силы ударила кочергой наотмашь. Со звоном посыпались осколки стекла и обезглавленные звери.

Лорд Хендерсон захлопал в ладоши. Его нисколько не смутили ни гнев девушки, ни разорение витрины. Напротив, Садима, вымещающая злость на шкафах, занимала его куда больше, чем Садима, потчующая его «милордами», глядя под ноги.

Садима снова махнула кочергой, и брызги стекла смешались с брызгами смеха. Она упивалась весельем погрома. Под ее ударами вспыхивали сияющие фонтаны осколков, звонко струившихся затем на пол.

Когда она кончила, от витрины остались лишь деревянный скелет и ковер прозрачной крошки – словно иней на паркете.

– Вам уже лучше, верно? – спросил лорд Хендерсон.

Садима резко развернулась – растрепанная, запыхавшаяся, сжимая кочергу обеими руками и глядя на него недобро.

– Ах нет? Хорошо, – сказал лорд, отступая. – Этого, должно быть, не хватило? В таком случае…

Он снова взял Садиму за руку, и они бегом помчались куда-то в глубины замка. И оказались в огромной, совершенно пустой бальной зале.

– Сюда, сюда, – приговаривал лорд Хендерсон, заранее радуясь своей выдумке.

Они подошли к огромному гобелену. Лорд показал Садиме выбившуюся ниточку в правом углу.

Садима положила кочергу. И тихонько потянула за нитку. Подрагивая мелко и весело, нижний ряд стал распускаться под ее пальцами. Садима ликовала. Намотав нитку на палец, она побежала к другому концу гобелена, а за ней тянулся длинный нитяной шлейф. Она рассмеялась.

Лорд Хендерсон исчез. Садима даже не заметила этого. Распуская гобелен, она бегала из стороны в сторону не меньше часа. Она позабыла свой гнев, чувствуя, как приятно дрожит зажатая в ладони нить. Дикая радость запретного бушевала в ней. Возбуждение от того, что она разрушает что-то невероятно ценное. Но главное удовольствие ей доставляла мысль, что она уничтожает месяцы труда в заточении. За считаные минуты безумного радостного бега она губила долгие старания запертых в четырех стенах женщин, закованных в цепи своего ткацкого ремесла.

Гора ниток у ее ног все росла. Рисунок гобелена распадался. Единороги, львы с бесхитростными мордами, дамы из далеких времен лишились ног. У самой Садимы ноги тоже подкашивались от усталости. Она упала в гору ниток как в стог сена, закрыла глаза и уснула.

Когда Садима проснулась в огромной и безмолвной бальной зале, солнце уже садилось. Поднявшись, она первым делом схватилась за кочергу.

Лорд Хендерсон ждал ее за ужином.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Хорошо, милорд.

– Зовите меня Адрианом. Вы, должно быть, голодны. Так что прошу к столу.

Садима села, держась прямо и упрямо. Он улыбнулся ей.

– Гобелен был ужасен. Я рад от него избавиться.

Садима не отвечала. Лорд Хендерсон, не отчаиваясь, продолжал попытки завязать разговор:

– К слову сказать, не знаю, что мне делать с этой бальной залой… Не думаю, что она мне когда-нибудь пригодится.

Садима все молчала. И держалась на отдалении: ладони замкнуты, колени сомкнуты, лицо закрытое, стопы вовнутрь, рот на замке. Лорд охотно продолжил:

– Однажды, чтобы успокоить нервы, я распорол с десяток подушек. Повсюду летали перья, было красиво.

– Я верю, милорд.

Адриан стиснул в руке вилку.

– Мне пришел на ум еще один способ побороть гнев, – сказал он. – Дерну-ка я скатерть и посмотрю: вдруг удастся вытащить ее, не уронив ни блюд, ни тарелок.

Садима в растерянности подняла на него глаза. Он холодно рассмеялся.

– Я пошутил! Не настолько уж я раздражен. Совсем даже нет. Как бы ни упорствовали вы в этих ваших «милордах».

Он снова напустил на себя безразличие. Участие сменилось вызовом. Положив локти на стол, он подался вперед:

– Вас пугает мой замок?

Садима искоса глянула на кочергу, которую пристроила под стулом.

– Нет, – ответила она, – а что, мне стоит его опасаться?

– В таком случае, думаю, вы созрели для второго испытания, – заявил лорд Хендерсон, не ответив на вопрос.

Садима положила вилку.

– На этот раз нужно всего лишь провести ночь в подвале, – сказал он.

– В подвале?

Знаком он пригласил ее идти за ним. Садима взяла кочергу.

Они спустились в подполье. Лабиринт коридоров и узкие каморки. В одних хранилось вино. Другие стояли пустыми, с паутиной на голых кирпичных стенах.

От них веяло духом темниц и средневековых «каменных мешков». И еще сильнее, чем наверху, казалось, будто стены пропитаны тягостными воспоминаниями.

И вот здесь, в этом мрачном подземелье, лорд Хендерсон распорядился поставить прекрасную кровать с горой пуховых одеял. На пыльных плитах пола покоился персидский ковер. Канделябр со свечами на ночном столике тщетно силился развеять мрак.

Лорд Хендерсон посмотрел на Садиму. Холодность его чуть подтаяла. На лице мелькнула усталость.

– Всего одну ночь, – сказал он тихо, словно извиняясь.

Садима повела плечом, будто для нее это был пустяк, а не испытание.

Дождавшись, когда останется одна, она призналась себе, что ей страшно. Тишина, что обволакивала ее, была до того плотная, что от малейшего шороха сердце ухало в груди. Садима приблизилась к скудному облачку света, но его было слишком мало, чтобы осветить ее всю. Ноги, спина остались в темноте. Чтобы тени не дотрагивались до нее, она села на кровать и укуталась в одеяла. Ей не стало уютнее. Здесь не было счастливого покоя, какой она чувствовала на вершине той матрасной горы.

Всю ночь она будет дрожать от разных шорохов. Дурацкое испытание. Ребячество: такое дети делают на спор, чтобы потом хвалиться. Но Садима выросла из подобных забав. Она не пойдет на поводу у сумасбродного лорда, не станет потакать его прихотям и капризам. Она отбросила одеяло и встала.

Вооружившись неизменной кочергой, она прошла коридор и стала подниматься по лестнице. Не отдавая себе в этом отчета, двигалась она бесшумно, будто хотела скрыть ото всех, что сбегает в самом начале испытания.

На середине лестницы она замерла, услышав голоса.

– …Опасно… – бубнил плохо различимый шепот дворецкого.

– Ей это по плечу, – ответил лорд Хендерсон. – Она не такая, как все, я чувствую.

Дворецкий пробормотал что-то в ответ, но она не разобрала слов.

– Бросьте, Филип. Что ей грозит, кроме испуга?

И снова глухой ответ дворецкого.

– Нет, точно нет, – сказал лорд Хендерсон. – То есть… Нет, не думаю. Боже! Всего-то ночь. Увидим.

Садима сжала кочергу. Ах так! Да, они увидят, это уж точно!

Прекрасно сознавая, что в конце концов играет по лордовским правилам, но все же твердо решив утереть ему нос, Садима развернулась. Она спустилась в коридор и приготовилась провести ночь в подземелье.

Крепкие поджилки

Садима выспалась во второй половине дня, так что спать ей не хотелось. И к лучшему: на сон рассчитывать не приходилось. Она попыталась оценить опасность. Нужно остерегаться ковров и шкафов – это она уже знала. А чего еще? К каким ловушкам нужно быть готовой? Оставалось только гадать. Может быть, внезапно покажется привидение, потому что лорд желает узнать, как она поведет себя перед подобным зрелищем.

Садиму злило, что она не знает, чего ей ждать. Она стала расхаживать по подземелью кругами, повторяя приговорку, которую когда-то придумала, чтобы себя подбодрить:

Не дрожи! – гнусавит дрозд. – Мы в тиши, дни хороши.

Понемногу к ней вернулся покой, холодный и расчетливый. Она все возьмет в свои руки, поймет, что́ затеял этот лорд, и со всем разберется.

Садима твердила ту странную фразу, и слова в ней постепенно преображались:

Не дрожи! – лукавит дрозд. – Мы в тиши, дни хороши.

Покажись, лукавый дрозд! Мы в тиши, дни хороши.

В груди у Садимы заскреблась тревога. Однако она не переставала повторять присказку. И словно со стороны слышала свой голос, твердящий ее, как молитву. В конце концов с ее губ сорвалось:

Покажись, лукавый гость! Мы в тиши, тут ни души.

До чего она договорилась? Она что, призывает дьявола?

Что ж! Ждать, не зная, когда и как тебя застигнут врасплох, еще хуже. Садима предпочла перехватить инициативу и пригласила нечистую силу первой.

Главная беда всей нечистой силы в том, что люди не замечают ее или не умеют заговорить с ней. Когда же ее в конце концов призывают, она откликается с большой радостью.

Не заставляя себя упрашивать, что-то учтиво поскреблось в тиши подполья.

На какой-то миг тело Садимы съежилось. В мозгу застучало, глаза заволокло туманом. Пламя свечей дрогнуло. Она крепче сжала канделябр, который держала в руках. Вдохнула поглубже.

И пошла на звук.

Он доносился из дальней каморки, такой ветхой, что передняя ее стена совсем осыпалась. Садима обвела комнатенку светом свечей. Ничего.

Хотя нет.

В самом углу по плитам пола скребло перо.

Садима посмотрела на перо, движущееся само собой. Инстинкт приказывал бежать. Она отпрянула, развернулась и бросилась назад, прикрывая ладонью пламя свечей, чтобы не очутиться в кромешной тьме. Она даже не замечала, что огонь жжет ей руку.

И вдруг остановилась. Она должна вернуться. Садима топнула, выругалась не хуже кучера миссис Уоткинс, расправила плечи и повернула назад. Она просунула голову в дверь каморки. Перо было на месте и двигалось по-прежнему. Садима заставила себя смотреть на него.

Перо скребло пол слева направо. Оно писало.

Испуганная и взволнованная, Садима оглядела соседние коридоры и приметила ведро с золой. Схватив его, она вернулась в каморку и, держась на почтительном расстоянии, вытряхнула золу на пол, прямо под перо.

В золе на полу подземелья стали проступать слова:

Дорогой дневник,

свершилось. Я замужем! Замужем в семнадцать лет. Разве я не дитя еще? Вот так приключение! Как это – быть замужем? Я не понимаю. Счастье, что мой муж молод и красив. Это уже немало.

Были свадьба, музыка, поздравления. Сколько же было поздравлений! И все это время в голове у меня вертелось: «Ты жена, а не жить». Без конца повторяя эти слова про себя, я заметила, что они замкнулись кольцом и теперь в обе стороны звучат одинаково. Из чего я заключила, что они пророческие.

А после, Боже мой! Гости отправились по домам, а мы – в постель.

Мужчина в моей постели! Господи, такой волосатый… И будто рычит во сне! Не вышла ли я замуж за медведя?

Каждую ночь, когда он на меня падает, дух мой выскальзывает и парит где-то высоко-высоко над кроватью, выше балдахина.

А дальше? Дальше я думала, что, став замужней женщиной, я как-то внутренне преображусь. И правда, что-то со мной происходит. Но я не понимаю пока, в чем дело.

Впервые это случилось в гостиной. Мой муж принимал визиты. В таких случаях я должна удаляться, чтобы мужчины поговорили о делах. Я поднялась к себе и прилегла. Надо сказать, я была подавлена. Как только разговор заходит о чем-нибудь, кроме вышивания и сладостей, меня отсылают из гостиной. Как бы мне хотелось знать, о чем они говорят, оставшись наедине!

И вдруг, в тот же миг, я стала их слышать, словно была в двух шагах от них. А на самом деле нас разделяли целых два этажа. Однако голоса их входили мне прямо в мозг.

Когда они ушли, я спустилась обратно в гостиную, где они сидели. И чувствовала себя несколько странно, словно бы… неполной. Я взглянула на свою шаль, забытую на спинке кресла. На ней лежало что-то маленькое, упругое, розовое, точно лепесток. Вдруг оно прыгнуло мне туда, где ухо, и я снова стала целой.

Как поверить? Но так и есть: я оставила ухо в гостиной.

То есть, если точнее, кусочек слухового хода с барабанной перепонкой (я справилась в анатомическом атласе). Он отъединился от меня сам собой, без малейшей боли. Как странно!

Мне хочется попробовать снова. Не знаю, как именно, но если мне вновь это удастся, я наконец узнаю все, что творится за этими дверьми, которые закрывают у меня перед носом.

Перо упало и замерло.

Садима вернулась к себе, в обустроенную кладовую. Села на кровать и задумалась о том, что только что прочитала, неспешно сортируя и запоминая каждую деталь.

Свечи почти догорели. Из чего она заключила, что ночь кончается, и вышла из подполья.

Поднявшись по лестнице, Садима наткнулась на спавшего прямо на полу, завернувшись в одеяло, лорда Хендерсона. Садима наклонилась, стараясь его не разбудить. Сон, как водится, сделал лоб бледнее, а щеки розовее. Ночью кровь ленится, дыхание замедляется, и все внутри расслабляется, так что к утру покой проступает и на поверхности, на посвежевшей коже. Однако веки молодого человека подрагивали. А длинное тело свернулось клубком, подтянув колени к груди, словно пряталось от кошмаров.

Садима заставила себя оторвать взгляд от юноши. Наверняка он занял пост у входа в подполье, желая убедиться, что она действительно провела ночь внизу.

Нет. Дело не в этом. Для первого испытания подобных мер он не предпринимал. Садима поняла, что он, вероятно, остался здесь, чтобы быть неподалеку в случае нужды.

Она почувствовала, как внутри поднимается тихая нега. Ей было приятно, что он за нее волновался. Но главное – она ликовала оттого, что волновался он напрасно. Ей не потребовалась его помощь. Она одолела свой страх и приподняла завесу в мир колдовства. Притом вышла целой и невредимой. Она ощущала собственную прочность, радость, торжество. И даже не злилась больше на лорда за то, что он заманил ее в это гнусное подземелье: он подстегнул ее, а она почерпнула силу из собственных запасов и стала только крепче.

Опьяненной успехом Садиме вдруг пришла в голову дурацкая, безумная мысль поцеловать лорда, пока тот спит.

Она будет осторожна, он ничего не заметит.

К тому же говорят, что коснуться губами губ спящей благородной особы – верное средство против любых чар.

Садима наклонилась ниже. Поцелуй вышел такой осторожный, что она не почувствовала ничего, кроме легкого тепла на губах и следом – мягкого прикосновения.

Лорд пошевелился во сне. Садима тут же отступила на шаг.

Лорд Хендерсон повернулся, почувствовал бедром плитку пола и, проворчав что-то, поднял веки. Перед ним стояла Садима, черная тень против света: под большими глазами круги, одежда мятая, вид победный. В ней больше не было учтивой услужливости. Не было и манер скромной, послушной, воспитанной девушки. В ней чувствовалась покойная уверенность победителей.

Лорд Хендерсон потянулся, расправляя затекшие ноги и руки.

– Браво! Вижу, вы справились со вторым испытанием. Так что осталось последнее.

И тут же, словно испытания были чем-то несущественным и ему пришла в голову куда более важная мысль, он прибавил:

– Вы меня сейчас не целовали?

– Разумеется нет. Не выдумывайте.

– Должно быть, приснилось. А жаль. Уверен, мне бы понравилось. А я могу вас поцеловать?

– Ни в коем случае!

– Очень жаль. Уверен, вам бы понравилось. Я уже упоминал, что открыл безотказный способ поцеловать кого угодно?

Садима вспомнила, что он хвастался этим перед сестрами Уоткинс в первый вечер.

– Вот увидите, – продолжал он, – завтра утром, ровно без трех минут десять я вас поцелую.

Он поднял с пола одеяло и откланялся. Но, удаляясь, обернулся и прибавил:

– И имейте в виду: с языком!

* * *

Садима привела себя в порядок, поела и поспала. Когда же восстановила силы, разные мысли и чувства закружились у нее в голове, лишая ее покоя. Она думала о нацарапанном на плитах подполья послании. И среди множества точивших ее вопросов то и дело всплывала мысль о завтрашнем поцелуе в девять пятьдесят семь утра.

День был в разгаре. Чувство всемогущества, охватившее ее после подземного испытания, успело выветриться. Ее терзали смутные тревоги. Она думала: не проявит ли себя колдовство как-нибудь еще? И неужели лорд правда ее поцелует? Обе перспективы будили в ней разом и страх, и желание.

Ей не терпелось побольше узнать о колдовстве. А украденное у Адриана Хендерсона легкое касание губами не удовлетворило ее. Она ступила на неизведанную почву и чувствовала свою чудовищную неопытность. Садима одинаково опасалась и окна, которое вдруг зашевелится по волшебству, и собственной неловкости: она покажет себя неуклюжей, потянет лицо навстречу лорду, не зная, как быть дальше. И занавески издевательски отхлещут ее сзади, пока лорд будет потешаться над бестолковой горничной.

Садима подумала, что изводится не хуже Мэй, и почувствовала себя еще нелепее. В заблаговременном обещании поцелуя была явная насмешка. И от этого ей уж точно было не смешно. Ладно. Она ведь может увильнуть. Завтра выйдет погулять с утра пораньше и вернется только после назначенного часа.

И вот – теперь она следила за временем. Смотрела, как вечер клонится к ночи, и вся бурлила, пересчитывая про себя, сколько ей остается до вынужденного бегства. Словом, она снова себя изводила – и всё из-за эгоистичного хитрого мальчишки, который забавляется за ее счет.

Садима все больше злилась на этого лорда, который крадет ее покой. Она взлетела на чердак, распахнула дверь в его комнату, которая оказалась пустой, и, упустив таким образом весь эффект, спустилась в библиотеку. Лорд был там: свернулся в кресле с книгой в руках. Садима подошла, уперлась обеими руками в спинку и так неистово влепила ему поцелуй, что почувствовала зубы лорда под его же притиснутыми губами. И сразу отступила, глядя с вызовом. Вот так. Дело сделано. И с плеч долой. Этой ночью она будет спать спокойно.

Она развернулась и услышала, как лорд Хендерсон тихо прошептал за ее спиной:

– Я же говорил вам: способ безотказный.

Садима вспыхнула. Она вернулась назад и встала перед лордом Хендерсоном.

– Нет… Ну… Вы… – процедила она, подыскивая слова и заодно способ стереть с губ юноши эту ухмылку. – Ах вы! Да вы знаете кто? Вы… вы…

– Зовите меня Адрианом.

– Ах так! Уж поверьте, я вас… я…

Он все улыбался.

– Я…

Невозмутимая полуулыбка. Садима перевела дух. Она думала. Разве он не такой же мужчина, как все? Как те, кого она обводит вокруг пальца?

– Завтра, – сказала она, – ровно в восемь тринадцать утра я покажу вам свою грудь.

Сказано это было уверенно и спокойно, с легкой искоркой в глазах, весьма идущей к случаю. Улыбка исчезла с лица лорда. Грудь сдулась, голубые глаза затуманились, на белейших щеках выступил легкий румянец. Удовлетворенная Садима вышла из библиотеки.

Но в коридоре она остановилась и провела рукой по лицу. Что на нее нашло? Из-за этого дурацкого лорда она теряет самообладание. Да ладно, пусть стучится к ней в дверь в восемь тринадцать, на здоровье! Она рассмеется ему в лицо. А у него будет весьма глупый вид оттого, что поверил ей и правда ждал!

На ужин она не пришла. В ту ночь она спала беспокойно, урывками. Проснулась на рассвете, значительно раньше восьми тринадцати. Встала, оделась. Часы на камине показывали двадцать две минуты шестого.

В двадцать восемь минут в дверь постучали. На пороге стоял лорд Хендерсон. Вид пришибленный, под глазами темные круги, покаянная робкая улыбка. Не успела она нахмурить брови, как он снял жилет, расстегнул на рубашке все пуговицы и распахнул ее на две стороны. Какое-то время он простоял так, неподвижно, демонстрируя свой торс. Грудь его часто вздымалась.

Садима застыла в недоумении.

– Я пришел показать вам свою грудь, – объяснил он. – В знак примирения. Скажем… я не очень хорошо спал этой ночью. Вообще не спал. Я ждал. Я считал часы. Минуты, если честно. Ну хорошо – секунды.

Он почесал затылок.

– Это довольно-таки невыносимо. Когда я затеивал эту игру, я не понимал, до какой степени тяжко ждать вот так. В общем, предлагаю нам больше так не делать.

Он кое-как застегнул рубашку, надел жилет и достал из его кармашка часы.

– Или можем условиться о более сносном промежутке времени. Что скажете насчет тридцати секунд?

И, поскольку Садима по-прежнему ничего не говорила, он прибавил:

– Садима, через тридцать секунд я поцелую вас.

Он нажал на кнопку хронографа. В рассветной тишине зазвучало четкое «тик-так». Садима почувствовала, что сердце понеслось быстрее маленькой стрелки.

– Понимаете, тридцати секунд достаточно, чтобы скрыться, если не хочется, чтобы вас целовали. Или если есть более срочное дело.

Он подошел ближе. Сколько ни думала Садима, никакого более срочного дела у нее сейчас не было. Оставалось пятнадцать секунд.

– И это позволяет избежать слишком долгого ожидания, если, напротив, не терпится, чтобы вас поцеловали, – продолжил лорд Хендерсон.

Он наклонился. Садима закрыла глаза. Еще семь.

Четыре секунды. Три. Две.

Дверной молоток разорвал тишину. Садима вздрогнула. Она невольно отпрянула, защищаясь на случай, если на нее собирается прыгнуть какой-нибудь шкаф. Но тут же одернула себя, стыдясь порыва. К счастью, юноша, похоже, ничего не заметил. Он обернулся в сторону холла. Кто-то ждал на пороге.

И тут Садиму захватило новое опасение, куда более разумное и серьезное. За ней пришли. Без сомнения, за дверью стоит ее мать, с тревогой на лице, ее отец, подперев бока кулаками, миссис Уоткинс, с ее высокой прической, и три сестры, с любопытством вытянувшие шеи.

Наставить нос

Лорд Хендерсон спустился в большой холл. Садима шла за ним следом на расстоянии.

Дворецкий, одетый безукоризненно, несмотря на ранний час, уже открыл дверь. Завидев хозяина, он доложил:

– Султан Эпира и его дочь Зефира!

Внезапно весь холл заполнился людьми.

Первыми вошли четверо носильщиков, держащих кресло, на котором восседал мужчина в одеянии столь же красочном, сколь и богатом. За ним показался паланкин, скрывающий за занавесью заключенную в нем особу. Затем последовала вереница слуг с дорожными сундуками. Садима подбежала к ближайшему окну: перед замком стояло шесть экипажей.

