Анн-Гаэль Юон

Палома

Переводчик Елена Рубцова

Редактор Екатерина Иванкевич

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Елена Кунина

Арт-директор Ю. Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Мари Стимбирис, Анна Кондратова

Верстка М. Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Editions Albin Michel 2020

International Rights Management: Susanna Lea Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Моей матери

Я верю в розовый цвет. Я верю в то, что лучший способ сжигания калорий – это смех. Я верю в поцелуи, много поцелуев. Я верю в то, что нужно быть сильной, когда кажется, что все идет не так. Я верю в то, что счастливые девушки – самые красивые. Я верю в то, что завтра будет новый день, и я верю в чудеса.

Одри Хепберн

1

Мoлеон, наши дни.

На твой портрет я наткнулась в газете. У меня перехватило дыхание.

Это произошло в парикмахерской – вокруг болтали посетительницы, гудели фены. А я рассматривала твою фотографию, держа газету в дрожащих руках. Поварской колпак. Фартук. Мое сердце бешено колотилось, казалось, оно сейчас разорвется. Твой взгляд, твоя улыбка. Какой же ты стала красавицей!

«Лиз Клермон, любимый шеф-повар французов!»

Я проглотила интервью одним махом, не дыша. И тут же начала перечитывать, желая убедиться, что это правда. Журналистка осыпала тебя похвалами. Речь шла о твоем участии в жюри телеконкурса «Колпак шеф-повара». Судя по ее словам, я была единственной, кто не смотрел эту передачу. Правда, у меня и телевизора-то нет. Что ж, сначала ты покорила наши сердца, а теперь стала настоящей знаменитостью.

Сидя с бигуди на голове, я плакала.

Последний раз я видела тебя перед домом мадемуазелей. Четырехлетняя девочка с плюшевым мишкой в руках. Я помню все так, будто это было вчера: твое заплаканное личико за окном автомобиля, увозящего тебя прочь… Тогда внутри меня что-то оборвалось.

До сегодняшнего дня я не знала, что с тобой стало. Улучив момент, когда парикмахер отвернется, я вырвала из газеты страницу.

Потом были долгие ночи без сна. Мне вспоминался твой смех, наши поездки на баскское побережье, твои песенки, поцелуи на ночь. И твоя маленькая ручка в моей руке.

Я так скучала по тебе, моя Лиз.

Наверное, тебя удивит моя фамильярность. Полагаю, ты ничего этого не помнишь. И уж точно не помнишь меня.

Сидя в одиночестве на кухне, я задавала свои вопросы луне. Что ты знаешь о своем происхождении? Нужно ли тебе рассказать? Или лучше схоронить все это в дальнем уголке моей памяти? Что бы ты сказала, узнав правду?

Я подумывала сесть на поезд до Парижа. Представляла, как пошла бы обедать в твой ресторан и, может быть, даже осмелилась бы поздороваться с тобой. Но потом я отказалась от этой идеи. Что может быть общего у такой знаменитости, как ты, со старухой вроде меня?

Мое имя тебе ни о чем не скажет. Мое лицо и подавно.

Эти вопросы не дают мне покоя, и нет никого, кто помог бы найти на них ответы. Вот она, драма старости: мы остаемся один на один со своими сомнениями, а звезды не слишком-то разговорчивы. Поэтому сегодня вечером я решила написать тебе. Рассказать свою историю, которая отчасти и твоя. Не потому, что я стара. Не потому, что кроме меня уже больше некому. Не ради истины. Но во имя нежности и мужества.

Мадемуазели бы тобой гордились.

2

Все началось, когда мне было пятнадцать лет.

Все, что произошло в моей жизни, стало возможным благодаря Альме. Она – начало всего. И конец тоже. Альма – моя сестра, на год старше меня. Большие карие глаза, заразительный смех, губки-ягодки. Я же была худой, смуглой, с глазами олененка и вечно спутанными волосами. Сказать, что Альма была для меня всем, а я была всем для нее, – ничего не сказать. Она была мне не просто сестрой. Она была моим солнцем. А также луной, звездами и всеми планетами, вместе взятыми.

Мы жили в испанской деревушке в самом сердце Пиренеев. Забытый Богом уголок, о котором ты, Лиз, наверное, никогда не слышала, – и мало что потеряла. Пара продуваемых ветром мощеных улочек, крыши с крутыми скатами и мрачная церковь – больше в Фаго не было ничего. Жители стремились оттуда уехать. Но куда? И с чем? Деревенским девушкам удавалось вырваться оттуда на зиму. На языке у них было только одно слово: Молеон. Все они ждали осени, чтобы отправиться во Францию на фабрику по изготовлению эспадрилий. Пешком перебраться через горы и провести зиму в Cтране Басков, чтобы заработать немного денег. Стать «ласточкой», как называли тогда сезонных работниц из Испании, и рискнуть жизнью ради узелка с приданым.

Нам с сестрой подобные мысли никогда не приходили в голову. Мы мечтали о приключениях, но к такому долгому и опасному путешествию были не готовы. Я хромала из-за перенесенной в детстве болезни. Что мне было делать в горах с больной ногой? И как оставить бабушку? Нашу Абуэлу. Она вырастила нас, окутала своей любовью и нежностью. Бабушка работала прачкой в гостинице в соседней деревне. Пока она стирала, нам удавалось что-нибудь перехватить на кухне. Мы с сестрой были лишены многого, но только не любви.

Фаго – это был совсем другой мир, Лиз. Бедный мир, но он наш. Я и представить себе не могла, что уеду оттуда. Но когда Абуэла заболела, у нас не осталось выбора. Она хотела отправить меня к своему брату. Альма могла бы устроиться горничной. Расстаться с Альмой? Эта мысль наводила на меня ужас. Моя семья состояла из больной бабушки и сестры. Как жить без них?

И вот однажды вечером я выдвинула эту безумную идею. Там, за горами – Франция. Мастерские по изготовлению эспадрилий и возможность заработать деньги на лечение Абуэлы. Мы позаботимся о ней, как она всегда заботилась о нас. Мы вернемся весной с деньгами, которых хватит до следующего года. А там будет видно.

Простой план. Заманчивый. И рискованный.

Альма колебалась. Говорила, что Франция далеко, дорога туда опасна. Не лучше ли остаться с Абуэлой? Я настаивала. Шесть месяцев пролетят быстро, что мы теряем? Впереди нас ожидали свобода, легкие деньги и приключения! Рассказывали, что в Молеоне по воскресеньям на площади устраивают танцы, а французы просто красавцы. Конечно, у нас не было ничего общего с теми девушками, что отправлялись за кружевами для своего приданого, но мы будем вместе, так что бояться нечего.

Мой энтузиазм взял верх над сомнениями сестры. Ради меня Альма была готова на все. Вот как мы решились на путешествие во Францию, Лиз. Так все и началось.

3

Шел 1923 год. Первые дни октября принесли с собой морозный воздух. Девушек собралось не более десяти – все в черном, обутые в эспадрильи, с длинными косами, перекинутыми на грудь и перетянутыми темными лентами. Большинство из них отправлялось в путь впервые. Самой старшей, Кармен, исполнилось семнадцать, и для нее это было уже третье путешествие. Все, что нам было известно о Молеоне, мы узнали от нее. В прошлом году Кармен привезла оттуда простыни, кружева и фарфоровый сервиз. Достаточно, чтобы у всех ее подруг заблестели глаза. Ее широкие бедра и полная грудь резко выделялись на фоне худеньких фигур совсем юных девушек, кутавшихся в свои пальто.

Наше появление вызвало ропот и хмурые взгляды. Нам были не очень-то рады. Деревенские девушки нас не любили, но здесь всем заправляла Кармен. Она приветственно кивнула нам, чем заставила всех замолчать. Ее мать когда-то дружила с нашей. Может быть, та попросила свою дочь присмотреть за нами?

– Будет холодно, – только и сказала Кармен.

Рядом с девушками стоял, опираясь на палку, молодой человек в черной шляпе.

– В путь! Нельзя терять времени, – заявил он и, схватив веревку, которой был привязан мул, зашагал по дороге. Вдали, за горами, в светлеющем небе разгорался рассвет.

Девушки начали петь. Мои мысли устремились в Молеон. Накануне я поделилась нашими планами с учительницей. Она обеспокоенно нахмурилась: неужели нет другого решения? А потом грустно, понимающе улыбнулась. Последний день занятий вместо задач и диктантов она посвятила молитвам.

– Господи, защити Розу и Альму там, за горами, и сделай так, чтобы они к нам вернулись.

Наша группа обогнула кальверы и вошла в долину Ронкаль. Деревни у подножия гор были окутаны туманом. По дороге к нам присоединились несколько девушек из близлежащих деревень, иногда в сопровождении брата или отца. Разговоры становились все тише и тише. Перед нами простирался лес.

Густой воздух. Замерзшая земля. Пугающие тени. Я боялась волков, диких зверей, но твердо решила не показывать страх. Стиснула зубы. Ведь эта экспедиция была моей идеей.

Мы начали подъем в гору. Идти пришлось по мокрым и скользким камням, с громоздкой поклажей. У меня в узелке было немного стручковой фасоли. У сестры – три килограмма белой фасоли и козье мясо. На руке у нее висела небольшая деревянная скамеечка, которая служила нам сиденьем во время остановок.

Я изо всех сил старалась не отставать. Тащила свою больную ногу, словно ядро на цепи. Но все же время от времени я ловила на себе обеспокоенный взгляд Альмы. И тогда я удваивала усилия, пытаясь держаться в начале процессии. Так впереди меня оказался он.

Паскуаль.

Я внимательно рассматривала его широкие плечи, темные волосы на затылке. Когда он обернулся, проверяя, не отстала ли группа, мое сердце забилось быстрее. От изгиба губ до светло-зеленых глаз, от изящных рук до точеных скул – все в этом юноше, казалось, было создано каким-то божеством, ценителем красоты и идеальных пропорций. Альма и Кармен захихикали. Покраснев, я еще прибавила скорости и обогнала молодого пастуха, чтобы оставить их позади.

Так проходили долгие часы. Дубовые леса сменялись долинами и возвышенностями, щебетали ласточки. Уставшие, иногда они останавливались, усаживались на скамеечки группами по четыре–пять человек и отдыхали. Мыслями все были далеко, по ту сторону гор, где их уже ждали чудесные подарки и кружева, – Молеон был их маяком в ночи. В один из таких привалов Альма, Кармен и я оказались рядом с Паскуалем. От усталости мы валились с ног. Даже моя сестра приумолкла.

– Хочешь?

Он протянул мне полупустую кожаную флягу. Едва я надавила на нее, как струя едкой жидкости брызнула мне в рот. Хоть вино и обжигало гортань, я была рада, что Паскуаль обращается со мной как с взрослой. Я села на скамеечку и в подсознательном порыве кокетства спрятала больную ногу под платье.

Мы смотрели на тяжелое небо, обезглавившее Пиренеи. Этот горный пейзаж окружал меня с рождения, но никогда не надоедал. К запахам земли, листьев и камня, примешивался сладковатый аромат нигрителлы. Набравшись храбрости, я задала Паскуалю вопрос, который прозвучал строже, чем мне хотелось:

– А ты куда направляешься?

– В Аргентину.

Он достал перочинный нож, отрезал кусок манчего и протянул его мне – плотный и нежный, с орехово-сливочным вкусом. В животе у меня заурчало от голода. Я позволила сыру растаять на языке. В семье Паскуаля было девять мальчиков. Работников хватало, а вот денег – нет. Но на военную службу никто не стремился. Пастухи сотнями отправлялись на заработки в Америку. Будущие богатые дядюшки.

– Я дойду с вами до Франции, а потом отправлюсь на побережье.

Мысли о море придали его глазам особый блеск. Паскуалю исполнилось двадцать лет, он уже был мужчиной. Самым красивым парнем, которого я когда-либо видела. Хотя в то время я видела их не так уж много.

В воздухе аромат елей сменился запахом дрока. В небе над нашими головами медленно кружил стервятник.

– Надо идти, – бросил Паскуаль.

Мы снова двинулись в путь. Дорога была покрыта льдом, а чуть выше и вовсе исчезла под грудой снега. Я шла молча, прислушиваясь к разговорам старших, как вдруг моя хромая, плохо обутая нога заскользила по каменистому склону. Паскуаль поймал меня на лету.

– Осторожней! Здесь опасно!

Тепло его руки ненадолго задержалось на моем рукаве. Я задрожала. Перед нами лежало ущелье. Широкую зияющую пропасть пересекал подвесной мост.

– Мост через преисподнюю… – пробормотала Альма, вцепившись в мою руку.

Ходили слухи, что в этом лесу живут эльфы. Абуэла рассказывала нам с сестрой всякие легенды, так что мы, задув свечу, еще долго не могли заснуть. В моем воображении промелькнула череда диковинных сказочных существ. Мне послышался вой, казалось, в кустах кто-то шевелится.

– Не смотри вниз, – шепнула мне Альма.

Я, конечно, тут же ее ослушалась. И закричала. Ущелье выглядело бездонным. Его пустота манила.

Какой-то звук вывел меня из ступора. На другой стороне моста появились несколько человек, кто-то из них держал в руке зажженный фонарь. Трое мужчин и сгорбленная женщина – крошечный силуэт на фоне лесной зелени. У нее была странная шаркающая походка. Когда она подошла ближе, я разглядела растрепанные волосы и неподвижную руку, которую она крепко прижимала к груди, словно ребенка.

Женщина остановилась и пристально оглядела каждую из нас. Вдруг ее рот перекосился в отвратительной гримасе, она указала на мою сестру и завизжала. Я вздрогнула, ласточки замерли в ужасе. Мы все сбились в кучку, мост закачался.

– Ну же! – крикнул Паскуаль с другой стороны.

Я в панике поспешила к нему. Эта ведьма была достойна всех сказок Абуэлы. По сей день я не могу забыть ее лицо.

Ночь мягко опускалась на горы. Мы шли и шли. Настанет ли когда-нибудь конец этому путешествию? Ни в чем уже не было уверенности. Путь до Молеона занимает два дня. Прошли ли мы уже хотя бы половину? Я едва стояла на ногах, руки болели. Ступни стерлись в кровь, я была не в силах идти дальше. И тут один из мужчин, шедших впереди, свистнул. На крыльце одинокой хижины блеснул свет. Горный приют. Наконец-то можно отдохнуть.

Мы провели в дороге почти двенадцать часов. Отцы и братья девушек повернули назад, забрав с собой мулов. Дальше они бы не прошли. Несколько слезинок, никаких объятий. Лишь рука на плече, кивок с пожеланием удачи. Граница была совсем рядом. Мы съели на ужин немного фасоли, после чего свернулись калачиком под шерстяными одеялами в ожидании рассвета.

С первыми лучами солнца мы были уже на ногах. Недостаток сна оставил свой отпечаток на наших лицах. Только Альма с ее жизнерадостной улыбкой не подавала признаков усталости.

– К вечеру мы будем в Молеоне, – прошептала она, беря меня за руку. – Абуэла будет нами гордиться!

Название этого города яркими буквами светилось в ее воображении. Энтузиазм Альмы оказался заразительным – я встала, горя желанием наконец-то оказаться в Молеоне.

Однако впереди нас ждала самая сложная часть пути. Об этом нас предупреждали те, кто уже бывал здесь. Пограничный переход в Белагуа охраняли жандармы гражданской гвардии. Чтобы избежать встречи с ними, нужно было пройти неприметным, но более опасным путем.

В полумраке осеннего утра вдоль ущелья образовалась длинная цепочка. Тропинка была узкой, и по ней друг за другом двигались маленькие, хрупкие фигурки ласточек, сгибаясь от ветра. Пытаясь защититься от его резких порывов, я пристроилась за Паскуалем. Пастух время от времени оборачивался, проверяя, не отстали ли мы. Я робко улыбнулась ему, дрожа под плащом. Моя нога весила целую тонну.

– На испанской стороне дорога плохая, – крикнула Кармен, – но на французской еще хуже!

Тяжелые узлы оттягивали руки; дорога, покрытая снегом, шла у самого обрыва. В тумане не удавалось разглядеть ничего дальше метра от края. Над нашими головами кружили орлы – так близко, что мы могли дотронуться до них.

Мы долго шли молча. Вереница ласточек напоминала нитку бус из черного жемчуга. Держась руками за скалу, а иногда друг за друга, мы упрямо и сосредоточенно продвигались вперед. Внезапно Паскуаль остановился, оглядываясь по сторонам. На вершинах сгущались черные тучи.

– Надо найти укрытие! – крикнул он, придерживая шляпу.

Я смотрела на горы сквозь завесу дождя, хлеставшего по деревьям. Отвесная скала, несколько одиноких елей. И темное небо, почти поглотившее нас.

– Где? – прокричала я.

Порыв ветра унес мой вопрос. Раздался раскат грома, эхом отозвавшийся в горах. Вспыхнула молния.

Паскуаль указал на что-то похожее на овчарню. Я обернулась к Альме, державшей меня за руку. Дождь усиливался. Мы побежали, держа узелки с поклажей над головами и стараясь не поскользнуться, косы развевались по ветру. Я злилась на свою ногу, сковывающую движения. Узкая дорога вела вниз по краю ущелья, скользкий гравий замедлял наш спуск.

Я остановилась, чтобы отдышаться. Стоявший внизу Паскуаль махал рукой, подгоняя нас. Торопясь добраться до него, я отпустила руку сестры. Внезапно небо рассекла молния, раздался адский грохот. От скалы откололся огромный кусок, с треском посыпались камни, подняв столб пыли. Перепуганные ласточки замерли как раз в тот момент, когда перед ними разверзлась бездна. Все, кроме одной. Альма вскрикнула, потеряв равновесие из-за своей поклажи. Ее рука тщетно искала опору.

И она исчезла, канув в пустоту.

4

– Ну, давай же, Роза! Двигайся, умоляю! – крикнул Паскуаль, крепко прижимая меня к себе.

Я превратилась в один бесконечный крик. Мое тело оцепенело. Застыло в ужасе, который больше никогда не покидал меня, из-за которого я до сих пор, много лет спустя, просыпаюсь по ночам от ветра, бьющегося в ставни.

Ласточки в оцепенении столпились на краю пропасти. Прижимаясь друг к другу, безутешно рыдая, они заглядывали вниз и выкрикивали ее имя: «Альма! Альма!» Ветер трепал их длинные юбки.

Паскуаль взвалил меня на спину. Он держал меня так крепко, что я не могла пошевелиться. Я больше не думала ни о путешествии, ни о Молеоне, ни об Абуэле. Я тоже только что умерла где-то здесь, в этих горах. Я кричала от ужаса. Тянулась всем телом к пустоте, поглотившей мою сестру и зовущей меня за ней вслед.

Необъятная пустота.

Незаполнимая.

5

Я не увидела города, притаившегося в долине. Не разглядела церкви с колокольней, реки, мостов, деревянных домов. Не почувствовала запаха свежего хлеба, когда ласточки проходили по главной улице. Не слышала ни стука копыт, ни прерывистого скрипа телеги, которая везла нас в наш новый дом.

Когда мы приехали, мое бесчувственное тело положили на кровать. Окутали шерстяными покрывалами, молитвами и четками. Я была так бледна, что поначалу в суматохе именно меня посчитали погибшей в горах.

Что, вероятно, отчасти было правдой.

6

Однажды утром дверь комнаты открылась, и на пороге появилась маленькая девочка с миской дымящегося супа. Она шла медленно, не отрывая взгляда от миски, боясь расплескать ее содержимое.

– Ты должна поесть, – сказала она своим детским голоском.

Был День Всех Святых, и за окном звонили колокола, отдавая дань памяти умершим. С тех пор как я покинула свою деревню, прошел уже целый месяц.

– Попробуй, это вкусно. Мама приготовила его для тебя.

Я разглядывала малышку, смотревшую на меня в полумраке. Озорные глаза, веснушки на носу. Одета в шерстяное платье с фартуком, на ногах деревянные сабо. Интересно, сколько ей лет? Она наблюдала за мной, спрятав руки за спиной, со смесью страха и любопытства.

– Хочешь посмотреть Гаспара? – спросила она вдруг, уперев руки в бока.

И, не дожидаясь ответа, выбежала из комнаты. Я закрыла глаза.

Альма. Горы. Дождь. Эта сцена вновь и вновь прокручивалась в моей голове. Я могла бы умереть здесь и сейчас, думала я. И от этого ничего бы не изменилось.

Вдруг послышался чудовищный грохот, и девочка – позже я узнала, что ее зовут Жанетта, – вернулась, таща за собой что-то на веревке. Огромное розовое существо с хрюканьем сбило ее с ног. Чудовище ворвалось в комнату, стало рыскать в темноте, тычась повсюду огромным рылом, и в конце концов засунуло его в мою миску. Ошеломленная, я уставилась на него круглыми глазами. Жанетта, сидя на полу, заливалась смехом. Свинья обнюхала простыни, мои волосы, мои ноги. Теперь мы уже хохотали вдвоем. Я смеялась до слез, испытывая странную смесь печали и нервного веселья.

Этот смех удивил Кармен, вошедшую в комнату.

– Как ты себя чувствуешь?

Я промолчала. Что я могла ей сказать? Я больше ничего не хотела, ничего не чувствовала, не знала, зачем я здесь. А главное, я убила свою сестру.