Султан сошел со своего кресла и направился к лорду Хендерсону, сияя радушием опытного дельца.

Титул султана он получил в наследство, но сам больше интересовался коммерцией, нежели политикой. Торгуя с Англией, он нажил немалое состояние, позволившее ему целиком отдаться любимому делу: делать деньги из своих же денег.

Он был таким же прекрасным отцом, как и дельцом. Старшую дочь он выдал за шестьдесят лошадей плюс золото по ее весу. Вторую – за целую флотилию больших и быстроходных судов. Младшая – жемчужина, дарованная ему на склоне лет, – отличалась ошеломительной красотой. Когда до него дошел слух о некоем непомерно богатом юном лорде и его испытании, он сразу понял, что нашел достойного собеседника. Наконец-то нашелся благоразумный англичанин, готовый открыто вести торг, оценивая претенденток! Всю дорогу султан Эпира потирал руки, так что протянутая лорду Хендерсону ладонь была совершенно сухой и красной. Уже с порога он был приятно впечатлен выставленной напоказ роскошью замка. Он заключит главную сделку своей жизни. Брюхо его колыхалось от приятного предвкушения.

Он распорядился о чем-то на своем языке. Носильщики с паланкином вышли вперед. Султан приподнял занавесь, как приоткрыл бы перед покупателем шкатулку со своим самым драгоценным товаром. Тонкая рука с золотыми кольцами явилась изнутри и оперлась на отцовскую руку. Он торжественно извлек младшую дочь из коробки.

Гордость султана Эпира не была беспочвенной. Дочь оказалась юной женщиной тончайшей выделки. Она не удовольствовалась основами (тонкий стан, миловидная смуглость, приятные черты, живой взгляд, белые зубы, прямой нос, высокий лоб, чувственные губы, атласные волосы и т. д.). Прилежание ее отточило каждую мелочь до совершенства. Родинки на лице располагались в строгой гармонии. Тонкие волоски на затылке изящно завивались. Ногти были сплошь одинаковой выпуклости.

Садима, укрывшись вверху на лестнице, жадно ее разглядывала. Ей не понравилось, что новая гостья была сразу и такой красивой, и такой необычной. Она предпочла бы, чтобы нагрянула очередная блондинка вроде сестер Уоткинс.

Лорд Хендерсон поклонился. Вид у него был неряшливый, он так и не застегнул как следует рубашку.

– Благодарю вас за проявленный интерес, – сказал он. – К сожалению, я не могу вас принять. Прямо сейчас в моем замке находится другая девушка, намеренная пройти испытание.

Садима задержала дыхание. Нежные черты Зефиры стали тверже. Что до султана, тот понимающе улыбнулся. Для него ответ лорда Хендерсона был лишь классической прелюдией к любой сделке: когда хочешь продать покупателю ковер, тот всегда сперва возражает, что у него уже есть ковер и он всецело его устраивает.

– В девушках нет недостатка, это бесспорно, – возразил он, – Меня не удивляет, что одна из них уже привлекла ваше внимание. Однако было бы неразумно отвергать мою, даже не сравнив. Напротив, быть может, так вы утвердитесь в нынешних чувствах. Словом, вы ничего не теряете. Мы же не станем злоупотреблять вашим временем. Я слышал, речь идет лишь об одной ночи. Что вам стоит предоставить ее нам?

Поскольку лорд, казалось, собирался упорствовать, султан прибавил:

– Во всяком случае, вы же не прогоните нас тотчас же, после столь долгой дороги из самой Османской империи!

Это было неправдой. Султан жил в своем лондонском особняке. Однако лорд Хендерсон не мог отказать ему в простейшем гостеприимстве. И, возможно, рассудил, что избавится от султана быстрее, если соблюдет все формальности. Или же, подумала Садима, он поддался доводам старикашки, потому что они согласовывались с его собственными рассуждениями об эффективных способах поиска супруги.

И вот султан с дочерью и слугами заполонили замок. Вспомнив, что ей нужно будет уступить спальню, Садима побежала собирать свои скудные пожитки, раскиданные по комнате, со стыдом опасаясь, как бы дворецкий не опередил ее и не счел, будто она расположилась в замке, как у себя дома. Но никто не приходил требовать, чтобы она освободила спальню. Садима сидела, волнуемая вихрями разнообразных чувств и не смея выйти наружу из страха встретить кого-то из гостей. Наконец в дверь постучали. Дворецкий вкатил сундук.

– Мой господин думает, что это вам может потребоваться, – сказал он.

И вышел. Садима ждала совсем другого и сперва ничего не поняла. Она раскрыла сундук. В нем, как и в том, что дворецкий приносил сестрам Уоткинс, было множество прекрасных платьев и украшений. Наконец Садима сообразила, что ей придется сидеть за одним столом с лордом Хендерсоном и его гостями.

Она свернулась на кровати и постаралась привести свои чувства в порядок. Ей это не удалось. Перед глазами стояла дочь султана, такая богатая, такая совершенная, что разделявшая их неодолимая пропасть не позволяла никаких сравнений. Затем в памяти проплыли прерванный поцелуй, сердитый поцелуй, украденный поцелуй-касание.

Мало-помалу она заснула. Ей снился странный сон. Адриан улыбался ей своей кривой улыбкой, от которой на щеке появлялась ямочка. Она наклонилась, чтобы поцеловать его. Но вместо того чтобы коснуться губами его губ, ей вдруг неудержимо захотелось ткнуться языком в эту ямочку. Та словно нарочно была устроена для его кончика, которым мы чувствуем все острое и все сладкое. Она уступила желанию и осторожно тронула кончиком языка щеку юноши, радуясь, что пробует его улыбку на вкус.

Проснувшись, Садима ощутила прилив бодрости и готовность противостоять светским условностям. Час обеда близился. Садима открыла сундук. Восторженно пробежалась пальцами по изумрудам. Блестящие зеленые камни напоминали леденцы: она сунула один в рот и покатала языком, как сладкий шарик. Разочаровавшись в его холодной безвкусности, она вернула камень на место. В конце концов она вдела в ухо жемчужину. Перламутровые блики напомнили ей одну тайну. Такими же переливался глаз, искрясь лакомым блеском. Влюбленный взгляд подвешен теперь к ее уху.

Садима оделась, забрала волосы в высокую прическу, припудрила щеки, слегка подкрасила губы. Ощущения были привычные, но и странные. Привычные, потому что все это она тысячу раз проделывала для сестер Уоткинс. Странные, потому что впервые она это делала для себя.

Если верить сказкам, стоит сменить передник на шелковое платье, как все увидят в тебе изящество прирожденной супруги лорда.

Садима посмотрелась в зеркало.

И увидела в нем Садиму. Да, платье ей шло, волосы были уложены, лицо приведено в порядок. Она не допустила ни малейшей оплошности. Оделась не слишком пышно: для обеда с гостями не разряжаются как на ужин при свечах. Есть наряды для чая и наряды к вину.

Однако Садима никак не могла посмотреть на себя другими глазами: видела она все ту же себя. Не чувствовала ни малейшей перемены и уж точно не стала уверенней.

Раз чуда не случилось, Садима спустилась к ужину, черпая силы лишь в собственной отваге.

Замок гудел, как, собственно, и должен был всегда. Он наконец ожил. Перед Садимой проследовала вереница слуг с перинами и матрасами. Из любопытства она пошла за ними: наверняка они готовили спальню для дочери султана.

Однако Садима забыла об одной мелочи: в своем наряде она уже не могла смешаться с толпой слуг. Каждый из них останавливался, опустив глаза и ждал распоряжений. Когда первый лакей поклонился ей, она отшатнулась, потом неловко поздоровалась со вторым и так, бормоча и краснея, добралась наконец до столовой.

Когда она вошла, лорд Хендерсон с султаном встали. Садима приветствовала их, как делали сестры Уоткинс, и села за стол. Искоса взглянув на дочь султана, переняла ее позу.

Лорд Хендерсон явно постарался привести себя в порядок. Садиму это несколько обеспокоило.

Султан Эпира не терял времени даром, расхваливая достоинства дочери.

– …Зубы безупречные, бедра просто созданы для родов. Четыре года отучилась в Лондонском пансионе для благородных девиц.

Лорд Хендерсон слушал с самым серьезным видом. Но по тому, как он склонил набок голову, словно подражая Маргарет, Садима догадалась, что он изрядно веселится.

– Но вот поет ли она? – спросил он так, словно это было самым главным.

– Поет? Поет ли? – воскликнул султан Эпира.

Он щелкнул пальцами, и лакей тут же принес цитру. Девушка взяла ее, не жеманничая. В зале зазвучала прекрасная печальная песня.

– А скажите, – заговорил лорд, когда девушка кончила петь, – танцует ли она?

Слуга подал дочери султана небольшой тамбурин, и она прошла круг в легком танце. Ноги ее порхали, руки изящно взмывали над головой. При каждом ударе в бубен она делала пленительно дерзкое движение бедром.

Лорд Хендерсон захлопал в ладоши, но вдруг замер, словно его застигла внезапная мысль. Он наклонился к султану и спросил:

– А… знает ли она какие-нибудь смешные истории?

Вопрос, казалось, привел султана в замешательство, но тут зазвенел хрустальный смех.

– Я знаю много смешных историй, милорд, но ни одна из них не смешна так, как наша сегодняшняя и как этот смотр моих талантов, – сказала девушка.

Говорила Зефира с прелестным акцентом. И, очевидно, была далеко не глупа.

Свое замечание она сопроводила лукавым подмигиванием. Лорд Хендерсон искренне рассмеялся. Обстановка разрядилась, к большой радости султана, тайно потиравшего под столом руки.

Зефира повернулась к Садиме.

– А вы, собственно, кто? Нас не представили, – спросила она с улыбкой, извиняющей дерзость вопроса.

– Меня зовут Садима, мисс.

Садима прикусила язык. Ее застали врасплох, и это «мисс» само сорвалось с губ.

– Садима… как, простите, дальше? Из каких вы краев? – спросила Зефира.

Садима колебалась.

– Садима служит горничной у дочерей Уоткинс, живущих в Гринхеде, неподалеку отсюда, – сказал лорд Хендерсон. – Она снисходительно терпит меня и помогает разобраться в себе, поскольку, как мне видится, мы можем стать женихом и невестой.

Он говорил уверенно, самым естественным тоном. После его слов повисла пауза.

– Теперь я понимаю, – сказала Зефира.

При безупречной вежливости этих трех слов в них звучало явное презрение. Садима расслышала его и отметила про себя. Она хорошо разбиралась в знатных особах. И разглядела в Зефире опасную женщину.

– А вы, Садима, умеете петь? – лукаво спросила Зефира.

Садима потупилась и сжала кулаки.

– Лорд Хендерсон, я прекрасно вас понимаю, – встрял султан. – Вы увлеклись этой симпатичной горничной – более чем естественно в ваши-то годы! Знали бы вы, как я чудил со служанками до женитьбы! Мы в наших краях, пожалуй, не столь чопорны, как англичане, в том, что касается любовных удовольствий. Мужчине – черт возьми! – нужно женское общество. Оставьте эту милую девчушку при себе, и – видит небо! – пусть это не помешает женитьбе, достойной вашего положения.

Лорд Хендерсон приподнял одну бровь. Зефира обернулась к Садиме. Ее ледяная улыбка дала понять, что дочь не столь сговорчива, как отец. Едва она наденет лорду на палец кольцо, как «милой девчушке» придется паковать чемоданы.

Терпению Садимы пришел конец. Она встала из-за стола и ушла, наплевав на приличия. В холле, убедившись, что никто ее не видит, она сорвала занавеску с паланкина и разодрала в клочки.

Поднявшись наверх, она заглянула в приготовленную для Зефиры спальню. В ней стояла кровать немыслимой высоты.

* * *

В столовой лорд Хендерсон расспрашивал гостей об их родной стране. Ему описывали тенистые внутренние дворики, освежаемые фонтанами, бескрайние сухие и каменистые равнины, одежду, яства, домашних питомцев.

После обеда гости удалились отдохнуть от дальней дороги. Вечером раздался гонг, зовущий на ужин. Садима отказалась от бремени еще одного светского застолья.

Зефира вышла из своих покоев в новом прелестном платье. Она сделала несколько шагов и остановилась. Затем окликнула первого попавшегося слугу и что-то приказала ему по-гречески. Говорила она быстро и резко. И тут заметила идущего в ее сторону лорда Хендерсона. Лицо ее вмиг стало приветливым.

– Вы весьма строги со своими людьми, – заметил лорд.

– Я – строга? – рассмеялась Зефира. – Должно быть, вас обмануло звучание нашего языка. Я сама мягкость.

Вскоре лакей вернулся и подал ей шаль.

– Мне нужна не голубая, а синяя, бестолочь ты этакая, – нежнейшим голосом проговорила Зефира на родном языке. – Шевелись, а не то велю тебя высечь.

И вновь на английском:

– Ведите, милорд, я иду.

Лорд Хендерсон предложил ей руку. Слуга подбежал с синей шалью и спросил хозяйку по-гречески:

– Что-нибудь еще, мисс?

Лорд Хендерсон обернулся к нему.

– Нет, благодарю, все прекрасно. Можете быть свободны, – сказал он на том же языке.

Он говорил с небольшим акцентом, но совершенно свободно.

На миг Зефира растерялась.

– Вы знаете наш язык, милорд?

– И еще несколько других, – ответил он как ни в чем не бывало.

К Зефире вернулось самообладание.

– Значит, вы много путешествовали.

– Я никогда не покидал пределов своего имения.

Зефира вновь не нашлась, что ответить.

– Изучать язык – это тоже способ путешествовать, – прибавил он.

Он тверже взял ее под руку.

– Пойдемте, ужин готов, – сказал лорд. – Скучно будет бранить слуг за то, что еда остыла.

Подле этого юного лорда со странными манерами Зефира впервые ощутила легкое беспокойство. И когда вечером дворецкий сопроводил ее в приготовленную спальню, уверенность вернулась к ней не вполне.

* * *

Когда наутро лорд Хендерсон спустился к завтраку, Зефира еще не встала. Он сел за стол, вид у него был как никогда изможденный. Султан посчитал это счастливым знаком.

К концу утра среди слуг пошли разговоры, что дочь султана пропала. Ее стали искать повсюду. Лорд Хендерсон тоже исчез. Он поспешил в комнату, где Садиму чуть не проглотил шкаф. Там никого не было, и он в тревоге обошел весь замок.

Тогда-то Зефира и объявилась, с полными руками цветов. Рано утром она вышла прогуляться. И, завороженная красотами парка, забрела дальше, чем думала. Вернулась она с румянцем на щеках, чуть растрепанными локонами и в мокрых от росы туфлях, счастливая и голодная. Отец понимающе улыбнулся, радуясь, что дочь так хорошо держит роль. Сыграв вчера изысканную светскость, сегодня она зашла с другого козыря, представ простодушной непосредственностью.

Лорд Хендерсон провел по лицу рукой.

– Хорошо ли вы спали? – спросил он устало.

Не отвечая, Зефира продолжила играть шаловливое дитя: она украсила стол цветами, а лоб отца поцелуем, схватила с тарелки тост и с жадностью им захрустела.

Лорд Хендерсон следил за ней неприветливо. Зефира облизала губы, подошла и прошептала:

– Ночь моя прошла в печальном одиночестве, милорд.

– Тогда обратитесь к своему отцу, – ответил лорд Хендерсон. – Уверен, он подберет вам первоклассного мужа, и совсем задешево.

Одним взглядом лорд отвадил султана от дальнейшего торга. И подал знак лакеям. Те стали проворно укладывать вещи. Зефира откланялась любезнее своего отца. Замок вновь погрузился в тишину.

* * *

Лорд Хендерсон стоял, привалившись плечом к стене. Он был бел, как мрамор, на который опирался. Вздохнув, он выпрямился и отправился искать Садиму. Он нашел ее в маленьком мужском будуаре: она сидела на табуретке, с кочергой на коленях, впившись глазами в его детский портрет. Садима сделала вид, что не замечает его.

– Садима, не будьте так мрачны, – начал он в свою защиту, – признайте, гости были довольно забавны.

– Значит, вы позабавились? Рада за вас. А мне пришлось напяливать нелепое платье и терпеть нелепую комедию. Я чувствовала себя не на своем месте.

– Ваше место, не ваше место! Вы вольны выбирать его сами! Стоило только подыграть немного – вот так, – лорд Хендерсон вновь очень удачно спародировал Маргарет, – и мы бы вместе посмеялись над этим торговцем коврами и дочерьми.

Садима вскочила.

– Ну да, конечно, вы правы, какой пустяк! Всем известно, что достаточно платья, чтобы сделать из замарашки принцессу! Раз все так просто, давайте поступим наоборот. Надевайте плащ пошире, вымажьте немного лицо и руки, и пойдемте в трактир, пропустить стаканчик с конюхами. Посмотрим, как впишетесь в эту компанию!

– Мы единодушны, меня быстро раскроют. Но кто сказал, что я пожалею о проведенном там времени? Уверен, мне пришелся бы по душе такой опыт, даже если бы все надо мной потешались. Чужое признание меня не заботит. А вот вы только и думаете, как на вас посмотрят другие.

– Разумеется! – закричала Садима, – Потому что для меня это вопрос выживания. Если уважаемые люди начнут меня презирать, меня отовсюду погонят. А это значит остаться без работы, голодать, бояться, что тебя оберут… Как это здорово – плевать на всех, когда не у них в лапах твой ломоть хлеба. Для вас все просто. Вы богаты. И вольны делать что нравится.

Лорд Хендерсон натянуто улыбался. Садима не могла остановиться:

– Будь вы женщиной, хотя бы и с состоянием, все равно были бы узницей, потому что вам пришлось бы спать в постели мужа, которого выберут за вас… Но вы даже этим не скованы!

Садима заметила, что потрясает кочергой. Она устыдилась, что открыла свои слабости, да еще с такой горячностью. К глазам против воли подступили слезы.

Лорд Хендерсон растерялся и шагнул к Садиме.

– Вы правы, – сказал он. – Я думал, мы вместе позабавимся. Но я ошибался. Я не поставил себя на ваше место. Потому что не могу этого сделать.

Плечи его поникли. Он привалился спиной к стене, усталый как никогда.

– Отец мой умер, когда мне было семь. Все слуги понемногу покинули замок. Я отвык разговаривать с другими людьми. Вот отчего, должно быть, я так неловок с вами. И султан с дочерью показались мне такими смешными, вероятно, по той же причине. Для меня все ново, все занятно. Но я прошу прощения, что навязал эту забаву вам.

Садима вгляделась в него внимательнее.

– Забава эта сильно вас вымотала, – заметила она.

На лорде не было лица. Он едва стоял на ногах. Неопределенно махнув рукой, он как бы сказал: спасибо, все в порядке. Садима вдруг поняла, что рановато записала его в эгоистичные богатые счастливчики. По всей видимости, жизнь его была отнюдь не такой счастливой, как она воображала. И главное, она чувствовала: что-то его тяготит. Он будто тащит за собой невидимую гирю.

– Ладно, забудем эту историю, – сказала она. – А теперь идите, вам явно нужен отдых.

Лорд снова неопределенно махнул рукой, обведя широким жестом стены – видимо, давая понять, что у него еще есть дела и он отдохнет позже. Садима в ответ уверенно повертела кочергой.

– Доверьте заботу о замке мне. Я всем займусь. Не бойтесь, милорд.

И, прежде чем лорд Хендерсон открыл рот, чтобы ее поправить, повторила:

– Не бойтесь, Адриан.

Взять в свои руки

Адриан ушел, а Садима еще раз вгляделась в маленького мальчика на портрете. Мальчик стоял в углу того же самого будуара, где висела картина. Столик, гобелен – Садима тут же нашла их в комнате. Ребенок стоял у окна, прижав ладонь к стене. Странный жест. Садима коснулась ладонью того же места. И невольно сдвинула брови. Ответ был рядом, она чувствовала. Садима была уверена в этом.

В животе заурчало. Не желая встречаться с гостями, она пропустила ужин и завтрак. В столовой ее, как всегда, дожидались курящиеся паром кушанья. Садима схватила маффин, но замерла, не донеся его до рта. Еда, так запросто возникающая на столе в любой час, ее насторожила.

Садима поняла, какая вещь ей сейчас пригодится, но, чтобы ее раздобыть, придется навестить Уоткинсов. И она отправилась по тропе через лес.

В детстве Садима и Мэй были неразлучны. Всюду их видели вместе. Смелая и любопытная Садима впереди. Робкая и хрупкая Мэй – за ней следом.

Им было по семь лет, когда миссис Уоткинс вознамерилась устроить бал. Как позже выяснилось, ее возможности не соответствовали ее желаниям, так что больше она не повторяла таких затей. Однако в ту весну все в доме Уоткинсов были вовлечены в водоворот приготовлений. Девочки носились вокруг репетировавшего оркестра, любовались на разложенные шелка с кружевами, тайком таскали на кухне сладости. Чем ближе был назначенный день, тем сильней росло в них предвкушение.

Тогда-то Мэй и узнала, что в начале вечера предстанет перед гостями. На ней будет красивое платье и настоящее жемчужное ожерелье. Она будет стоять вместе с сестрами прямо, не двигаясь, и приветствовать входящих гостей. Дамы будут восторгаться ею, говорить, как она мила, и гладить по щеке.

В вечер бала мать Садимы отправила ее спать рано, потому что должна была присматривать за сестрами Уоткинс, пока будет длиться праздник. Садима осталась одна в комнате с закрытыми ставнями. Солнце еще не село. От бала ей досталась лишь далекая приглушенная музыка. Впервые их с Мэй разделили, и так Садима узнала свое место.

Мать Садимы, которую все звали Няней Рози, как могла утешила дочь. Отец тоже внес свою лепту. Он разбудил ее на заре, велел надеть мужские штаны и следовать за ним.

Они вошли в лес, и для начала он сделал ей внушение:

– Что это за завидки ты устраиваешь? Ты же не хочешь всерьез оказаться на месте девиц Уоткинс, у которых зад всегда в тепле, а руки дырявые? Какая тебе польза, я спрашиваю, от этого бала и платья с бусами?

И вот тогда он протянул ей ружье. Малого калибра, но стреляло оно по-настоящему. Садима не верила своим глазам.

– Я научу тебя охотиться. Но, имей в виду, по-серьезному. А не от нечего делать, как эти скучающие помещики.

Смеясь, он описал ей, что за выезды устраивает для мистера Уоткинса. Как псы выслеживают дичь, гонят ее, приносят подстреленную – в общем, делают почти всю работу. Как следом идет орава слуг, несущих пороховницы, мешочки с дробью, запасные ружья, ягдташи и даже маленький складной стульчик, потому что мистер Уоткинс, порхающий налегке, как пташка, очень быстро устает.