– Вставай, – сказала она.

Я с опаской откинула одеяло. Подошел Гаспар – огромный, неуклюжий – и уставился на меня своими маленькими черными глазками. Это выглядело странно – казалось, животное подбадривало меня. Я поймала взгляд Жанетты и попыталась встать, но моя хромая нога, еще слабая, подвела меня. Пошатнувшись, я упала на пол. Девочка бросилась мне на помощь.

Кармен швырнула на кровать черное платье, платок и фартук.

– Заплети косы. Нас ждут в мастерской.

7

Когда я вышла из дома, у меня немного закружилась голова. Вдали виднелись горы.

По телу пробежала дрожь. Альма, где ты?

А Абуэла? Ей кто-нибудь сообщил? Нужно ли ей написать? Кто прочтет ей мое письмо? И как его послать?

– Давай скорее! Еще опоздаем из-за тебя! – сказала Кармен, и небольшая группа ласточек двинулась в путь.

В этом доме нас жило шестеро. Смерть Альмы не сблизила нас, просто их неприязнь сменилась безразличием. Я не могла их винить. Я не заслуживала сочувствия. Ни их, ни чьего-либо еще.

Девушки были в хорошем настроении, непринужденно болтали между собой, словно трагедии, разыгравшейся в горах месяц назад, никогда и не было. Все их разговоры крутились вокруг мастерской. Говорили о зарплате, которую скоро должны выдать, и конечно же, снова и снова – о приданом.

– Тебе восемнадцать, не забывай, – сказала Кармен.

Кто же в это поверит? В черном платье я выглядела совсем крошечной, но кивнула, не желая ей перечить. Мне хотелось, чтобы она обняла меня, погладила по голове, утешила. Но Кармен просто проверила, чистые ли у меня руки. Я заметила, что она поправилась. Ее грудь, на которую падали длинные косы, туго перетянутые черными лентами, казалась тяжелей, чем раньше.

Мы дошли до центра города. Велосипеды, конные экипажи и повозки, запряженные коровами, пытались пробиться сквозь толпу, заполонившую тротуары. Сотни рабочих, в основном женщины, стекались к мастерским.

На дворе были двадцатые годы, золотой век эспадрилий. Представь себе, Лиз, тысячи рабочих в этом захолустном баскском городке. Работа была везде и для всех.

Вдруг раздался гудок. Все головы повернулись в сторону сверкающего чудища. Я застыла на месте. Что это еще за штуковина? Кармен подтолкнула меня локтем.

– Закрой рот, ты похожа на рыбу, вытащенную из воды!

За рулем сидел лысеющий мужчина с пышными усами и сигарой в зубах.

– Это автомобиль, – бросила мне Кармен в ответ на мой немой вопрос. – А он – хозяин мастерской.

Меня подтолкнули, и я снова зашагала. Мы влились в толпу, которая направлялась к реке. Там, в конце улицы, располагалось огромное здание. Я никогда не видела ничего подобного. Даже церковь в моей деревне не могла с ним сравниться. Я-то представляла себе обычную швейную мастерскую! Боже мой! На фронтоне огромными буквами было написано: «ГЕРРЕРО».

Лестничный пролет. Просторный зал с высокими круглыми окнами. Пахло джутом, тканью и потом. Но еще больше, чем запах, меня удивил шум. Что-то гудело и скрежетало, казалось, какой-то великан полощет свою глотку.

Через всю комнату тянулись два стола. С каждой стороны десятки рабочих. Справа местные женщины – высокие шиньоны и светлые блузы, – работавшие на швейных машинках. Слева ласточки – косы и черные платья – с иглами в руках. В общем гаме переплетались баскский, испанский и французский языки.

Кармен подошла к мужчине, который наблюдал за работницами, скрестив руки. Маленький, круглолицый, с жирной кожей, он был одет в рубашку на пуговицах, обтягивавшую выпирающий живот, на голове был черный берет. Санчо Панса, толстый простоватый спутник Дон Кихота! Я вдруг вспомнила об Альме, которая познакомила меня с этим героем. Я снова увидела ее улыбку, наш дом, морщинистое лицо Абуэлы, и у меня внутри все сжалось.

– Здравствуйте, месье, – сказала Кармен с невероятным почтением в голосе. Я и не подозревала, что она способна на такое. – Это Роза да Фаго. Где ей можно устроиться?

Санчо, нахмурившись, уставился на меня.

– Почему ты явилась только сейчас? Ты сестра той девчонки, что погибла в горах?

Ком в горле не дал мне ответить. Он рассматривал меня своими темными глазами, поглаживая усы.

– Лет-то тебе сколько?

– Восемнадцать, – ответила Кармен, не дожидаясь, пока я снова обрету голос.

Молчание. Бригадир не был дураком. Он колебался. На фабрике работали сотни женщин, но их все равно не хватало. В этом году нужно будет произвести двести пятьдесят тысяч пар эспадрилий. А в то самое утро он как раз получил большой заказ с шахты на севере Франции. Там рабочие изнашивали по паре в неделю.

Он снова окинул меня взглядом. Бледная и тщедушная, я походила на олененка. Что я собиралась производить этими крошечными ручками?

– Покажи ей, что к чему, и поглядим, что у нее получится, – пробурчал он в конце концов.

Кармен взяла дюжину подошв и села на свое место. Позади нее громоздились огромные рулоны полотна. Казалось, что девушки вот-вот утонут в море ткани.

Испанкам платили сдельно. Восемь су за упаковку из пяти дюжин эспадрилий. Нельзя было терять ни минуты.

8

– Вот это подошва, – объяснила мне Кармен, беря в руки джутовую плетенку. – Их делают в другой части фабрики. Мы здесь добавляем верх из парусины. Верхняя часть называется союзка.

Быстрая речь, отточенные движения. Я сосредоточенно пыталась все запомнить. Особенно названия. Хоть я и знала язык, эти термины были для меня новыми. Плетенка. Парусина. Союзка.

– Полотно выдает один из работников, – указала она на узкие полоски ткани. – Все отсортировано по размерам. Смотри, не перепутай!

Я сглотнула. Гул давил на меня, я боялась ее подвести, я уже не была уверена, что мне вообще следует быть здесь. С другого конца комнаты за нами наблюдал Санчо.

– Ты будешь сборщицей, как я.

Она взяла специальную плашку, похожую на толстую перчатку, прикрывающую ладонь, и большую иглу.

– А другие? – спросила я, не сводя глаз с черных блестящих чудовищ, издающих адский шум.

– Сшивальщицы.

Мне дали самую тяжелую работу. Ту, что оставляли для испанок.

– Начинаешь сбоку. Работаешь маленькими плотными стежками. Двигаешься к носку, делаешь складку, укрепляешь, затем переходишь к пятке. Носок и пятка.

В ее ловких руках ткань обернулась вокруг подошвы и прикрепилась к джуту. Подошва превратилась в обувь.

– Носок и пятка, – повторила она.

Я в восхищении наблюдала за ней. Ее руки порхали вокруг плетенки. Их движения завораживали. Кармен указала на пару подошв.

– Теперь ты.

Уже?

– Я не…

Кармен бросила на меня взгляд, не допускающий возражений. Затем снова погрузилась в работу.

Как мне справиться с этим? Как выдержать ритм? Я даже пуговицы пришить не могла! В деревне всем занимались Альма и Абуэла. Я рассчитывала на помощь сестры, на ее терпеливые объяснения, на взрывы смеха и поддержку. И еще Санчо Панса, он не спускал с нас глаз! Что будет, если я ошибусь? Меня отправят обратно в Испанию, совсем одну?

Я искала глазами дверь. Горы тканей тут и там, везде. Обрывы, ущелья. Кружащиеся орлы. Скала. Снег. Порыв ветра.

Крик падающей Альмы.

Я задыхалась.

Кармен схватила меня за руку и силой усадила на стул. Пристально посмотрела мне в глаза.

– Я за тебя отвечаю. Держи себя в руках и не создавай проблем.

9

Прозвучал удар колокола. Одна за другой машины остановились. Вокруг расстилалось море ткани. Едва сдерживая крик боли, я распрямила свое зажатое между столом и скамейкой тело. Больная нога затекла. После нескольких часов неподвижности я едва могла ею шевельнуть. Я захромала, спеша присоединиться к потоку темноволосых работниц, который устремился к выходу.

За день мне удалось сшить пять пар. Из них только три годились на продажу. Мне казалось, меня избили колотушкой, которой Абуэла отбивает простыни при стирке.

В одно мгновение главную улицу заполонили толпы рабочих, хлынувших на тротуары. Кармен решительным шагом направилась к булочной. Я едва поспевала за ней.

– Пошевеливайся, не то придется часами в очереди стоять!

Внутри были разложены золотистые багеты, хрустящая выпечка, воздушные пирожные, увенчанные облачками крема. Восхитительно.

– Один хлеб, – попросила Кармен. – На линейку.

Булочница протянула ей огромный четырехкилограммовый каравай. Затем сделала ножом насечку на деревянной линейке. Кармен расплатится в воскресенье, после получки.

Какой-то мальчуган, спрятавшись за юбку матери, стал показывать на меня пальцем. Потом он схватил ленту, вплетенную в мою косу, и дернул. Я вскипела.

– Hijo de… Сукин сы…

– Оставь его! – Кармен прервала цветистый поток брани на испанском, готовый сорваться с моих губ. Может, я и была юной девушкой, но мой запас ругательств заставил бы покраснеть любого священника.

– Следующий! – крикнула булочница.

Я бессильно стиснула зубы. Нам еще нужно было добраться до верхней части города. На фоне серого неба вырисовывались темные очертания гор. Я отвела глаза. В горле все еще стоял ком, готовый вырваться в любой момент. Что меня здесь ждет?

– Роза! Роза!

Мне на шею бросилась Жанетта. На ее щеках горел румянец, пальцы были покрыты чернилами. За ней шла пожилая женщина с книгой в руках. Седые, как снег, волосы, живые, приветливые глаза. Абуэла.

– Мадемуазель Тереза, это Роза! Она у нас живет! – выпалила малышка по-французски.

Я ничего не поняла и опустила голову, чувствуя себя неловко. Учительница разглядывала меня сквозь очки.

– Как тебя зовут? – спросила она по-баскски.

Я взглянула на книгу в ее руке. На обложке – девочка и волк. Такую же книгу унесла с собой Альма. Знак? Должно быть, мое лицо просветлело, потому что учительница спросила:

– Ты умеешь читать?

Я посмотрела на нее, не желая отвечать, я просто хотела, чтобы она продолжала говорить. У нее был мягкий, успокаивающий голос, четкое произношение. Но Кармен уже дергала меня, ей не терпелось вернуться домой. Я кивнула женщине и нырнула в переулок, Жанетта следовала за мной по пятам.

10

Мы жили вшестером в так называемом доме испанок. У хозяина фабрики был договор с родителями Жанетты, которые, как и многие в Молеоне, селили у себя ласточек, чтобы немного подзаработать.

Комнатка под крышей с тремя кроватями. Ведро, стол, на котором стоит подсвечник. Возле очага расставлены по кругу маленькие табуретки. Приятно пахнет дровами, луком и супом.

Ласточки щебетали, но их лица выглядели осунувшимися. Дни были долгими. С семи утра до семи вечера. Шесть дней в неделю. А большинство девушек еще и дополнительно подрабатывали по вечерам. Тринадцатилетняя Амелия ходила по домам натирать полы. Шестнадцатилетняя Мария стала прачкой. Пятнадцатилетняя Маделон – уборщицей. Каждая занималась своим делом, но одно правило было общим для всех: соглашаться на любую работу и никогда не жаловаться.

Я смотрела на них, таких маленьких и хрупких в свете пламени очага. Некоторые были очень красивы. Намного красивее меня с моей кривой ногой и детской фигуркой. Девушки из Молеона завидовали волосам испанок – пышным, блестящим, иссиня-черным, разделенным пробором посередине. Мои соседки смазывали их перед сном костным жиром, словно бриолином. Я неуклюже пыталась им подражать.

После ужина ласточки, не мешкая, нырнули в постели. Я была вконец измотана.

Первый день выжал из меня те крохи сил, которые еще оставались после гор.

Я дрожала под тонким одеялом, которое делила с двумя другими девушками.

Что ждет меня здесь?

Я и представить не могла, что останусь во Франции одна, без сестры. Кто позаботится обо мне? Кармен? Хотелось, чтобы кто-то меня обнял, успокоил. Я бы все отдала, лишь бы прижаться к Абуэле. Мне так ее не хватало. Но как вернуться в Испанию? Кто проведет меня обратно? При мысли о том, что придется снова пересекать горы, ущелье, Чертов мост, тени вокруг будто вцепились в меня когтями, сердце заколотилось. Я сжалась в комочек, слезы капали на простыни. Сложив руки, я стала беззвучно молиться. Господи, прошу тебя, верни меня домой. Я закрыла глаза, плотно сжав веки. Я повторяла себе, что, когда открою их снова, все это окажется дурным сном. Господи, смилуйся надо мной. Крик Альмы пронзил мой мозг. Я открыла глаза, задыхаясь, давясь рыданиями и пытаясь заглушить их, уткнувшись в шерстяной матрас.

– Роза!

Я вздрогнула. Попыталась успокоиться, но тело не подчинялось мне, оно продолжало содрогаться от всхлипов.

– Роза, надо спать.

Кармен шептала мне с другого конца комнаты. Я слушала не шевелясь, следя за каждым движением. В очаге еще тлели угли. Я хотела, чтобы она забралась ко мне под одеяло, обняла меня и прошептала что-нибудь на ухо, как делала Альма, когда мне снился страшный сон. Я колебалась, мне хотелось подойти к ней. Но комната выглядела огромной, казалось, стоит мне только поставить на пол ногу, ее схватит когтистая рука и…

– Роза, тебе придется остаться здесь. До весны ты не найдешь никого, кто проводил бы тебя в Испанию. Роза, ты меня слышишь? Нужно работать, тогда ты сможешь привезти деньги Абуэле.

Я заплакала еще сильней, на этот раз беззвучно. Одного упоминания Абуэлы было достаточно, чтобы мне стало в два раза хуже.

Тогда Кармен все-таки встала с кровати. Я услышала ее шаги по полу. Почувствовала ее дыхание у моего лица. Я представила себе, что это Альма.

– Ну все, хватит уже! Я спать хочу, а ты шумишь. Представь, что бы подумала твоя сестра, если бы увидела тебя в таком виде. Не позорь ее!

Я закусила губу, пытаясь подавить рыдания. Все напрасно.

– Это я во всем виновата! Я настояла, чтобы мы отправились сюда! Она не хотела! Она умерла из-за меня!

Я вся превратилась в бесконечный жалобный стон. Но Кармен не собиралась меня утешать.

– И твои слезы ее не вернут! Спи давай. Завтра будет новый день.

11

Прошла неделя с тех пор, как я начала работать в мастерской. Движения мои стали точнее, я шила все быстрее и быстрее. В полдень сотни таких, как я, толпились у больших ворот, стремясь в город на обед. Кукурузные лепешки, немного сала или соленой трески, по праздникам яйца. Дни были тяжелыми и заканчивались неизменными разговорами о любви у горящего очага. Одни мечтали о женихе там, в Испании, другие с интересом поглядывали на французских рабочих. Мне же каждую ночь снились кошмары. Накануне у изножья моей кровати присела Альма. Я позвала ее, сердце мое колотилось. Где взять сил, как дальше жить? Она долго смотрела на меня и улыбалась. Я погладила ее руку. Пальцы ощутили что-то странное, похожее на мех. В следующий миг ее уже не было.

Наконец, наступил день зарплаты. Девушки терпеливо выстроились в очередь перед конторкой. Когда дело дошло до меня, Санчо, упираясь животом в стол, протянул мне несколько монет и махнул рукой.

– Следующая!

Кармен шагнула вперед.

– Не хватает двух су.

– Всего тут хватает. Она новенькая, шьет медленно и работает хуже других.

Кармен не сдвинулась с места.

– Что-то не так? – недовольно спросил он.

– Она сшила вдвое больше, чем вы оплатили.

Глаза ласточки блестели в полумраке мастерской.

– Следующий! – крикнул Санчо.

Мы долго ждали на улице. Кармен, похоже, не собиралась так это оставлять. Я восхищалась ее решительностью и втайне хотела быть похожей на нее.

Кармен беспокоилась о моем заработке. С самого начала я жила в долг. Еда, жилье, отопление. За меня платили другие. И хотели вернуть свои деньги. Наконец мастерская опустела.

– Жди меня здесь, – приказала она.

Я села на камень. Ледяной порыв ветра пробрался мне под платье. Я поплотнее закуталась в шаль.

– В Испании так же холодно?

Позади меня стояла, улыбаясь, старая учительница с седыми волосами в плотной накидке.

– По вечерам я даю уроки французского языка, – указала она на школу, стоявшую чуть поодаль. – Приходи, буду очень рада.

Я замешкалась, не зная, что ответить. Зачем это мне? Чтение любила Альма. А мне нравилось рисовать.

– Держи, это тебе.

Учительница достала из портфеля книгу с картинками и протянула ее мне. На каждой странице – французское слово и рисунок акварелью. Корова. Помидор. Стул. Облако.

– Спасибо.

– У меня есть и другие, они тебе понравятся.

Мадемуазель Тереза попрощалась со мной и ушла. Я принялась рассматривать рисунки в пастельных тонах, наивные и жизнерадостные. Не знаю почему, но эта книга подняла мне настроение.

Вдруг послышалось мяуканье. Слабый, пронзительный писк. Я огляделась по сторонам – какие-то пучки травы, старая тачка. Я подошла поближе. Под колесом притаился котенок. Такой черный, что я не сразу его разглядела. В темноте светились два маленьких золотистых глаза. Я присела, осторожно притянула котенка к себе и кончиками пальцев погладила маленькую головку. Он жалобно мяукнул.

– Проголодался, да?

Котенок цапнул меня за палец своими крошечными зубками. Он был таким тощим, что можно было пересчитать его ребра. Я осмотрела его меховые лапки, нежные подушечки, розовый нос, блестящие глаза, уши… Боже мой, одного не хватало! Котенок смотрел на меня, склонив голову набок, словно спрашивая: «Ну и как я тебе?» Несмотря на увечье, усы придавали ему достойный вид. Он был похож на рыцаря в начищенных доспехах. Нетвердо стоящего на лапах, но все-таки рыцаря. Я вспомнила гравюру, украшавшую нашу классную комнату в Испании. Долговязый всадник на лошади, с копьем в руке, а рядом, на осле, его пузатый спутник. А эти лихие торчащие усы меня просто очаровали. «Дон Кихот Ламанчский! Вот как я тебя назову!» Я осторожно почесала ему шейку. Котенок замурлыкал.

Я рассмеялась при мысли об этом идиоте Санчо, представив, как он разъезжает по мастерской на своем муле, и вдруг поняла, что Кармен так и не вернулась. Сунув котенка за пазуху, я быстро, прыгая через ступеньки, взбежала по лестнице. В мастерской стояла кромешная тьма. Я различила силуэт ласточки. Она пыталась вырваться из коротких пухлых рук, сжимавших ее запястья. Хищный рот впивался ей в шею.

– Выходи за меня… – раздался хриплый голос.

– Отпустите ее!

Я бросилась на обидчика, впиваясь зубами в его руку. Раздался крик, за ним последовала тяжелая оплеуха, сбившая меня с ног. Кармен подняла меня и потащила к выходу.

– Грязные испанки! – заорал нам вслед Санчо. – Толстая и хромая, толку от вас никакого!

12

Дни проходили в мастерской и дома. Ласточки с радостным нетерпением ожидали рождественской мессы, праздничных украшений и красочных вертепов. Дон Кихот набрал вес. Он оказался пугливым и не сходил с моих колен. Я кормила его молоком и кусочками сушеной трески. Днем, в мастерской, он прятался у меня за пазухой.

Тремя днями ранее я впервые пришла на занятия к мадемуазель Терезе. Я скучала по Абуэле и подсознательно тянулась к пожилой женщине. Когда я постучала в дверь, учительница выводила на доске завтрашнее число. Она улыбнулась и предложила мне сесть. Кроме меня в классе никого не было, пахло мелом и воском. Очевидно, уроки французского не пользовались большой популярностью. Я не сказала ни слова. Она начала читать мне, переводя отдельные фразы и наблюдая за мной через круглые очки. На стене висел рисунок с изображением девочки и волка. Здесь, среди книг, я чувствовала спокойствие и могла перевести дух.

Когда я вернулась, Кармен смерила меня недобрым взглядом.

– Ты где была? – спросила она.

Я что-то промямлила. Показала книгу под мышкой. Это книга Жанетты. Она ее забыла, и… Кармен не сводила с меня глаз.

– Не забывай, кто ты, Роза. И кто протянул тебе руку помощи.

Я быстро закивала. Кармен была самой старшей. Самой опытной. Ее нужно было слушаться. Испанки здесь ради работы. А не для того, чтобы якшаться с француженками, в то время как остальные стирают этим француженкам трусы.

Но меня уже было не остановить. Каждый вечер, не обращая внимания на девичью болтовню, я молча просматривала очередной урок. Корова. Помидор. Облако. Старалась не отвлекаться на шум. Приданое. Кружева. Свадьба. Эти слова меня не интересовали. У меня есть. У тебя есть. У него есть. Я быстро училась. Уроки занимали мою голову. Отвлекали от мыслей об Альме.

И вот как-то вечером непривычная тишина выдернула меня из этих размышлений. Цыган. Цыпочки. Цыпленок. Что-то было не так. Оловянный. Деревянный. Стеклянный. Девушки смеялись меньше обычного или это строгий вид Кармен нагонял тоску? Она выглядела очень напряженной. Колокола церкви пробили восемь. Девушки стали готовиться ко сну.

Мы спали по трое, валетом. Убрав остатки ужина и умывшись, мы задули свечу. Через несколько минут в темноте послышалось похрапывание.

А в моей голове продолжали крутиться одни и те же вопросы: сколько я смогу накопить к весне? Хватит ли этих денег нам с Абуэлой до следующей осени? Конечно нет, если этот проклятый Санчо так и будет платить мне меньше, чем остальным! И как выдержать еще шесть долгих месяцев работы, постоянно сидя в неудобной позе? Каждый вечер я массировала свою ногу, но она все равно стала заметно менее подвижной, чем раньше. Один вопрос волновал меня особенно сильно: хватит ли мне смелости снова пересечь горы весной? От воспоминания об Альме, сорвавшейся в пропасть, щемило в груди.

Вдруг скрипнула дверь. Я открыла глаза. Темная фигура накинула плащ и вышла на лестницу. Кто это? Куда она направилась? В лунном свете я узнала Кармен и на секунду заколебалась.

Мы больше не говорили о том, что произошло тогда в мастерской. Первая зарплата. Санчо. Кармен просто отчитала меня и запретила впредь вмешиваться в ее дела. Но в тот вечер что-то заставило меня пойти за ней – то ли ее забота обо мне в последнее время, то ли мой уже успевший проявить себя характер. В следующее мгновение я оказалась на улице. В ту же секунду Кармен скрылась за углом.

Я поспешила следом, стараясь быть как можно более незаметной. Дошла до церкви, но там никого не было.

– Зачем ты следишь за мной?

Я вскрикнула, хватаясь за сердце.

– Да заткнись ты! – рявкнула Кармен.

Она дрожала.

– Поклянись, что будешь молчать.

– Клянусь!

Лиз, в тот момент мое сердце так бешено колотилось, что я готова была поклясться в чем угодно, лишь бы она проводила меня обратно. Кармен пристально на меня смотрела. Внутри нее шла борьба. Можно ли ей взять меня с собой? В ее глазах я увидела такой же горделивый взгляд, что и тогда в мастерской, в тот день когда Санчо хватал ее своими руками. По ее щеке скатилась слеза.

– Это было всего один раз, с Луисом! В последний вечер в деревне! Он обещал, что будет меня ждать…

Она разрыдалась. О чем это она? Я пыталась ее утешить. Мы двинулись дальше. Ночь была темной, переулки сырыми. Я замерзла.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы остановились перед узким домом, освещенным фонарем. Кармен глубоко вздохнула и тихонько постучала три раза. Дверь открылась. Темнота поглотила нас.

Я не помню ни адреса, ни сказанных там слов.

Только кровь, крики и вязальные спицы.

13

В мастерскую Кармен вернулась, немного прихрамывая. Когда она снимала свой плащ у входа, Санчо буквально раздевал ее глазами, не подозревая о драме, которая разыгралась неделей ранее.

Жизнь потекла в обычном ритме, который задавали шум швейных машин, звон колоколов и мессы. Не было произнесено ни слова. Ни мною, ни Кармен, которая до конца своих дней будет делать вид, что этих событий никогда не было.

Во время ее короткого недомогания, мы с девушками работали вдвое больше, чтобы компенсировать ее отсутствие. Теперь я шила не хуже остальных. Плетенка, союзка, носок, пятка. День и ночь я думала о своем возвращении. Мысли об Альме не отступали, и я вкладывала весь свой гнев в иглу, которая без устали пронзала джут.

К счастью, уроки, которые мадемуазель Тереза давала мне после работы, скрашивали даже самые утомительные дни. Я делала успехи во французском и теперь могла помогать Жанетте с уроками. В обеденный перерыв я погружалась в чтение простых книжек, подобранных для меня учительницей. Сказки Перро. Басни Лафонтена. О мадемуазель Терезе я знала не так уж много: духи, которые она предпочитала (жасмин и флердоранж), бережное отношение к книгам (запрещалось загибать уголки страниц), изящный почерк, пристрастие к черному чаю (без сахара, без молока) и любовь к кошкам (она была единственной, помимо меня, кому Дон Кихот позволял себя гладить, и это вызывало у меня небольшую ревность, сама не знаю почему).

Однажды утром в мастерской рядом со мной села француженка. Я думала, она ошиблась. Обычно испанки и местные женщины сидели отдельно.

Тонкий нос, зеленые миндалевидные глаза, высокие выразительные скулы. На щеке родинка. Шиньон из светлых волос валиком уложен на голове. Тонкую талию и высокую грудь подчеркивало смелое декольте. Какая красота! Я была потрясена.

Она бросила на меня лукавый взгляд.

– Ты новенькая?

Ей было, наверное, лет двадцать. И она обратилась ко мне по-французски.

Я поискала глазами Кармен. Что подумают другие девушки, если я заговорю с местной? Но все были заняты своей работой.

– Твои стежки слишком длинные, – сказала она. – Тебе будут платить больше, если ты станешь лучше работать.

А затем, не дав мне опомниться, она схватила эспадрилью, над которой я работала, и показала, как следует шить. Определенно, эта девушка знала свое дело.

– Ты давно тут работаешь? – спросила я ее вполголоса.

– Нет, всего несколько месяцев. Но я и раньше любила шить.

Ее глаза вспыхнули темным блеском.

– Я занимаюсь образцами. Шью эспадрильи, которые рассылают, чтобы привлечь новых клиентов. Они должны быть сшиты ровно и аккуратно.

У нее было необычное произношение, забавная манера говорить. Она протыкала подошву огромной иглой, вытягивала нить. Я следила за ловкими движениями ее сильных рук. И не успела я глазом моргнуть, как она уже закончила самую прекрасную пару эспадрилий, которую я когда-либо видела.

– Но, как хорошо известно, лучше всех работают испанки, – добавила она.

Я вернулась к работе, но ей хотелось поговорить.

– Ты живешь в «деревянном городе»[1]?

– Нет, в верхнем, – шепнула я. – А ты?

Я украдкой глянула на испанок. Одна из них наблюдала за нами. Я тотчас же опустила голову.

– В Шероте. Знаешь, где это?

Название этой деревушки неподалеку от Молеона было мне смутно знакомо. Я кивнула.

– Да, там живет учительница.

– Я живу вместе с ней. В доме с синими ставнями.

Я удивленно подняла голову.

– Ты живешь с мадемуазель Терезой?

– Да, с ней!

– Это твоя бабушка?

Она уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Санчо грохнул кулаком по столу. Я вздрогнула, чуть было не проткнув руку иглой.

– Тихо!

И тут моя соседка положила свою работу на стол. Медленно повернулась к бригадиру и с вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

– Нам, месье, платят за каждую пару. А вовсе не за то, чтобы мы молчали.

У меня перехватило дыхание. Глядя на огромный сжатый кулак толстяка, я подумала, что настал ее последний час. Он таращился на нее целую вечность. Она не опускала глаз. Затем раздался звон колокола. Время обеда.

– До встречи! – бросила она Санчо, вставая и задвигая под стол свой стул.

Так в моей жизни появилась Колетт.

14

Через несколько дней в зал, где мы работали, ворвалась веселая мелодия – ее принесли тромбон, барабан и труба. При виде этого трио лицо Колетт просияло. Первые же ноты заставили мое сердце биться сильнее. Трое мужчин в беретах с улыбкой переглянулись – женское общество их явно радовало. Самый тощий, с барабаном на животе, запел. В мастерской заиграли улыбки, головы закачались в такт, ботинки начали отбивать ритм. Должно быть, Санчо куда-то позвали, потому что он исчез, и с его уходом начался настоящий праздник. Девушки встали, взялись под руки и пустились в пляс. Платья и косы закружились среди станков. Колетт первой приподняла юбки. Подбадриваемая швеями, она забралась на стол. Девушки разразились радостными возгласами.

– Vale! Vale! – кричали испанки.

А француженки скандировали:

– Коко! Коко!

Колетт громко запела, уперев руки в бока. Приятный голос, который все же не мог сравниться со зрелищем ее стройных ног. Вскоре ее задор заразил всю мастерскую. Она наполнилась нашим пением. Всюду слышались смех и одобрительные восклицания. Какое счастье! Мы снова стали беззаботными веселыми девчонками.

Когда вернулся Санчо, веселье сдулось, как опавшее суфле. Но музыка пробудила во мне радость жизни. Вечером я что-то напевала по дороге домой. Дон Кихот бежал за мной по пятам.

Поднимаясь по лестнице в нашу комнату, я услышала всхлипы. Я подумала, что мне это показалось, ведь день был таким веселым. Осторожно толкнув дверь, я увидела Кармен, окруженную ласточками. Ее лицо было искажено горем. Что случилось?

– Ты предупредила Луиса? – мягко спросила Амелия. – Я уверена, он будет счастлив!

Кармен покачала головой. По ее смуглым щекам катились слезы.

– Думаешь, он женится на мне, если я вместо приданого вернусь с ребенком?

Я никак не могла взять в толк, о чем речь. Какой ребенок? А потом увидела руку Кармен на животе и побледнела. Значит, в ту ночь спицы не помогли?

Девушки смолкли. Они знали суровые законы мужчин. Чести. Церкви. Я опустилась на колени рядом с Кармен. Что сказать ей в утешение?

– Уверена, это будет чудесный малыш, – прошептала я.

Кармен распрямилась.

– Чудесный малыш! – передразнила она меня.

Ее била дрожь.

– Вы только послушайте ее! Что ты в этом понимаешь? Дурочка несчастная! Мадам ходит в школу, мадам знается с француженками, и думает, что умнее всех нас, да?

Я покраснела и что-то залепетала, растерявшись от такого внезапного нападения. Кармен обвиняющее наставила на меня палец.

– Это все ты! Ты и твой проклятый черный кот! Это из-за тебя он все еще здесь! – прошипела она, ударив себя по животу. – Ты приносишь несчастья! Сначала Альма погибла, теперь вот я с пузом!

Я уставилась на нее, не веря своим ушам.

– Кто следующая? Ты, Амелия? Или ты, Мария? Кто сегодня ляжет в постель с дьяволом?

Амелия побледнела. Мария сдавленно вскрикнула. Маделон перекрестилась.

– Убирайся! – завизжала Кармен с пеной на губах.

Я попятилась, чуть не упав.

– Убирайся! – кричали остальные, подступая ко мне.

Я скатилась по лестнице. Снаружи – ночь, тени, холод. Я не узнавала улиц, домов. Куда идти? Прижимая к груди котенка, я нырнула в переулок. Вытерла рукавом нос и снова зарыдала. А вдруг Кармен права? Что, если все это случилось из-за меня? Я побежала, не обращая внимания на больную ногу. Быстрее, быстрее. Хотелось кричать. Вдруг откуда-то выскочил автомобиль. Раздался визг тормозов. Я застыла в свете фар, сердце бешено колотилось. И побежала дальше.

Я шла очень долго. Через город, по мосту, вдоль реки и по длинной проселочной дороге. До самого Шерота и дома с синими ставнями. Я забарабанила в дверь. Она открылась. При свете свечи лицо учительницы выглядело еще более морщинистым. Сквозь слезы мне казалось, что я вижу Абуэлу. Я разрыдалась.

15

Мы прошли через одну дверь, потом через другую. Я никогда прежде не видела таких домов. За неприметным фасадом начинался мощеный двор, в глубине которого виднелся внушительный особняк, скрытый от посторонних глаз. Посреди двора стояла полуобнаженная каменная женщина с округлыми бедрами. В руках она держала кувшин.

Вся в слезах, я шла следом за учительницей.

Не могу сказать, что произвело на меня самое большое впечатление. Хрустальная люстра с подвесками, бархатные шторы, китайские вазы, канделябры, античные статуэтки на каминной полке, шелковые ковры или рояль.

Колетт увидела меня первой, подбежала и обняла. В воздухе витал запах табака и туалетной воды.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, явно обрадованная моим появлением. На ней был атласный халат, в одной руке она держала бокал шампанского, а в другой сигарету, которую положила, чтобы погладить кота. У диванчика ее ждала женщина постарше с колодой карт в руках. Высокая брюнетка с величественной осанкой, изящными руками, идеальной прической и несколькими морщинками в уголках глаз. Она была похожа на королеву.

– Это Роза, – представила меня мадемуазель Тереза.

Королева устремила на меня взгляд, выпустив облачко дыма.

– Роза, – продолжила учительница, – это Мари-Клод.

– Вера, – поправила ее та, не сводя с меня глаз.

– Вера, – повторила учительница.

Лиз, я в жизни не видела ничего прекраснее, чем эти две женщины в гостиной. Эта сцена напоминала картину какого-то великого художника. Каждая деталь композиции казалась тщательно продуманной. Ткани, формы, оттенки. Все перекликалось друг с другом в удивительной гармонии. Румянец на щеках был отражением пламени в камине. Зеленые глаза Колетт светились перламутровым блеском, как нитка жемчуга на шее королевы.

Растрепанная, хромая, с опухшими глазами, в поношенном платье, я чувствовала себя уродиной. В этой гостиной все было пропитано изысканностью и негой.

– Не знаю, что тебя сюда привело, но мы тебе рады, – продолжила учительница.

– Спасибо, мадемуазель Тереза, – всхлипнула я.

– Уже поздно, поговорим завтра. Я попрошу Люпена подготовить для тебя комнату.

Она позвонила в серебряный колокольчик, – ах, этот колокольчик, Лиз! – и вошел мужчина с подносом в руке. На подносе стоял восхитительный, потрясающий своей изысканностью чайник.

– Люпен, это Роза.

Я вскрикнула. Думала, умру на месте, так напугало меня его лицо. Чернее ночи, чернее тени, чернее пропасти, поглотившей Альму. Его ладони были размером с мою голову, а моя голова еле доставала ему до пояса. Гора, скрещенная с деревом какао. Он улыбнулся, обнажив ряд зубов белее молока. А затем потусторонним голосом спросил, не желаю ли я чаю.

Я открыла рот, но не могла издать ни звука.

Колетт расхохоталась, а затем, обняв Люпена, подняла свой бокал.

– За Розу! – сказала она.

Так я попала в дом мадемуазелей.

16

В ту ночь я никак не могла заснуть.

А ведь я впервые спала в кровати одна, не считая Дон Кихота, который свернулся возле меня калачиком. Я никогда не видела такого чистого пола, такого толстого матраса и такого пышного одеяла. Колетт одолжила мне свою ночную рубашку. Тонкая, нежная ткань, расшитая цветами и лентами. Я не смела пошевелиться, боясь помять ее.

Сердце по-прежнему колотилось в моей груди. Чем я так разозлила Кармен? Допустим, приданое не подразумевало ребенка, но меня-то за что прогонять? В чем моя вина? Я не выдала ни одного секрета. Я одна из них, мое место – рядом с ними. Да, я общалась с Колетт и с учительницей, но у меня же не было ничего общего с мадемуазелями.

Я попробовала закрыть глаза. Бесполезно. Перед моим внутренним взором стоял такой яркий образ Колетт и королевы Веры, что даже в полумраке было светло как днем. Была ли мадемуазель Тереза бабушкой Колетт? И кто такая сама Колетт? Время от времени мы с ней перекидывались парой слов в мастерской, но для меня было важнее избежать гнева Санчо, чем узнать, откуда она взялась. По правде говоря, я не знала о ней ничего – только то, что она хорошо шьет и у нее стройные ножки. Блондинка была слишком красива для честной девушки, – подумалось мне на следующий день, когда я столкнулась с ней, бесстыдно разгуливающей по дому полуодетой. Как сюда попали такая красота и утонченность? Если не считать мастерских по пошиву эспадрилий, Молеон был лишь местом встречи пастухов. Пастбища, коровы, река. А посреди всего этого – скрытые от постороннего взгляда девушка и две старые девы в сопровождении черного как уголь дворецкого ростом с колокольню.

Через некоторое время я узнала историю мадемуазель Веры, которая оказалась далеко не старой девой. Старой, положим, да. Но определенно не безразличной к обществу мужчин, уверяю тебя, Лиз.

17

– Бер-р-рнадетта!

Я приоткрыла один глаз. На комоде сидел какаду. Красивая белая птица с черным клювом и огромным розовым гребнем, который придавал ему нарядный вид.

– Бер-р-рнадетта! – повторил он, а затем взлетел и уселся на плече у…

Я едва сдержала крик. В изножье моей кровати сидела молодая женщина и смотрела на меня.

– Тише, Гедеон! – приказала она. – Вы разбудите мадемуазель Веру!

Гедеон? Я смущенно натянула на себя одеяло. Дон Кихот пристально наблюдал за птицей.

– Меня зовут Бернадетта. Как святую! – насмешливо добавила она, отдергивая занавески. – А это – виконт Городской гуляка. Для друзей просто Гедеон.

Бернадетта была невысокой плотненькой брюнеткой далеко за двадцать с круглым приветливым лицом. У нее были вздернутый нос и густые брови, а глаза смотрели в разные стороны.

Она распахнула окно, впустив в комнату прохладное осеннее утро, и взяла со стула мое платье. Я испугалась, что виконт воспользуется возможностью упорхнуть, но он, похоже, был полностью поглощен нашим разговором.

– Мадемуазель Тереза сказала, что ты испанка. Ты понимаешь, что я говорю? – четко и громко проговорила Бернадетта.

– Испа-а-а-а-анка! – крикнул Гедеон.

Я кивнула.

– Ага! Ну я-то против вас ничего не имею, – продолжила она, протягивая мне кувшин с водой и полотенце. Не то что Робер. Робер – это мой муж. Он говорит, что вы лишаете нас работы и чрезмерно шумите.

– Чрезмер-р-р-р-рно!

– Но ты вроде не похожа на шумную, – добавила она, глядя, как я умываюсь. – Я слышала, ты пришла вчера вечером? Повезло же тебе, что мамзель Тереза открыла, а то обычно сюда никого не допускают. Давай, одевайся! И накинь что-нибудь потеплее! А то туман такой, что воробьи и те пешком ходят.

Я натянула протянутое мне шерстяное платье. Оно было сшито намного лучше, чем то, которое она забрала в стирку. И спустилась на первый этаж, где уже собрались хозяйки дома.

Атмосфера была спокойнее, чем вчера вечером, но обстановка в отделанной деревянными панелями столовой – такой же шикарной. Учительница улыбнулась мне, глядя поверх очков. Рядом с ней сидели Колетт с папильотками на голове, уткнувшаяся носом в большую чашку кофе, и великолепная мадемуазель Вера в шелковом халате. Люпен, одетый в синий полосатый костюм, наполнял вареньем миниатюрные розетки.

Я робко поздоровалась с ними. Застеленный скатертью стол, фарфоровый сервиз, серебряные приборы, хрустальный графин. Здесь что, ждут в гости папу римского? Вновь появилась Бернадетта. В ее руках был поднос, на котором возвышалась чашка горячего шоколада. Прежде мне не доводилось его пробовать, я едва знала, что это такое. Ласточки не тратили времени на завтрак, просто брали с собой яйцо или немного фасоли, чтобы перекусить по дороге в мастерскую. Я поблагодарила ее так, будто для меня это было обычным делом – она наблюдала за мной, и во мне заговорила гордость. А то еще будет рассказывать своему Роберу, что испанки сплошь дикарки.

Я села за стол, чувствуя себя крайне неловко – меня пугали все эти штуковины, которым я даже названия не знала. Учительница улыбнулась мне, но я опустила глаза, опасаясь вопроса о причинах моего вчерашнего появления. Ночь прошла слишком быстро, и у меня внутри все сжималось при одной мысли о встрече с Кармен и остальными.

– Граф де Плесси женится! – вдруг воскликнула Колетт, листавшая газету. – И вы нипочем не отгадаете, кто его невеста!

Люпен и Вера, явно заинтересовавшись, подняли головы.

– Жозефи-и-и-и-ина! – ответил Гедеон.

Красавица блондинка бросила в него салфеткой.

– Колетт, откуда у тебя эта газета? – встревожилась учительница. – Я думала, мы договорились, что ты не будешь…

– Люси де Санж! – возбужденно перебила ее Колетт. – А я думала, что она все еще в театре варьете!

Люпен покосился на мадемуазель Веру. Та застыла в напряжении.

– Не хотите ли еще чаю? – поспешила спросить ее Бернадетта.

– Или свежего апельсинового сока? – добавил Люпен.

Мадемуазель Вера отказалась одним взмахом руки и закурила сигарету. К королеве определенно относились с большим почтением.

В гостиной начали бить часы, им тут же стал вторить попугай, так что было невозможно понять, который час. Колетт, заворчав, вышла и через несколько минут вернулась в простом, но идеально сшитом платье. Красивая, как день, который еще не успел начаться.

Я тепло со всеми попрощалась, поблагодарив за прием. Для меня это оказалось приятной передышкой – невероятной, изумительной и немного абсурдной, но мое место было среди ласточек.