– Притом мистер Уоткинс куда лучше этой молодой знати, что привыкла охотиться сворой. Он хотя бы моих советов слушается. А я его плохому не научу. Беременных зайчих он не стреляет, не донимает куропаток, паля без разбора в каждую стайку, какая вспорхнет на его глазах, не выкуривает кроликов из нор.

Садима слушала, как костерит отец шумных джентльменов, разоряющих лесные угодья и не умеющих целиться своими новомодными ружьями.

– Ждать им невмоготу. Им лишь бы только ружье разрядить. А потом хвалиться между собой своими подвигами.

Отец сделал паузу.

– В общем-то, так же точно у них и с же…

Опустив взгляд на внимательно слушавшую семилетнюю дочку, он закончил:

– Ну да неважно. Словом, я научу тебя охотиться.

Походы в лес вскоре вошли у них в привычку. И Садима усвоила важную истину, которую отец не сумел выразить в словах. Ей никогда не пойти на бал, но зато она может разгуливать по лесу в штанах. Мэй всегда будет пленницей в своей комнате. А Садима научилась дорожить свободой.

Она продолжала охотиться в одиночку, по ночам. Выходила, когда весь дом уснет. Выслеживала дичь вволю, но не стреляла. И без того ускользнуть из-под надзора миссис Уоткинс было непросто. Прибавлять к этому еще и необходимость прятать трофеи она не хотела.

Порой кто-то из слуг замечал ее ночные побеги. И, разумеется, заключал, что миловидная горничная живет порочной жизнью. Однако до сих пор ей удавалось выйти сухой из воды, и она продолжала охотиться, не становясь жертвой сплетен.

Увы, согласившись остаться у лорда Хендерсона, она окончательно порвала с былой спокойной жизнью. Ее доброму имени конец.

А потому в ружье она нуждалась как никогда.

Едва показался дом Уоткинсов, у Садимы екнуло сердце. Казалось, она покинула этот привычный уголок давным-давно. Слуги были заняты кто чем. Она незаметно проскользнула в амбар, где прятала ружье и охотничье платье, и потихоньку вышла.

Оказавшись снаружи, она остановилась. Дом родителей был совсем рядом. Она могла бы зайти, успокоить их. Но что она им скажет? Садима представила, как бормочет путаные объяснения. Мать с отцом станут отговаривать ее возвращаться в Бленкинсоп. К такому трудному разговору она не была готова.

Садима оценила свое везение. Не в пример матери Мэй, ее мать не проводила смотр ее нарядам, не указывала, как ей чихать с изяществом, не прокрадывалась ночью к ней в комнату – словом, не пыталась любовно направлять малейшие ее поступки.

И, пользуясь преимуществом смелых детей, которым родители предоставляют свободу, Садима обогнула родной дом и углубилась в лес.

Оказавшись в тени деревьев, она засыпала в ружье две мерки пороху, вложила пыж и свинец, прибила шомполом, добавила пороху на полку и взвела курок. Голод обострял все чувства. Но она не собиралась стрелять в первое, что подвернется. Она искала лакомый кусок. Так она пропустила несколько стаек куропаток и фазанов.

И тут увидела его.

Белый кролик. Шерсть у него была такая, какой она никогда не видела прежде: белоснежная, густая, блестящая. Великолепный зверь. Большой, сильный, с мощными задними лапами. Ничего общего с карликовыми кроликами с висячими ушками, которых маленькие девочки держат за питомцев. Изумительная особь. Едва заметив его, Садима поняла, что с ним-то и померяется силами.

Словно прочтя ее мысли, кролик поднял голову и посмотрел на Садиму. Он не прижимал уши, не шевелил носом, принюхиваясь, – страха в нем не было.

Вдруг кролик сорвался с места. Садима была начеку. В тот же миг она бросилась следом, с ружьем на ремне, чтобы не мешалось. Она бежала, радостно чувствуя, как напрягаются крепкие бедра, как легко несут ее ноги по кочкам и корням.

Вскоре сердце часто забилось, но Садима продолжала дышать глубоко и мерно. Своей добычи она не упустит. В лесу у него нет норы, ему не скрыться. Кролик бежал зигзагами: верно, надеялся оторваться от нее за каким-нибудь стволом, – но Садима зорко за ним следила.

И вдруг кролик исчез. Хотя она не спускала с него глаз. Он не мог удрать в чащу. Она видела его белый, дерзко маячащий хвост. Но миг – и зверь испарился. Садима подошла к тому месту, где он пропал, сердито порыла землю носком. Она хотела его поймать, а он сумел уйти.

Но такова игра – в этом суть охоты. Даже проиграв, Садима получила удовольствие, потому что вступила в схватку. И она пошла дальше, ища другую добычу.

Спустя несколько минут, словно из той же любви мериться силами, кролик появился вновь.

На этот раз он был на выгодной территории – неподалеку от холма, на котором, за комками земли, наверняка скрывались десятки входов в нору. Нырни он в эту сеть подземных ходов, и она его больше не увидит. Он вылезет в сотне ярдов отсюда, и она никогда не узнает где. В лесу сосуществуют два мира: поверхность, которую Садима знала хорошо, и подземное царство кроличьих, кротовых и мышиных нор, загадочное и разветвленное, о котором в детстве она часто мечтала. Однажды ей попалась настолько широкая нора, что можно было засунуть голову и плечи. Она протиснулась туда, не сомневаясь, что сейчас нырнет в волшебный мир. Но, вдохнув восхитительный запах влажной почвы, ничего больше не обнаружила, так что пришлось вылезать с полной земли головой.

Кролик ринулся вправо, взбираясь на холм. Садима пошла ва-банк и побежала вверх по противоположному склону. Если на пути ему попадется нора, она проиграла.

Норы нет. Кролик, как она того и ждала, выскочил слева: он нёсся зигзагами. Кролик был быстрее, но она-то бежала по прямой.

Садима подловила его на повороте. Одним движением развернулась, схватила ружье, прицелилась и выстрелила. Пуля настигла зверька, он упал.

Садима побежала к своей добыче. Если кролик только ранен, он еще может уйти. Но животное лежало неподвижно. Она присела на корточки. Свинец аккуратно пробил шею. Кролик был мертв.

Садима взяла его в руки. Мех был нежный. Тело – горячее и еще дрожало. Он напомнил ей котят, таких милых, что хочется стиснуть их крепко-крепко. Садима чуть надавила ладонью на грудь – чтобы почувствовать последние удары сердца. Кролик дернулся, потом обмяк и повис у нее на руках. Через считаные часы он затвердеет. Она сложила кролика, уместив в ягдташ, и вновь зашагала к замку Бленкинсоп.

Древесные тени и мерный шаг окончательно привели в порядок ее мысли и уняли сердце. Во владения лорда Хендерсона она вступила спокойно и решительно. В пустынной кухне Садима освежевала свою добычу, сняла шкуру и выпотрошила. Сегодня она поест кое-что кроме той странной еды, возникающей в замке как по волшебству.

Когда Садима запустила пальцы в кроличье нутро, ее вдруг осенило.

Вот в чем разгадка: во внутренностях. И еще в анатомических рисунках, пришпиленных над столом в комнате лорда Хендерсона.

Замок не просто странным образом одушевлен. Он и устроен как живой организм. Как она не заметила этого прежде?

Садима положила нож, вытерла испачканные кровью руки. Она вышла из усадьбы, отошла подальше и оглядела ее. Вежливо поприветствовала. Затем вновь переступила порог.

Теперь она видела дом по-настоящему. Ей казалось, что она проникла в пасть огромного чудовища и теперь осматривает его нутро. Она шла по темным коридорам, обитым красным бархатом, – точно по сосудам, ведущим от органа к органу. Добралась до большой бальной залы и насчитала в ней двенадцать стрельчатых арок, похожих на ребра в грудной клетке. В комнате рядом мерно вздувались как бы от ветра две огромные гардины. Она узнала в них легкие замка: вот откуда сквозняк, гудящий в каминных трубах. Этажом выше газовые лампы в округлых плафонах выстроились на потолке полукругом. Ниже такие же лампы вдоль трех стен повторяли их ряд. Вместе они были огромными челюстями с прекрасными светящимися зубами. К ним Садима приближаться не стала.

Она продолжала исследовать замок, всюду узнавая внутренности исполинских размеров, созданные из прочных и гладких материалов, а не из кровянистой бесформенной массы. Садима вспомнила кошку. И твердо решила, что она – мозг чудовищного жилища.

И тогда Садиме, которой теперь следовало бы со всех ног бежать к родному дому, чтобы скорей оказаться под защитой четырех неодушевленных стен, – тогда Садиме пришла в голову дерзкая мысль поговорить с этим живым замком.

Узнай о намерениях дочери ее мать, она схватила бы ее за шиворот и силой утащила подальше от имения. Но Садима была одна, и значит – как тут удержаться? Она сгорала от искушения разбудить спящую воду и послушать ее плеск.

Садима вернулась в кухню. В натекшей на стол крови она нарисовала пальцем план замка. Затем разложила внутренности кролика по соответствующим комнатам. И сказала вслух:

– Если хочешь доверить мне что-то, я готова.

Стол задрожал.

Садима порылась в шкафах. Нашла мешок пшеницы и высыпала его на стол. Зерна заскакали, собираясь и укладываясь в буквы. Садима склонилась над ними и прочла:

Дорогой дневник,

я – волшебница. Что за чудо! Я кладу ухо в ящик стола и узнаю все тайны мужа. Но до чего же скучный это человек… Интриги, до которых нас, женщин, не допускают, – эти мелкие политические плутни, денежные вложения, – я слушала всё. Довольно! Больше не стану. Мужчины цепляются ко всякому вздору, говорят, когда сказать толком нечего. Беседы их скучны до крайности.

Я делала и другие пробы. Тело мое разнимается восхитительно. Я забавлялась, оставляя кусочки где ни попадя. Сложнее всего отделить глаз, но хотелось заглянуть им в самые укромные места. Мне было интересно поглядеть, как слуги спят, узнать, на что похожи их ночи любви. Говорят, они в этом свободнее. Может, и удовольствия у них больше? Но и такая забава мне быстро наскучила. Их ночи неотличимы от моих: мужчина набрасывается, быстро делает свое дело, после чего нужно вставать, идти подмываться над тазом и возвращаться к храпящему бревну, занимающему полкровати.

От неудовлетворенности и скуки я стала искать иные занятия. И увлеклась оккультными науками. Книги, хранящие их тайны, разумеется, под замком. Однако с моими скромными талантами добраться до них легче легкого.

По их прочтении кажется, что мои предшественники большую часть своего времени искали философский камень. Такое начинание видится мне куда благороднее тех мелочей, которыми я занимала себя до сих пор. Ни один из тех мужей не достиг успеха. А что, если первой его достигнет женщина? Тогда я смогу творить золото сколько захочу!

Стол замер. Пшеница вновь легла бесформенной кучей.

Садима чувствовала, что силы ее окончательно иссякли. Она взглянула на подсохшие пятна крови на руках. Положила на противень кролика и отправила его в печь. А затем съела целиком.

Вечером сон никак к ней не шел. События последних дней обступили ее, заполонив темноту тревожными тенями. Садима свернулась калачиком в огромной постели.

Ее воображаемый возлюбленный скользнул к ней под одеяло, чтобы ее успокоить. Она чувствовала его спиной, которой отгородилась от пагубных мыслей.

Она положила голову на его руку, на мышцу плеча, округлившуюся как мышиная спинка. И в конце концов заснула, прижавшись к возлюбленному, уткнувшись носом в сгиб его локтя, чувствуя щекой, как тихо вздымается его грудь.

Утреннее солнце залило комнату светом, и Садиме показалось, что тревожилась она напрасно. В это утро, прежде чем встать, она понежилась в кровати.

Комнату Садима покидала в самом безмятежном настроении, забыв ружье у комода. Она ослабила бдительность.

Не чуя ног

Садима не любила спускаться в холл по парадной мраморной лестнице: на ней себя чувствуешь как на сцене. Она предпочитала узкую деревянную, для прислуги. На третьей ступени ногу пронзила жгучая боль. Она вскрикнула. Что-то горячее хлынуло в ее домашнюю туфлю. Боль все усиливалась, и Садима поняла, что это кровь.

Она приподняла ногу. Ей показалось, будто ее вырывают. Гвоздь толщиной с палец и с палец же длиной, краснея, торчал из деревянной ступеньки.

Она пошатнулась и вцепилась в перила, но они заколыхались под ее рукой, точно от смеха. Выпустив их, она кое-как прохромала вниз по лестнице и забилась в угол холла. У нее перехватило горло. Нога сочилась кровью, из носа текло, слезы лились из-под зажмуренных век.

Окно весело застучало ставнем. Гвоздь был шуткой, предупреждением от существа, не пытающегося обуздать своих сил. Да, дом готов был поговорить, если ему предлагали, но он напоминал Садиме о своем диком нраве и о том, что с гостями, имевшими несчастье переступить его порог, может делать все что вздумается. Пусть Садима не воображает, будто ей по плечу водиться с демонами на равных. Маленькая горничная заигралась, а колдовство не игрушки: она имеет дело с превосходящей ее силой.

Садима задержала дыхание. Выносить боль она умела. Она осторожно сняла туфлю, затем чулок. Перевязала ногу носовым платком и поднялась, опираясь на стену. Стена была теплой. Садима не хотела ее касаться. Она отняла ладонь и запрыгала на одной ноге. Но потеряла равновесие. Рука подхватила ее.

На нее смотрел лорд Хендерсон. Садима слишком запыхалась, чтобы как-то отшутиться, и глаза были слишком красными, чтобы изображать гордость. Он взял ее на руки – она не противилась – и отнес в ближайшую туалетную комнату. Одним движением он смел со столика флаконы с духами и усадил на него Садиму.

Лорд промыл рану и взялся за бинт. Садима еще не оправилась от шока и сидела тихо. Его движения – уверенные, точные – немало ее удивляли. На ее памяти редко кто из господ умел оказывать первую помощь. Лорд встал на колени, чтобы лучше видеть стопу снизу, в точности как делала она сама, обувая и разувая сестер Уоткинс.

Он приподнял ее ногу за щиколотку. Садима почувствовала, как запульсировала ее кровь, стуча в ладонь Адриана.

– Все гвозди здесь из чистейшего золота, – сказал он, внимательно осматривая рану.

– Но остры от этого не меньше.

Лорд Хендерсон поднял бровь.

– Я имел в виду, что рана чистая, заражения не будет.

– Усадьба у вас коварная, – буркнула Садима.

– Возможно. Но она моя.

Он произнес это решительно, как бы с вызовом, осмелится ли Садима злословить про его безумный и опасный замок. Она промолчала. Адриан опустил голову и стал перевязывать ей ногу.

Кончив, он на миг задержал взгляд на обнаженной голени. Залюбовался расцвеченной синяками кожей. Украшениями юной девушки, которая живет на бегу, вечно что-то несет, снует, натыкаясь на вязанки хвороста и углы шкафов. Он провел рукой по щиколотке, по икроножной мышце, округлой и твердой.

– Готов поспорить, вы быстро бегаете, – сказал он, улыбнувшись.

Но улыбка тут же потухла.

– Здесь это может оказаться преимуществом, – прибавил он.

Лорд поднял на Садиму усталый взгляд, и она прочитала в нем безнадежность.

– Полагаю, вы теперь уйдете? – спросил он.

– Разумеется нет, – ответила Садима, не раздумывая.

Лорд Хендерсон думал, что она отступится.

– Мне, насколько я знаю, осталось последнее испытание. И вы правы. Бегаю я быстрее ветра.

Она вложила в ответ все оставшиеся у нее силы. И спрыгнула со столика. Удивленный Адриан хотел было подхватить ее, но она ловко приземлилась на здоровую ногу, не касаясь другой земли.

– Однако мне нужно немного проветриться, – прибавила она. – Выйдем на воздух.

Адриан обул ее в сапоги и повел, поддерживая рукой за талию. В парке они добрели до купы деревьев, скрывавших замок.

Зайдя за них, они уселись, привалившись спиной к стволу. День был из тех, столь желанных после зимы, когда воздух впервые по-весеннему мягок.

Адриан склонился к Садиме и стал рассказывать истории про ноги. Садима представить себе не могла, что это может стать темой для беседы. Он описывал свои первые любимые ботинки и наслаждение, с каким оставляешь следы на нетронутом снегу. Садима слушала тем внимательнее, что слова его ложились почти сразу на ее губы. Он рассказал, как, лежа в кровати, заворачивает ногами простыни, будто делает гнездышко. Он вел изумительно беспечную, домашнюю беседу, шепча ей в самую впадинку уха. Слегка куснув прежде за мочку, чтобы слова чуть царапнули влажную, ставшую чувствительной кожу. На этот раз у Садимы и впрямь отнялись ноги. Она стиснула его за талию со всей силы, и он, похоже, не нашел это неприятным.

В свой черед она рассказала про ботинки сестер Уоткинс на шнуровке: шестьдесят дырочек на троих, почти час нужен, чтобы обуть каждую. А еще про то, как приятно давить в лесу грибы-дождевики. Мягкая белая скорлупка разлетается под каблуком облаком спор. Голова ее покоилась на руке Адриана, на мышце плеча, округлившейся как мышиная спинка. В конце концов она заснула, уткнувшись носом в сгиб его локтя, чувствуя щекой, как тихо вздымается его грудь.

* * *

Садима любила, как все устроено в ее крепком теле. Ценила свои ноги, несущие ее по лесу; твердые руки, которые целятся, не дрогнув; кровь, что питает и согревает грудь; желудок, мирно переваривающий пищу; мозг, который то трудится, то спит в неизменной и правильной последовательности. Она с жалостью наблюдала сестер Уоткинс с их ущербной анатомией малокровных, завернутых в шелка хрупких тел.

У Садимы раны затягивались быстро. На следующий день она уже могла наступать на ногу. А еще через день постучала на заре в дверь спальни лорда и пригласила его на охоту.

Адриан, еще не проснувшись, открыл сперва дверь, потом глаза. На Садиме было обычное ее платье для похода в лес: короткая куртка, просторные вельветовые штаны с гетрами, чтобы не цепляться за ежевичные колючки, и подбитые гвоздями ботинки. На плече у нее было ружье, а на поясе нож. Повязка на голове удерживала распущенные волосы. Лорд Хендерсон еще никого не видел в столь прекрасном одеянии. Куртка облегала стан, штаны подчеркивали линию бедер. Весь вид ее дышал вольностью движений, что у женщин большая редкость.

– Я жду вас снаружи, – сказала она.

Он едва ли расслышал.

Садима терпеливо дожидалась его перед усадьбой в сером свете зари. Ей показалось, что Адриан изможден и глаза у него ввалились сильнее прежнего. Побыть вдали от замка пойдет ему на пользу. К тому же ей хотелось разделить с ним любимое занятие.

Лорд подошел. Секунду она смотрела на него в растерянности. Она невольно вообразила его в том же костюме, в каком он явился на ужин с султаном и его дочерью. И представляла, как будет все ему объяснять, в полной уверенности, что он и трех шагов не пройдет сам по грязи и что придется ему показывать, как обходить деревья.

Адриан был в куртке, брюках, находящих на сапоги, и картузе. И вел за узду коня.

Садима не знала, что в имении есть лошади. Она не заглядывала в хозяйственные постройки, прачечную, конюшни, псарню. А главное, она не умела ездить верхом. Поэтому не нашла ничего лучше, чем сказать:

– Это еще что такое?

Лорд Хендерсон недоуменно поднял брови:

– Это Троян. Мой конь. Он стар, благодушен и может пройти много миль без малейшей одышки. Вы же не будете расхаживать по лесу с раненой ногой?

Садима рассчитывала, что лорд наконец-то окажется на ее территории, – и вот она теряла свое превосходство.

– Поезжайте верхом, а я пойду пешком. Встретимся на опушке, – сказала она.

– Вы не только ногой на гвоздь, но и головой на что-то наткнулись? Я же сказал: конь – для вас, чтобы вы не перетрудили ногу.

– Нога моя в порядке, и вас она не касается.

– Чем вам не нравится мой конь?

Садима не знала, что ответить.

– Он очень славный, – продолжал лорд Хендерсон. – И весьма обходительный. Всегда внимательно выслушает собеседника и не преминет сочувственно прянуть ушами.

– Я никогда не ездила верхом, – призналась Садима.

Лорд Хендерсон улыбнулся.

– Тогда я помогу вам. Это нетрудно. Особенно когда вы в штанах.

Он зашел ей за спину и показал, как ставить ногу в стремя. Затем без труда поднял за талию и усадил в седло.

Очутившись на лошади, Садима тут же почувствовала себя доблестным рыцарем. И не смогла сдержать улыбки. Она сидела прямо, чувствуя ногами стремена и глядя вдаль. Она возвышалась над миром.

Адриан пристроился за ее спиной.

– Вручаю вам поводья, но Троян в любом случае предпочитает сам решать, куда ехать, и каким аллюром, и когда остановиться, чтобы подкрепиться цветочной клумбой. Так что советую вам просто довериться его воле.

Так они двинулись мелкой рысью.

Поначалу Садима удивлялась толчкам, находя их не слишком приятными. Она переменила позу. Слегка сжала ногами бока лошади. Никогда еще она не испытывала подобного ощущения: бедрами и коленями она чувствовала, как движутся лошадиные бока. Она пригнулась и погладила шею, изумляясь широким напряженным мышцам под атласной шкурой. Затем приподнялась над седлом, стараясь уловить покачивания лошадиного крупа. И вскоре приноровилась к их ритму. Спиной она чувствовала торс Адриана, приподнималась одновременно с ним и постепенно отдалась движению.

Замок был далеко. За ветками, усеянными почками, вставало солнце. Из почек проклевывались зеленые, блестящие листочки, но пока еще они были скручены, точно горошины. И выглядели такими нежными и зелеными, что хотелось попробовать их на зуб. Троян пошел шагом. Садима смотрела, как мимо плывут просторы, навалившись спиной на Адриана и давая неспешным колыханиям конского крупа себя убаюкать.

Она забыла про ружье, которое праздно болталось у седла.

И вдруг что-то сбилось. Она не видела лица Адриана, но почувствовала, что ему дурно. Руки юноши сжались в кулаки. Грудь, касавшаяся ее спины, задрожала, дыхание стало чаще.

– Вам не…

– Всё в порядке, – отрезал он.

Адриан подался вперед и дернул поводья, скомандовав коню: «Все! Назад!»

Но Троян, наслаждаясь блужданием по первой весенней травке, не послушался седока. Лорд пришпорил его.

– Ну же, старая кляча, – процедил он сквозь зубы. – Будешь уже слушаться?

Говорил он с трудом. Наконец конь не торопясь развернулся. Садима вслушивалась в дыхание лорда Хендерсона за спиной. По мере того как они все ближе подъезжали к усадьбе, грудь дышала спокойнее. Руки расслабились.

Троян послушно добрел до конюшен. Адриан помог Садиме спешиться. Она посмотрела на него. Он держался прямо и уже не дрожал. Но лицо его выдавало: недавний приступ оставил свой отпечаток.

Садима смотрела, как он идет к дверям замка. По мере приближения шагу его возвращалась твердость.

До мозга костей

Садима не стала сразу возвращаться в замок. Она не спешила вновь оказаться среди грозных подвижных стен.

Вместо этого она предпочла насладиться свежим воздухом. А когда напиталась солнцем и зеленой травкой, решила, что пришло время добиться кое-каких ответов. В конечном счете ружье еще может ей сегодня пригодиться.

Она вошла через парадный вход, напрягая слух и внимательно глядя под ноги. Затем вынула нож и прошептала сквозь зубы: «Так, значит, кто кого?»

Садима прошла коридор, ведя острием ножа по ткани, которой он был обит. Ничто не дрогнуло. Она двинулась дальше. Время от времени переворачивала стул или столик, царапала двери. Но ведь она уже распустила старинный гобелен, разбила в крошку десятки хрустальных фигурок, но дом это ничуть не смутило. Как его раздразнить?

Садима вернулась в будуар, где висел детский портрет Адриана. Она поднесла острие ножа к нежной улыбке на белокуром лице.

Занавеска задрожала.

Садима улыбнулась.

– Или мне открывайся, или с ним попрощайся.

Замок не собирался так легко поддаваться на угрозы. Паркет скрипнул, ставни хлопнули, двери заскрежетали, дымоходы засвистели. Садима схватила ружье, готовая драться.

Ковер под ногами пошел волной. Один конец взметнулся и обвился вокруг щиколотки. Ружье Садимы было заряжено мелкой дробью: она так изрешетила ковер, что тот упал, растерзанный на лоскутки. Шкаф подпрыгнул на месте, хлопая створками, но он был тяжелый и стоял далеко. Занавеска предательски подкралась сзади – Садима обернулась в последний миг и срезала ее ударом ножа.

Все длилось считаные секунды – она не сдвинулась с места, крепко уперев ноги в пол возле картины. Комната успокоилась, присмирев, но еще дрожала, готовая ударить, стоит только потерять бдительность.

Не давая комнате опомниться и вновь перейти к нападению, Садима заявила: «Я хочу понять. Покажи мне еще страницу».

Зашумела вода. Садима бросилась в ближайшую ванную комнату. В ней все было тихо. Ванну наполняло что-то черное и вязкое.

Садима знала: нельзя показывать страха, иначе соотношение сил переменится. Она приблизилась к ванне без дрожи. Преодолевая отвращение, закатала рукав и запустила руку в темную жижу по локоть.

Пальцы ушли в ил. Кожу задевали гуттаперчевые комья. Садима вцепилась другой рукой в край ванны и, задержав дыхание, стала щупать дно в поисках слива. Наконец нашла. Она вытащила руку, сжимая в кулаке пробку. Жижа стала медленно утекать.

В вязких и черных как чернила подтеках на эмалированных бортах проступили слова.

Лишившись дневника, я стала писать на стенах. Пишу я совсем мелко. Могу вместить до пятидесяти слов на кирпич. Одна служанка передала мне угольный карандаш. Когда он кончится, буду искать ему замену.

Колени, стопы, крестец… они до того болели, что как-то ночью я тайком отъединила их от тела. Теперь же поступаю так, едва остаюсь одна. Разбираю себя на части в своей темнице. Вытягиваюсь по кусочкам и так располагаюсь в этом тесном месте чуть удобнее.

А ведь когда-то я с трудом отсоединяла малую частичку уха! Теперь же могу разъять себя полностью. Благодаря этой уловке я еще никому не доставила радости ни всхлипами, ни мольбами о пощаде.

Едва открывается дверь в подполье, я быстро собираюсь обратно. Я порядком наловчилась в этой игре. Наведываются ко мне регулярно. Просовывают еду, забирают ночной горшок. Для этого внизу стены есть небольшой зазор.

Другое окошко – на уровне лица, чтобы я могла разговаривать. Иногда приходит служанка с Адрианом за руку. Мы с ним играем как можем, он сует ручонки в отдушины моей тюрьмы. С ним я смеюсь, чтобы подбодрить его, но он, кажется, и не волнуется. В таком возрасте ничто не удивляет.

К тому же он привык видеть маму лишь кусочками. Потому что ночью я сбега́ю какой-нибудь своей частью и забираюсь к нему.

Через зазор проходят мои глаза, уши, рот, руки целиком и ноги до колен. Дверь в подземелье на ключ не запирают – к чему им утруждать себя? И части мои бегут в темноте.

У меня две маленькие отрады. Сперва я иду к спящему сыну. И каждый вечер оберегаю его сон. Глаз мой смотрит на него, ладонь гладит по волосам.

Затем я навещаю мужа. Сладко же храпит он для того, кто живьем замуровал молодую жену в подземелье собственного замка! Рот мой всю ночь нашептывает ему угрозы. Такая практика приносит плоды. Днем он теперь похож на собственную тень, точно призрак.

Ах, могла бы я сбежать из темницы целиком! Взять с собой сына и исчезнуть! Ничего больше мне не нужно. Золота я могу создать сколько угодно.

Да, вот только увы: через отверстия в стене не всё проходит. Бедра еще могут похудеть. Но грудная клетка слишком широка. Мне нужно будет научиться разбирать ее всю: отделять сердце, легкие, каждое ребрышко. Но, даже сумей я это, останется голова. Череп, мозг не пройдут. А раздробить их невозможно.

Черная вода исчезла в сливном отверстии.

Садима в ужасе не двигалась с места, не в силах опомниться от того, что прочла. Права была мама, когда говорила ей держаться подальше от колдовства. Пора было отсюда бежать.

Между тем стемнело. Садима вышла из ванной комнаты и шагала погруженными во мрак коридорами, сжимая в руках ружье. В спальне она бросилась собирать вещи.

Но очутившись возле кровати, почувствовала себя чуть уверенней. Здесь с ней ничего не могло случиться. Она опустилась на пол, прислонилась щекой к горе матрасов и закрыла глаза. Сил не было.

Садима забылась в дреме. И в полусне услышала его голос. Возлюбленный шептал ей на ухо простые успокоительные слова. Всё повторял и повторял их тихо. Садима узнала голос Адриана.

* * *

Она проснулась с ломотой в теле, но отдохнувшая и уверенная в себе. Занимался день. Сбегать она не станет. Адриану нужна ее помощь.

Садима потянулась, сняла измятое охотничье платье, привела себя в порядок. Вдруг овладевшая ею уверенность дала трещину. В животе волной поднялась тревога. Она обернулась.

Накануне, еще не оправившись от потрясения, она неплотно закрыла за собой дверь. И вот теперь в спальню вошла кошка.

Садима осторожно приблизилась к ней. Она слишком ее опасалась, чтобы погнать тряпкой, как простого кота. Кошка подобралась и юркнула под кровать. Садима присела на корточки, но кошка уже была у двери. В зубах она что-то держала. Садима побежала следом, но впустую. Той и след простыл.

Ища кошку, она начала обходить коридоры. Этажом выше раздался шум. Садима поднялась и услышала, как разбилась ваза. Она поспешила на звук. Но никого не застала: только осколки. Тогда она поднялась на чердак, постучалась в комнату Адриана.

Открыл он не сразу.

– Доброе утро, Садима. Хорошо ли вы спали?

Адриан держался за косяк, будто боялся упасть. И говорил с трудом. Садима махнула рукой, отметая эту комедию. Нечего делать вид, будто ничего не случилось и все идет как нельзя лучше. Ответила она одной из своих присказок:

Опять за старые дела?

Язык ваш кошка отняла —

Время не выгадывайте,

Всё мне выкладывайте!

Плечи лорда Хендерсона поникли. Он съехал по стене, сел на пол и потер виски.

Садима перешагнула порог и закрыла дверь. Потом присела рядом.

– Раз язык к вам вернулся, самое время им воспользоваться, – сказала она.

На секунду к лорду возвратилась и его насмешливость.

– Прямо сейчас? Или через тридцать секунд? – спросил он лукаво.

Садима нахмурилась.

– Вы меня поняли. Вы расскажете мне правду, и не надо ходить вокруг да около.

Лорд Хендерсон взглянул на нее.

– Правда не так-то проста. Не уверен, что вы готовы ее услышать.

– Ваша мать в этих стенах, – ответила Садима.

Лорд Хендерсон опешил.

– Так вы знаете! Но откуда?

Садима пожала плечами.

– Она дала мне прочесть свой дневник.

Он посмотрел на нее не то удивленно, не то восхищенно.

– Но я знаю не все, – сказала Садима. – Почему ее заточили в подполье?

– Отец застал ее, когда она занималась колдовством. Самым опасным, с кровью. Он не хотел, чтобы родовое имя покрылось позором. Он все сохранил в тайне и сам совершил суд. Он замуровал ее в подполье. Между четырех узких стен, в низкой каморке, чтобы она не могла распрямиться во весь рост. Чтобы поневоле стояла на коленях. По-видимому, так обходились тогда с ведьмами. Чтобы силой вогнать им в плоть христианскую веру. Не думаю, чтобы он хотел убить ее. Полагаю, рассчитывал продержать ее там несколько дней, пока она не покорится.

Садима уселась рядом с Адрианом поудобнее.

– Но она не сдавалась, – продолжал он. – Смеялась в лицо отцу, когда он приходил к ней. А он, должно быть, считал ее одержимой. И понемногу стал сам сходить с ума. Настолько, что потерял счет дням и забыл ее в темнице. Когда это случилось, я был еще маленьким. Время от времени меня приводили повидаться с нею. Знаете, как это бывает в семьях… Ко всему привыкается. Я сжился с таким положением дел. Папа был наверху, мама внизу. В подвале.

Он замолчал, подыскивая слова.

– Как бы вам объяснить? Знаете, у детей совсем иные отношения с действительностью. Невозможное кажется им вполне естественным. Вскоре я понял, что мать моя была не только в подвале. Нередко какая-то ее часть лежала рядом со мной. Каждую ночь она оказывалась в моей постели. Ее рот на подушке нашептывал мне про все на свете.

Адриан потупил взгляд.

– А потом я стал попрекать ее этим. Я сердился, кричал, что хочу целую маму. Как-то вечером, после очередной такой сцены, она пообещала, что скоро придет ко мне вся целиком. Несколько дней спустя лакей, приносивший ей еду, обнаружил, что темница пуста. Мне объявили, что мать умерла. Я сразу понял, что это неправда. Понял, что ей удалось разделить всё, даже сердце и голову. Непостижимая операция. Не знаю, как она сумела. Но собраться обратно она не смогла. Она срослась с замком воедино.

Адриан поднял взгляд на Садиму. Он ждал, что она не поверит, засмеется, испугается, убежит прочь, предложит другое, разумное, объяснение.

Девушка кивнула.

– А дальше? – спросила она.

– Я привык к мысли, что моя мать стала замком. Она приноровилась к новой оболочке и стала переустраивать усадьбу по своему усмотрению. Повсюду начало появляться золото. Слуги замечали перемены, видели, как шкафы и кресла движутся сами. И перепугались. Отец сулил удвоить им жалование, но они все равно разбежались один за другим. Остался только Филип, дворецкий. Он и растил меня после смерти отца.

– Что с ним стало?

– С отцом? Он… Господи! Его постигло то, что он заслужил.

Лорд Хендерсон отвел взгляд. Он не хотел говорить об этом.

– Ваша мать отомстила ему, – сказала Садима.

– Официально он покончил с собой, – возразил лорд холодно. – Что случилось в действительности, я не знаю. Я был еще мал. Да и какая разница? В любом случае, он давно уже потерял голову. – Адриан поправился: – Эм-м… Метафорически, разумеется. Голова у него по-прежнему находилась на плечах. Способностями моей матери он не обладал.

Садима взглянула на него озадаченно. Теперь она понимала, откуда все странности Адриана. Для того, кто провел детство в заколдованном замке с отцом-убийцей и матерью, распавшейся на кусочки, он еще неплохо держится.

– Не смотрите на меня так, – сказал Адриан. – Мне не нужно вашей жалости. Детство у меня, вероятно, выдалось странное, но несчастливым оно не было. Филип прекрасно заботился обо мне. И мама тоже. Она следила, чтобы вокруг возникали прекрасная мебель, красивая одежда, вкуснейшие блюда, полные сундуки золота. Я ни в чем не нуждался.

«Кроме разве что отца, друзей-сверстников и ласки обычной, человеческой, матери», – подумала Садима.

– Не понимаю, – сказала она вслух. – Прошло много времени. Вы уже не ребенок. Вы могли бы уехать. Почему вы остались здесь, один?

Лорд Хендерсон мрачно улыбнулся.

– Вы правы, одиночество давно мне постыло. Поэтому, как вы знаете, я ищу супругу. Способности моей матери передались и мне. Я могу отделять некоторые части своего тела. Что это за дар – не знаю. Полагаю, каждый пользуется им по-своему. Мать начала с того, что стала подслушивать. Она хотела узнать все тайны. В конце концов она проникла в тайну философского камня и научилась делать золото. Но мне это неинтересно. Мне ближе… как бы это сказать? Брачные игры.

Адриан наклонился к Садиме.

– Каждую ночь я клал к вам в постель – как и претенденткам до вас – маленькую частичку себя, тщательно спрятав ее под матрасами. Мизинец. Потом глаз. Вчера – язык…

– Но… зачем?

– Некоторые влюбленные дарят своей даме сердца прядь волос, каплю крови в медальоне… Я готов отдать больше.

Адриан замолчал. Вот она, точка невозврата. Сейчас Садима с отвращением отшатнется, хлопнет дверью и в ужасе убежит из замка.

На губах юной девушки наметилась лукавая улыбка.

– Палец, глаз, язык… и это все? – спросила она. – Как думаете, а не наведается ли ко мне другим вечером еще одна часть вашего тела, которую я не решусь назвать?

На миг Адриан онемел. Потом рассмеялся.

– Хм-м… скажем, мне не по душе отторгать от себя эту часть. Что к тому же рискованно. Когда я прячу кусочек себя в постели, это, конечно, вторжение, но и подношение тоже. Поймай вы тогда мой мизинец – кто знает? – вы могли бы оставить его себе. Живой, теплый – я уверен, он бы вам понравился. В былые времена иные страстные влюбленные без колебаний отдавали свое сердце. А взыскательные дамы без колебаний брали его, запирали в ларец и прятали в тайном месте. С тех пор возлюбленный был в их полной власти… Боже меня сохрани потерять подобным образом столь важную часть моей анатомии!

Лорд Хендерсон положил руку Садиме на талию и прошептал ей на ухо:

– Я бы предпочел быть приглашенным в вашу постель целиком.

Садима почувствовала, как воля, державшая ее спину прямо, медленно тает. Что было весьма приятно. Оставалось только упасть в объятия лорда.

К счастью, разум еще не покинул ее и она сообразила, что лорд открыл ей не всё. И это ей не понравилось. Она отстранилась.

– С приглашением придется повременить. Вчера вы доверили мне свой язык. Всю ночь он шептал мне чудесные вещи. Но утром, я видела, кошка схватила его и унесла. Вам было непросто его вернуть. Вы устаете. Вы не можете надолго покинуть замок. Почему? Объяснитесь.

Адриан поднял на Садиму глаза. Что за удивительная девушка! Ее ничем не собьешь. Как ей это удается? Она сама разгадала тайну усадьбы. Легко приняла правду, от которой любой бы отгородился. Он ошеломил ее невероятным признанием, и все-таки она умудрилась почуять, что сказал он не всё.

Адриан встал. Прошелся по комнате, присел на кровать.

– Да, я должен вам сделать еще одно признание, – сказал он. – Говоря по правде, я не могу покинуть замок. Взяв себе мой мизинец, вы бы сделали меня своим пленником: я не имел бы возможности слишком от него отдаляться. Мать украла у меня какую-то часть, чтобы держать при себе. Во мне чего-то не хватает.

– Украла часть? Но какую?

Адриан сидел ссутулившись. Ему нелегко далось признание в такой слабости.

– Я не знаю. Лет десять тому назад я решил, что отправлюсь путешествовать. Стал учить языки. Захотел посмотреть на мир за пределами имения. Думаю, моя мать испугалась. Почувствовала себя брошенной. Надо сказать, она – уже не совсем она. Как-то утром я проснулся с чувством, будто во мне чего-то не хватает. Со смутным ощущением неполноты. И с тех пор я не могу покинуть замок Бленкинсоп. Стоит отдалиться, как мне становится нехорошо. Та недостающая часть явно спрятана где-то в усадьбе. Я искал, рылся, обшаривал всё. Месяцы напролет. Филип помогал мне. Но всё впустую. И тогда однажды мне пришла мысль. Только не смейтесь. Мысль до смешного романтическая. Я подумал, что если встречу кого-нибудь, кто испытает ко мне некие чувства, то – мало ли? – быть может, человек этот сумеет отыскать и недостающий кусочек меня. Да, знаю, это глупо. Можете смеяться.

Садима не смеялась.

– Значит, вот в чем настоящая цель испытаний? На самом деле это никакие не брачные игры… Вы ищете того, кому под силу… эм-м… чувствовать части вашего тела, когда они отделены от вас?

– Да. Днем нами правит логика. Мы мыслим и смотрим на мир рационально. Но сон высвобождает в нас все странное, волшебное. Я устраиваю так, чтобы претендентка ночевала в особой кровати. Ночью какая-то моя часть прячется под горой матрасов. С утра я задаю ей вопрос. По ответу понимаю, удалось ли ей что-то заметить, почувствовать спрятанную частичку… если да, то возможно, она сумеет отыскать и другую, ту, которую украла у меня мать.

Садима не знала, под силу ли ей такое. Она вспомнила минувшие ночи. Да, пожалуй, она ощущала некое присутствие… Или это были просто сны?

– Значит, это и есть третье испытание? – спросила она. – Найти недостающую часть?

– Это единственное настоящее испытание. Но начать с него я не мог. Каждая, кому я заикнулся бы про части тела, которые расхаживают самостоятельно, сочла бы меня опасным безумцем.

Садима подумала, что «опасное безумство» – это именно то, во что она ввязалась.

– Хорошо, – сказала она. – Я поищу.

Адриан, казалось, сдержал облегченный вздох. Он ответил ей робкой и благодарной улыбкой. От нее внутри у Садимы все перевернулось.

Только этим и можно объяснить вылетевшие у нее слова:

– Действовать будем последовательно. Раздевайтесь.

– Простите? – произнес юноша, уместив в единственное слово всю свою лордовскую светскость.

Садима готова была отступить. Но вдохнула поглубже и удержалась на месте.

– Хорошо бы знать, что искать, – сказала она. – Уверена, на ногах у вас по пять пальцев. Но, возможно, что-то исчезло там, где сами вы не увидите, – на спине, к примеру. Я осмотрю вас.

Глаза Адриана блеснули интересом. Он стоял босиком, в штанах и рубахе. Сняв их, он остался в одних кальсонах.

Садима не отступила.

– Я должна осмотреть всё, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

На этот раз лорд Хендерсон не сдержал улыбки. И медленно снял кальсоны.

Садима глядела ему в глаза так прямо, как никогда еще никому не смотрела.

– Так, так, так, – сказала она.

И снова:

– Так.

Затем:

– Так. Э-э, ложитесь.

Адриан улегся на спину. Садима опустилась возле него на кровать на колени. Собственная нагота ничуть не смущала Адриана, он закрыл глаза, слегка расставив расслабленные руки и ноги.

Рука Садимы поднялась сама собой. Будто не только у лорда части тела жили собственной жизнью. Садима глубоко вдохнула и напомнила себе, зачем все это затеяла, сосредоточившись взглядом на верхней половине туловища юноши.

– Эм-м, я начну с ладоней и ступней, – сказала она. – В них, кажется, много маленьких косточек?

– Двадцать семь в каждой ладони, – подтвердил лорд Хендерсон.

Садима взяла его руку в свою. Она начала с той части тела, прикоснуться к которой, как ей казалось, будет наименее бесцеремонно. Однако этот жест – соединение двух рук – таил в себе глубокий подтекст, подразумевая давнюю близость.

Она ощупала длинные пальцы и долго вглядывалась в тончайший узор огибающих друг друга бороздок на подушечке большого.

– Дерматоглифы, – прошептал Адриан.

– Что?

– Так по-гречески называются рисунки на пальцах. На миллиард людей не найдется двух похожих. И в них самое большое число нервных окончаний, то есть они лучше всего ощущают прикосновения.

Садима не смогла удержаться и коснулась подушечки языком, проверяя, почувствует ли он эти узенькие бороздки. И, медленно проводя его кончиком по подушечке каждого пальца, она действительно распробовала полосчатые узоры – разные и не имеющие пары среди миллионов прочих. Адриан вздрогнул.

С тыльной стороны рука немного загорела. На фалангах виднелся едва приметный светлый пух. Кожа в верхней части ладони была жесткая, загрубевшая. Видеть у лорда твердые руки рабочего Садиме было странно. Заметив на большом пальце след давнего шрама, она с некоторым смущением вспомнила, что грезила об этой руке в первую ночь. Ту ночь, когда Адриан спрятал под матрасами свой мизинец.

Проверяя косточки ступней, она спросила:

– Ваша мать не могла украсть у вас волос?

– Нет, – ответил он. – Волос мертв. Ногти тоже. Это не могла быть и капля крови. Кровь постоянно обновляется. И вне тела через считаные секунды она ничего не стоит.

– А родинку?

– Родинку – да, возможно, – признал он.

– Тогда проверю те, что у вас на спине.

Он перевернулся.

Садима продолжила осмотр. Теперь, когда он лежал на животе, зарывшись лицом в подушку, она могла трогать его, а он ее не видел. Он отдал себя в полное ее распоряжение. Она могла вдыхать его запах в ямке между лопаток. Скользить взглядом по линии ягодиц. Ей не нужно было придерживаться даже любовного этикета. Почувствуй она теперь в пальцах или на языке зуд самого нелепого желания, она уступит ему, делая вид, что ищет таким образом недостающий кусочек. От открывшихся перед нею возможностей Садима словно бы взмыла над кроватью.

Но уже через секунду вернулась к поискам. Она ощупала каждую мышцу на спине, погладила каждый позвонок. Тихонько провела по коже кончиками пальцев, ища пусто́ты.