Перед домом нас ждала машина. Такой же сверкающий монстр, как у хозяина мастерской, но потрясающего горчично-желтого цвета. Нужно сказать, Лиз, что в те времена у машины были стильными! До сих пор помню тот автомобиль, его длинный узкий нос, руль из красного дерева, тесные сиденья, пахнущие кожей. Рядом, опершись на капот, стоял невысокий мужчина с приплюснутым носом, зубочисткой во рту и странным шрамом, идущим от глаза к щеке.

– Здрасьте! – сказал он, приложив два пальца к кепке, но не снимая ее.

– Привет, Марсель, – ответила Колетт, ставя ногу на подножку.

Он бросил на меня странный взгляд, от которого мне стало не по себе. Замешкавшись, я оглянулась на Люпена, который кивнул мне от порога. Я забралась внутрь, двигатель взревел, и автомобиль тронулся. Должно быть, я выглядела забавно, потому что Колетт сказала:

– Главное – принять беззаботный вид.

Она выставила руку в окно и закурила, так что все могли ею любоваться. Пьянящий аромат ее духов смешивался с запахом мокрой травы и листьев.

– Ну, рассказывай, что у тебя стряслось?

Воспоминания о вчерашнем – взгляд Кармен, ее ярость, ее вопли – сковали меня ледяным холодом. Марсель посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

– Испанки меня выгнали, – пролепетала я.

Колетт повернулась ко мне с веселым интересом.

– И дело, конечно, в мужчине?

Еще один быстрый взгляд Марселя. Не дав мне времени ответить, она добавила:

– Дело всегда в мужчине…

Она вздохнула. Мы проехали по главной улице, мимо школы, мимо магазинчика модистки. Пиренеи издали наблюдали за моей первой поездкой в автомобиле.

– А ты как здесь оказалась? – спросила я.

Улица становилась все более шумной и многолюдной. У реки вырисовывались очертания больших складов. Я видела, что Колетт колеблется.

– Я приехала сюда вместе с Верой, когда мне было уже нечего терять.

Взгляд ее устремился вдаль. Она замолчала. Такая неразговорчивость была для нее необычна, и это возбудило мое любопытство. Господи, да что же творится в этом доме? Я хотела докопаться до сути. Мне чудилась какая-то скандальная, пикантная, запретная история.

От дома мадемуазелей до мастерской было не больше трех километров. Я не успела сообразить, как бы я могла вежливо продолжить расспросы, а мы уже приехали. Я смотрела на Колетт, которая непринужденно – в этом у нее был настоящий талант – выходила из машины, и в очередной раз подумала, что это самая потрясающая девушка на свете. Как такая красивая молодая женщина с шофером, горничной, столовым серебром и попугаем оказалась в мастерской?

Марсель пожелал нам хорошего дня как раз в тот момент, когда Кармен и остальные появились из-за угла. Я помахала им рукой. Они сердито посмотрели на мое платье, на машину. И отвернулись.

Входя в мастерскую, Колетт вздохнула:

– Надеюсь, этот тупой бригадир забыл встать!

Почти все швеи уже были на месте. Санчо с карандашом за ухом осматривал только что доставленные рулоны ткани. Гудели швейные машинки, мелькали шиньоны француженок, молчали ласточки. Кармен.

Я всю ночь думала, что ей сказать, подготовила целую речь. Я собиралась извиниться за все, пусть даже ее обвинения несправедливы. Это не имело значения. Они были мне нужны. У меня здесь не было никого и ничего, кроме них.

– Кармен, прости меня…

Она даже не подняла головы.

– Не смей со мной разговаривать. Даже не подходи, – прошипела она.

Растерявшись, я посмотрела на остальных, ища поддержки. Но все было тщетно.

– Кармен, – настаивала я, – скажи, что я могу сделать. Мне очень жаль, что ребенок…

Она вскочила. Пощечина обожгла мне щеку. Я вскрикнула.

– Если ты скажешь еще хоть слово, хоть одно, я убью тебя.

Ошеломленная, потерянная, с пылающей щекой, я едва сдерживала слезы. Санчо отвернулся, делая вид, что ничего не замечает. Меня трясло. Мое изгнание из дома испанок было окончательным.

Задыхаясь от волнения, я вернулась на другой конец зала к Колетт. Блондинка успокаивающе положила мне руку на плечо.

– Это у нее пройдет, – сказал она.

Но Колетт ошибалась, сильно ошибалась.

18

– Добрый день, месье Герреро! – хором закричали работницы.

Хозяин мастерской попросил нас сесть. Вновь загудели машины. Колетт выпрямилась и поправила декольте.

– Любви все возрасты покорны, – игриво промурлыкала она.

С добродушным видом, держа в одной руке трубку, а другую сунув в карман пиджака, хозяин прохаживался вдоль рядов работниц. Санчо шел рядом с ним.

– Мы можем нарастить темпы производства? – спросил он, обеспокоенный постоянно растущим потоком заказов из Франции и Америки.

Бригадир заискивающе залепетал что-то бессвязное, путаясь в словах. Хозяин слушал его вполуха, наблюдая за сосредоточенными девушками, в чьих руках стремительно скользило полотно. Под черными шалями с бахромой двигались худенькие плечи, заставляя покачиваться большие деревянные крестики на груди.

– Знаешь его историю? – спросила меня Колетт.

Я покачала головой.

– Старик начал с нуля. Он проиграл в кости свой билет в Америку, поэтому стал кузнецом. Потом занялся эспадрильями, с одним ослом и тележкой.

– С ослом?

Я подумала об огромном автомобиле.

– Да, с ослом. И вот однажды в море сгорел корабль с грузом. Он его выкупил.

– Он выкупил затонувший корабль?

– Ага. Потому что трюм был набит джутом, который был ему нужен для эспадрилий. Он купил его за гроши – страховая компания считала, что весь груз потерян. Но старик знал, что мокрый джут горит плохо. Он все достал, а на прибыль, полученную с эспадрилий из этого джута, купил мастерскую. И посмотри на него теперь…

Она повела подбородком.

– Так что, сколько бы ему ни было лет, мне он нравится.

Мужчина подошел к нам. Колетт встретилась с ним взглядом, ее зеленые глаза были полны обещания. Но он повернулся ко мне.

– Знакомое лицо! Это ведь тебя я чуть не задавил прошлой ночью!

Я подняла на него свои большие темные глаза. Девушки, затаив дыхание, украдкой поглядывали на нас.

– Как тебя зовут?

– Роза, месье.

– И ты говоришь по-французски!

Он обернулся к Санчо:

– Не слишком ли она молода для работы?

– Так мы и платим ей соответственно, – похвастал тот.

Колетт сдвинула брови. Как я могла согласиться на…

– А это что? – спросил хозяин, указывая на листок бумаги, торчащий из моего кармана.

У меня перехватило дыхание. Мастерская затихла. Я достала из кармана набросок. На нем были нарисованы эспадрильи, расшитые вишнями. Щиколотку изящно обвивала красная атласная лента. Герреро внимательно изучил рисунок.

– У тебя еще есть?

Я бросила взгляд на Колетт. Та ободряюще кивнула. Я вытащила из кармана дюжину маленьких сложенных бумажек. На некоторых были законченные рисунки, на других – просто наброски: эспадрильи на высокой подошве, вид сбоку, эспадрильи на каблуках. Были и совсем фантастические – с глазами, усами и хвостиком в форме вопросительного знака.

– Это просто для развлечения, я…

Герреро отложил рисунки и, прислонившись спиной к столу, попыхивал трубкой. В клубах дыма кружились пылинки.

– Что бы ты сделала на моем месте?

– Месье?

– Если бы ты была хозяйкой мастерской?

Вопрос меня ошеломил. Он что, смеется надо мной?

Герреро жестом подбодрил меня.

– Итак?

– Месье, у меня в мастерской каждый день играл бы духовой оркестр.

Лицо хозяина просияло, и по залу прокатился его громовой хохот. Швеи переглянулись.

– Оркестр?

Он хлопнул себя по бедру, придя в восторг от такой нелепой идеи.

– Оркестр! – повторил он. – Вот так номер! И зачем же, позволь спросить?

– Под музыку мы бы работали быстрее.

Хозяин замер, опустив трубку.

– Сколько тебе лет?

Я заколебалась. Этот человек был на голову выше Санчо, который, стиснув зубы, внимательно слушал наш разговор.

– Пятнадцать.

– Совсем ребенок. И ты решила заработать на приданое?

– Нет, я здесь из-за бабушки.

Вскинув подбородок, я встретилась с ним взглядом.

– Санчо говорит, ты работаешь медленно.

– Неправда!

Я стиснула зубы, мои щеки горели. Герреро не сводил с меня глаз.

– Возвращайся на свое место. Отныне мы будем платить тебе наравне с остальными.

Разговор был окончен.

Девушки вернулись к работе. Я глянула на Кармен. Сложно было сказать, кто первым снимет с меня шкуру – она или Санчо. И все же узел внутри меня немного ослаб.

Когда я вновь взялась за иглу, хозяин поблагодарил нас и пожелал хорошего дня. А затем добавил, обернувшись ко мне:

– Продолжай рисовать.

19

В тот вечер я вернулась вместе с Колетт в дом мадемуазелей. Люпен в безупречном синем костюме, который, похоже, был сшит для него на заказ, тепло поприветствовал меня, будто мое появление было чем-то само собой разумеющимся. Он сообщил, что ужин будет подан в восемь и что меня просят переодеться. В мою комнату принесли платье, не соглашусь ли я его примерить? Я что-то пролепетала, еще не привыкшая к этому гиганту с улыбкой почти такой же широкой, как его ладони.

Колетт исчезла на лестнице. Дон Кихот выпрыгнул из моих рук и проскользнул между ног Люпена. Огромная мускулистая фигура склонилась над котенком. Синяя гора погладила маленький черный комочек.

– Здравствуйте, месье?..

Люпен вопросительно поднял голову.

– Дон Кихот… Он благородный, – объяснила я.

– Это правда, вид у него очень достойный.

Дон Кихот склонил голову набок – он всегда так делал, когда о нем говорили. Люпен провел большим пальцем по тому месту, где когда-то было ухо, и мой пушистый друг замурлыкал.

Люпен долго гладил котенка, его большие руки нежно скользили по маленькой спинке. Дон Кихот не шевелился, однако производил шума больше, чем работающий котел. На улице шел дождь. Звук падающих капель. Мягкое тепло, исходящее от печки. Я словно вдруг оказалась внутри мягкого пушистого облака и с трудом подавила зевок. Присутствие Люпена и урчание Дон Кихота действовали на меня как снотворное.

Наконец Люпен выпрямился – нужно было накрывать на стол, разливать вино, играть на пианино – и посмотрел на меня. Точнее, он смотрел сквозь меня. Странное ощущение, Лиз, – казалось, его там нет. А потом он наклонил голову, как Дон Кихот несколькими минутами ранее, и спросил:

– Кто такая Альма?

20

Моя комната была небольшой и просто обставленной, но уютной. Окно выходило в огромный, идеально ухоженный сад. В дверь постучали.

– Ну вот, теперь ты официально принята в нашу компанию! – заявила Колетт с Гедеоном на плече, опускаясь на мою кровать. – И слава Богу! Этому дому не помешает немного свежей крови!

Сидевший у моих ног Дон Кихот уставился на птицу, медленно помахивая хвостом.

У меня под окнами

Есть дыра огромная.

Я сейчас вам покажу

Эту дырочку мою, –

запел какаду популярные куплеты, распушив хохолок. Казалось, кто-то завел граммофон. У Гедеона был очень обширный музыкальный репертуар, состоящий исключительно из фривольных песенок. Каждый раз, когда он начинал их исполнять, Бернадетта затыкала уши и клялась, что рано или поздно эта пташка окажется в кастрюле.

– Гедеон, заткнись, пожалуйста! – рассердилась Колетт.

На ней было платье на тонких бретельках с египетскими мотивами, расшитое жемчугом, поверх которого болталось длинное ожерелье-сотуар. Ни дать ни взять белокурая Клеопатра с точеной фигурой и розовыми губами.

– Смотри, что я принесла тебе, Палома!

Я улыбнулась, когда она впервые так меня назвала. Голубка, ласточка – так обращались друг к другу испанки. Наверное, это было одно из тех немногих слов, которые Колетт знала на моем языке.

Она приложила ко мне прелестное шелковое платье, каких я еще не видела в своей жизни, даже в магазине модистки на центральной улице Молеона. Черное, без рукавов, с расшитым золотой нитью подолом. Свободного покроя, «на подкладке из персикового шифона», как подчеркнула Колетт.

Она предложила мне раздеться, что я и сделала, смущенно покраснев. Колетт, рассмеявшись, натянула эту вещицу на меня через голову, а затем отступила на три шага и воскликнула:

– Вот это да!

Через пару минут она вернулась с парой золотистых кожаных туфель самого лучшего качества. Тут раздался бой часов, Гедеон принялся его передразнивать, и я, так и не поняв, который час, спустилась вниз вслед за Колетт. Туфли были мне велики, я двигалась в них с грацией слоненка и чувствовала себя странно, будто попала на маскарад.

Нас ждал роскошно накрытый стол – льняная скатерть, серебряные подсвечники, хрустальные графины, свечи, множество столовых приборов и супниц всех видов. Как разобраться во всем этом? Но Вера, в длинном атласном бежевом платье, держащая в руке мундштук того же цвета, уже поднимала бокал шампанского.

– За Розу, которая сегодня присоединяется к нам, – сказала она глубоким голосом. – Добро пожаловать.

Люпен и учительница доброжелательно кивнули, и мои губы впервые встретились с шампанским, начав танец, который, уж можешь мне верить, Лиз, под крышей этого дома больше не прекращался.

Начиная с этого момента мои воспоминания немного размыты. Кажется, Бернадетта приготовила для нас всевозможные деликатесы, Колетт развлекала нас, пародируя девушек из мастерской, а Гедеон комментировал ее выступление. Только одно я помню очень хорошо – свою речь. И огромный энтузиазм, с которым ее произносила.

– Дамы, – начала я, когда с десертом было покончено, – я хотела бы поблагодарить вас…

Я встала, чуть не потеряв равновесие, Люпен подхватил меня, Колетт улыбнулась – начиналось веселье.

– Я не пожелаю злоумышлять вашим костеприимством (тут я порадовалась своему богатому французскому словарному запасу), и я вам обещаем, что не задержимся здесь слишком часто, то есть слишком долго. Я…

– Роза, – остановила меня мадемуазель Тереза, чуть улыбаясь уголками губ. – Оставайся здесь столько, сколько захочешь. Мы тебе рады. Есть только одно условие: ты продолжишь работать.

Я кивнула, думая об Абуэле, – я помнила о ней всегда, даже когда была насквозь пропитана шампанским. Конечно, я продолжу работать. И через полгода вернусь к ней.

Колетт тихонько рассмеялась, хоть и была явно разочарована тем, что мне не дали продолжить. Пользуясь случаем, она наполнила мой бокал.

– Безделье – мать всех пороков, – добавила учительница, любившая читать лекции и за пределами класса.

Мадемуазель Вера закатила глаза и налила себе еще один бокал.

– Полагаю, все уже все поняли, Тереза, – обронила она между двумя кольцами дыма. Вера изо всех сил старалась вести себя сердечно по отношению к учительнице, но знаешь, Лиз, я никогда не видела таких грандиозных ссор, как в те годы, что провела с ними.

Люпен, который, к своему огорчению, часто был вынужден выступать в роли арбитра, счел момент подходящим, чтобы откупорить новую бутылку – в этом доме, как я вскоре поняла, это было лучшим ответом на все вопросы. Потом мы перешли в гостиную, Люпен играл на пианино, Колетт танцевала…

Одурманенная шампанским, я смогла продержать глаза открытыми в течение добрых пяти минут, прежде чем погрузиться в блаженный сон, населенный женщинами в широкополых шляпах, чувственными египтянками и болтливыми попугаями. Когда две сильные руки опустили меня на постель, я почувствовала себя так, словно вернулась из долгого путешествия.

На следующий день я проснулась с чугунной головой, меня тошнило, а в памяти не осталось ничего, кроме формулы, которую мне нашептала Колетт: «Здесь действуют три правила, Палома: никогда не влюбляться, никогда не уводить чужого мужчину и пить только марочное шампанское».

Из этих трех правил соблюдаться будет лишь одно.

21

Три женщины и Люпен жили среди растений, книг и подвязок для чулок. Мадемуазель Тереза вставала первой, готовилась к занятиям, проверяла диктанты. Мадемуазель Вера засиживалась до поздней ночи, склонившись над пишущей машинкой в клубах сигаретного дыма. Когда она куда-то отлучалась, я тут же вскакивала со стула, чтобы взглянуть на лист бумаги, заправленный под каретку, всегда один и тот же – безупречно белый, не считая цифры «1», расположенной по центру. Одинокая, прямая, как спичка, эта цифра, казалось, изо всех сил пыталась разжечь творческий потенциал старой девы.

Мадемуазели были совершенно не похожи друг на друга. Мадемуазель Вера была стройной, мадемуазель Тереза – пышной. Одна взбалмошная, другая серьезная. Сколько лет им могло быть? В мои пятнадцать, Лиз, все, кому за сорок, казались антиквариатом. Но мадемуазель Вера выглядела менее древней. Возможно, дело было в губной помаде, крашеных волосах или сигаретах, которые она все время курила.

Казалось, эти две женщины знали друг друга всю жизнь. Когда одна начинала фразу, другая торопилась ее закончить. Они постоянно обо всем спорили, приходя к согласию лишь по одному вопросу: как следует заваривать чай. И все же отношения между ними были наполнены той же нежностью, которая связывала меня и Альму.

Мисс Вера заполняла пепельницу окурками, Колетт – гардероб платьями, а мадемуазель Тереза – библиотеку книгами. Я же пользовалась возможностью читать все, что попадалось мне под руку, надеясь, что когда-нибудь тоже смогу курить, не кашляя.

Я смирилась с холодным безразличием Кармен в мастерской, хотя, как ты понимаешь, меня это не радовало. Я была очень счастлива в доме мадемуазелей, но знала, что в конце концов мне, как и всем остальным ласточкам, придется вернуться в родную деревню.

Я много работала и откладывала все заработанные деньги. В обеденный перерыв я читала книги, отобранные для меня мадемуазель Терезой, а иногда, если Колетт настаивала, отправлялась с ней в магазин одежды на главной улице. Там продавали в основном рабочие блузы и фартуки – все же мы были в деревне, – но попадались и товары для богатых горожанок.

Я внимательно рассматривала платья, аксессуары, украшения и обувь хозяйки магазина – как выяснилось, большой поклонницы Роша и Жана Пату (эти парижские кутюрье и парфюмеры были невероятно популярны в те годы). За шитьем мне приходили в голову новые оригинальные модели эспадрилий, с каблуками, вышивкой и лентами. В свободное время я их зарисовывала. Здесь будет атласный бант, там шнурки, обхватывающие лодыжки. Кроме того, меня вдохновляли чудесные шляпки, которые местные жительницы надевали по воскресеньям.

Но, несмотря на все то время, что я проводила с Колетт, мне никак не удавалось ее разговорить. Однажды, не выдержав, я пристала с расспросами к Бернадетте. Дело было воскресным утром. Я, единственная во всем доме, готовилась к мессе. Бернадетта возилась на кухне – я же говорила тебе, Лиз, что эта женщина была гениальным кулинаром? – а я завтракала, пытаясь не обращать внимания на ужасную головную боль. Накануне мы торжественно распаковали чудесный патефон, который Люпен привез неизвестно откуда на день рождения мадемуазель Веры. Бернадетта присоединилась к нам, и по такому случаю мы все принарядились.

– А вот скажи мне, Бернадетта, – начала я, макая хлеб в миску. В отсутствие мадемуазель Веры, которая по воскресеньям обычно не появлялась раньше полудня, великолепие завтрака было сведено к минимуму. Вся эта пышность соблюдалась только ради самой королевы в память о ее лучших годах.

– Чего ты хочешь от Надетты?

Я вытерла молоко с подбородка и на своем лучшем французском спросила:

– Что здесь делают мадемуазель Вера и Колетт?

Бернадетта, взглянув одним глазом на меня, а другим на стол, снова уткнулась в раковину. Я вскочила со стула и обхватила ее руками. Ее жилет, застегнутый до самой шеи, благоухал мылом.

– Я обещала никому не рассказывать о том, что здесь происходит! – воскликнула она, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля.

– Ну же, Берни, Колетт не хочет ничего говорить, а мне больше не у кого спросить…

Бернадетта делала вид, что не слышит меня, но, как и все, кто вынужден молчать, она умирала от желания поговорить. Поэтому я добавила:

– А то я скажу мадемуазель Вере, что ты делаешь с Гедеоном в ее отсутствие, чтобы добиться тишины.

Она обернулась, покраснев, как помидор.

– Да чтоб тебя!

Бернадетта устало вытерла руки полотенцем, поставила на стол бутылку и придвинула стул.

– Налей-ка мне! А то у меня голова там, где у кур яйца.

А затем, сделав большой глоток, она начала рассказывать.

22

– С мамзель Терезой все просто, ее все знали, – объяснила Бернадетта. – Она приехала вместе с мужем еще до войны, никто толком не знает откуда. Разговаривала только с детьми, особенно с самыми бедными, и была похожа на святую, проповедующую с мелом в руке.

Я улыбнулась.

– С муженьком ее ужиться было непросто, он вроде был охоч до женщин, а кое-кто говорит, что и до мужчин… так или иначе, он от нее ушел. Похоже, они…

Бернадетта оглянулась и понизила голос:

– Они развелись.

Я потрясенно распахнула глаза. Развелись? Бернадетта сокрушенно покачала головой.

В те времена, Лиз, разведенных непременно причисляли к распутным женщинам. Глядя на мадемуазель Терезу с ее белоснежными волосами, длинными плиссированными юбками и блузками, застегнутыми до самого подбородка, в это невозможно было поверить.

Бернадетта поднесла к губам бокал, смахнула со стола несколько крошек и продолжила:

– А дальше, месяцев тому эдак девять, мамзель Вера и Колетт приехали на ихней машине, с Марселем за рулем. Ей-богу, как сейчас это помню, коровы и те обалдели. Марсель, конечно, урод, зато женщины так хороши, что и вообразить невозможно. Мужчины начали было свистеть, но угомонились, как только из машины показался Люпен. Старик Пейо поднял крик – решил, что уже помер и видит Сатану!

Она взглянула на часы. У нас еще оставалось немного времени до мессы.

– Они привезли с собой кучу вещей – сундуки, коробки, лампы, мебель, ковры – и купили этот большой дом, а мамзель Тереза поселилась вместе с ними. Три недели кипела работа, обустраивались с размахом. Марсель объявил, что нужны каменщики, маляры, прислуга и что хозяйка отнюдь не скупится при оплате. Через три дня меня взяли на работу. Дом превратился во дворец.

Бернадетта встала, взяла несколько бобовых стручков и стала их лущить.

– Ну, и что дальше? – я ловила каждое ее слово.

– А что дальше? Люпен показал мне, как накрывать на стол, растолковал, какие блюда любит мамзель Вера, и взял с меня страшную клятву, что я не стану болтать о том, что тут происходит.

Я дрожала от волнения. История захватила меня.

– Люпен сказал тебе, зачем они приехали?

– Он сказал, что мамзель Вера получила наследство. Видать, она решила им воспользоваться. И правильно сделала, где это видано, чтобы за катафалком тащили сейф? Колетт искала работу, и я рассказала ей про мастерскую. Был конец лета, сезон вот-вот должен был начаться.

Я задумчиво отправила в рот кусок хлеба. Взять и приехать сюда жить, надо же! Бернадетта оторвалась от своих бобов, ее глаза заблестели.

– Однажды вечером я слышала, как мамзель Колетт разговаривала с Люпеном о цирке, в котором он раньше работал.

– В цирке? – застыла я с набитым ртом.

– В цирке.

Бернадетта осталась довольна произведенным эффектом.

– Его нашла там мамзель Вера. Он выполнял силовые номера или что-то в этом роде. Мамзель Вера решила, что он очень красивый, и они вместе уехали.

– Даже так?

– Даже так.

Во всем этом не было ни логики, ни смысла. Хотя, если задуматься, этот дом сам по себе напоминал цирк под управлением учительницы и кучки эксцентричных артистов с пристрастием к бутылке.

Бернадетта помрачнела.

– Мой Робер не хотел, чтобы я здесь работала. Он говорил, что мамзель Колетт чаще ложится в постель, чем коза машет рогами, и что они для меня неподходящая компания.

Наступила тишина. Был слышен лишь звук бобов, падающих в миску.

Бернадетта заговорила о своем замужестве, далеко не сказочном. У старины Робера была тяжелая рука, но кухарке и в голову не приходило жаловаться. Так уж было заведено, и с этим просто надо было смириться.

Пробили часы, напоминая, что пора отправляться на мессу.

Рассказ Бернадетты только распалил мое любопытство. Учительница. Мадемуазели. Шампанское и Молеон.

Вскоре я узнаю больше. И поблагодарить за это нужно будет не Бернадетту, а попугая.

23

В тот вечер я вернулась домой одна. Колетт отправилась на свидание к молодому рабочему с ангельской улыбкой, с которым она уже несколько дней обменивалась многозначительными взглядами. Люпен и мадемуазель Вера поехали на машине к морю, чтобы купить корзину свежих устриц, несколько крабов и ящик «Жюрансона». Мадемуазель Тереза была в школе, Бернадетта – на кухне. Дом казался непривычно тихим.

Я принесла из мастерской несколько подошв, ткань, иголку и нитки. Мне хотелось попробовать сшить эспадрильи по своим рисункам. Начать я собиралась с дерзкой модели в пару к элегантной шляпке, которую я видела накануне во время мессы.

Поскольку руки были заняты, дверь в спальню я открыла толчком бедра. А там были перья – на ковре, на кровати, на комоде. Повсюду перья. Будто кто-то распотрошил перину.

Гедеон.

Я стала звать Дон Кихота, заглянула под кровать, в шкаф. Его нигде не было.

О Господи! Если мой кот навсегда заткнул виконта, нас точно выгонят! Мадемуазель Вера обожала птицу почти так же, как Люпена.

С колотящимся сердцем я двинулась по дорожке из перьев, которая привела меня к лестнице. Верхний этаж был заперт, там никто не жил. Я взлетела по лестнице на чердак и толкнула полуоткрытую дверь. Через люк проникал слабый свет, в его луче танцевали пылинки. Комната была заставлена сундуками, корзинами и шкафами. Полный кавардак.

– На помощь! На помощь! – кричала птица, сидящая на необычном искривленном манекене.

А внизу Дон Кихот с торчащими изо рта перьями, задрав нос, ждал своего часа.

– На помощь! На помощь! – повторял Гедеон.

Бедный виконт утратил все свое великолепие. Повсюду сквозь остатки перьев просвечивала голая кожа, цел был только хохолок, из-за чего казалось, что на нем надет чепчик. Я взяла его на руки и стала гладить, ругая Дон Кихота, который тут же убежал с разочарованным видом.

– На помощь! На помощь! – продолжал тараторить Гедеон, дрожа в моих руках. Кот напугал его до смерти. Что я скажу мадемуазелям? Я подобрала с пола несколько перышек и попыталась пристроить их в то, что осталось от роскошного наряда попугая, дабы вернуть ему хоть какое-то подобие элегантности.

Все напрасно. Бедная птица была похожа на метелку для пыли. Поверят ли мне, если я поклянусь, что Дон Кихот тут ни при чем?

Я стояла с попугаем в руках, пытаясь придумать какую-нибудь правдоподобную ложь, и вдруг мой взгляд упал на коралловый муслин, виднеющийся из сундука. Изумительное платье, переливающееся всеми оттенками красного, с бахромой от плеч до подола. Лиз, если бы ты видела, что было спрятано на этом чердаке! Пещера Али-Бабы! Атласные платья, расшитые бисером, шелковые платья, платья в стиле ампир, платья с высокой талией, с длинными рукавами, с оборками и разрезами, украшенные павлиньими перьями и вышитыми колосками… У меня разбегались глаза от этого великолепия. Я поспешила открыть второй сундук, полный всевозможных аксессуаров: парчовые туфли, изысканные веера, зонтики, шляпки с лентами, диадемы, ожерелья… В большом пыльном чемодане обнаружилась головокружительная коллекция нижнего белья. Кружевные сорочки, бюстье, комбинации из вискозы, корсеты, расшитые жемчугом и драгоценными камнями, – все восхитительных пудровых оттенков. Из вороха розовых, персиковых, абрикосовых и цикламеновых шелков – вскоре Колетт научит меня различать эти оттенки – я выудила бюстгальтер, который придавал двум моим недозрелым яблочкам сказочную объемность.

Гедеон, в восторге от моих открытий, затянул одну из своих скабрезных песенок, а я принялась исследовать содержимое остальных сундуков. Все они были заполнены кружевами, шляпками, ожерельями, браслетами и шелковистыми тканями.

А потом я увидела в углу жестяной чемоданчик.

Я открыла его с некоторым трепетом. Там лежали всевозможные бумаги, фотографии, письма.

Я прислушалась к звукам, доносившимся с первого этажа. Тишина. Скрипнул пол. Послышался легкий смех, напомнивший мне об Альме. По затылку пробежал холодок, я обернулась. Никого. Глубоко вздохнув, я села на один из сундуков. Сердце колотилось, в воздухе витал дух запретного.

Сунув руку в чемоданчик, я наугад вытащила пачку писем, перевязанную лентой. Первое было написано мужчиной женщине, которую он любил «сверх всякого рассудка» и умолял о «свидании». Я пролистала второе, затем третье. Стиль и почерк отличались, но суть оставалась прежней: все эти мужчины были без ума от женщины, которая им отказала. Кому были адресованы эти письма?

Я снова пошарила в чемоданчике, перебирая открытки, рисунки, старые журналы, и вдруг – ничего себе! – наткнулась на коллекцию фотографий, от которых священник упал бы в обморок.

– Ты это видел, Гедеон?

На одной из них была изображена мадемуазель Вера, только на двадцать лет моложе, ее длинную сливочного цвета шею едва прикрывали складки ткани. Королевская осанка, горящие глаза, сочные губы.

– Марки-и-иза! – сообщил мне Гедеон и завел песню о гризетке и горбуне – совершенно непристойную, но все же не идущую ни в какое сравнение с тем, что было на фотографиях.

На другом фото мадемуазель Вера, вся в драгоценностях и мехах, подрумяненная кисточкой фотографа, позировала на сцене. Над ее головой красовалось название знаменитого кабаре «Фоли-Бержер». На большинстве портретов она была полуобнажена и, надо признать, выглядела в таком образе просто великолепно. Королева была ослепительно красива. Среди фотографий попадались газетные статьи, превозносящие певческие таланты так называемой маркизы де ла Винь. Говорили, что ее сценические номера были почти так же знамениты, как и ее любовники. Весь Париж соперничал за ее благосклонность.

Я сидела на сундуке и улыбалась. Голова шла кругом. Значит, мадемуазель Вера была… была… Я не могла подобрать слов. Как назвать такую женщину? Мой разум метался между восхищением и ужасом. Меня воспитывали бабушка и священник, для которых удовольствие было лишь синонимом вины. Главным результатом этого воспитания стало мое ненасытное любопытство.

Прошло уже много времени, пора было возвращаться вниз. Я сложила письма, статьи и фотографии обратно в чемодан. Среди плакатов я не сразу заметила серию рисунков. На них пары любили друг друга во всевозможных позах.

Мне было пятнадцать лет, Лиз, и, возможно, я была наивной, но меня это просто заворожило. Я в подробностях разглядывала каждый рисунок, морща нос, поднимая бровь. Какая гибкость! На одном из них были изображены мужские атрибуты во всем их разнообразии. Агрегаты всех размеров, длинные, короткие, толстенькие, искривленные, сморщенные. Так вот на чем вертится мир?

Хлопнула входная дверь, я вскочила и, сунув Гедеона вместе с его жалким оперением за пазуху, скатилась по лестнице.

Не успела я заскочить в свою комнату и бросить на стол карандаши с эскизами, как вошла Колетт с улыбкой до ушей. Мои глаза блестели от сделанных открытий, но я поклялась себе, что не произнесу ни слова, даже под пыткой. Буду держать рот на замке.

24

Я во всем призналась.

Начиналось все хорошо. Я приняла беззаботный вид, как при поездке в автомобиле. Но тут у меня из-за пазухи раздались крики виконта:

– Воздуха! Воздуха!

Колетт листала журнал, вытянув длинные ноги на моей кровати. Она бросила взгляд на ощипанную птицу и снова погрузилась в чтение. Очевидно, голый зад Гедеона волновал ее не более чем прошлогодний снег.

– Что мне делать? – обеспокоенно спросила я.

В ответ она пожала плечами и неопределенно махнула рукой. Ее безразличие было так же невыносимо, как вопли попугая. Я начала закипать. Меня вот-вот выгонят из дома, а ей все равно!

– Конечно, для тебя это ерунда! – выкрикнула я дрожащим от волнения голосом. – Тебе нечего бояться! Ты тратишь всю свою зарплату на платья, а содержит тебя… проститутка!

Колетт подняла голову и бросила на меня испепеляющий взгляд.

– Проститутка? – раздельно произнесла она.

Я покраснела. Заикаясь, начала бормотать извинения. Внезапно мне стало ужасно стыдно.

– С каких это пор ты используешь такие слова? – Колетт, подбоченившись, встала передо мной.

По моей спине пробежала дрожь. Колетт уставилась на меня недобрым взглядом, ее челюсти были плотно сжаты.

– Мадемуазель Вера не заслужила, чтобы ее называли тем ужасным словом, которое ты только что произнесла, – сказала она ледяным голосом.

И тогда, со слезами на глазах, я рассказала ей все. Перья, котенок, сундуки. Платья, украшения, фотографии. Агрегаты…

– Агрегаты?

Колетт расхохоталась.

Я покраснела. Колетт, снова став серьезной, пристально посмотрела на меня. Видно было, что она колеблется. Достав из кармана сигарету, она зажгла спичку, выпустила длинную струю дыма, после чего сказала:

– Ты никогда не знала мужчин, не так ли, Палома?

Я промолчала. В каком смысле «не знала»? Был Паскуаль – герой моих целомудренных романтических грез. Но правда заключалась в том, что на тот момент я была примерно такой же раскрепощенной, как монахиня во время молитвы. Как ты, наверное, догадываешься, долго такое положение вещей не продлилось.

Колетт лежала на моей кровати, зажав в губах сигарету. Глядя в окно, в этом уединенном доме, скрытом от всего мира среди полей и лесов, в самом сердце Страны Басков, она воскрешала в памяти покинутый ими Париж. Париж роскоши, скандалов, удовольствий и страстей.

25

Мадемуазель Вере Колетт была обязана всем.

Они познакомились однажды летним вечером в театре. Их представил друг другу некий господин Берган. Старый и уродливый, шестидесяти лет от роду, банкир по профессии, обманщик по призванию.

– Я отдавала ему свою молодость, а он взамен выводил меня в свет.

Глубокая зелень ее озорных глаз на мгновение затуманилась в дыму сигареты.

– Это он познакомил меня с кабаре. Он знал, что я – поклонница маркизы, слежу в прессе за всеми ее похождениями, могу перечислить имена всех ее любовников, восхищаюсь ее богатством и независимостью. Всем тем, чего у меня не было, Палома! В тот вечер она играла главную роль в мюзик-холле. Я до сих пор вижу ее, усыпанную жемчугом и алмазами, с рубинами на пальцах. На голове – диадема изумительной красоты. В ушах – два крупных бриллианта. Ты бы их видела, Палома! Огромные. Белые. Сверкающие.

Передо мной словно наяву предстала мадемуазель Вера в платьях и украшениях, которые я обнаружила на чердаке. Изящная и ядовитая лиана, чувственная, завораживающая.

– Вера была королевой всего Парижа. Ее имя постоянно мелькало на первых полосах газет. Любовница Наполеона III, короля Португалии, русского царя… о ней ходили самые безумные слухи! Когда я впервые увидела ее вживую, меня словно молнией поразило. Как будто я ее всегда знала. Это так странно. В тот день я пообещала себе, что буду одеваться как принцесса – и пусть за все платят мужчины повлиятельней. Не такие, как этот старый сморчок Берган!

Колетт улыбнулась этому воспоминанию.

– Я сразу поняла, что Бергану она снится каждый день. По утрам он посылал ей охапки свежих цветов и убил бы отца с матерью за одну только ночь с ней. Но Вера не отдавалась кому попало. И бедный старик подумал, что сможет заставить ее ревновать ко мне! В то время я была никем, просто лореткой. Мы жили вчетвером, спали на одном соломенном матрасе в крошечной комнате, которую даже не на что было отапливать. Мне повезло найти работу у Эмильены, прачки на улице Лепик. А для того чтобы скоротать время и раздобыть немного денег, был старый Берган.

В спальне клубился сигаретный дым. Я взглянула на Гедеона, сжавшегося в комочек у меня на руках. Спит.

Своих родителей Колетт никогда не знала, совсем маленькой ее отдали кормилице, а затем консьержке, искавшей дополнительный заработок. В пятнадцать лет она стала помощницей прачки. Под ее усталыми руками в холодной воде проплывала одежда богачей – белье, платья, корсеты. Так родилась страсть Колетт к нарядам.

– В тот вечер мне в руки попала рубашка великосветской дамы, сшитая из кружева шантильи. Берган пригласил меня на ужин в «Амбассадор». Там собрался весь цвет Парижа – Парижа кабаре, кокоток и мужчин, которые любили поразвлечься. Мне досталось место рядом с Лорой де Шифревиль. Лора коснулась моей рубашки: «О, шантильи! Шикарная вещица!» Я призналась, что рубашка не моя.

Колетт была озорной, бойкой, веселой. Нетрудно догадаться, какое впечатление произвело ее первое появление в свете.

– Лора рассмеялась, окунула свои унизанные перстнями пальцы в шампанское и обрызгала мои волосы со словами: «Ты далеко пойдешь! Всех нас оставишь позади, гарантирую! Нарекаю тебя Колетт де Шантильи!»

От гнева, еще несколько минут назад искажавшего лицо Колетт, не осталось и следа. Хорошенькая блондинка парила где-то между этой комнатой и Парижем, освещенная его огнями, его великолепием, его воспоминаниями.

– У всех у нас были вымышленные имена. Лиана де Пужи, Вальтесс де ла Бинь и, конечно же, Вера. На самом деле она не была маркизой, но это звучало так шикарно! Нельзя же ощипывать гусей и обдирать голубков под одним и тем же именем.

Голуби, гуси, кокотки[2] и ласточки. Так много разных птиц, летающих в поисках удовольствий и свободы. В тот день я поняла, что у меня, Колетт, мадемуазель Веры и даже Кармен больше общего, чем можно было себе представить.

В тишине спальни Колетт вспоминала ранние годы своей жизни в качестве куртизанки. Старый Берган оплачивал ей наряды, украшения и даже небольшую квартирку. Потом на смену ему пришли другие, более богатые, знаменитые и влиятельные. Среди них был композитор, избравший ее своей музой. Благодаря ему Колетт кометой ворвалась в большой свет. Своей красотой она затмила всех остальных.

– Однажды мне предложили выступить в Летнем цирке. Я не умела петь, поэтому мне доверили дрессировать кроликов. Ты бы видела это, Палома! Дюжина маленьких белых тварей, которые должны были прыгать через обруч. На мне было розовое трико, не оставляющее простора для воображения. И каким-то образом – не спрашивай меня как – я заставила их прыгать. На следующий день обо мне писали в светской колонке Gil Blas! А ведь там печатаются все известные поэты и писатели!

Колетт одарила меня искренней улыбкой, а затем скорчила одну из своих озорных рожиц, придававших ей невероятный шарм.

– Так все и завертелось, одно за другим, и в итоге мы снова встретились с Верой. Меня взяли в «Фоли-Бержер», где она пела. Все билеты были распроданы на несколько недель вперед. Когда мы пересекались, Вера производила на меня такое впечатление, что я совершенно терялась. А однажды она пришла ко мне в гримерку, и мы разговорились. Вера сказала, что одной красотой на жизнь не заработать. Очень важно поддерживать тело в хорошей форме, Палома, но самое главное – это умение вести беседу.

Эти слова на мгновенье повисли в воздухе.

Вдруг в коридоре раздались голоса, хлопнула дверь. Мадемуазели вернулись. Колетт выпрямилась.

– Через несколько месяцев я переехала к ней, в роскошный особняк неподалеку от парка Монсо. Там Вера и научила меня всему.

В моей комнате материализовался Париж с его бульварами, огнями, кафе. Фривольный, эпатажный, бурлящий, игривый город. Парой фраз Колетт обрисовала несколько лет своей парижской жизни в качестве скандальной звезды. Все были очарованы дамами полусвета. Малейшие их выходки, поездки, любовные связи – все служило поводом для ярких заголовков, которые приковывали внимание толпы. Между прогулками в Булонском лесу и бессонными ночами Колетт получала уроки правописания, грамматики, истории и этикета. Может, мадемуазель Вера и не была настоящей маркизой, но наставницей она оказалась великолепной.

– Мадемуазель Колетт! Мадемуазель Роза! К столу! – Бернадетта позвонила в обеденный колокольчик. Ее крик разбудил Гедеона, который фыркнул, взъерошив при этом те несколько жалких перьев, которые у него еще оставались. Я аж подскочила. Я совсем забыла о нем! Что я скажу? Колетт поправила платье, мазнула губы помадой.

– Я беру это на себя. Ты просто кивай.

Внизу, вокруг блюда с морепродуктами размером с целый стол, нас ожидали мадемуазели и Люпен. Мадемуазель Вера внимательно осмотрела мое платье и сдержанно кивнула. Вот и на меня пролился свет.

Затем последовала запутанная история об открытом окне, рассеянном попугае и злобном крестьянине. Окрыленная поездкой на побережье, мадемуазель Вера не стала вникать в детали, а голый зад Гедеона вызвал всеобщее веселье. Вечер прошел под звон бокалов шампанского и джазовые мелодии. Мы с Дон Кихотом были спасены.