Ей приглянулась выпуклость его затылка. Затылки, сливающиеся с короткой толстой шеей, образуя что-то вроде колонны, ей не нравились. Она с удовольствием поднялась по выпуклому треугольнику трапециевидной мышцы и зарылась носом во впадинку над верхним позвонком.

Вместо привычного облика лорда открывались удивительные подробности: эти ладони с мозолями, которых она и представить себе не могла, этот выпуклый затылок, эти крепкие бедра. Открытия завораживали, их необходимо было пополнить. Садима продолжила изыскания. Провела по коже ладонью и почувствовала бархатистость на боках и упругость там, где начинаются ягодицы. Ущипнула, попробовав на плотность. Увлеклась плечом. В нем плоти было заметно больше, чем в женском. Если вытянуть руку вдоль туловища, плечо твердело и в нем перекатывались бугорки, как галька под ногой. А если отвести руку в сторону, плечо округлялось и над бицепсом вздувался податливый холм. Ей нравилась эта перемена, переход из твердого в мягкое. Наконец, не сдерживаясь дольше, она впилась зубами в расслабленную кожу, чтобы ощутить ее упругость.

С удовлетворением оглядывая оставленный на коже лорда розовый след, она вспомнила о своей задаче.

– Могло ли пропасть что-то внутри? – спросила она.

Адриан медленно очнулся от сладкого оцепенения, в которое погрузился.

– То, что внутри, отделить сложнее, – проговорил он наконец.

– Проверим на всякий случай, – постановила Садима. – Перевернитесь, милорд.

Он снова лег на спину. Век он не поднимал, и Садима разрешила своему взгляду спуститься. Вдоль туловища и ниже. Дотуда. Здесь она задержалась, не отрывая глаз.

– Садима? – сказал вдруг Адриан.

Она вздрогнула и зарделась, быстро отведя взгляд. Он приподнялся на локте.

– Честное слово, полагаю, на нынешнем этапе вы могли бы звать меня Адрианом.

Он откинулся обратно на подушки, улыбнулся, закрывая глаза, и снова расслабился. У Садимы вырвался досадливый и радостный смешок, который она спрятала, зарывшись в его живот.

Потом она прижалась щекой к груди Адриана. Послушала сердце. Спустилась до впадинки в грудной клетке, навострила слух на урчание прочих органов. Ее баюкали их нутряной плеск и теплые, бьющиеся под щекой волны. Она заметила, что стук сердца стал чаще.

Тогда она подумала, что до сих пор не разобралась с главным. Она избороздила его тело вдоль и поперек, узнала его, можно сказать, назубок и даже на язык. Теперь ей было любопытно понять, как оно работает.

Она присмотрелась к коже, наслаждаясь тем, как поверхность ее дрожит и покрывается мурашками под ладонью или губами. Прислушалась к тому, как приливает волнами кровь и учащается дыхание. Чем ниже она спускалась, тем сильнее ускорялись внутренние токи.

Она медленно продолжала движение, следя за переменами в лице Адриана, за тем, как вздрагивают закрытые веки, как вздымается грудь.

Она спустилась до той части тела, которую до сих пор старательно обходила.

Когда рука ее сомкнулась на ней, спина Адриана выгнулась, пресс напрягся.

Ее поразила шелковистая тонкость кожи. Она чувствовала рукой биение, точно в ней вздрагивал маленький зверек. Сильный и нежный. Садиме представился кролик. Под мягчайшей оболочкой таятся могучие мышцы и их внезапное, сладостное расслабление. Жертва у нее в руках. В ее власти. Сердце белого кролика стучит ей в ладонь, живое и нетерпеливое. Ей удалось его поймать.

У Адриана вырвался глухой, рокочущий вздох, хриплый и неровный, – он так понравился Садиме, что она пошевелила пальцами, чтобы вздох повторился.

Отвага Садимы часто толкала ее на дерзости, и она не могла удержаться, чтобы не сказать:

– Кажется, я что-то нашла, милорд. Но не думаю, что недостающую часть. Всё на месте. Даже, напротив, как будто прибывает. Налицо, скажем так, прирост.

Адриан поднял голову и посмотрел на нее. Она утонула в его взгляде: далеком, затуманенном, освобожденном, пьяном, потрясающем. Он вновь откинулся на подушку.

– И все же, – ответил он, – как знать? Не стесняйтесь… продолжать… ваши поиски… исследуйте… до конца.

Он даже не исправил ее лукавого «милорда».

И Садима продолжила.

Кожей к коже

Садима осторожно встала с кровати, чтобы не разбудить Адриана. Он спал глубоким сном, вытянувшись под простыней во весь рост. Веки у него не дрожали.

Она потянулась, почесала кожу под мятой одеждой. Укрыла Адриана и вышла на цыпочках. В своей комнате она переоделась и закинула за плечо ружье.

Садима вышла в коридор, твердо решив отыскать то, что мать лорда Хендерсона выкрала у своего сына.

Замок был огромен. Садима по-прежнему не знала, как выглядит то, что она ищет. Она решила обследовать все залы один за другим, по порядку. Она прочесывала каждый дюйм и обошла всё только к ночи. В свою спальню она вернулась усталая – и ни с чем.

Уже стемнело. Садима подумала об Адриане. Он говорил, что охотно пришел бы, если она пригласит его в свою постель. А что, если она откроет ему дверь этой ночью?

Садима вдруг поняла, что впервые думает о том, чтобы сделать это. Однако теперь, когда она мысленно представляла такую возможность, перед ее взглядом не вставали сомнения, затемнявшие поначалу эту картину. Она больше не беспокоилась о своем положении, о том, что ею играют или что нужно действовать хитро и урвать свое. Она делила с Адрианом его странный мир и в этом нелепом заколдованном замке чувствовала себя с лордом на равных.

Так что ну да – что ж, если она хочет, она может это сделать.

Но тут же внутри все тревожно сжалось. Не лучше ли оставаться одной, в покое, и мечтать себе вдоволь, создавая грезы себе под стать, чем неумело броситься навстречу действительности? Все, что ей нужно, у нее есть: большая кровать-палатка вдали от всего мира, свежие приятные воспоминания, которые можно прокручивать в голове, вчерашнее платье, еще хранящее запахи.

Садиме нравился такой ход вещей. Она не хотела целиком отдавать Адриану свои ночи. Разделить с ним какую-то часть, а потом сбежать, сжимая в руках воспоминание, уединиться, раскрыть его, развернуть и снова и снова проигрывать в воображении для собственного, одинокого удовольствия.

Так и прошли для Садимы многие дни и ночи: днем она искала одно, а ночью – другое.

* * *

Как-то утром дворецкий застал ее за поисками в одной из комнат. Она сидела перед раскрытым шкафом, рядом лежало ружье. Одну за другой она доставала сложенные простыни и встряхивала их.

– Это бесполезно, – сказал он. – Вам не удастся.

Садима встала, не выпуская простыни из сжавшихся пальцев.

– Если вам дорог ваш хозяин, едва ли вы будете против, чтобы хоть кто-то попытался помочь ему, пусть это и всего лишь горничная.

Лицо дворецкого посуровело.

– Именно потому, что хозяин мне дорог, – возразил он, – я не хочу, чтобы некая привлеченная его состоянием особа подавала ему ложные надежды. Потом он затоскует сильнее прежнего. Я знаю, что так и будет. Ваши попытки тщетны. Мы ищем уже много лет. Он рос на моих руках… Мы жили в этом замке. А вы здесь только что появились. С чего же вам добиться успеха? Вы толком не знаете замка. И лорда тоже.

– Не стоит меня недооценивать. Вы понятия не имеете, на что я способна. А что до моих намерений, вы доставите мне удовольствие, прекратив тыкать ими в лицо. Разве дочь султана или мои хозяйки не хотели выйти за него замуж ради денег? Однако их вы принимали прекрасно.

Дворецкий осекся. Машинально он подобрал смятую простыню. Взял ее за углы. Садима взялась за два других. Они вместе сложили ее. На последнем сгибе их руки встретились. Старый слуга посмотрел ей в глаза. Садима выдержала взгляд.

Положив простыню на место, Филип сказал:

– Вы правы. В конце концов, попробуйте. Я больше не буду вас отговаривать. Но скажу вам, что я потерял всякую надежду. Отказался от мысли, будто мой хозяин сможет наконец зажить обычной счастливой жизнью… Не хочу разочароваться.

Садима с еще большей горячностью пообещала себе отыскать украденное и вытащить этих двоих из замка.

Дворецкий взглянул на дверь, будто желая убедиться, что никого нет поблизости.

– И не забывайте: то, что вы делаете, опасно. Только лорд Хендерсон умеет усмирять свою мать. Она намного сильнее вас.

– Меня она не пугает.

– И напрасно. Обыкновенно леди Хендерсон не беспокоит мимолетных гостей. Но вы… Это удивительно. Полагаю, вы ее заинтересовали. У вас дар выманивать ее из укреплений. А это еще опаснее.

Дворецкий улыбнулся с горечью.

– К тому же вы не понимаете всего до конца. Перед вами два препятствия. Мать, но и сын тоже. И об этом я сожалею больше всего. Что бы ни говорил вам лорд Хендерсон, он не намерен покидать замок. Он хочет одного: спасти свою мать. Думает, что сможет освободить ее, вернуть человеческий облик. Он мечтает об этом с детства. Он винит себя в том, что его мать… в таком виде. Он вырос с этой мыслью. И она переросла в одержимость. Так что, даже если против всех ожиданий вы преуспеете, это ничему не поможет. Он сделает все, чтобы освободить ее, и это его погубит.

Последние слова он произнес с бесконечной грустью. И вышел, ссутулясь.

Садима посмотрела на распахнутый шкаф. Дворецкий прав. Бесполезно перерывать весь замок: нет ни малейшей вероятности, что она случайно наткнется на то, чего они вдвоем не нашли. Надо бы действовать умнее.

Что-то коснулось ее ноги. Она вздрогнула и схватилась за ружье. На нее глядела кошка.

Конечно, всего минуту назад Филип советовал ей быть осторожной. Но у семнадцатилетних девушек есть дела поважнее, чем слушаться озабоченных и благоразумных стариков-дворецких. Садима присела перед кошкой.

– Пожалуйста, веди меня, – прошептала она.

Кошка сорвалась с места. Садима бросилась следом. Та вывела ее наружу, на ухоженную лужайку в парке, и исчезла в кустах.

Садима огляделась. Лужайка была идеально круглая. Посередине стояла белая и тоже круглая беседка. В беседке был колодец. Садима бросила в него камешек. Ни звука.

Придется лезть вниз. Садима покрутила ворот, опуская ведро, пока цепочка не размоталась до конца. Подоткнула полы платья, чтобы не мешались, и взялась за цепь.

Спуск показался ей вечностью. От напряжения руки вскоре задрожали. Садима забеспокоилась: пока еще она сможет выбраться наружу, но, если спуск предстоит долгий, руки могут ослабнуть на середине пути, а она – упасть и даже убиться. Что же делать? В конце концов она стиснула зубы и продолжила спуск. И в итоге справилась. Колодец почти высох: вода доходила ей до щиколоток. Но она все равно была сырая от пота.

Садима с трудом перевела дыхание. На такой глубине воздуха не хватало. Вокруг был кромешный мрак – лишь где-то вверху она различала светлую точку. Она вспомнила слова дворецкого про опасности, которые ее подстерегают в этой живой усадьбе. И пришла в ужас от собственной неосмотрительности. Она сама, добровольно полезла в длинную каменную кишку, спустилась в желудок замка. Что она станет делать, если стены сомкнутся и начнут ее переваривать?

Но беспокойство ничем не поможет. Садима заставила себя действовать. Ощупала дно, стены. Вдруг сердце екнуло. В углублении она наткнулась на шкатулку. И поскорее сунула ее в карман передника. Теперь как можно быстрее нужно подняться на поверхность. Тянуть собственное тело вверх оказалось еще тяжелее. Садима заставляла себя не поднимать головы, чтобы не отчаяться от далекого пятнышка света. На полпути страх, что цепь оборвется, придал ей новых сил.

Наконец Садима вытянула себя из колодца. И рухнула без сил под навесом беседки. В руках пульсировала боль. Потом она стала понемногу стихать. Садима поднялась. У нее едва хватало сил пошевелиться, но любопытство взяло верх. Она вытащила шкатулку и открыла.

В ней лежало позолоченное яйцо. Садима разбила его. Изнутри выпорхнул орел. Не тратя времени на удивление такой невидали, не слушая свое разбитое тело, Садима вскинула ружье, прицелилась и выстрелила. Орел упал замертво. Она мысленно поблагодарила долгие часы охоты, выработавшие у нее такую реакцию. Подняла птицу, вынула нож и вспорола ей живот.

Это была орлица. Среди кровавых внутренностей Садима нашла другое яйцо, поменьше. Его она разбила осторожно, внимательно следя, что из него вылетит.

Едва скорлупа треснула, вылетел женский смех.

Больше ничего. Скорлупа оказалась пустой. Мать лорда Хендерсона посмеялась над ней. Садима едва сдержала проклятье. В замок она вернулась без сил.

* * *

Вечером Садима все не находила себе места от раздражения и растерянности. Она легла в постель, даже не предавшись очередной грезе. Все это казалось теперь блеклым по сравнению с реальным Адрианом, который лежал там, у себя на чердаке.

Садима решила, что пригласит его. Завтра скажет, что он может прийти в ее постель. Полночи она провела, обдумывая, как бы это сделать. Но не могла подыскать ни нужный момент, ни нужные слова. Все стало казаться таким сложным, что Садима под конец вскочила с кровати. Она сама пойдет к Адриану безо всякого приглашения. Садима взяла в одну руку подсвечник, в другую – свою робость. И так, все вместе, они вышли из комнаты и стали подниматься по лестнице.

Но на середине повстречали спускавшегося Адриана.

– Я… я шел… узнать, а вдруг вы бы меня захотели, – сказал он.

– Я шла себя предложить, – ответила Садима. – И на полпути мы встретились.

– Какое чудное совпадение, не правда ли? Ведь последние пять ночей я не ходил к вашей двери и не возвращался, не постучав и никого не встретив. Отнюдь.

Садима уткнулась головой в грудь Адриана. Адриан запустил пальцы ей в волосы. Потом взял под руку и повел в свою комнату. Робость пошла следом, не отставая.

Они вошли в мансарду. Садима снова заметила, что здесь она чувствует себя гораздо лучше.

– Здесь спокойно.

Адриан улыбнулся.

– Эта комната моя и только моя. Когда я был маленький, я прятался здесь, на чердаке, еще до того, как мама исчезла. Когда же она вселилась в усадьбу и стала ее переустраивать, я обосновался здесь, и она не трогала чердак. Наряду с вашей спальней это единственное место, куда она не может проникнуть.

Он подвел ее к постели. Садима поставила подсвечник на прикроватный столик, помедлила, прежде чем задуть свечи. Они взглянули друг на друга.

– Эм-м… – протянул Адриан смущенно и без излишнего красноречия.

– Да?.. – шепнула Садима, соперничая с ним в словоохотливости, и провела по затылку ладонью, чтобы как-то занять руки.

– Гм, – отважно ответил Адриан со всею убежденностью, на какую был способен в текущих обстоятельствах.

– А, – прибавила Садима без определенных знаков препинания, чтобы заполнить паузу.

– Пфух, – подытожил Адриан, вполне довольный получившимся междометием, элегантно завершавшим их диалог, не изменяя его односложности.

Прихотливую беседу сменила тишина.

Наконец юноша первым прыгнул в омут – с головой и со всеми своими желаниями. Он решился сформулировать четкое и искреннее предложение.

– По-моему, в общем, мне показалось, что если вдруг вы хотите, то теперь моя очередь, – сказал он.

Садима посмотрела на него, не понимая. Он приблизился.

– То есть исследовать тебя.

Садима медленно кивнула.

Она села на кровать. Он опустился перед ней на колени и снял ее домашние туфли. Когда рука его нырнула под ее длинную сорочку и коснулась бедра, чтобы скатать чулки, мысли ее растрепались.

Теперь на ней оставалась лишь ночная рубашка. Сам он разделся перед ней так легко! Почему? Она чувствовала, как все ее тело сжимается при мысли, что он снимет с нее и рубашку. И, точно актиния, Садима вдруг собралась в плотный неприступный клубок.

Она корила себя за свой защитный инстинкт. И завидовала Адриану, который так непринужденно переносил наготу на виду. Но, несмотря на досаду, не могла расслабить тело, решившее держать осаду. И теперь застыла, закаменела, замуровалась в тревоге.

Адриан заметил воздвигнутые укрепления. И остановился. Потянулся, зевнул и с шутливой непринужденностью светской беседы спросил:

– Ты, кажется, закрылась, не так ли?

Садима сжала челюсти, кулаки, бедра и пальцы на ногах. Адриан улегся на кровать. Она откинулась рядом, подавленная, в отчаянии от себя самой, и закрыла лицо руками.

– Есть одна мысль, – прошептал Адриан. – Закрой глаза. А теперь с каждым выдохом избавляйся от какого-нибудь органа, пока не опустеешь.

– Опустею?

– Страх сжимает желудок, пробирает до печенок, бежит по извилинам мозга, извивам кишок. Чтобы его извести, надо выставить лишнее вон. Все потроха, все мягкие ткани, пропитанные тревогой. Зачем, скажи, тебе сейчас поджелудочная железа? Давай, выкидывай печень, спинной мозг, диафрагму, желудок, почки, желчный пузырь, щитовидную железу, гортань, пищевод, бронхи, слепую кишку, селезенку. Без них гораздо просторнее, правда?

Адриан называл органы, а Садима чувствовала себя все легче и легче, освобождаясь от гнета тяжелых и громоздких внутренностей. Она была теперь лишь ухом, внимающим спокойному и теплому голосу Адриана.

Ухо Садимы крепилось к пустой и свободной чувствительной оболочке. Избавившись от ненужного, она ощущала в себе освобожденное место, готовое заполниться чем-то другим. Удовольствием. Или – почему бы нет? – возлюбленным.

Адриан дотронулся до ее бедра, поднимая рубашку. Она протянула вверх руки. Он снял рубашку и коснулся ладонью ее кожи. Она заметила, что рука его чуть дрожит. И открыла глаза.

– Я не ищу недостающего, поэтому не знаю, с чего мне лучше начать, – произнес он неуверенно. – То есть я хочу спросить… Может, у тебя есть любимые маршруты? Но если нет, что ж, попробую наугад.

Садима ему улыбнулась. И заметила, что они теперь вдвоем. Страх сбежал окончательно. Она нашла в себе смелость побыть уязвимой. Оказалось, приятно чувствовать себя голой и ни о чем не заботиться. Она откинулась на подушку и закрыла глаза.

Адриан прошептал ей на ухо:

– В первую ночь я спрятал под матрасами мизинец.

Садима вспомнила ту ночь, приятный сон про обхватившую ее ладонь, присказку, которая родилась сама собой радостным утром.

Адриан занес над ней руку. Она затаила дыхание. Прежде чем коснуться ее, он шепнул:

– Не открывай глаза. И скажи, если почувствуешь.

Он провел рукой над предплечьем, едва касаясь тонкого пушка. Садима кивнула: она почувствовала легкую щекотку, и разбуженная кожа откликнулась на нее. Она тихо засмеялась, ведь он даже ее не тронул.

– Зрение, обоняние у человека развиты куда хуже, чем у многих зверей… – прошептал Адриан. – Но из всех животных он лучше всего чувствует прикосновения. Осязание у него тоньше, чем даже у кошек на вибриссах – знаешь, это их усы.

Он пробежал пальцами по ее плечу. Рука его спустилась к округлой мышце. Как бы в напоминание он погладил мышиную спинку. И снова прощупал ее, сперва тихонько, потом с нажимом, зачарованный игрой мускулов, перекатывавшихся у него под ладонью. Он задержался на тонкой локтевой кости, выступавшей на запястье и так ему нравившейся.

– Чтобы реагировать на возбуждения, вся кожа пронизана тактильными рецепторами. Но не всюду одинаково… Есть участки, где их меньше, как, например, спина или ноги.

Он провел пальцами по позвонкам до самого последнего, где и осталась лежать его ладонь.

– Но есть места, где нервных окончаний особенно много.

Садима ждала продолжения.

– На кончиках пальцев, ладонях, ступнях, языке, губах и между ног.

Адриан перечислил их быстро, точно повторял урок.

– Проверим, – сказала она Адриану.

И Адриан проверил.

Садима должна была признать, что учебники анатомии знали, о чем говорили. Под пальцами Адриана целые участки ее кожи пробуждались, возбуждались, заряжались. Ей показалось, что ее тело тоже умеет делиться на части. В горле и бедрах забились волны. Голова исчезла – наверное, отлетела и парила теперь где-то под потолком.

Адриан отстранился, чтобы лучше ее рассмотреть. Его ласковые прикосновения обтачивали тело Садимы, кожа ее порозовела, затрепетала возбужденно и радостно.

– Во вторую ночь я спрятал под матрасом свой глаз, – сказал он.

Садима приподняла голову и увидела в его взгляде себя, желанную. Она знала этот взгляд, потому что грезила о нем тогда, на высокой постели, играла с ним, как с жемчужиной. Взгляд ее обволакивал, обнимал, а там, где он замирал, становясь еще пристальнее, по коже пробегала дрожь.

– А в третью ночь я спрятал свой язык.

Адриан склонился над ней и повел беседу с ее кожей. Кончик языка завязал разговор со впадинкой ключицы. Потом поболтал о том о сем с шеей. Прижавшись лицом к ее коленям, он прочел внутренней части бедер поэму. Затем остановился и поднял голову.

– Не знаю, как ты к этому отнеслась – к частичкам меня в своей постели. Надеюсь, ночи ты провела хорошо. Ты ни за что не хотела сказать мне правду, когда мы играли в ту игру, помнишь?

Садима пыталась перевести дыхание.

– Признаюсь… иногда я бываю закрыта, – сказала она. – Как устрица.

Адриан подумал о жемчужине.

– А теперь? – прошептал он ей на ухо.

Она приподняла голову.

– Теперь?

– Можно я войду?

Садима кивнула.

* * *

Она уснула, прижавшись к нему, наслаждаясь тем, как ее голая кожа касается мягкой и теплой рубашки Адриана. И спала очень крепко.

Наутро она ускользнула прежде, чем он проснулся. Вернувшись в свою комнату, она переоделась и, даже не позавтракав, возобновила поиски.

Она знала, что следовать за кошкой бессмысленно. Не забыла, что Адриан с дворецким перерыли весь замок, каждый его уголок. И все же не желала признавать поражение.

Она вошла наугад в какую-то комнату, открыла шкаф и… изумленно раскрыла глаза. Он весь был заполнен маленькими стеклянными пузырьками с блестящей охряной жидкостью, стоящими друг на дружке. Их было несколько сотен. Садима подбежала к комоду: каждый ящик набит мотками лент так, что того и гляди треснет. В других комнатах она нашла огромные бочки, ломящиеся от позолоченных орехов, горы пшеничных зерен, каждое в три раза больше обычного, и в качестве последней насмешки одна из гостиных была до самого потолка набита сеном.

Замок над ней издевался. Садима могла до старости перебирать пшеницу с ячменем или копаться в сене в поисках иголки. Для такой задачи ей потребовалась бы в помощь целая муравьиная армия.

Круглый столик притопнул ножкой, занавеска заколыхалась как огромный, сотрясаемый смехом живот.

Садиме захотелось разбить все склянки, поджечь сено. Но что толку? Напрасная трата сил. Она села на пол, в унынии обхватив колени руками. Адриан – пленник, а безумный замок над этим потешается.

Спустя какое-то время Адриан нашел ее в той же позе и сразу догадался, что она подавлена. Он сел рядом и запустил пальцы ей в волосы.

Ножки столика напряглись. Занавеска настороженно натянулась. Садима огляделась удивленно. Замок еще ни разу не видел их близости, они были или снаружи, или в комнате Адриана. Теперь он наблюдал за ними и ревновал.

Садима улыбнулась.

Она прильнула к Адриану и с силой прижалась губами к его губам. Ваза разлетелась вдребезги. Садима торжествующе оглядела мебель.

– Ты ее дразнишь, – сказал Адриан, догадавшись.

Садима прошептала ему в самое ухо:

– И выходит неплохо.

Она взяла его за руку и потянула к парадной двери. Подсвечники на стенах кренились, будто пытаясь преградить им путь. Лестница ощетинилась гвоздями. Садима легко обходила препятствия, уводя лорда подальше от материнской власти.

В холле Адриану показалось, что на обоях проступает лицо. Он остановился. Но Садима тащила его за собой, и он в растерянности покорился. Они вышли на крыльцо.

Поднялся нехороший влажный ветер. Садима прижалась к Адриану.

– Уже второй раз ты целуешь меня как дикарка, – сказал он ей тихо.

Она прижалась щекой к его плечу и призналась едва слышным шепотом, что вообще-то не знает, как надо.

– Что ж, я тоже, – сказал он, пожав плечом, к которому она прижималась.

– Да, но вы же лорд. Вам привычно поступать так, будто все на свете вам известно.

Лорд Хендерсон рассмеялся.

– А что, может быть.

Он поднял ее подбородок.

– Садима, положи мне руки на талию, – приказал он нарочито повелительным тоном.

Она положила.

– Придвинься бедрами, – продолжил он тем же голосом.

Она прижалась к нему низом живота. Он закрыл глаза.

– А дальше? – спросила она.

– Дальше, дальше… – проговорил Адриан, переведя дух, – наклони голову.

Он приблизил лицо и прошептал ей в губы:

– Приоткрой рот.

– И?

– И… э-э…

Они поцеловались. Язык скользнул между ее губ. Ее собственный ответил тем же. Руки вцепились в затылок, ладони сжали поясницу. В притяжательных местоимениях больше не было смысла: они уже не знали, где кончается чье тело. Что может быть отраднее, чем забыть вот так, что есть чье, раствориться в другой половине.

Где-то сзади заворчал дымоход. Они не слышали. Адриан зарылся головой в шею Садимы.

Но миг этот длился недолго. Она почувствовала, как Адриан выпрямился. И обернулся на замок.

По фасаду пробежала тень как от пролетевшего облака – если бы на небе было солнце. Но оно было затянуто тучами. Тень спустилась с крыши, углубила впадины окон, выделила карнизы. Фасад замка выражал беспокойство.

– Впервые вижу такое, – сказал Адриан.

Он оторвался от Садимы.

– Я должен идти.

Она попыталась удержать его, но не смогла.

– Она никогда не заявляла о себе так явственно. Возможно, это шанс, – сказал он.

Огромными шагами он ринулся к двери.

Когда она попыталась войти следом, створки забились неистово, словно не пуская ее. Лорд Хендерсон обернулся:

– Останься. Подожди снаружи, я приду за тобой. Я ненадолго.

Он устремился вглубь замка.

Садима ждала в волнении, тревоге и бессилии. Ружье осталось внутри. Переминаясь на крыльце, обхватывая себя руками, чтобы согреться, без своего ружья Садима чувствовала себя жалкой.

Заморосил дождик. Однако Садима не собиралась прятаться под навесом, искать убежища в объятьях ревнивого замка. Она осталась стоять под дождем.

Ливень усилился. Адриан не возвращался. Она решила, что прождала достаточно. На цыпочках она перешагнула через порог. Все было тихо и неподвижно. Первым делом она пошла и забрала ружье. Когда она возвращалась той же дорогой, на плечо ей опустилась рука. Она подпрыгнула.

– Я был заперт, – проговорил дворецкий.

Садима никогда не видела Филипа таким. Никакой непроницаемой маски. Глаза блуждали, голос дрожал.

– Дверь кухни пропала, – продолжал он. – Повсюду была стена. Никогда я такого не видел. Я кричал сколько мог. Долго. Потом внезапно дверь возникла снова.

Он перевел дух и спросил:

– Где лорд Хендерсон?

Садиму пронзило дурное предчувствие. Дворецкий побежал искать хозяина. Она зарядила ружье.

Садима искала в другой половине, когда услышала крик Филипа. Адриан лежал поперек коридора, голова в крови. Дворецкий стоял на коленях рядом. Он оторвал полу разодранной в клочья рубашки лорда и перевязал ему голову.

Садима хотела помочь, но не знала как. Она привыкла заниматься мелкими бедами сестер Уоткинс, а не лечить настоящие раны. Филип поднял своего хозяина на руки и отнес на ближайшую кушетку.

– Вы должны оставить нас, – сказал он Садиме.

– Но… с ним все в порядке? Может, я могу что-то сделать?

– Оставьте нас, – повторил дворецкий сухо.

Садима отошла, но не слишком далеко, чтобы слышать. Через какое-то время до нее донесся шепот двух мужских голосов: Адриан очнулся.

Успокоившись этим, она вернулась к себе в спальню. Близилась ночь. Садима была в полной нерешительности. Опасалась ложиться. Она знала, что Адриан слишком слаб, чтобы приглядывать за ней этой ночью. В нынешних обстоятельствах засыпать было опасно. Она вспомнила, что леди Хендерсон шептала мужу на ухо во сне, пока он не сошел с ума.

Это навело ее на мысль.

Опустить руки

Садима вышла из спальни. Ружье она оставила в комнате, прислонив его к стене. Не спеша обошла замок, время от времени делая вид, будто всюду роется, бросает, снова принимается за поиски. Какую-то часть ночи она ломала эту комедию. Затем изобразила все внешние признаки усталости. И растянулась на диванчике. Она закрыла глаза, стала дышать медленнее и погрузилась в то состояние, что предваряет сон.

Послышался едва уловимый шепот. Что-то вроде тишайшего трепетанья. Наверное, дождевая вода журчала в сточном желобе. Затем напевный шелест. Должно быть, ветер шуршал листвой. И наконец, робкая трель. Женский голос напевал едва уловимую песню.

К счастью, Садима была в полудреме. Она не вздрогнула. Она слушала с той отстраненностью, какую дарует лишь сон наяву.

Постепенно стали проступать слова. Голос говорил: «Ты никто, и делать тебе здесь нечего. Тебе пора уходить. Спасаться».

Садима продолжала играть свою роль. Она как будто внезапно проснулась и огляделась в исступлении и тревоге.

Она уже пробовала бросить замку вызов. Тщетно. Силой ей не одолеть. Тогда она решила взять хитростью. Ей не впервой, она много лет служила у своенравных, но простодушных хозяек.

Голос смолк, сменившись неразборчивым гулом. Садима подошла к решетке небольшой отдушины, внизу стены. Свернулась на паркете в позе зародыша, прижавшись к решетке лбом, и сдавленно всхлипнула несколько раз.

– Мама… – начала она.

И почувствовала, как от этого слова вся мебель напряглась, внимательно слушая.

– Мама меня предупреждала…

Она всхлипнула снова.

– М-м-ма… М-мое дитя-а… – прогудело из отдушины.

Сквозь влажные ресницы Садима разглядела в выгнувшихся прутьях очертания губ.

– Адриану я не нужна. Я уйду. Нужно было слушаться маму, – сказала она. – И ни за что здесь не оставаться.

Железные губы растянулись в довольной улыбке.

– Н-н-нужно всегда слушать м-м-маму.

Леди Хендерсон отвечает ей. Садима ничем не выдала своего испуга.

– Теперь она и видеть меня не захочет, никогда! – продолжала она жалобным голосом.

– Н-н-ну что ты! – воскликнула решетка. – М-мать никогда не бросит свое дитя-а-а.

И ветер откликнулся эхом: «Не бро-о-осит… не бро-о-осит…»

– Может быть… – проговорила Садима медленно.

– Конечно, – поддержал голос.

– Да, мама меня не оставит… – продолжала она. – Когда я болею, она всю ночь сидит у моей кровати. Даже теперь, когда я выросла.

Садима ни разу в жизни не болела. Но она видела, как живут ее хозяева. Ей казалось, что среди господ все очень хрупкие и чуть что укладываются в постель. Поэтому любимое занятие, особенно у женщин – сидеть ночами у постели друг друга.

– Всю ночь, – истово повторил голос. – М-мать сидит у постели сына. Сы-ыну нужна мама. Рядом. Всю ночь.

Садима попала в точку. Она повторила для верности: «Да, всем нам нужна мама». Край гобелена, висевшего на стене возле отдушины, погладил ее по голове. Садима прижала к груди кулак, справляясь с ужасом.

– Да, мама была права, – продолжала она. – Она говорила мне держаться от колдовства подальше.

Гобелен замер.

– Колдовство – не наше женское дело.

В камине вспыхнуло пламя.

– Н-н-ну зн-наешь, дитя, – произнес голос, пыша гневом, – колдовство-о-о – дело тех, кто его понимает. Пол здесь н-н-ни при чё-о-ом.

– Колдовство под запретом, – упорствовала Садима. – А запреты для женщин строже, чем для мужчин.

Окно задрожало от шквала.

– Это изменится, – сказал голос. – Жен-н-нщины покажут, на что способны. И больше не позволят мужчин-н-нам себя наказывать.

Внезапно все смолкло. Огонь в камине погас. Решетка замерла. Комната снова стала холодной и безжизненной.

Садима удивилась. Почему леди Хендерсон ушла так быстро? И что теперь делать? На всякий случай она осталась лежать где лежала, не шевелясь.

– Вставай.

Она вздрогнула. Голос шел не из отдушины. В нем больше не было того ветроподобного завывания. Он был четким, как если бы в комнате находилась живая женщина во плоти.

В лунном свете Садима увидела, как стена вздувается разными очертаниями. Проступила ладонь, давящая на стенную перепонку. Камень разгладился снова. Затем возникло и сразу исчезло лицо, как будто леди Хендерсон силилась воплотиться. В углу обозначились две узкие дырки. Садима присела и узнала ушные каналы. Синие узоры на белой плитке пола расплылись. Из них нарисовались два огромных глаза шириной во всю комнату. Садиме пришлось отпрянуть в угол, чтобы не топтаться на косящих на нее зрачках.

Голос спросил:

– Скажи мне, дитя: что такое колдовство?

Садима поняла: вопрос – это испытание. Она вспомнила сверхъестественные вещи, происходившие в замке на ее глазах, и то, что рассказал ей Адриан. Но если ограничиться этим, ответ ее, вероятно, окажется слишком неполным и наивным. Она закрыла глаза и спросила себя, что она по-настоящему поняла про колдовство. Как ощущает это нутром.

– Колдовство – это внутренняя музыка.

И, поскольку подобное утверждение, едва оно сорвалось с губ, показалось ей слишком смутным и нелепо высокопарным, она уточнила:

– Нужно слушать, как бьется сердце, как течет по венам кровь, как легкие расширяются от дыхания. Это задает мыслям нужный ритм, и тогда рождается фраза, в которой есть некоторая сила. Мне так кажется. Я еще не умею этим управлять.

Это был самый искренний ответ, какой могла она дать. Огромные плиточные глаза смотрели на нее пристально.

Садима подумала, что еще колдовство – это когда у тебя есть собственная кровать-палатка, когда отдаешься в ней грезам, ищешь наслаждения, придумываешь юношу, который смотрит на тебя так, что трепещет кожа, но это она оставила при себе. Это колдовство – ее личное.

– У тебя дар заклинаний, – сказал голос.

Звучал он как будто с уважением.

Садима скромно потупилась, как она часто притворничала перед семейством Уоткинс.

– Ты должна им пользоваться. Разве ты не хочешь иметь больше силы? Стать могущественной женщиной и показать им всем?

– Да, миледи.

– Подойди, – сказал голос.

Садима не имела ни малейшего представления, куда она должна подойти. Она осторожно обошла глаза и встала перед стеной с говорившей отдушиной и ушными каналами.

– Я долго разгадывала тайну философского камня. И под конец нашла, как создавать золото. И этот дар я передам тебе. Представляешь? Все, до чего ты дотронешься, превратится в золото. Вот чудо, не правда ли?

– Да, миледи.

– Дай мне свои руки.

Садима прислонила ладони к теплой стене. Они ушли в нее по запястье, и стена вновь затвердела. Дрожь пробежала по Садиме и сдавила живот. Руки ее были замурованы в камне. Если леди Хендерсон задумала наказать ее, она попалась в ловушку.

Садима сосредоточилась на том, что чувствуют ладони. Видимое часто оборачивалось в этом замке обманом. Она больше доверяла осязанию, чем глазам. Она вся погрузилась в ощущения, которые посылали ей нервы кончиков пальцев. Те, что чувствительнее и точнее кошачьих вибрисс, вспомнилось ей.

Она почувствовала, что запястья ее вовсе не замурованы. Она погрузила руки в плоть, в чье-то тело, как в тот раз, когда свежевала кролика.

– Повезло же тебе, дитя! Знала бы ты, как я щедра! Я передаю тебе огромную силу.

– Да, миледи.

Все они одинаковые, эти господа… Гордятся собой и не могут поставить себя на место другого. Даже делая подарок, они прежде всего радуются собственной щедрости.

Садима вслушалась во внутренний ритм леди Хендерсон. Это было нетрудно: руки ее были в ней. Ритм был прихотливый и неспешный: пульс замка, пульс замурованной в нем женщины.

Садима приготовилась. Она ощутила ладонями некую волну, что вот-вот проникнет в нее через кожу. Мать Адриана произнесла:

– Я дарую тебе золотой дар, дар Мидаса. Скажи, что принимаешь его.

Садима искала заклинание, оно должно было совпасть с ритмом леди Хендерсон. И вот она подняла голову. Вместо ожидаемого «да, миледи» она твердо ответила:

Увы, ваш дар – не дар, а вздор.

Нет, он в меня не вложен – он ложен и низложен.

Слова эти она произнесла в тот самый миг, когда поток вливался в ее ладони. Ее наполнила сила, но не та, какую хотела вложить в нее мать лорда. Садима тут же без труда вытащила из стены руки.

– Что? Ах ты обманщица! Лицемерка!

Дымоход взревел. Огонь вспыхнул так неистово, что каминная полка обуглилась. Леди Хендерсон была в ярости оттого, что ее перехитрили.

Садима выскользнула прежде, чем дверь захлопнется перед носом. Она пробежала коридор, сторонясь предательских складок ковра. Слетела вниз по лестнице, едва касаясь уходящих из-под ног ступеней.

В холле она остановилась, чуть не шагнув в разверзшуюся пропасть. Часть плит исчезла. Ее едва не проглотил подпол. Садима отступила. Оставшаяся плитка крошилась под ногами. Стена за спиной накренилась вперед.

– Стоп!

Это выкрикнул всей грудью Адриан: голова его еще была в бинтах. Он твердо положил ладонь на стену, и та распрямилась. Но тут же с потолка сорвалась люстра и разбилась в считаных дюймах от Садимы.

– Хватит! – сказал он.

И снова его голос разнесся по всему замку, словно был способен сам рождать эхо. Он топнул ногой, и пол вернулся.

– Уходи, – сказал он Садиме.

Девушка выбежала из замка. Она бежала, бежала, пока, задохнувшись, не упала на колени, прямо на землю. Дрожащей рукой она отерла лоб и тут же отдернула ее в ужасе. Взглянула на ладони.

Все, что она делала сейчас, она делала по наитию. Разумеется, ей не нужен был коварный подарок леди Хендерсон. Чтобы все, до чего дотронешься, превращалось в золото! Глупая сила, от которой нечего ждать, кроме несчастной жизни. Садима приложила ладонь к стволу дерева и с облегчением увидела, что оно никак не изменилось.

Однако она догадалась, что волшебный дар не стряхнуть так запросто, словно пригоршню конфетти. Внутри запястья, там, где проходит синяя вена, по которой проверяют пульс, скопился некий запас сил. Там дрожала присвоенная ею власть.

Садима не знала, в чем она заключается. Но сейчас главным было то, что она может пользоваться руками как прежде.

Она встала. Что теперь делать? Садима навострила слух. Снаружи никак не понять, что происходит внутри замка. Подойти ближе она не решалась, боясь вызвать новые разрушения.

Наконец дверь открылась. Темная фигура двинулась к ней в ночи.

Адриан протянул Садиме ружье и ее скромные пожитки.

– Дальше так продолжаться не может, – сказал он устало. – Моя мать возненавидела вас. За что – не знаю.

Садима заметила, что лорд снова перешел с ней на «вы». Рассказать, что произошло между ней и леди Хендерсон, она не решилась.

– Она злится как никогда, – сказал он. – Я не смогу вас защитить.

– Вам не нужно защищать меня, – возразила Садима. – Я могу за себя постоять. Вместе мы сумеем дать отпор.

И в подтверждение своих слов она направилась к замку. И тут случилось нечто поразительное. Стоило Садиме приблизиться, как двери и нижние окна исчезли с фасада. Перед ней была сплошная неприступная стена. Подошел Адриан. Перед ним дверь появилась. Шагнула Садима – и та вмиг исчезла.

– Придется на этом остановиться, – сказал Адриан.

– Я найду решение, – возразила Садима. – Через какое-то время. А пока посплю в конюшне. Завтра вернусь и поговорю с ней. Или придумаю, как усыпить ее внимание, чтобы она меня не узнала…

– Вы ставите нас под угрозу, – оборвал Адриан. – Я не желаю ей зла. Она много страдала, но я еще могу ее спасти, я уверен.

– В таком случае позвольте мне вам помочь. Я…

Адриан опустил голову.

– Садима, вы не нашли недостающей части, – проговорил он тихо. – Вы в этом не виноваты. Вы старались. Теперь мы в тупике. Я не могу отходить от замка. А вы – вы не можете в него войти.

Садима открыла рот, но тут же его закрыла. Она искала возражений, однако исчерпала свой арсенал. Она испробовала силу, испробовала хитрость. И проиграла. Теперь она изгнана из замка Бленкинсоп.

– Я не забыл про наш уговор, – сказал лорд, вновь распрямляясь. – Вы получите денежную компенсацию и рекомендательные письма.

Это были его последние слова, и от них было больнее всего.

С глаз долой, из сердца вон

За неимением лучшего остаток ночи Садима провела в пути. С рассветом она подходила к дому родителей.

Вырастив Маргарет, Мэри и Мэй, мать Садимы поселилась в небольшом коттедже неподалеку от дома Уоткинсов, где продолжала нянчить детей прислуги. Ее все так же звали Няней Рози. Отец Садимы по-прежнему служил егерем при имении.

Садима вошла понурив голову. Мать, вскрикнув, бросилась ее обнимать. Отец, убиравший со стола, вернул на огонь чайник.

– Садима, я так… с тобой… тебя… ты ведь не…

Няня Рози обнимала ее за плечи и никак не могла договорить. Она всматривалась в лицо своей дочки, ища на нем следы ран, травм, потери невинности.

– Ослабь хватку, ей-богу, – проворчал отец.

– Ну, знаешь! И откуда в тебе столько спокойствия… в такую-то минуту!

И вдруг Садиме стало хорошо. Наконец она дома. Она уселась за стол.

Няня Рози была так влюблена в кусок каменного угля, звавшийся ее мужем, что, казалось, никак не могла ему этого простить. Говорила она с ним, исключительно потрясая деревянным половником или погремушкой и хмуря брови. Отец Садимы склонялся к своей крохотной жене на пружинке с невозмутимым добродушием. Время от времени он ловил ее за талию и звучно целовал в щеку, чтобы послушать лишний раз, как она возмущается с удвоенным пылом.

Пока отец поджаривал тосты, к матери наконец вернулся дар речи.

– Знала бы ты, какой поднялся здесь шум да гам… Сначала вернулась миссис Уоткинс, оставив в замке трех дочерей. Представь, как зачесались уже языки! Потом вернулись дочери – пересуды пошли по новому кругу. К вечеру все хватились тебя. И уж тогда-то… Ни дня не прошло, чтобы они не жужжали у меня над ухом. Чего только не наговорили. Что нужно идти за тобой, что ты в опасности, что ты позор семьи…

Няня Рози показала кулак.

– Ох, уж я заставила их поприкусить языки! Сказала, что если миссис Уоткинс может оставить своих дочерей на три ночи с этим человеком и притом ходить как ни в чем не бывало, то с чего вдруг они мне что-то выговаривают! Тогда-то они клювы захлопнули.

Отец кивнул в подтверждение ее слов. Садима почувствовала, как с плеч упал груз, о котором она и не подозревала.

– А потом ты все оставалась в этом замке… Дни шли. Мы с отцом начали волноваться.

Над столом повисла тишина, сотканная из вопросов родителей, из их боязни задеть дочь и даже из надежд увидеть, как она возвращается к ним замужем за лордом (что в представлениях отца, мало разбиравшегося в рангах и обычаях, воплотилось в образе короны на голове дочери).

Садима поняла, что тишину необходимо заполнить. Потому она рассказала им всё по порядку. Описала лорда, замок, как обнаружила в нем колдовство и как пыталась с ним бороться. Утаила лишь то, что никого, кроме нее, не касалось: ее ночи и их с Адрианом связь.

Родители слушали внимательно. Они были знакомы с колдовством, хотя и старались соприкасаться с ним сколь можно меньше. Они знали, что у дочери есть голова на плечах. Потому рассказанное отнюдь не показалось им невозможным.

– Бедный парень, – сказал отец, когда она кончила. – Ты попыталась ему помочь. Это хорошо. Ты вернулась целая и невредимая. Это главное. А теперь нам нужно оставить все это в прошлом. И заняться будущим.

– Да, – согласилась мать, радуясь прагматичному подходу мужа.

Она встала и обняла дочь.