Несколько часов спустя, лежа в постели с головой, переполненной впечатлениями от рассказов Колетт, я представляла себе мадемуазель Веру на сцене, с бриллиантами на запястьях и соблазнительной улыбкой. Свободную, независимую, решительную. И, судя по роскоши этого дома, наделенную настоящим деловым чутьем.

Только один вопрос так и остался без ответа: что она тут забыла?

26

Близилось Рождество с его гирляндами и украшениями. Колетт попросила Марселя отвезти нас в Молеон. Вот уже несколько дней ее одолевала меланхолия, которую не могли развеять ни веселые вечера мадемуазелей, ни чуткое внимание Люпена. Мы как раз направлялись к единственному в городе магазину одежды, где эта хорошенькая блондинка обычно спускала всю свою зарплату на платья и шляпки, когда зазвонили церковные колокола.

Свадьба.

Интересно, кто женится? Мы подошли поближе. Шел дождь. На площадке перед входом в церковь топтались несколько человек, среди них – пожилая пара с похоронным видом. Мать, едва сдерживая слезы, комкала в руке мокрый платок.

Она покачала головой и перекрестилась. Когда я увидела новобрачных, по моей спине пробежал холодок.

Кармен.

Санчо впился своими губами в ее губы, ухватив при этом за плечо своей толстой рукой. На мостовую упало несколько рисовых зернышек, и процессия тронулась. Ласточки несли на головах несколько вышитых простыней, покрывало с кистями, полдюжины рубашек с именами жениха и невесты. Они приложили все свои силы, чтобы невеста пришла в дом свекрови не с пустыми руками. При виде этого жалкого, не до конца собранного приданого у меня на глаза навернулись слезы. Эти сокровища выглядели ничтожными в сравнении с принесенной жертвой.

Колокола Сент-Обена все еще звонили – мрачная мелодия, такая же серая, как та декабрьская суббота. У меня перехватило горло от злости при виде разворачивающейся драмы. Пусть Кармен выгнала меня из дома испанок, но она не заслуживала выйти замуж за тирана, будучи беременной от другого. Судьба указала пальцем на нее. А могла бы выбрать любую из нас. Марию. Фелипу. Альму. Или меня.

В памяти всплыли радостные песни ласточек в то утро, когда мы покидали Фаго. Их смех, надежды. Они хотели выйти замуж, заработать себе на приданое, попытаться найти свое счастье. Смерть Альмы, ночь со спицами, брак Кармен были слишком высокой ценой за это.

В тот день я пообещала себе, что никогда не выйду замуж.

27

Я еле дождалась, когда останусь одна.

В мерцающем пламени масляной лампы я внимательно рассмотрела конверт, который Жанетта сунула мне в карман утром возле церкви. Письмо пришло на прошлой неделе в дом испанок. Девочка сохранила его. Взамен она взяла с меня обещание рассказать ей все.

Конверт был помят, на нем стоял странный штамп. Почерк тоже был незнаком. Может быть, это он? Я наслаждалась моментом. Тот краткий миг, когда конверты, как и коробки с подарками, еще полны обещаний.

Я вспоминала его искреннюю улыбку, ясные глаза, широкие плечи, смуглую шею. Какая она, Аргентина? Каждый день я видела повозки с молодыми людьми, направляющиеся к побережью. Говорили, что пастбища там огромные, а басков так много, что здешние девушки опасаются однажды остаться без женихов. Мои мысли терялись где-то за окном. Сиреневое небо предвещало ночь. В саду Бернадетта закрывала ставни. Марсель, сидящий в кресле-качалке с сигаретой в зубах, молча наблюдал за ней.

А вдруг Паскуаль нашел себе невесту на другом конце света? Что бы он подумал, если бы увидел меня здесь? На мгновение у меня перед глазами промелькнула галерея мужских агрегатов.

– Что это?

Я вздрогнула, мои щеки алели. Колетт. Величественная и благоухающая. В последнее время она частенько присоединялась ко мне по вечерам. Мы болтали о том о сем, пока я не засыпала. Ночью она ускользала, оставив на подушке следы своей пудры и несколько ароматных нот белого мускуса. Я не успела спрятать конверт под одеялом – она выхватила его у меня из рук.

– Отдай! – закричала я.

Колетт подняла руку вверх.

– А я-то думала, ты примерная девочка! – хихикнула она.

Я с криком бросилась на нее, сбив с ног. Когда я с бешено бьющимся сердцем дотянулась наконец до конверта, она расхохоталась. Простая черно-белая открытка. На лицевой стороне – овца, горы, небо. На обороте пара строк, написанных неровным почерком.

Пять слов.

Пять теплых, ободряющих, прекрасных слов.

Пять слов, как невидимая нить, протянутая через океан.

Держись. Я обязательно вернусь.

Паскуаль.

Мое сердце забилось. Значит, он не забыл меня! Мне хотелось кричать, танцевать, целовать Колетт в губы. Моя комната наполнилась цветами, с небес спускались ангелочки с лирами, радуга освещала мою постель. Меня охватила любовная лихорадка.

Лежа на моей кровати, Колетт насмешливо смотрела на меня.

– Так ты расскажешь все сама или нужно умолять тебя?

Колетт стала моей верной наперсницей. Своим умением радоваться жизни она напоминала мне Альму, но у Колетт оно дополнялось причудливой, романтической ноткой, которая меня восхищала. Колетт любила приключения, риск, страсть. Она мирилась с тем, что жизнь обходится с ней сурово, если это позволяло ей переживать новые сильные чувства. Колетт была влюблена в саму любовь – но не в своих любовников.

Так что я не удивилась, когда после прочтения открытки и моего рассказа о Паскуале она подняла бровь и разочарованно покачала головой.

Я пожала плечами. Один взгляд на открытку – он написал мне! – и снова заиграли ангелочки, засияла радуга, запели цветы. Мне не было дела до сомнений Колетт. Я уже собиралась выставить ее, желая остаться наедине со своим сладким, розовым счастьем, когда она заявила:

– Поверь мне, Палома, любовь и обещания плохо уживаются.

28

Последующие дни стали одним долгим непрерывным разговором. С утра до вечера и с вечера до утра, за завтраком, в мастерской, в сумраке нашей комнаты и во время прогулок по лесу мы с Колетт говорили о любви. О ее обещаниях и опасностях. О ее разрушительных последствиях.

Однажды Колетт влюбилась. Безумно. Опасно.

Месяцы, проведенные под началом мадемуазель Веры, между уроками дикции и хороших манер, прогулками по Булонскому лесу и примеркой платьев сделали из нее куртизанку высокого полета. Она вошла в закрытый, порицаемый, но в то же время притягательный круг «великих дам полусвета».

Колетт была самой молодой из них, самой красивой и самой опасной. Она завлекала мужчин и проглатывала их состояния, как яйцо. Мадемуазель Вера передавала ей свое искусство с терпением и строгостью. Прилежная, изобретательная проказница Колетт шла по стопам маркизы. Некоторые даже ожидали, что она превзойдет ее.

– Ты можешь быть рабыней своих страстей, но никогда – рабыней мужчины, – внушала Вера. – Наша свобода слишком хрупка. Сердце не должно вмешиваться.

Но, как ты догадываешься, Лиз, сердце все-таки вмешалось.

Его звали Эдуард. Забавный. Чуткий. Внимательный. Чертовски обаятельный. Герцог.

– Герцог! – воскликнула я. – И сколько ему было лет?

– На двадцать лет старше меня. Но все равно очень красивый, уверяю тебя.

Я вспомнила, как Колетт улыбнулась хозяину в тот день на фабрике. «У любви нет возраста, а у счастья нет морщин!» – шутила она. Ей явно нравились зрелые мужчины.

Эти двое познакомились на званом ужине. К тому времени она уже стала знаменитостью. Ночь с ней была недоступна простым смертным. Поэтому герцог, как и многие другие, стал посылать ей цветы. Стихи. Рисунки. Пианино. И как-то раз даже певца из оперетты! Колетт это забавляло.

Терпеливый, заботливый, внимательный, он понимал ее лучше, чем кто-либо. Рядом с ним она чувствовала, как у нее вырастают крылья. Он обожал ее. Открыл ее для нее самой. Она встретила свою половинку, свою родственную душу. Через несколько недель она уже не могла обходиться без него.

Любовь с первого взгляда оказалась взаимной. Через месяц герцог сделал ей предложение. Согласится ли Колетт стать герцогиней де Монтегю? Представь себе, Лиз, какой эффект этот титул произвел на юную Колетт! Ту, которая выросла в коморке консьержки. Которая двумя годами ранее носила краденые платья, которой едва хватало на еду. Которую наконец кто-то полюбил такой, какая она есть.

Колетт была на седьмом небе от счастья.

Мадемуазель Вера, напротив, не выглядела довольной и явно переживала из-за расставания со своей молоденькой протеже. Но Колетт была полностью покорена. С неожиданной легкостью она вживалась в новую роль счастливой невесты. Она бросила всех своих клиентов, богатых любовников, которым завидовал весь Париж. Герцог занимал все ее мысли. Их свадьба будет яркой, романтичной, незабываемой. Ее разум стал театром их страсти. Страсти пылкой, сверкающей, безрассудной.

Однако через несколько недель она получила письмо. Короткое, мрачное, без всяких недомолвок. О герцогине больше не было и речи. Как и о браке. Он встретил другую. Лучше оставить все как есть.

Сердце Колетт было разбито вдребезги. Ее жизнь рухнула. Надежда на то, что ее наконец-то будут уважать, исчезла. Такие девушки, как она, никогда не становятся герцогинями. Настоящими герцогинями. За то, что отдаешься всем и каждому, приходится платить. Конец пламенным письмам, букетам, поездкам на край света. Тема закрыта.

Колетт бросилась к дому своего герцога, она кричала, плакала, угрожала. Дверь не открылась. И тогда она погрузилась во тьму. Никаких нарядов, никакого общества, никакой любви. Молодая женщина была опустошена. Светский Париж дивился ее отсутствию. Ходили слухи, сплетни, строились самые ужасные предположения. Для соперниц падение Колетт стало праздником.

Мадемуазель Вера была встревожена. Не только из-за исчезнувших любовников. Не из-за того, что пропал источник дохода. Ее беспокоило состояние Колетт.

Пришел доктор. Больную пытались лечить травами, пиявками и даже гипнозом. Ничего не помогало. Колетт умирала от любви. Взявший реванш Париж оставался в руках мужчин, традиций, людей хорошего происхождения. Однажды утром мадемуазель Вера обнаружила ее лежащей в ванне без чувств.

Тогда маркиза приняла единственно возможное решение. Спасти Колетт. Покинуть город. Бежать от его огней, сплетен, светских хроник. Но где укрыться? У королевы были деньги, она подумала о Стране Басков. Почему именно о ней? Потому что это было далеко от всего. В первую очередь от Парижа. Она знала там кое-кого. Она найдет дом. Найдет, чем заняться. Поставит Колетт на ноги. А там видно будет.

– Мадемуазель Вера просто взяла и все бросила? – воскликнула я.

Мы были в мастерской, и я, должно быть, крикнула слишком громко, потому что вмешался Санчо.

– Эй ты, хромоногая! – прошипел он сквозь желтые зубы. – Мало того, что плохо работаешь, так еще и шумишь! Либо заткнись, либо убирайся. Мы найдем, кем тебя заменить.

Через стол на меня хмуро смотрела Кармен. Что я опять сделала не так, почему эти двое так меня ненавидят? Правда в том, Лиз, что другие часто знают наше предназначение раньше нас самих.

Я в смятении опустила голову. Колетт толкнула меня локтем.

– Хватит позволять этому придурку вытирать об себя ноги!

Я подняла голову, глядя ей прямо в глаза.

– Мне нужны эти деньги. И в отличие от тебя, не только для того, чтобы скупать платья в магазине.

Туше.

Колетт снова погрузилась в работу. Слышалось только стрекотание швейных машин, время тянулось медленно, моя больная нога пульсировала.

– А мадемуазель Тереза? – прошептала я через какое-то время, оглянувшись на Санчо, который сосредоточенно разглядывал зад молодой ласточки.

Колетт пожала плечами.

– Вера не любит говорить об этом.

Самой Колетт в то время этот вопрос едва ли приходил в голову. Она была занята только собой. Не верила, что когда-нибудь переживет свое горе. Даже разговор об этом все еще вызывал у нее нешуточное волнение.

– Ты бы видела это, Палома! В день нашего отъезда Париж был в трауре.

Очевидно, даже убитая горем Колетт не утратила вкуса к представлениям. Их отъезд произвел неизгладимое впечатление. «Две самые красивые любовницы Парижа сворачивают лавочку», – кричал заголовок в Gil Blas. Мужчины горевали, даже женщины оплакивали потерю тех, за чьими похождениями они следили с таким интересом. Впервые за долгое время «Фоли Бержер» закрыл свои двери. Печальный день. Париж потерял две свои самые яркие звезды.

На выздоровление Колетт ушли недели и месяцы. Но поддержка Люпена, доброта мадемуазелей и стряпня Бернадетты сделали свое дело. Колетт встала на ноги. Мастерская занимала ее руки, несколько случайных любовников занимали ее мысли. И наоборот.

Тогда-то мы и познакомились. В тот момент мне и в голову не пришло, что эта удивительная, яркая, похожая на фею молодая женщина только начала приходить в себя после сокрушительной сердечной раны. Я потеряла свою сестру, она утратила свои мечты.

– Берегись, Палома, – заключила Колетт. – Мужские обещания связывают только тех, кто любит этих мужчин.

29

Спустя несколько дней я узнала, что в город приехали испанцы. Они привезли на продажу вино из моего родного края, и я встала в очередь, чтобы купить литр для мадемуазелей. Учительница обычно заваривала себе чай, но остальные пили алкоголь как воду. Они не брали с меня плату за проживание, поэтому я при каждой возможности старалась сделать для них что-нибудь приятное. В их доме я ни в чем не нуждалась.

Подойдя вместе с Дон Кихотом к прилавку, я узнала Диего, парня из моей деревни. Я бросилась ему на шею.

– Это ты привез вино?

Он кивнул.

– Я пришел из Фаго с теми, кто отправляется в Америку, – объяснил он.

Паскуаль. Его прекрасное лицо, как вспышка света, мелькнуло перед глазами. Глаза зеленее горных лужаек. Внутри меня закружились бабочки.

Я засыпала Диего вопросами:

– Что нового в деревне? Как Абуэла?

На его лице отразилось удивление. Глаза потемнели.

– Роза…

– Что?

– Мне очень жаль.

Чего жаль?

– Абуэла…

Его голос упал до шепота. Он грустно покачал головой. Прижал меня к себе.

Тишина. Шорох крыльев. Солнце померкло. Я отстранилась от него.

– Что? Что такое?

Я отказывалась понимать. Диего заговорил еще тише:

– Грипп. Через два месяца после вашего ухода.

Его слова доносились до меня обрывками. Глухое эхо, как из-под земли. В висках стучала кровь. Задыхаясь, я мотала головой. Абуэла умерла?

Не может быть. Этого просто не может быть.

Диего взял меня за плечи. Застывшая, со сжатыми кулаками, я смотрела, как двигаются его губы, – он пытался что-то сказать мне, но я ничего не могла понять. Я больше вообще ничего не могла.

Абуэла.

Внутри меня извергался вулкан. Жуткая пропасть посреди океана порождала огромную волну, от которой в панике разбегались птицы, звери и люди. Цунами. Все сметающее на своем пути.

И все это из-за меня.

30

Я осталась одна. Опустошенная, без цели, без семьи. Внутри меня бушевала глухая ярость – незримая, опасная. Я была полна злости. На себя, на свою дурацкую идею отправиться на заработки. Какой мне теперь от этого прок? Я лишилась самого главного. Моей Абуэлы, моей Альмы. Без них я была никем. Что со мной теперь будет?

Но жизнь продолжалась. Она ведь всегда продолжается. Шли недели. Ни мадемуазели, ни Колетт не задавали мне никаких вопросов. Они приняли мое молчание и мою скорбь. С терпением тех, кто любит, не ожидая ничего взамен. С мудростью тех, кто сам пережил жизненные трагедии.

В мастерской все было по-прежнему. Каждый день играл оркестр. Колетт меняла любовников как перчатки, ласточки копили приданое, а я спасалась от мрачных мыслей рисованием. Только с карандашом в руке мне удавалось не поддаваться отчаянию. Я придумывала все новые эспадрильи, которые получались настолько яркими и оригинальными, насколько было разбито мое сердце. У испанок заработок уходил на безделушки, у Колетт – на платья и шляпки, а мой копился под матрасом. Цена двух смертей и моего одиночества. Цена жизни без будущего.

Может, вернуться в Испанию? Одной, пешком через горы, чтобы провалиться в ту же пропасть? Встретиться с Альмой и Абуэлой. И никаких ласточек, эспадрилий, мадемуазелей… Все встанет на свое место. Но и это было мне не под силу. Оцепеневшая, безразличная ко всему, я могла лишь рисовать днем и плакать по ночам.

С приближением весны ласточки в мастерской становились все оживленнее. Лишь Кармен, казалось, пребывала в таком же отчаянии, что и я. Бедная девушка была тенью себя прежней. Ее живот еще не успел вырасти, как Санчо к ней охладел.

Бригадир не переставал донимать меня. Я стала козлом отпущения, на котором он срывал злобу за свою никчемность. Я больше не могла этого выносить. Ни его, ни его сальных взглядов, ни его постоянных угроз в мой адрес. Он меня ненавидел. Терпеливо, притаившись в тени, он ждал, когда я оступлюсь. Как Альма в горах.

Так было до того дня, когда мой гнев принял новое обличье. До сих пор тихий, таящийся глубоко внутри, он неожиданно вырвался наружу.

В голове стоял гул швейных машин и упреков Санчо, которому, как обычно, все казалось слишком медленным. Кармен пришла в мастерскую с синяками на шее и заплывшим глазом. За шалью и рисовой пудрой было уже не спрятать катастрофу, которой обернулся ее брак. В тот вечер я, как всегда, положила на стол Санчо свою работу за день. И как всегда, он отбросил одну из моих пар под надуманным предлогом. Но на этот раз я вдруг представила, как бросаюсь на него и впиваюсь зубами в его толстую шею. Скажи он еще хоть слово, и я бы его убила.

Я вылетела из мастерской, даже не попрощавшись, Дон Кихот следовал за мной по пятам. Я бежала без остановки до самого дома мадемуазелей. Особняк выходил на большой парк, окруженный деревьями, вдоль которого текла река. Быстрый поток, журча, струился между камней. Чистая, минеральная вода прямиком с гор.

Одна среди деревьев, вспотевшая и растрепанная, я испустила долгий душераздирающий крик. Я выплеснула в нем всю свою ярость. Всю скорбь. Весь гнев на этот несправедливый, уродливый мир. Мои руки дрожали. Ради чего я все это терплю? Ради зарплаты, которая мне не нужна? Кто он такой, этот человек, чтобы приказывать мне? И, главное, кто я такая, если подчиняюсь ему?

Я кричала и кричала. От меня остался маленький лоскуток, обрывок хромой девчонки, ничтожной, одинокой, дикой, потерянной. Вокруг стояла тишина. Голые деревья, морозный воздух. Вдали виднелись заснеженные горы, словно отголосок пронзающей меня боли.

Неожиданно рядом со мной возник гигант с эбеновой кожей и бархатными глазами.

– Оставь меня, Люпен!

Он остановился. Подождал. Моя грудь вздымалась, мне не хватало воздуха, рыдания душили меня. Кулаки и зубы сжались, я была не властна над собой.

Шум крыльев, треск, звук сломанных веток. На берегу появилась цапля. Красивая, пепельная, длинноногая птица. С элегантной длинной шеей и оранжевым клювом. Она смотрела на воду, внимательно следя за карпами, которые изредка поднимались к поверхности, образуя рябь.

– Она не бросила тебя, – сказал Люпен.

Я вздрогнула. Прямой, в широком шерстяном пальто, руки в карманах, он смотрел на меня. Я опустила глаза, мне стало не по себе.

– Она здесь. Везде. В воде этой реки. В дуновении ветра на твоей коже. В терпении цапли, в беспечности рыбы. Она тебя не бросила.

Он подошел ко мне. Мое напряженное измученное тело противилось его присутствию.

– Не позволяй одному плохому дню убедить себя в том, что у тебя плохая жизнь, Палома.

Я раздраженно хмыкнула.

– Это все, что мне остается, да? Надежда? «Все будет хорошо, Палома», «Все образуется, Палома». Другим рассказывайте сказки! Я устала надеяться, что все будет хорошо! Без Альмы не может быть ничего хорошего. Без Абуэлы у меня нет корней. Меня больше никто нигде не ждет.

Я разрыдалась. Это была уже не просто тревога. Казалось, я больше не смогу сделать и шага.

– Надежда – это не вера в то, что все будет хорошо, – вздохнул он. – Это вера в то, что в жизни есть смысл.

Странная энергия исходила от его невероятной фигуры – магнетическая, почти осязаемая. Люпен, непобедимый великан.

– Поговори с ней. Она тут.

Я вздрогнула. По коже словно прошел электрический разряд. Вокруг меня теснились огромные вековые деревья. Их ветви тянулись к небу. Шелест листьев. Шум воды на скале. Меня трясло. Мне было страшно.