Потом принялась убирать со стола, успокаиваясь от этих простых каждодневных забот. Протирая стол тряпкой, она прибавила как бы себе под нос:

– Колдовство – оно не для нас.

Садиме было интересно, кто такие эти «мы». Женщины, люди их положения или же простые смертные? Ей пришло в голову, что в каждой из трех категорий ей было бы тесно.

* * *

Последующие два дня Садима провела в доме родителей, не решаясь ни выйти, ни подумать о том, что будет делать дальше. На третий день отец объявил ей, что все улажено. Садима вернется на службу к Уоткинсам.

Во время охоты с хозяином отец сумел замолвить за дочь словечко и попросить мистера Уоткинса, чтобы она вновь вернулась к ним горничной. Мистер Уоткинс был человек добродушный, он ценил своего особенного егеря. День выдался погожий и солнечный. Так что он согласился.

Садима никак не могла справиться с унынием, что навалилось на нее после той неудачи. Внутри она оцепенела, и в таком состоянии ей показалось, что проще всего последовать родительским советам и вернуться к знакомой работе.

Узнав от мужа об этой новости, миссис Уоткинс сперва рассмеялась и твердо воспротивилась его решению. Когда же тот не отступился, ее осенило. Она поняла, что вместо того, чтобы изводить мужа, можно изводить Садиму.

Нет, она не стала подговаривать дочерей или прочих слуг. Все делалось молча и постепенно. Поначалу миссис Уоткинс стала доверять Садиме небольшие работы по дому, не входившие в обязанности горничной. Но отказаться, сохранив приличия, девушка не могла. Затем в игру вступили Маргарет с Мэри. Их любимой забавой стало посылать Садиму за чем-нибудь на три этажа вниз. Когда же она поднималась, они немедля требовали новую вещь. Так они заставляли ее бегать туда-обратно, а если она задерживалась, бранили. И под конец отсылали ее, спровадив издевкой по поводу вспотевшего лица или запаха, который им претит. Мэй не участвовала в этом развлечении, но часто смеялась вместе со старшими.

Своим отношением к Садиме Уоткинсы указывали ее место. Вслед за ними и вся прислуга стала вести себя с ней с тем же презрением. Девушки на кухнях пересказывали друг другу пикантнейшие сплетни о ней. Служанки хихикали, когда она шла мимо. Мужчины не пытались скрывать похотливых взглядов. А родителям Садимы то и дело говорилось, что они плохо смотрят за дочерью. Дочь об этом знала и винила себя за это.

С приходом весны у миссис Уоткинс родилась оригинальная идея. Прочисткой каминных дымоходов – а их было пятнадцать штук – займется Садима. Две недели кряду та отскребала сажу, хлопьями падавшую ей на косынку и блузку. И как ни отмывалась она вечерами, под ногтями и в волосах все равно оставалась чернота. Миссис Уоткинс со старшими дочерьми смеялись, когда она проходила мимо вся в золе.

Садима могла бы восстать, хлопнуть дверью, подыскать другое место. Но для этого нужно было все бросить и уехать далеко, потому как здесь даже с рекомендательными письмами лорда Хендерсона слухи бежали впереди нее. А на отъезд у нее не хватало духу.

Иногда, оттирая руки, она останавливалась и рассматривала их. Они были красные, загрубелые, в мозолях. И все-таки она знала: где-то там, в запястьях, таится неведомая сила. Но увы, как ни водила она руками, как ни опустошала себя, ни подыскивала присказки… ничего не выходило.

Вечером она жадно проглатывала ужин. Потом поднималась в жалкую и утлую каморку, в которой жила у Уоткинсов. К счастью, у нее не было времени досадовать на комковатый матрас, жесткое одеяло и храп соседки по комнате, поскольку она мгновенно засыпала тяжелым сном без грез.

* * *

Когда Садима прочищала предпредпоследний камин, грянула новость. Уоткинсам пришло письмо. Приглашение на великолепной бумаге с золотым тиснением. На бал, который лорд Хендерсон устраивает в замке Бленкинсоп.

Сестры Уоткинс встретили новость удивительным образом. Вместо криков, восторженного визга или иных восклицаний они спокойно улыбнулись. Обсудили, когда надо будет подать экипаж, чтобы приехать без опоздания, и разошлись по своим комнатам с мечтательным видом девушек, хранящих тайну.

Разумеется, бал вскоре стал единственным предметом разговоров в Гринхеде. Прошел слух, что в этот вечер лорд Хендерсон представит свою невесту.

Садиме приходилось прикладывать вдвое больше усилий, чтобы казаться равнодушной к этой новости. Вся прислуга с наслаждением пересказывала ей каждую сплетню про лордову невесту. Ей расписывали ее красоту, богатство, титулы. И неважно, что слухи противоречили друг другу, а языки болтали что ни попадя. Женщины говорили, чтобы ее поддразнить, и дожидались слез. Мужчины тешили самолюбие тем, что поучают ее, ставя на место. Садима закрылась в панцирь. Она продолжала работать по дому, глухая ко всему, что творилось вокруг.

Вероятно, по этой причине она не разглядела в поведении сестер Уоткинс первых тревожных признаков.

Однако вскоре их было уже невозможно не замечать. Над домом нависла зловещая тень. Садима начала присматриваться.

Каждый день Мэй улыбалась чему-то, играя тонкой золотой цепочкой, какую носила теперь на шее. Думая, что никто ее не видит, она вытаскивала висящий на ней золотой кулон, целовала его и прятала обратно в корсаж. Мэри же крутила золотое колечко на мизинце. На Маргарет Садима не приметила никаких украшений, но старшая всегда была самой хитрой и скрытной. А расплывшееся по всему ее лицу выражение довольства не предвещало ничего хорошего.

Вызнать что-то Садима могла только у Мэй. Как-то в послеобеденное время, когда младшая сестра отдыхала в саду, растянувшись в шезлонге, Садима подошла к ней. Она несла на плече ковер и перекинула его через ветку, будто бы собираясь выбить пыль. За ним, как за ширмой, никто не мог их увидеть.

– У тебя такой счастливый вид, Мэй, – сказала Садима.

– Ах, если б ты знала! Да, я счастлива, очень счастлива. Но я не должна тебе ничего говорить.

– Конечно, мисс.

– Нет-нет, забудь, что я сейчас сказала.

– Да, мисс.

Садима вернулась к ковру. Мэй не могла больше сдерживаться.

– Садима, пообещай, что ты никому не расскажешь, – прошептала она. – В общем. На балу… Лорд Хендерсон объявит, что я – его невеста! Представляешь?

И Мэй шепотом поведала историю их тайной переписки. Вот уже несколько недель они посылали друг другу письма. Содержание их становилось все нежнее. Они обменялись подарками. И вскоре весь свет узнает об их помолвке.

Мэй в восторге, с пылающими щеками, сжала Садиме руки. Та поздравила ее. И принялась выбивать ковер. Она била с такой силой, что руки дрожали.

Пока Уоткинсы обедали, Садима вошла в комнату Мэй. Найти маленькую картонную коробочку в глубине шкафа труда не составило. Вся переписка состояла на деле из трех писем, расплывчатых и пламенных, за подписью «лорд Хендерсон».

Садима узнала почерк леди Хендерсон – тот же, что был на золе в подвале и на стенках ванны. Что происходит?

Она внимательно перечитала письма. Во втором упоминалось украшение, посланное в знак любви. Леди Хендерсон могла создавать любые золотые вещи. Садиму насторожил такой подарок: Мэй постоянно носила на шее зачарованное золото, и оно, вероятно, околдовало ее. Последнее письмо было признанием. Лорд Хендерсон просил руки Мэй. И прибавлял: «Отдайте же мне свою руку, милая Мэй, хотя нет, не жертвуйте так много. Подарите мне лишь малый кусочек вас, частичку прелестного вашего существа».

Садима почувствовала, как сердце у нее оборвалось. Что отдала Мэй?

Она побежала в комнаты к старшим сестрам. И нашла там те же письма, почти слово в слово. Мэри получила два, Маргарет – одно. Пока что.

Садима вдруг сообразила, что в последнее время Мэй постоянно лежит. Конечно, младшенькая была хрупкого здоровья, но обычно хоть немного бродила по саду, а не лежала в шезлонге. Мэй как раз поднималась к себе в комнату. Садима проследила за ее медленными болезненными шажками.

Мэй упала в кресло.

– Садима! Что ты…

Садима присела перед ней и сняла домашнюю туфлю. Мэй вскрикнула от боли. Нога была замотана бинтами, на которых проступала кровь. Юная девушка отрезала себе пятку.

– Мэй, как ты могла?

– Ах, да разве тебе объяснишь! – воскликнула Мэй с завороженной улыбкой. – Я сделала это ради него. Мы любим друг друга. Это выше твоего понимания.

И прибавила уже резко:

– Я запрещаю тебе говорить об этом! Выйди немедленно, или я велю тебя выставить.

Садима отступила. Она не узнавала свою молочную сестру.

На следующий день Мэри объявила, что у нее мигрень, и не выходила из комнаты. Еще через день она спустилась прихрамывая. Немного погодя настал черед Маргарет.

Садима в растерянности наблюдала, как приближается назначенный бал и как хиреют сестры Уоткинс. Они часами лежали без сил, уставившись в пустоту. Таяли с каждым днем. Лица их осунулись, на них выделялись горячечные глаза с тусклыми зрачками. Играть больше не было необходимости: они действительно стали существами хрупкими и бесплотными.

Садима в конце концов разозлилась. Она тут бессмысленно драит полы, пока сестры Уоткинс глупейшим образом сами лезут в колдовскую ловушку, из признательности и любви отрезая себе по куску ноги. И она, конечно, не могла спокойно закрывать на все глаза. Она должна была разобраться с этим делом.

Настал день бала. Сестры разместились в берлине и уехали. Воздушные платья, подчеркивая их хрупкость, придавали им необыкновенное изящество. Миссис Уоткинс отправилась с ними, гордясь своими призрачными дочерьми, едва переставляющими ноги.

Садима быстро закончила последние труды и побежала к родителям, где оставила ружье.

Няня Рози заподозрила, что дочь что-то замышляет. Она поднялась по лестнице, следя, чтобы ступеньки не скрипнули, распахнула дверь спальни и застала ее за переодеванием.

– Ты идешь на бал! – воскликнула она.

Вопреки ее воле, голос у нее дрогнул от возбуждения. Она не хотела, чтобы Садима рисковала жизнью, и предпочла бы никогда больше не слышать про злосчастный замок. Однако, увидев, что дочь тайком собирается на бал к юному лорду, не смогла сдержать радостного волнения. И сама не заметила, как выпалила:

– Тебе нужно платье! Думаю, мы успеем подшить мое свадебное.

Няня Рози тут же отругала себя за то, что вдруг превратилась в крестную фею.

– Я пойду так, – сказала Садима решительно.

На ней был охотничий костюм.

Материнское сердце заныло от мысли, что дочь пойдет на бал в мужском платье. Зато встала на место голова, и вместо радости она почувствовала тревогу.

– Ты всерьез решила…

Садима взглянула на нее, и Няня Рози поняла, что дочь не переубедить. Запри она ее сейчас, та убежит потом. Она не может вечно держать ее при себе, в тепле и под защитой.

– Ладно, – сказала она, – но я тогда тоже иду.

– Не лучшая мысль, мама. Ты не знаешь, во что ввязываешься.

– Э нет, я знаю прекрасно, ты мне рассказала достаточно. Я отправляюсь в заколдованный замок, где все пошло вверх дном по вине семейки неуравновешенных аристократов, которые сами себя загнали в угол. И расхлебывать все, как всегда, нашему брату.

Садима не нашлась, что возразить на это краткое изложение ситуации.

– Помешать тебе туда идти я не могу, но и ты не заставишь меня сидеть сложа руки, пока сама бросаешься лорду в пасть, – продолжала Рози. – Так что я иду с тобой. Не стоит меня недооценивать. Ты понятия не имеешь, на что способна мать ради своего ребенка.

Последнее замечание подбодрило Садиму.

Но пока мать с дочерью шагали через лес по грязной тропинке, слова эти снова и снова звучали в ушах последней. И стали казаться дурным предзнаменованием, поскольку шли они навстречу леди Хендерсон и ее сыну. Кто знает, как далеко готова зайти мать Адриана? Садима встрепенулась, прогоняя страх, и ускорила шаг.

Няня Рози взглянула на дочь, бодро спешащую сквозь темную чащу, и подумала: «Тени, а Садима рада». Слова сложились сами собой, и она быстро отогнала их, не заметив, что это палиндром. Или, точнее, фраза-оборотень. Если прочесть ее задом наперед, получится другая: «А дара Мидаса и нет». Впрочем, смысла в ней было не больше. Няня Рози никогда толком не прислушивалась к родящимся в голове присказкам. А потому не остановилась. Она ускорила шаг, догоняя дочь.

Железная рука

Рози с Садимой вышли из леса.

Замок Бленкинсоп сиял огнями. Ведущая к нему аллея была заставлена экипажами. Кучеры беседовали меж собой. В окнах бальной залы виднелись силуэты гостей.

Садима знаком подозвала мать. Она надеялась, что сможет проникнуть в замок. Времени прошло немало. Леди Хендерсон наверняка забыла про горничную. А уж этим вечером она явно занята другим.

И действительно, она приблизилась, но замок не шелохнулся. Вместе с матерью они прошли через черный ход. В кухне пусто.

– Нужно найти лорда Хендерсона, – прошептала Садима.

– Что вы здесь делаете?

Обе, вздрогнув, обернулись. За их спинами стоял Филип, старый дворецкий.

Садима смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Рози стояла рядом с ней; она коротко поздоровалась с неловкой улыбкой. Дворецкий вздохнул.

– Идите за мной, – сказал он.

Он завел их в кладовку и закрыл дверь.

– Я больше не понимаю, что происходит, и мне страшно, – признался он.

– Что здесь случилось? – спросила Садима.

– Я говорил вам, лорд Хендерсон готов спасти мать любой ценою. До сих пор его попытки не удавались. Потом появились вы. Ваше пребывание здесь все лишь усугубило. Леди Хендерсон стала бушевать как никогда прежде. Мы не видали такого. Из стен вдруг проступали части тела, как будто она пыталась вырваться, но тщетно. От этого она теряла голову, и сын ее тоже. Я пытался урезонить его, помочь, но он меня больше не слушал. Он, пленник замка, каждый день видел страдания матери. И решил положить этому конец раз и навсегда.

Голос Филипа дрогнул. Он набрал в грудь воздуху.

– Лорд Хендерсон поднялся на крышу. И прыгнул вниз.

Мать Садимы зажала рот ладонью. Садима нахмурилась.

– Самоубийство? Не похоже на него.

– Это было крайнее средство. Он уже все перепробовал. Годами он сносил целые стены, изучал колдовские искусства, пытался общаться с нею. Это была его последняя попытка. Он хотел вынудить мать пустить в ход все свои силы и вырваться из стен.

– Понимаю. Он знал, что она сделает все, лишь бы его спасти.

– И это сработало. Я видел, как он заскользил по черепице. Из трубы вырвался испуганный крик. Потом перевалился через водосточный желоб. Из стены возникли пальцы. Лорд Хендерсон вцепился в них. Пальцы продолжали вырастать из камня и превратились в руку, сперва по запястье, потом по плечо. Но одна рука не могла удержать его. На фасаде проступило встревоженное лицо. Лицо было ни к чему, оно не могло спасти моего хозяина, и все же появилось. Рука слабела… Она выпустила лорда Хендерсона. И тут же возникло туловище, за которое он ухватился. Рука присоединилась к нему, затем появилась вторая, потом голова. Дело оставалось за малым. Наконец из фасада вышло все тело. Леди Хендерсон собственной персоной прижимала к груди сына.

– Так, значит, ему удалось!

– Так я и подумал. Но потом увидел кошку. Она прогуливалась по карнизу, по самой кромке крыши, и наблюдала за происходящим со стороны.

– Дурной знак, – подумала Садима вслух.

– Да. Кошка – это мозг леди Хендерсон. Раз она не исчезла, значит, тело собрал воедино лишь страх – исконный страх потерять сына. Женщина, державшая лорда Хендерсона на руках, не была в целости, как не была и в своем уме. И тогда…

Дворецкий осекся. Потом начал заново:

– Тогда-то я и увидел, как моего хозяина поглотила стена. Леди Хендерсон продолжала прижимать его к себе. Она вновь стала камнем и увлекла его с собой.

– И теперь они оба где-то в стенах? Оба узники?

– Нет, на следующий день я нашел лорда Хендерсона в его постели. Но он не разговаривал, не вставал. Я услышал колокольчик. Звонили из комнаты леди Хендерсон… я побежал туда. Она ждала меня. Целая. Во плоти.

Дворецкий вздрогнул.

– Я… Вы ее увидите. Она здесь. Мне кажется, она каким-то образом завладела волей сына. Как я уже говорил, я перестал понимать, что́ происходит. Нынче вечером замок сам собой осветился, на столах возникла еда. Стали прибывать гости. Я даже не знаю откуда.

Садима рассказала то, что сама знала о приглашениях и любовных письмах.

– Значит, мать пытается расширить свою власть, – сказал дворецкий. – Я узнаю́ юных леди, которые нынче здесь: они проходили предложенное моим хозяином испытание. Полагаю, леди Хендерсон имеет доступ к воспоминаниям сына и пользуется ими.

– Да. Она написала девушкам, с которыми он виделся. Если они отдали ей кусочек себя, то они в ее власти, как Адриан.

– Возможно… Все это выше моего понимания, – сказал дворецкий.

– Она хочет властвовать. Хочет оживить замок, наполнить его людьми.

– Нам не под силу с ней бороться, – сказал Филип.

– Я все же попробую, – ответила Садима.

– А я ей помогу, – прибавила Няня Рози.

Дворецкий повернулся к ней.

– А кто вы, собственно, мадам? Нас не представили.

– Я ее мать, – ответила она, гордо приобняв Садиму.

– Понятно, – сказал Филип. – Словом, сегодня у нас семейный вечер.

Дворецкий вздохнул. Похоже, он не слишком верил, что горничная на пару со своей мамашей одолеют леди Хендерсон.

* * *

Филип провел их в дальний угол бальной залы. Во главе собрания в высоком кресле сидел Адриан. Он был причесан, выбрит и одет изысканнейшим образом. Взгляд у него был пустой.

Леди Хендерсон стояла с ним рядом. На первый взгляд она казалась всего лишь очень молодой женщиной в богатом, расшитом золотом платье устаревшего фасона. Волосы у нее были темно-рыжие, цвета кошачьей шерсти. Но стоило присмотреться получше, как становилось не по себе от мраморной твердости ее лица, от ее ног, словно бы выраставших из пола, как из постамента, будто она была незаконченной статуей.

Мать с сыном находились на возвышении, отдельно от гостей. Гости пили, ели и разговаривали. Они постоянно поглядывали на хозяев, но никто не осмеливался к ним подойти. Все будто слегка оцепенели.

Садима внимательно наблюдала. Леди Хендерсон набирала плотность, Адриан же слабел. Мать питалась силами сына, его воспоминаниями и мыслями. А удерживала она его в своей власти при помощи золота. Прежде она создавала золото и покрывала им все вокруг – стены, растения, – чтобы переделать замок, как ей нужно. Теперь она проделывала то же самое с окружающими. Запястья Адриана сковывали золотые браслеты, удерживая его в кресле, тоже расшитом золотом. На многочисленных девушках в зале были присланные ею украшения.

Садима раздумывала, как же подступиться. И не могла придумать. Рози ободряюще ей улыбнулась. И Садима вспомнила, что она не одна. Что с ней ее мать, подаренное отцом ружье. Если б только привести Адриана в сознание! Втроем им, может, хватило бы силы. Но пока в нем недостает кусочка, он целиком во власти леди Хендерсон.

Садима закрыла глаза. Стала искать присказку-заклинание, которая бы ей помогла. И вспомнила стишок, когда-то сложившийся у нее в голове сам собой, – смысл его она не поняла, и до сих пор он ей никак не пригождался:

Кого хоронят в ямке малой?

Сыночка или кошечку?

Хоронят в ямке, в ямке, повторяла про себя Садима. Может, в парке есть могилы, которые она должна найти и раскопать? Или речь о тесной каморке, где мать замуровали? Нужно искать разгадку там?

И вдруг Садима поняла. Надо было только вслушаться: ямка малая – сыночек – кошечка. Она мысленно представила портрет из будуара: Адриан в детстве, пухлые щеки, ямочка. И тут же – взрослого лорда. Он склоняется к ней, улыбаясь. Чего-то не хватает в его полуулыбке. Ямочка пропала. И Садима знает, где она спрятана.

Она взглянула на леди Хендерсон с вызовом. Сегодня похоронят кошку, темно-рыжую кошку, а не сына.

Садима побежала в комнату, в которой они побывали вместе с Мэй на третий день. Где искали люк и где впервые встретили кошку. Маленькая шкатулка в форме яйца стояла на камине. Садима уже открывала ее. И тогда ей показалось, что внутри пусто. Она не знала, что это-то и нужно искать: пустоту. Ямочку.

Садима встала на цыпочки, взяла шкатулку. Со дна ее, очень осторожно, она зачерпнула крохотную впадинку. И зажала в кулаке. Крепко сжимая кулак, она вернулась в бальную залу.

– Кажется, я нашла то, что освободит Адриана! – сказала она Розе. – Но мне нужно к нему приблизиться.

– Леди Хендерсон от него не отходит, – заметила мать Садимы.

– Вы позволите? – с достоинством произнес дворецкий.

Он исчез и тут же вернулся с двумя подносами и фартуком, который протянул Садиме.

– Ваш наряд… несколько бросок, – пояснил он. – И я бы советовал вам расстаться с ружьем.

Садима с сожалением поставила ружье в угол. Она надела фартук и взяла поднос. Дворецкий расставил бокалы.

– Следуйте за мной, – сказал он.

Садима пошла за ним, держа поднос на одной руке, а в другой сжимая ямочку. Они петляли по зале, приближаясь окольными путями к Адриану с матерью.

Вдруг среди светского щебета гостей прозвучал звонкий возглас:

– Садима?!

Мэй удивленно уставилась на нее. К ней тут же присоединились сестры.

– Что ты тут делаешь? – спросила Маргарет, уже приходя в ярость.

Садима взглянула на помост. Нельзя было, чтобы леди Хендерсон ее заметила. Она поставила поднос на круглый столик и свободной рукой подала сестрам знак говорить тише. Маргарет тут же повысила голос:

– Я сообщу о твоем появлении лорду Хендерсону. Посмотрим, что он скажет.

Она была рада найти повод обратиться к лорду. Но Мэри тоже хотела поговорить с лордом, причем первой. Мэй крикнула:

– Мама! Тут Садима!