Люпен положил ладонь мне на сердце, я закрыла глаза. От его ладони исходило тепло, оно растекалось по телу до самых кончиков рук и ступней, сосредотачиваясь в моей больной ноге. Под моими опущенными веками блуждали желтые, оранжевые и лиловые огоньки. По рукам бежали мурашки. Тепло становилось все сильнее. Рука Люпена прикоснулась к моей голени. Он энергично растер ее. Словно смахнул пыль. Изо рта у него вырывались непонятные слова. А потом он начал петь – тихим низким голосом, который, казалось, исходил изнутри его, как из недр земли. Из его груди донесся низкий глубокий звук, долгая завораживающая вибрация. Широко открытыми глазами, как и тогда, в первый раз, Люпен смотрел сквозь меня. Могучая теплая сила окутала мое тело. Я почувствовала себя совсем крошечной. Несуществующей. Внезапно я превратилась в ничто. И мне стало хорошо.

По щеке скатилась слеза. Затем вторая. Потом с целым потоком слез хлынула глубокая печаль, засевшая где-то в груди, между ребрами. Это плакало мое тело.

Тишина. В ушах звенело.

Мне казалось, что кто-то гладит меня по затылку. Кто-то обнимал меня. Что-то утешительное, ласковое, идущее сразу с неба и с земли, нашептывало: «Я здесь».

Люпен улыбнулся мне.

– Ты можешь добиться всего, чего хочешь, Палома. Судьба – это не вопрос удачи. Это вопрос выбора.

31

На следующий день я не пошла на работу. Мое больное, охваченное лихорадкой тело объявило забастовку. Люпена это нисколько не обеспокоило. Он лишь кивнул и напоил меня травяным отваром, после которого я провалилась в глубокий сон без сновидений.

Наутро я была уже на ногах. Полная решимости. Я достала из-под матраса свои сбережения. Купила коробку карандашей, бумагу и большую папку для хранения рисунков. Потом зашла в магазин одежды на главной улице и решительно направилась в мужской отдел. Я была одержима внезапным желанием потратить все деньги, стоившие мне двух жизней, среди которых, к сожалению, не было моей собственной. Я ткнула пальцем в берет, затерянный между двумя выходными костюмами и деревянными сабо. Добавила к нему белую рубашку и брюки. Бросила все это на прилавок вместе с несколькими купюрами. Вернувшись домой, я взяла кухонные ножницы и, не глядя в зеркало, обрезала свои косы. Остались только длинные черные пряди, разбросанные по полу. У моих ног лежали мое горе и мое детство.

Взъерошенная, с поднятым кулаком, я поклялась отомстить за двух женщин, покинувших мою жизнь. Санчо больше не будет мне приказывать. Я так решила.

На самом деле ни одна из купленных вещей не была мне впору. С помощью Колетт я всю ночь подгоняла их под себя. Мы укорачивали рукава, подшивали, сужали талию, подправляли воротник, пояс, перешивали пуговицы. Под конец я прикрепила к берету несколько вишенок и маленькую маргаритку. Я совершенно вымоталась, но почувствовала себя возродившейся.

Я уже собиралась юркнуть под одеяло, но Колетт взяла ножницы и усадила меня на стул. Я повиновалась. Спорить с Колетт было бесполезно.

На следующее утро я пришла в мастерскую в своей новой униформе. Короткая стрижка обрамляла лицо, полное решимости. Довольное переменами. Не хочу хвастаться, но эта прическа была мне к лицу. Ладно, чего уж там, Лиз, впервые в жизни я выглядела хорошенькой. Короткие волосы подчеркивали мои тонкие черты и темные глаза.

Санчо, увидев меня, остановился. Затем разразился хохотом.

– Ну и чучело! – насмехался он.

Швеи удивленно подняли глаза. Они осмотрели мои брюки с защипами. Мою рубашку. Волосы. Вишни и маргаритку. Некоторые улыбнулись. В восхищении.

Решение было принято: я остаюсь в Молеоне. В Фаго у меня больше ничего не было. Мадемуазель Тереза предложила заниматься со мной все лето. Она поражалась моим успехам и сулила мне блестящее будущее, если я пойду в лицей. Я продолжу работу в мастерской и настою на том, чтобы участвовать в расходах по дому. У мадемуазелей мне были рады, но я дорожила своей свободой. А еще мне хотелось быть готовой к ударам судьбы, которые, как я узнала на собственном горьком опыте, могут обрушиться без предупреждения. Так я смогу остаться с Колетт, к которой с каждым днем привязывалась все больше.

Все, что мне было нужно, – это работа. Постоянная работа. Ласточки должны вернуться в Испанию, и для хозяина я была одной из них. Сезонная и нелегальная рабочая сила привлекалась только по необходимости. В остальное время года работа была исключительно для француженок.

Поэтому, в одиночку и не спрашивая разрешения, я отправилась к Герреро. В своем смешном костюме и с мальчишеской стрижкой. Он встретил меня радушно. По правде сказать, Лиз, я его забавляла. Как обезьянки, привезенные из дальних стран, которых моряки носили на плече.

Его кабинет был просторным и светлым, однако порядком там и не пахло. Я разглядывала кипы бумаг, книги, кожаную обивку стола, стакан с карандашами. Тут и там, среди бланков заказов и распечатанных писем, валялись подошвы и сандалии. Позади стола висела огромная черно-белая фотография – сотни рабочих на фоне мастерской.

Хозяин набил трубку. Морщинки в уголках глаз придавали ему веселый вид. Этот человек, державший в руках мое будущее, оказался на удивление дружелюбным.

Движением подбородка он указал на стул.

– Я лучше постою.

Он надолго замолчал, взгляд его блуждал за стеклами очков.

– Месье, у меня к вам просьба.

Герреро нацарапал несколько слов на листке бумаги и неопределенно взмахнул рукой, приглашая меня продолжить.

– Я бы хотела остаться работать в мастерской. Если вы не возражаете, – поспешно добавила я.

Он посмотрел на меня со своим обычным добродушием. Как будто я пошутила.

– Мы не нанимаем испанок после мая. Склад почти заполнен. Ты сможешь вернуться в октя…

– Я смогу быть полезной.

Он удивленно воззрился на меня. Меня бросило в жар, но я не дрогнула. В моей голове звучали слова Люпена: «Судьба – это не вопрос удачи. Это вопрос выбора». Герреро затянулся трубкой. Посмотрел на меня из-под своих круглых очков.

– Ты хочешь что-то мне показать? – наконец спросил он.

Я принесла с собой полную папку рисунков. В последние месяцы я старалась сделать их более реалистичными. По вечерам я шила образцы, иногда мне помогала Колетт. Это позволило мне усовершенствовать форму моих моделей, вышивку и даже добавить некоторые аксессуары, взятые с чудо-чердака мадемуазелей.

Герреро внимательно рассматривал мои рисунки. Иногда одобрительно кивая, иногда недовольно морщась. Потом взял рисунок с черно-белой эспадрильей, на которую я наклеила целый ряд стразов и перьев, позаимствованных у одного забавного веера.

О чем он думал в тот момент? Пожалел ли он девочку-подростка в берете с вишнями? Или сумел разглядеть в этом рисунке будущее обуви, которая вскоре из рабочей станет модной? Наверное, и то и другое.

Как бы то ни было, меня назначили секретарем, ответственным за новые коллекции. Громкое и, по правде говоря, довольно пустое звание, однако оно давало мне место в мастерской, цель и будущее.

32

Вскоре склады заполнились. Наступали погожие теплые дни, а первые всходы кукурузы возвращали полям яркие краски. Ласточки с трудом сдерживали возбуждение. Приданое занимало все больше и больше места в их комнате. По крайней мере, именно так я себе это представляла, сидя вечером за столом мадемуазелей.

Наши вечера оставались такими же праздничными. Мадемуазель Тереза обычно ограничивалась несколькими каплями туалетной воды и характерной для нее теплой улыбкой. Зато мадемуазель Вера и Колетт не отказывали себе ни в чем. Длинные платья, тонкое белье, сапожки, веера, шляпы с перьями. Их эксцентричность и любовь к моде не знали границ. Мне нравилось проводить с ними время. Постепенно я поправилась, округлилась и стала разбираться в танцах и мужской анатомии почти так же, как Колетт. Почти. Мои романтические девичьи мечты по-прежнему были связаны исключительно с Паскуалем. Его открытка висела на видном месте, над трюмо. Однажды он вернется. И я каждый вечер разыгрывала в голове сцену его возвращения.

Иногда я жалела, что не могу поделиться всем этим с ласточками. Конечно, девушки общались в обеденные перерывы, но я уже не была одной из них.

Наконец пришла весна. В конце апреля в мастерскую, как обычно, вошел оркестр. Барабан, труба и тромбон заиграли одну из своих самых веселых мелодий. Но на этот раз швеи остановили свои машины. Странная тишина заполнила мастерскую. И в ней среди тканей, подошв и катушек зазвучал высокий голос ласточки. Затем второй. Через несколько секунд пели уже все девушки. Десятки чистых голосов эхом разносились по ангару. Радостные, ликующие, свободные.

Санчо пытался их заткнуть, шипя и брызжа слюной себе под усы. Работа еще не окончена! Здесь решает он, черт возьми! Но ласточки уже не слушались. Захлопали ладони. Свист, стук каблуков, радостные возгласы – все вдруг взорвалось! Одна из девушек взобралась на стол, спина выгнута дугой, подбородок поднят, гордые глаза сверкают из-под черных волос. К ней присоединилась вторая, затем третья. Вскоре десятки ласточек танцевали среди машин – звонкий смех, горящие глаза. Подбоченившись, они вскидывали в воздух ноги и кружились в порыве ликования, взявшись за руки. Я смеялась, радуясь их счастью и глядя на нелепую жестикуляцию Санчо, который вскоре ушел в поисках подкрепления. Ласточек это уже не волновало. Санчо им был больше не хозяин. Он никогда им и не был. Они преодолели свои страхи, исполнили свои мечты.

Нагруженные так же, как и сопровождавшие их мулы, ласточки отправились в путь в первый день мая. Их приветствовали цветущие деревья и мычащие коровы. На головах они несли большие узлы, наполненные сокровищами. Тяжко заработанными. Время, когда я смеялась над ними, давно прошло. Эти девушки заслужили мое уважение.

Природа готовилась к лету, как ласточки к своей свадьбе. К следующему сезону некоторые снова вернутся в Страну Басков. Большинство из них были очень юными. Они вернутся, чтобы собрать еще немного сокровищ, отложить немного денег. Или довести до совершенства приданое, которым они будут обязаны только сами себе.

Они отправились в путь с громким смехом, подбадривая себя песнями. Некоторые целовали меня, не совсем понимая, что мне пожелать. Попадись им по дороге Санчо, они бы и его расцеловали. Их радость жизни сметала все на своем пути.

Но Санчо там не было.

Чуть дальше, в центре города, в спальне кричала Кармен, подбадриваемая акушеркой. Роды были тяжелыми и длились уже много часов, однако кричала она больше от ярости, чем от боли.

В конце концов на свет появилась девочка. Ее назвали Анжель.

В то время как ласточки, смеясь, шли через горы, Санчо смотрел на новорожденную – сморщенную, красную, вопящую. Только испанка способна родить такого уродливого младенца! Он рассматривал девочку долго, очень долго. И впервые в его голове возникла мысль о том, что этот ребенок может быть не его.

33

Шли месяцы. В доме мадемуазелей все было по-прежнему – танцы, песни, шампанское. Люпен и Бернадетта развлекали нас – один в гостиной за пианино, вторая на кухне. Однако за веселостью и энтузиазмом, с которым мадемуазели старались сделать каждый ужин незабываемым, порой проскальзывала сдержанная грусть. Затуманенный взгляд, отсутствующая улыбка. За взрывами смеха Колетт иногда мелькала тень Эдуарда. Странная хандра, от которой ей не удавалось избавиться. Что до мадемуазель Веры… возможно, она скучала по Парижу? Я не была в этом уверена. Казалось, для нее все сложилось удачно, так что же ее беспокоило? Я чувствовала, что это не связано с бывшими любовниками. Но что-то ускользало от меня.

В мастерской хозяин выделил мне отдельное место для рисования. Я часто приходила туда рано утром или в обед и наблюдала, как Герреро управляется со складом, работниками, заказами и клиентами. Со своей стороны я отдавала ему все свои эскизы, не требуя платы кроме той, что я получала за сделанные эспадрильи. Меня это устраивало. Я многому научилась у этого человека. Склады понемногу пустели. Новые заказы появятся в начале осени, когда вернутся ласточки. Пользуясь этим затишьем, я дорабатывала свои модели, просматривала журналы мод, училась разбираться в тканях, технике, цветах. Колетт помогала мне делать образцы и показывала, как улучшить качество шитья.

Единственным темным пятном в моей жизни оставался Санчо. Вскоре после рождения Анжель Кармен снова забеременела. Бригадир ходил мрачнее тучи, от него несло алкоголем. Внутри него закипала тупая злоба, которая не сулила ничего хорошего.

А потом наступил август, и мастерская закрылась. Стояла жара, заказы были выполнены, сотрудников попросили вернуться к сезону сбора винограда. Мне скоро должно было исполниться шестнадцать. Для маркизы дни рождения были священны. Идеальный повод для праздника. По такому случаю мадемуазель Вера задумала показать мне Биарриц.

Люпен сел за руль второй машины. Это был длинный кабриолет с таким клаксоном, что в нем хотелось проехаться хотя бы для того, чтобы попугать коров. Бернадетта собрала нам в дорогу корзинку с изысканными закусками и пожелала хорошей поездки.

– Поехали с нами! – предложила ей Колетт.

Бернадетта замешкалась. Конечно, она мечтала увидеть океан, а еще больше сесть в автомобиль, но что скажет Робер?

– Я с ним договорюсь! – заявила Колетт. – Мы вернемся до темноты, привезем ему вина и устриц! Даже не думай отказываться!

Так мы и отправились в путь – странная компания на двух машинах, одну из которых вел великан, а вторую маленький кругленький человек в кепке и со шрамом через все лицо. На заднем сидении первой машины расположились мадемуазели, в шляпах с перьями, с зонтиками и веерами. Во второй – мы с Бернадеттой. И, конечно, Колетт – накрашенные губы, подведенные глаза, пьянящий аромат духов. Я, верная своей униформе, надела темную юбку-брюки, белую рубашку и соломенную шляпку с красной лентой, украшенную живыми цветами. Чтобы кухарка не выбивалась из общей картины, Колетт одолжила ей платье и большую, богато украшенную шляпу. Издалека казалось, что Люпен и Марсель везут стадо страусов в кабаре.

Наш веселый кортеж произвел в деревне эффект разорвавшейся бомбы. Соседи не привыкли видеть нас вместе. Мы старались не привлекать внимания, приберегая пышные туалеты для ужинов в уединении нашей гостиной. Но в тот день мы, окрыленные летом, свежим ветерком и предвкушением незабываемого путешествия, не обращали внимания на их недоуменные и шокированные взгляды.

Природа Страны Басков была прекрасна. Кукурузные поля сияли золотом, дороги освежала зелень лесов. Величественные Пиренеи вдали уже не внушали такого ужаса, как раньше. Присутствие Люпена успокаивало меня. Рядом с ним я научилась прислушиваться к знакам, мириться с более сложной и менее осязаемой реальностью. Я стала меньше хромать, боль в ноге ушла.

После обеда в прелестной деревушке Эспелет мы наконец добрались до побережья. И я открыла для себя Биарриц. Город, его машины и магазины. Его океан с широким пляжем. Его дворцы. Вторая половина дня была наполнена морем, сладкими пончиками и неудержимым смехом. Я, как и Бернадетта, купалась впервые. Вид двух перепуганных особ, неуклюже барахтающихся в волнах, довел Колетт до слез. Она хохотала до боли в боку. Красавица-блондинка, одетая в полосатый комбинезон, не скрывающий ее роскошных форм, в мгновение ока привлекла к себе внимание всего пляжа. Купаясь в восхищенных взглядах элегантных мужчин, проходивших по набережной, она сияла от удовольствия.

Заметила ли мадемуазель Вера этот особый блеск в ее глазах? Мы собирались вернуться до темноты, но, когда солнце начало садиться, королева решила, что вечер мы проведем в казино. У нас нет вечерних нарядов? Какие пустяки! В городе полно магазинов, побалуем же себя! Мадемуазель Вера не знала себе равных в умении скрасить повседневность. Она сохранила этот вкус к фантазиям из своей прошлой жизни. Несомненно, ее титулованные любовники боролись не только за ее прелести, но еще и за возможность урвать для себя кусочек этой легкости.

Одна только Бернадетта сомневалась. Она еще не понимала, что для всех нас есть место рядом с мадемуазель Верой.

– Примерь-ка это, Бернадетта! – Колетт указала на вечернее платье с бисерной бахромой.

Покраснев, чувствуя себя неловко под своей шляпой с перьями, кухарка не смела пошевелиться.

– Ну давай, Берни! Не ломайся перед нами.

Для Колетт был совершенно не важен социальный статус окружавших ее людей. В ее мире уличные девчонки общались с богачами, а колесо удачи вращалось так же быстро, как наполнялись бокалы. Важны были только веселье и удовольствия.

Бернадетта вскоре вошла во вкус и, к нашей радости, не отказывала себе ни в какой прихоти.

Два часа спустя мы сидели под хрустальными люстрами, сверкающими почти так же ярко, как бриллианты на шее мадемуазель Веры. Марсель и Люпен не могли скрыть своего восхищения при виде Бернадетты, спускающейся по парадной лестнице отеля Du Palais, в котором мы забронировали несколько комнат. Колетт творила чудеса. Платье, прическа, маникюр – кухарку было не узнать. Марсель же выглядел, как всегда, необычно. В цилиндре и галстуке-бабочке он походил на старого банкира, скрещенного с головорезом. Что-то в нем по-прежнему вызывало у меня чувство неловкости.

Воодушевленная несколькими бокалами шампанского, искренняя и непосредственная Бернадетта весь вечер засыпала нас самыми невероятными сплетнями о деревне. Мадемуазель Вера и Колетт хотели знать все, а у кухарки обнаружился настоящий талант к изображению жителей Шерота и Молеона.

– Спасибо, что пригласили меня, – сказала она через некоторое время.

Мадемуазель Вера взмахом руки пресекла эти любезности.

– Не благодари меня! Лучше выпей еще шампанского! И расскажи нам о своем Робере!

Кухарка насупилась.

– Ну, он парень неплохой. Когда мы познакомились, так вообще был романтиком. Одна беда – уж очень ревнив. К остальному привыкаешь. Я-то не жадная. Пусть он нагуливает аппетит где хочет, лишь бы есть приходил домой. Но вот его ревность…

В ее глазах блеснула темная искорка. Мадемуазель Тереза смущенно откашлялась.

– Женитьба – это один прекрасный день, но уж слишком много у него последствий, – подытожила молодая кухарка.

Марсель улыбнулся.

– Аминь! – провозгласила мадемуазель Вера, поднимая бокал. – Даже Тереза не станет возражать, а, Тереза?

Учительница возвела глаза к небу. Напряжение между мадемуазелями всегда возникало тогда, когда этого меньше всего ожидаешь. Вера подзуживала мадемуазель Терезу с той мягкой пассивной агрессией, которую она применяла только к ней. В большинстве случаев, которым я была свидетелем, учительница делала вид, что ничего не замечает. Но иногда их перепалки перерастали в грандиозные споры по совершенно несущественным вопросам, среди которых важное место занимал Гедеон с его скабрезными куплетами. Ко всем остальным, в первую очередь ко мне, маркиза была щедра и доброжелательна. Такой контраст обескураживал.

Эскадрон официантов подошел к нашему столу и приподнял серебряные крышки, из-под которых вырвались разные восхитительные запахи.

– Ух ты! – воскликнула Бернадетта, пораженная как содержимым своей тарелки, так и ритуалом подачи. – Месье Люпен, нам придется повысить планку!

Люпен широко улыбнулся. Безупречный в своем кремовом костюме, темный гигант был прекрасен как никогда. Его элегантность была вневременной, почти нереальной. Этот человек, казалось, вышел прямо из сказки. Неужели он когда-то принадлежал цирку? Я не могла в это поверить. Почувствовав на себе мой взгляд, он подмигнул.

– Аппетит приходит во время еды! – воскликнула Берни, повязывая салфетку на шею.

Ужин был просто великолепным. Мне было хорошо в этой веселой компании. Колетт слишком громко смеялась, Бернадетта, захмелев от вина, распевала песенки. По настоянию мадемуазель Веры Люпен сел за рояль, принеся глубочайшие извинения пианисту. Мадемуазель Вера посчитала его сонаты слишком скучными и попросила Люпена сыграть нам что-нибудь повеселее. Боже, как мы шумели! Я до сих пор смеюсь, вспоминая об этом. Остальные столы не скрывали своего облегчения, когда мы наконец отчалили.

– Кто любит меня – за мной! – скомандовала мадемуазель Вера, как только с десертом было покончено.