На слове «мама» леди Хендерсон обернулась в их сторону. Миссис Уоткинс стремительно приближалась. Садима отпрянула.

Тут Няня Рози на другом конце залы так ловко подтолкнула одного джентльмена, что тот, вскинув руки, упал прямо в чашу с пуншем. Отвлекающий маневр возымел успех. Все обернулись на шум.

Свободной рукой Садима вынула из кармана штанов нож, который всегда там держала, и резанула по воздуху перед Маргарет. Взмах оказался точен: прекрасное платье разошлось на две стороны, подобно пеньюару, явив на всеобщее обозрение исподнее девушки. Та едва успела подхватить полы широкой юбки, чтобы прикрыться, и спряталась за колонной.

Миссис Уоткинс вскрикнула. Но тут же замолкла, едва Садимин нож нацелился на ее прическу. Следует сказать, что миссис Уоткинс была весьма скромного роста. И в этот вечер сделалась выше, зачесав волосы на макушке в прелестный помпон, как раз на уровне ножа Садимы.

– Еще один вскрик, мадам, и я укорочу ваши космы, – сказала ей Садима.

Ошеломленная миссис Уоткинс замолкла. Поскольку Мэри уже поднесла руку ко лбу, Садима, не оборачиваясь, прибавила:

– Мэри, если тебе не посчастливится упасть в обморок, клянусь, я выволоку тебя из залы за ноги на виду у всех.

Мэри опустила руку.

Мэй стояла, прижав ладони к груди. Она не осмелится вмешаться. С ней хлопот не будет. На какое-то время Уоткинсы были обезврежены. Леди Хендерсон больше не смотрела в их сторону.

На другом конце залы Няня Рози творила чудеса. После обильных и витиеватых извинений она сумела просыпать креветки прямо в корсаж дамы по соседству. Садима не теряла времени. Она проскользнула к возвышению с зажатой ямочкой в кулаке.

Когда она была уже в двух шагах, леди Хендерсон повернула к ней свое мраморное лицо. Садима запретила себе отступать. Адриан не шелохнулся.

– Я узнаю тебя, – сказала леди Хендерсон. – Ты – та последняя.

– Да, миледи.

Леди Хендерсон недобро улыбнулась.

– Даже не думай снова провести меня своими слащавыми ужимками. От тебя мне следует избавиться в первую очередь. К сожалению, в воспоминаниях сына я тебя не нашла. Он закрыл от меня кое-какие уголки своего мозга. Как можно что-то скрывать от родной матери?

Садима шагнула вперед.

– Стой! Ты к нам не приблизишься, теперь я остерегаюсь твоих уловок, – сказала леди Хендерсон.

Она протянула руку к гостям.

– На помощь! Эта служанка хочет отравить моего сына! – закричала она.

Тут же все девушки обернулись к помосту. На них были золотые украшения, и они уже отчасти повиновались воле леди Хендерсон. Ближняя к Садиме барышня схватила ее за край куртки. Но она сумела вырваться. И отступила.

Кто-то преградил ей путь. Садима подняла взгляд и узнала Зефиру. Дочь султана схватила ее за плечи. Пока она держала Садиму, подоспели прочие гостьи. Даже Мэй, при всей своей хрупкости, ринулась в общую свалку.

Больше всего Садима боялась потерять ямочку, которую сжимала в кулаке. Поэтому сносила все нападки. Удары посыпались градом. Она слышала смех Зефиры.

Тут подбежала Няня Рози. И с разбегу врезалась в кучу, чтобы проучить негодных кокеток. Уж она-то знала в этом толк, учитывая, сколько благородных поп отшлепала за свою жизнь. Дворецкий сбросил бокалы с серебряного подноса и, орудуя им, как щитом, стал расчищать себе путь в толчее.

Вид трех взбунтовавшихся слуг, портящих праздник, привел всех прочих гостей – отцов и матерей семейств, братьев и кузенов – в изрядное возмущение. Вскоре уже все собравшиеся навалились на них.

Благодаря матери с Филипом Садиме удалось высвободиться. Она раскрыла ладонь. Чтобы не потерять ямочку, она положила ее в рот, спрятав под языком. Та превратилась в маленькую выемку в десне.

Садима расправила плечи, радуясь, что наконец может драться в полную силу. Начала она с Зефиры и задала ей знатную трепку. Затем уже била наугад, и не без удовольствия. Мэй в общей сумятице попалась под руку какой-то дамочке и упала без чувств.

Но Садиму с Филипом теснили числом. У дворецкого вырвали щит. Садима увидела, как несколько мужчин выкручивают растрепанной Рози руки.

От этого зрелища, от лап мерзких джентльменов, схвативших ее мать, от их смеха над ее попытками высвободиться в Садиме забурлила черная злоба. В голове вспыхнули слова, и она выкрикнула их со всею силой:

Золото злое – в золу и в помои!

Ладонь ее стала светиться. В венах билась сила. Но эта сила не превращала все, чего коснется, в золото. Совсем наоборот.

Садима чуть задела браслет оказавшейся рядом юной леди. Золотое украшение превратилось в моток зеленого моха. Девушка наблюдала случившееся с недоумением. Садима тут же схватилась за часы другой гостьи, и они осыпались лишайниками.

Все золото, до которого дотрагивалась Садима, превращалось в перегной.

А вокруг нее сплошь были серьги, ожерелья, диадемы, кольца, обручи, парча, цепочки, портупеи, ордена, броши, шпильки, медальоны, запонки, перстни, брелоки, заколки, камеи, подвески, колье, оправы моноклей, цепочки от часов – все сверкало золотыми бликами.

Дикое веселье охватило Садиму. Она повела ладонью. Все отступили.

Она ринулась в самую гущу. Изящная цепочка превратилась под ее пальцами в вереницу мясистых опарышей. Расшитый золотыми цветами лиф покрылся пахучим компостом. Одна юная особа обнаружила, что на ушах у нее висит по большому грибу. Другая вытряхивала из волос ветки и сучья. Сосед ее истово тряс рукой, пытаясь сбросить с запястья пригревшегося червяка. У другой гостьи колье с подвеской превратились в чернозем и осыпались в пышное декольте, оставив на коже темный пыльный след.

Видя, как состояние их идет прахом, гости обратились в паническое бегство. Освободившиеся от зачарованных украшений претендентки последовали за толпой. Бальная зала опустела. Филип и Няня Рози, переводя дух, подбежали к Садиме. Втроем они двинулись вперед, к Адриану и его матери. На ее мраморном лбу обозначились едва заметные складки – знак величайшей ярости.

Леди Хендерсон ринулась на Садиму, вскинув руку. Паркет на помосте пошел волной, будто неся ее. Рози встала перед дочерью, заслонив ее собою. Приняв на себя удар твердой, точно камень, руки, она отлетела в угол вместе с Садимой. Обе покатились по полу.

Рози запыхалась, но не выпускала дочь, чтобы та не подставилась под новый удар. Леди Хендерсон, проскользив до них, замахнулась снова, но остановилась.

– Ты! – сказала она Рози. – Встань, чтобы я тебя рассмотрела.

Та с трудом поднялась на ноги.

– Понимаю, – сказала леди Хендерсон. – Ты защищаешь свое дитя.

– Всегда, – ответила Рози, вытирая кровящую губу.

Леди Хендерсон прижалась лицом к лицу кормилицы и принюхалась.

– Всю жизнь, – проговорила она задумчиво, – всю свою жизнь ты заботилась о детях.

Леди Хендерсон опустила руку.

– Я не причиню вреда такой как ты. Но мое дитя вы не получите. Вы не отберете у меня сына.

Садима встала. Она вдруг поняла, чего леди Хендерсон хотелось бы больше всего на свете. Действовать нужно было быстро.

– Адриан запер от вас воспоминания, чтобы вы не узнали, – сказала она.

– Не узнала что? – спросила леди Хендерсон.

– Что я жду от него ребенка.

Няня Рози раскрыла рот. Леди Хендерсон – глаза. Пальцы у нее задрожали: она сгорала от желания схватить и прижать к груди малыша. Крохотного, новорожденного, вылитую копию сына! Рука ее потянулась к Садиминому животу, как будто можно было вырвать плод и убежать с ним.

– Нам вас не одолеть, – сказала Садима, заметив эту жадную дрожь. – Поэтому я оставляю вам Адриана. А сама пойду своей дорогой. У меня останется ребенок. Этого мне хватит. Но прежде чем я уйду, пожалуйста, позвольте мне поцеловать Адриана в последний раз.

Мать, еще не придя в себя, в дурмане от жажды завладеть малышом кивнула.

Садима побежала к креслу, пока та не передумала. Адриан силился проснуться. Веки его моргали, руки сжимались в золотых браслетах, державших его, как кандалы. Когда Садима была уже рядом, леди Хендерсон, которую вновь захлестнуло недоверие, приказала:

– Руки за спину! Или ударю.

Садима сцепила за спиной руки. Она наклонилась к Адриану. Ладони ее были слишком далеко, чтобы коснуться золотых браслетов и освободить его. Леди Хендерсон следила за ней.

Она коснулась губами губ юноши. Он приоткрыл рот. Кончиком языка Садима подхватила с десны спрятанную там ямочку. Затем скользнула языком меж его губ и прилепила ямочку к щеке. Ямочка получилась обратная – вмятинка на внутренней стороне щеки. Но это было неважно. Потому что недостающая часть вернулась на место. Она находилась между мышцей скуловой кости и слезным каналом. Без нее Адриан не мог улыбнуться до конца и не мог выплакать всех слез. Когда ямочка вернулась, все вновь заработало как надо. Юноша опять стал целым. Садима это почувствовала и кончила поцелуй, довольно прижавшись губами к губам возлюбленного.

Адриан открыл глаза. Взгляд у него был ясный и решительный. Он разом освободился, отделив от предплечий кисти, чтобы выскользнуть из браслетов, и тут же вернув их назад. И встал перед матерью.

– Не смотри на меня так, сынок, – сказала она. – Ты же знаешь, я хочу для тебя только счастья.

Пол задрожал по воле леди Хендерсон. Адриан присел и твердой рукой хлопнул по нему: половицы вмиг успокоились.

Мать раскинула руки. Камни сорвались с потолка и стали падать на них. Филип схватил отнятый у него поднос и укрыл им Рози. Садима отпрыгнула в сторону. Сама не заметив, она коснулась спиральной колонны, целиком из золота. Та стала медленно трухляветь. Потолок пошел трещинами.

Замок рушился на глазах. В гневе леди Хендерсон окончательно вырвалась из него. И стены причудливой конструкции, больше не поддерживаемые ею, начали обваливаться.

Садима бросилась к Мэй, по-прежнему лежавшей на полу без сознания. Она подняла ее – невесомую – и вынесла из замка наружу. Там гости как могли поддерживали друг друга в беде. Перевязывали ссадины, поправляли прически, приводили в чувство после обмороков и нервных срывов из-за утраты любимого колечка.

Раздался грохот осыпающихся стен. Сплоченность гостей рассыпалась так же. Каждый прыгнул в свой экипаж, побросав подслеповатых двоюродных теток и обездоленных внучатых племянников.

Зефира, прихрамывая, забралась в свою коляску. Садима отнесла Мэй к берлине Уоткинсов и вместе с кучером уложила ее на скамью. Миссис Уоткинс собрала оставшихся дочерей, запихнула их в карету и захлопнула дверцу перед носом Садимы. Более милосердный кучер протянул ей руку. Садима помотала головой.

Земля под ними задрожала. Это рушились подвалы. Лошади беспокойно всхрапывали. Кучер щелкнул кнутом, и Уоткинсы – мать с дочерьми – унеслись прочь, прижимаясь друг к другу и твердо решив теперь уж точно никогда не возвращаться в замок Бленкинсоп.

Садима огляделась. Ее мать с дворецким укрылись на опушке леса. Они звали ее, махая руками. Но она и им помотала в ответ головой.

Садима ринулась в скрипящий и осыпающийся замок. Лавируя меж крошащихся стен, падающих кусков потолка, зияющих дыр в полу, она звала Адриана.

Она нашла его на втором этаже. Леди Хендерсон сжимала сына в объятьях. Золотой узор на плитках пола вился змеями. Они оплели щиколотки Адриана и взбирались выше по икрам. Садима бросилась к нему.

И едва не угодила в разверзшуюся под ногами воронку. Золото уже ползло по бедрам юноши и скоро сдавит его торс. Садима обежала провал.

Вдруг целая перегородка ударила ее наотмашь. Она почувствовала, что все заволакивает пеленой, и из последних сил старалась не потерять сознания. Но тщетно. Все померкло.

Адриан задыхался. Грудь сдавило тисками, и тиски уже подбирались к шее. Мать душила его в объятьях. Краем глаза он видел, как Садима лишилась чувств. Потом уже не видел ничего: глаза застилал туман. Он в свой черед попытался удержаться от обморока.

Но не смог. И к лучшему, ибо таким образом создалось невыносимое напряжение. Итак: оба наших героя потеряли сознание.

Вдруг леди Хендерсон вскрикнула. Кошка прыгнула ей на лицо и оцарапала щеку.

Чтобы защититься, она ослабила хватку. Кошка бросилась на нее снова. Адриан стал понемногу приходить в себя. Наконец он увидел всю правду. Он понял, что мать его погибла безвозвратно. Она боролась сама с собой. Кошка, воплощавшая разум, восстала против ее тела, движимого слепыми чувствами. Им никогда не соединиться вновь.

Воспользовавшись ситуацией, Адриан высвободился из золотых пут. Он подхватил Садиму и с нею на руках побежал между обломков прочь из замка, оставив мать сражаться с собой. Едва он очутился в парке, как крыша осела.

В этот миг Садима и решила прийти в чувство. Они вместе смотрели, как замок рассыпается в крошку.

На одном из этажей оплетенный золотом шкаф для диковинок распался на части. Из каждого ящичка посыпались пальцы ног, зубы, пятки и прочие кусочки юных влюбленных девушек, собранные леди Хендерсон. Все они естественным образом вернулись к своим хозяйкам. И напрасно они этому удивлялись: любовные терзания калечат нас не навсегда. Так что девушки смогли вернуться к поискам мужей в целости и сохранности. Чтобы потом отдать и тело, и душу скверно выбранным равнодушным супругам.

Замок окончательно разрушился. От всего, что мать возвела колдовством и уснастила золотом, остались лишь пустошь и пыль. Устояли только фундамент и самые старые части замка Бленкинсоп, которых она не касалась.

Когда все смолкло, Адриан подбежал к руинам. Он поднимал камни, лихорадочно рылся в обломках. Под упавшей балкой он нашел кошку: шерсть была вся в крови и пыли. Еще немного, и она испустит дух.

Садима тоже рылась в развалинах, ища другие части. Но не нашла ничего, похожего на тело. Зато ее руки с той же легкостью, с какой достали из шкатулки ямочку, собирали клочки воспоминаний и чувств. Она поспешила сложить их в корзинку, пока они не разлетелись, и поставила ее рядом с кошкой. Адриан направился к лужайке. Беседка повалилась, но колодец был цел. Он спустил в него корзинку. Край колодца вздрогнул в последний раз, и до них донесся прощальный шепот. В этой ямке мать наконец успокоилась навсегда.

* * *

Садима в изнеможении повалилась на землю. Адриан рухнул подле.

– Спасибо, – сказал он.

И, чуть погодя, прибавил:

– Ты ведь не беременна, верно?

– Разумеется, нет.

Филип заметил их издали. И хотел побежать к ним. Но Няня Рози удержала его.

Тут довольно было и взгляда. Рози смотрела на них обоих, как растянулись они на лужайке, и близкие, и далекие сразу, и без труда догадалась, что дочь рассказала ей не все. Дворецкий взглянул на нее в возмущении. Никто еще не мешал ему заботиться о своем хозяине. Даже оживший и опасный замок не прогнал его. Но, поглядев на Няню Рози, он сдался. И неохотно пошел за ней следом, в гущу деревьев.

Адриан потрогал языком щеку изнутри. Наконец-то он чувствовал себя целым впервые за долгое время. Но вместе с тем внутри у него будто все перемешали. Он снова потерял мать, на этот раз бесповоротно. А заодно чуть не лишился Садимы по собственной глупости, из-за чего кусал локти. Он очень боялся потерять и ее навсегда.

Адриан придвинулся к ней. Она отстранилась с усталой злостью.

Тогда он стал упорствовать, извиняться, объясняться.

Садима закрылась, свернулась в клубок на лужайке, повернулась к нему спиной. Адриан в пыльных и липких лохмотьях прилег сзади и стал нашептывать ей в затылок. Он шептал, что со своими испытаниями был полным дураком. И чуточку упрямцем. Что нужно было ее слушаться. Что он слишком привык все делать сам где-то примерно всю жизнь. И что он хотел бы, чтобы это изменилось. Что он питает безумную, возможно, надежду, но – как знать – вдруг кто-нибудь теперь сможет быть с ним рядом. Он как раз знает кое-кого, кто прекрасно бы справился. А если Садима так ненавидит лордов, наверняка он найдет способ податься в конюхи. Замок его в любом случае рухнул. Так что он теперь может спокойно решиться на все, чего она от него ни потребует. К примеру, он мог бы, если ей вдруг придет в голову такая прихоть, – он мог бы выучиться охотиться. Или танцевать. Или петь? А еще он отлично умеет рассказывать смешные истории. Словом, это он говорит к тому, что был бы счастлив сделать все, что угодно, чтобы ей понравиться. Даже если это ни к чему не приведет. Даже если в конечном счете она поймет, что он ей не подходит. Никаких обязательств с ее стороны. Он будет рад, если она позволит ему попробовать. К тому же она точно не пожалеет. Он правда знает много смешных историй. Еще он мог бы научить ее тому, что знает о колдовстве. Или нет, если она не хочет. Вообще, она отлично справляется и без него. Лучше, чем он. Ах да, и вообще-то он ее любит. Правда-правда. Настолько, что ради этого стоит вернуться к прямой речи.

Так что он придвинулся еще и прошептал за самым ее ухом:

– Вообще-то, Садима, я тебя люблю. Правда-правда.

Что было совершенно коварной уловкой, поскольку после подобного признания невозможно ничего не ответить. Потому Садиме волей-неволей пришлось проворчать, что она – она его ненавидит.

Услышав это, Адриан испытал бесконечное облегчение. Он понял, что на какой-то миг и вправду испугался остаться без матери, без замка и без Садимы.

Которую теперь прорвало, так что она продолжала, распаляясь. Он отверг ее помощь! Отослал ее из замка! И главное, хорошеньких дел наломал в ее отсутствие! Пока она, между прочим, дымоходы драила!

Адриан слушал ее, улыбаясь. Если повезет, возможно, он отыщет в развалинах относительно целый фарфоровый сервиз, чтобы она на нем потопталась. Он сел и размял ноющие плечи.

– В любом случае, выбора у тебя нет, – сказал он. – Ты справилась с последним испытанием. Так что, если верить сказкам, мы должны немедленно бежать в церковь.

Садима вскочила: глаза ее пылали. Он замер: сердце его забилось. Повисла тишина.

– Адриан, положи мне руки на талию, – наконец приказала Садима.

Он поспешно встал, поскользнулся, встал снова и обнял ее.

– Придвинься бедрами, – продолжала она тем же тоном.

Он прижался к ней низом живота.

– Наклони голову и приоткрой рот.

Он опустил подбородок и коснулся лбом ее лба.

– А дальше? – спросил он.

Она поцеловала его. А потом шепнула в ухо:

– Хорошо. Готова подумать.

– Подумать?

– Выходить ли за вас, милорд. Может, я соглашусь. Посмотрим. Наверняка не обойдется без испытаний.

Эпилог

– Мама, мама, скажите! Они поженились, и у них было много детей?

– Глупышка моя! Когда вы усвоите наконец, что не стоит верить сказкам? И счастье, да будет вам известно, вовсе не в количестве детей, а скорее в их качествах.

– Пфух…

– Ну будет, не дуйтесь… Пускай, раз вам так хочется: они были счастливы. И, безусловно, поженились. И, готова поспорить, отправились в путешествие, а потом вернулись в Бленкинсоп, чтобы восстановить имение.

– Так как же, были у них дети?

– Дались вам их дети! Хорошо. У них родились дети.

– Девочка и мальчик! Оба светловолосые!

– Радость моя, ну что мне с вами делать. Какая разница, были они светловолосые, безволосые или вовсе безногие? Главное вот что. Одна из них брала с собой в хорошую погоду крампет с маслом и шла навестить бабушку. Но не через лес, к бабушке Рози, издеваясь по пути над волками. Нет. Она бежала на лужайку в парке и усаживалась там возле колодца. Это было ее маленькой тайной: она обнаружила, что на дне колодца прячется другая ее бабушка. И чему удивляться? Ей это показалось вполне естественным. Часы напролет девочка беседовала с плеском воды, а вода рассказывала ей свои секреты. Про охоту и про любовь, про мизинцы, про жемчужины, про уши и подушки, перины и золото.

Кусочки благодарностей

Книга многим обязана:

– чуткому носу, острому глазу и твердому плечу Вероники;

– золотым рукам Маялен и руке мастера Лоры;

– все прозревающим глазам Брюно и подмигивающим – Анри, который оставил на полях рукописи искуснейшую анаграмму[1];

– распростертым объятиям всей команды издательства Ecole des loisirs, трудившейся не покладая рук;

– ясной голове Роксаны;

– книготорговцам, из чьих уст о книге узнают другие;

– добрым сердцам блогеров;

– чувству локтя в семье и среди друзей.

Спасибо всем этим частичкам тел, сердец и душ, которые, собравшись вместе, подарили жизнь этому роману… «Он живой!»

доктор Франкенштейн Флор Веско

Переводчик благодарит ALCA за поддержку и возможность работать над книгой в резиденции Шале Мориак (Франция, Новая Аквитания, г. Сен-Семфорьен).

Pour ce projet, Timofei Petukhov a reçu le soutien d’ALCA, dans le cadre des Résidences d’écriture du Chalet Mauriac, propriété de la Région Nouvelle-Aquitaine, à Saint Symphorien.

Примечания

1

À une drôle de magie d’or… Lord adore image de nue («Вот магии дар на золоте… и милорда зовет нагота»).

Content

Флор Веско
Золото, перина и ночная чертовщина

Пролог

Длинные языки

Кость в горле

Длинные руки

Кивок головы

Поджатые губы и злые языки

С ног на голову

Гусиная кожа

Без задних ног

У стен есть уши

Крепкие поджилки

Наставить нос

Взять в свои руки

Не чуя ног

До мозга костей

Кожей к коже

Опустить руки

С глаз долой, из сердца вон

Железная рука

Эпилог

Кусочки благодарностей

Примечания