Наша пестрая, веселая и шумная компания направилась в казино. Величественное здание в стиле ар-деко вырастало прямо из океана, возвышаясь над пляжем. Внутри царила праздничная атмосфера. Шляпы, сигары, сверкающие платья. Аромат пачули духов Колетт смешался с сигаретным дымом. Мадемуазель Вера, которая была здесь как рыба в воде, провела краткий инструктаж, и я устроилась с фишками в руках перед большим столом, обитым зеленым сукном. Оркестр заиграл жизнерадостную, ритмичную, зажигательную мелодию. Так, среди грохота игровых автоматов, криков крупье, игроков и стука фишек, падающих на столы, в мою жизнь вошел чарльстон.

Я поискала глазами музыкантов. Кто творил такое чудо? Я как могла боролась с приятными мурашками в ногах, когда рядом со мной сел мужчина. Двадцать с небольшим, темно-синие глаза, тонкие усы и кривоватая улыбка. Обаяние, сметающее все на своем пути. Было в этом денди что-то такое плутоватое и бесшабашное, чем он сразу же привлек меня. Он внимательно разглядывал шляпку с цветами, короткую стрижку и мой забавный образ сорванца. Когда он улыбнулся, на его щеках появились две большие ямочки.

– Сигарету? – решилась я.

Удивленный, он согласился. Я чиркнула спичкой. Позже он признавался, что именно тогда влюбился в меня.

– Ставьте на пять, – бросил он.

Я уже собиралась сказать ему, что я достаточно взрослая, чтобы самой решать, на какой номер ставить, когда заметила, что у него нет фишек.

– Делайте ваши ставки! – крикнул крупье.

Воодушевленная игрой трубы и барабана, игравших за моей спиной, я поставила две фишки на пятерку. Глянула на своего соседа. Контрабас, пианино, свинг. И сдвинула все свои фишки на то же поле.

– Ставок больше нет! – объявил крупье.

Мой сосед весело улыбнулся.

– Если вы выиграете, я на вас женюсь!

Я пожала плечами. Шарик бесконечно долго подпрыгивал в рулетке. Позади меня надрывалась труба. Мои плечи, бедра, ноги – все рвалось в пляс.

– Вы танцуете чарльстон? – спросил он меня.

– Танцую что?

– Пойдемте!

– А рулетка?

Несколько ударов по клавишам. Энергичный звук трубы. Глядя мне в глаза, он потянул меня на танцпол. Не успела я запаниковать, как зал завибрировал, танцоры ритмично двигались под свинг контрабасиста, руки дергались в такт ногам. Лодыжки, колени, запястья – каждая часть тела жила своей жизнью. Они что, все хромые? Этот танец был поистине чудесным! Подняв руки вверх, немного смущаясь, я попыталась подражать этому странному и совершенно безумному призыву дождя. Однако музыка была такой заразительной, что через несколько мгновений я уже притопывала ногами, закатывала глаза и поводила плечами. Какое счастье!

– Пять! – крикнул крупье.

Стол зааплодировал. Я только что выиграла чертовски крупную сумму. Возбужденная безумным ритмом, я издала радостный вопль и поцеловала своего кавалера. Денди смотрел на меня, ошеломленный. Очарованный.

Оркестр заиграл еще быстрее. Распаленная Колетт и ее партнер, жгучий брюнет с квадратной челюстью, повторяли друг за другом танцевальные па. Ожерелья, перья, платья – все летало в безудержном исступлении. Тела вокруг нас выгибались дугой, переворачивались в самых смелых акробатических трюках. Мне хотелось кричать и смеяться. Боже, как это было здорово!

Запыхавшись, я вернулась к своему столу. Оркестр уже начинал новую мелодию. Подошел мой кавалер в белом костюме и соломенной шляпе.

– А зовут-то тебя как?

Я уже собиралась ответить, когда вдруг послышались громкие голоса. Толпа. Крики.

Колетт.

Я бросилась к столу, вокруг которого уже начали собираться любопытные. Там рыжеволосая женщина в мехах отчитывала брюнета с квадратной челюстью. По-видимому, она не оценила увлечение своего жениха Колетт и ее декольте. Красавица-блондинка лишь пожала плечами: возможно, беднягу ожидает плохой вечер, но к ней это уже не имеет никакого отношения.

Однако тут раздался резкий голос:

– Кого это вы посмели назвать шлюхой?

Невнятная речь, хриплый тембр. Я обернулась. Мадемуазель Вера с бокалом шампанского в руке наставила палец на рыжеволосую женщину.

– Да брось, – сказала Колетт.

– Кого вы посмели назвать шлюхой? – повторила мадемуазель Вера еще громче, не двигаясь с места.

Люпен схватил ее за руку и что-то прошептал. Королева резко высвободилась. О том, чтобы уйти, не могло быть и речи. Она настаивала:

– Ты смеешь думать, что ты лучше ее?

– Мари, хватит!

Мадемуазель Вера застыла. В ее глазах полыхнула черная вспышка. Она обернулась. Перед ней стояла мадемуазель Тереза, безупречная в своем платье из темного бархата. Стиснув зубы, внезапно странно спокойная, мадемуазель Вера промолвила:

– И конечно, без монашки здесь не обойтись!

Тишина. Люпен и Колетт переглянулись. Праздник кончился.

– Вера, давай уйдем отсюда, – сказала Колетт.

– Стыдишься меня, да?

Эти слова прозвучали как пощечина. Мадемуазель Вера не сводила глаз с учительницы. Притихшая толпа наблюдала за представлением.

– Скажи им! Скажи, что я позор для тебя! – взорвалась Вера.

Всклокоченная, раскрасневшаяся, она совсем не походила на ту королеву, которую я знала. С искаженным от ярости и алкоголя лицом, она изливала гнев, который слишком долго сдерживала.

Учительница удрученно покачала головой. Но Веру было не остановить.

– Посмотрите, это моя сестра, шлюха! – прохрипела она, неуклюже передразнивая пожилую женщину. – Та, которую принесли в жертву! И ради чего? Чтобы ее сестра получила образование. Милая малышка Тереза!

– Вера, пожалуйста… – выдохнула учительница.

– Монашка и шлюха! – кричала Вера. – Полюбуйтесь на нас!

Она схватила руку Терезы и подняла ее вверх.

– Лучше любого циркового номера, правда?

Тереза отстранилась, маркиза попыталась сделать реверанс, но ее нога подвернулась, бокал опрокинулся, Люпен подхватил ее. Не говоря ни слова, он твердой рукой вывел из зала маркизу, выкрикивавшую ругательства. По залу прокатилось неловкое молчание, затем вновь заиграл оркестр, закрутилась рулетка.

– Ставки сделаны! – выкрикнул крупье.

По щеке мадемуазель Терезы скатилась слеза.

34

Учительница, Бернадетта и я отправились в обратный путь на рассвете, за рулем был Марсель.

Накануне после скандала я проводила мадемуазель Терезу до ее номера. Тогда, идя по роскошно отделанным коридорам отеля Du Palais, она не сказала ни слова.

– Мать бросила нас.

Мадемуазель Тереза произнесла это сдавленным голосом, когда Биарриц и океан остались позади. Над полями нависла плотная пелена дождя. Бернадетта спала, свернувшись калачиком на сидении.

– Ее звали Жаклин. Мне было восемь, когда родилась Мари-Клод.

В машине наступила вязкая тишина. Марсель за рулем не повел и ухом.

– Жаклин едва сводила концы с концами. Мы жили в маленькой деревушке недалеко от По, и ей было трудно меня растить. Поэтому, когда родилась моя сестра, она приняла решение, которое посчитала единственно возможным. Ей было слишком тяжело. Втроем мы бы просто не выжили.

Автомобиль подпрыгивал по дороге, старательно объезжая лужи и выбоины.

– Единственной семьей Жаклин была ее мать Альберта, злая, желчная и скупая старуха. В наших отношениях с ней не было ни капли привязанности, нежности или любви. Вот у этой бессердечной женщины мать и оставила нас. Сама она решила отправиться в Париж, начать новую жизнь, стать кем-то. Это был вопрос нескольких месяцев, потом она вернется за нами. По крайней мере, так она говорила. Она собрала все свои сбережения. Жаклин знала, что Альберта при первой возможности отправит нас на работу, предпочтительно на панель, лишь бы это приносило деньги. Чтобы прокормиться. Поэтому она решила отдать нас на воспитание в монастырь.

Учительница смотрела, как за окном город постепенно сменяется полями и лесами.

– Но денег хватило только на одного ребенка. На одну из дочек.

У нее перехватило горло.

– Наша мать уехала. Мари-Клод осталась со старой Альбертой. Она была совсем маленькая, еще не умела ходить. Решение было принято, и будь что будет.

Мадемуазель Тереза подняла на меня глаза. Ее лицо было исполнено непостижимой печали. У меня сжалось сердце.

– Альберта и Мари-Клод время от времени навещали меня в монастыре. Условия были суровыми, обучение строгим, но я по крайней мере не голодала. Мне было жаль ту растрепанную замарашку, в которую превратилась моя сестра. Я училась читать, писать, молиться. Она прозябала в лачуге, худая, неумытая, с головой, полной вшей.

Я без труда представила себе жизнь маленькой Мари-Клод. Ее детство в чем-то напоминало мне мое собственное. Разница была в том, что моя мать меня не бросала. По крайней мере, не по своей воле. Она умерла, рожая моего брата. Брат тоже не выжил. Как ни печально, в те дни это было обычное дело, Лиз. Я забыла ее голос и лицо – Абуэла говорила, она была красавицей – но иногда по ночам я до сих пор слышу, как она кричит от боли.

Отвернувшись к стеклу, мадемуазель Тереза продолжала предаваться воспоминаниям.

– Моя мать устроилась на работу в какой-то захудалый притон. Через несколько месяцев она умерла от пневмонии при полном безразличии окружающих. Никто не потрудился сообщить нам об этом, да и знал ли кто-нибудь вообще о нашем существовании? В тринадцать лет Мари-Клод отправилась на ее поиски. Альберта была только рада. Одним ртом меньше.

Справа от меня мирно похрапывала Бернадетта. Дождь усиливался. Из-за стука капель по капоту мне приходилось напрягать слух, чтобы расслышать тихий голос учительницы.

– Мари-Клод переехала в Париж. Поначалу было очень тяжело. Я посылала ей деньги, одежду, еду. Я никогда ее не осуждала. Никогда. Каждый вечер я молилась, чтобы она вернулась. После нескольких трудных лет она встретила мужчину. Он купил ей квартиру, одежду, машину. Внезапно, она стала кем-то. Я продолжала писать ей. Будучи учительницей, я делала все возможное, чтобы помочь ей, дать совет. Но расстояние все усложняло. В то время она едва умела читать. Однако при первой же возможности наняла преподавателя. У нее была навязчивая идея все-таки получить образование, которого она была лишена. Литература, история, география… Она хотела знать все, ей все было интересно. Одно можно сказать наверняка, Палома: если бы у Мари-Клод не отняли возможность учиться, она бы далеко пошла.

Марсель за рулем не выказывал ни малейшей реакции. Похоже, он уже знал всю эту историю.

– Письма от Мари-Клод приходили все реже, я знала, что она в безопасности, что она хорошо обеспечена. Что до меня, то я вышла замуж, согласно традициям, воспитанию, принятым правилам. Но мой брак очень быстро увял. Муж все время говорил, что я слишком серьезная, слишком строгая, слишком грустная. Я не соответствовала его… ожиданиям.

Она сделала неопределенный жест рукой.

– Наверное, он был прав. Часть меня как будто скорбела. Он не желал мне зла, он просто хотел жить с женщиной, которая любила бы его, родила бы ему детей. Мы развелись, чтобы он мог начать все сначала, а я стала свободной. И он ушел.

– Вы любили его?

Звук собственного голоса удивил меня. Учительница повернулась ко мне. Покачала головой.

– Не думаю. Некоторые созданы для любви, Палома, а некоторые нет.

Снаружи гнулись под дождем кукурузные стебли, паслись коровы, не обращая внимания на воду, стекающую по их спинам. Боже мой, каким угрюмым может быть этот край в непогоду!

– И вот, спустя несколько лет, в течение которых я получала от Мари-Клод новости только на Рождество или день рождения, она написала, что возвращается. Однажды утром она приехала с Люпеном, Марселем и Колетт. Молодая женщина была очень плоха, мы вчетвером с трудом смогли поставить ее на ноги. Я была счастлива вновь обрести сестру. Она тоже. По крайней мере поначалу. Мне казалось, что она была полностью довольна той роскошной жизнью, которую она построила для себя и которой была обязана только себе. Но, несмотря на драгоценности, деньги, славу, сестра так и не простила меня. За то, что выбрали меня. За то, что спасли меня. Любовь не исключает ненависти, Палома.

Я кивнула, расстроенная.

– Остальное ты знаешь.

Жизнь свела двух сестер в Стране Басков. Одна хотела прожить остаток дней вдали от любопытных глаз, другая увидела в этом возможность искупления. Пожилую учительницу снедало чувство вины, ее сестру – тлеющий внутри гнев. Результатом стали бурные ссоры. Как накануне в казино.

Я пыталась подобрать слова, чтобы утешить мадемуазель Терезу. Конечно, она была не виновата. Но я как никто другой знала, что горе иногда может таиться в самых неожиданных местах. Я была виновата в смерти Альмы. И хотя Люпен делал все возможное, чтобы переубедить меня, в глубине души я была в этом уверена. Я снова увидела улыбающееся лицо сестры. Гора. Ущелье. Снова услышала, как она кричит, падая в пропасть. Что бы она подумала, увидев, кем я становлюсь? Гордилась бы мной? Или тоже злилась бы на меня?

– Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, Палома, – заключила учительница. – Но, наверное, это знак, что теперь ты – часть нашей семьи.

Она грустно улыбнулась. Я едва сдержалась, чтобы не обнять ее. Мадемуазель Тереза не хотела, чтобы ее спасали. Она сама была спасительницей. Она должна была принять на себя горе Веры. Отбыть свое наказание. Мы все несем странное бремя, которое возлагают на нас в детстве, Лиз. Слушая мадемуазель Терезу, я поняла, что иногда целой жизни может быть недостаточно, чтобы избавиться от него.

Дождь утих. Небо вдалеке посветлело. Автомобиль въехал в деревню. Дом с синими ставнями ждал нас. Вдруг Марсель ударил по тормозам.

– Оставайтесь здесь, не двигайтесь! – бросил он нам, вскакивая со своего места.

Перед дверью нас ждал мужчина с ружьем. Небритый, краснолицый, заляпанные штаны сползли на самые бедра. С перекошенным от гнева лицом он двинулся в нашу сторону. Направил ружье на окно машины. Мы с мадемуазель Терезой вскрикнули. Бернадетта, проснувшись, тоже закричала от ужаса.

– Потаскуха! – заорал Робер.

И выстрелил.

35

Робер с воплем схватился за голень. На него бросился Марсель с револьвером в руке. Он выстрелил первым.

Меня это потрясло. Не кровь, капавшая со штанов этого мужлана, а выражение лица Марселя. Этот человек разгуливал с оружием. И, очевидно, был готов убивать.

Бернадетта выбежала из машины. Робер стонал, скрючившись на земле. Она помогла ему встать, пробормотала извинения, и они ушли. Мадемуазель Тереза скрылась в своей комнате. Марсель убрал пистолет и разгрузил машину. Конец истории. На земле осталась лежать шляпа Бернадетты, ее грязные перья плавали в луже.

Я была в шоке.

На следующий день Бернадетта пришла к мадемуазелям с рассеченной бровью, синяком под глазом и сломанным носом. Роберу не понравилось, что она без предупреждения не ночевала дома. Он приветствовал ее возвращение кулаками – теми словами любви, которых у него было предостаточно. Которые однажды могли ее убить.

После этого мадемуазель Вера попросила, чтобы ей подготовили комнату. И Бернадетта осталась. Позже она призналась мне, что боялась не столько побоев Робера, сколько того, что сможет простить его. Мадемуазель Вера предупредила ее: если подобное повторится, им займется Марсель.

Об инциденте в казино мы, конечно, больше не говорили. Жизнь потекла своим чередом, будто ничего и не было. Мадемуазель Тереза проводила дни в школе, Бернадетта на кухне, Колетт и я в мастерской, Гедеон в гостиной, даже не подозревая о драме, разыгравшейся в его отсутствие. Мадемуазель Вера иногда отправлялась с Люпеном на побережье – подышать свежим воздухом и вспомнить свою золотую молодость.

Бернадетта, поначалу робея, постепенно присоединилась к нашим ночным посиделкам. По вечерам она стучалась к нам в дверь под предлогом того, что принесла чай или грелку. Смущенно улыбаясь, слушала наше хихиканье. И однажды Колетт пригласила Бернадетту остаться. Долго упрашивать ее не пришлось. Так она, в свою очередь, узнала от Колетт о тысяче и одном удовольствии, которое могут подарить нам мужчины. Как очаровать их, соблазнить, заставить полюбить себя. Одним словом, Колетт избавила нас от стыдливости.

С каждым месяцем наша троица чувствовала себя все уверенней. Иногда мы ходили с Бернадеттой на рынок, просто чтобы поглазеть на мужчин. Не утруждая себя особой осторожностью, мы комментировали все, что было «в меню». От мясника до почтальона, от продавца газет до священника – ни одна особь мужского пола не ускользала от нашего наметанного глаза. И в этой игре Бернадетта вскоре оказалась непобедимой.

– Если бы он пришел к нам ночевать, я бы точно не стала спать в ванной! – восклицала она, глядя на бицепсы рабочего.

– Отличный подбородок! Жаль только, что их три! – подхватывала Колетт, посылая широкую улыбку старому Мишелю, который всякий раз облизывался при виде прелестной блондинки.

– А этот миленький, но не годится для размножения, – высмеивала Бернадетта сына зеленщика, который был прекрасен, как Аполлон, но с трудом отличал огурец от кабачка.

Все это неизменно заканчивались неудержимым хохотом. Мы были несносны, Лиз, но это было восхитительно.

Я тоже была не прочь прокомментировать все, на что падал мой взгляд. Но за моим внешним бахвальством прятались мысли о Паскуале, в нем воплощались мои самые сокровенные мечты. Он был тайным объектом моих девичьих фантазий. Ссора между мадемуазелями в день моего рождения затмила впечатления о парне в белом костюме, с которым я танцевала чарльстон. Я просто забыла о нем. Когда я призналась ему в этом много лет спустя, он так забавно надулся, что мне до сих пор смешно об этом вспоминать. Скривившись и прижав руку к сердцу, он с преувеличенной скорбью воскликнул: «Ах, Роза! Слава Богу, мое сердце билось тогда за двоих!» Одно я знаю точно, Лиз: он меня не забыл.

Через два года я столкнулась с ним на работе: он выходил из кабинета хозяина. Стояло ноябрьское утро, солнце еще не взошло, и в мастерской было тихо.

– Так вот где ты пряталась!

Я вздрогнула. Подняла глаза от чертежной доски. Рабочие брюки и слишком просторная рубашка ничуть не отразились на его великолепии. Он зажег сигарету и кивнул мне.

– Я не пряталась, – возразила я, задрав подбородок, и заправила прядь волос за ухо.

Дон Кихот мяукнул. Он вырос в здоровенного, величественного кота, который обнюхивал мои рисунки, играл с карандашами, лентами, тыкался носом в понравившиеся ему эскизы. У этого кота, Лиз, был очень хороший вкус. Люпен утверждал, что он – реинкарнация одного флорентийского кутюрье.

Любитель чарльстона подошел ко мне. Порывшись в кармане, он выложил на стол четыре квадратные фишки. Зеленые, блестящие. В моей памяти всплыли крупье, рулетка, труба, пианино, наш безумный танец. Я же тогда выиграла кругленькую сумму. И все это время он хранил мой выигрыш.

– Это твое. Нам придется туда вернуться! – бросил он со своей обычной беззаботностью.

Меня позабавила его кривая ухмылка.

– Ты так быстро ушла, что я не успел представиться. Анри, очень приятно.

– Меня зовут Роза, – сказала я и снова занялась рисунком.

Он был очень привлекательным, но меня это не интересовало.

– Ты хорошо знаешь хозяина? – спросил он. – Я ищу работу бригадира.

– У нас уже есть один, но если ты избавишь нас от него, я сама приглашу тебя в казино.

– Как его зовут?

– Я зову его Санчо. Ты его без труда узнаешь, он самый уродливый.

Снаружи послышался скрип ворот. Двор начал заполняться работницами – жительницами Молеона с убранными в пучок волосами и темноглазыми ласточками.

– Так ты тоже живешь в Молеоне? – спросила я.

Он кивнул. Конечно, город был довольно многолюден, но меня удивило, что мы ни разу не встретились.

– Я никогда не видела тебя на мессе.

– Туда ходит мой брат, – ответил он.

– А почему не ты?

– У нас только один костюм. Он надевает его в церковь, а я – в казино.

Я не удержалась от улыбки. Анри не хватало денег, но дерзости ему было не занимать. Разговаривая со мной, он внимательно рассматривал рисунки на столе. Я работала над парой бежевых эспадрилий, украшенных большим плоским шелковым бантом. Шикарная, изысканная модель. Карандаш мой стал увереннее. Анри кивнул, впечатленный.

– Отличная работа! Ты планируешь это продавать?

– Пока нет. Когда-нибудь, надеюсь.

Зазвонил колокол. В мастерской загудели швейные машины. Начинался рабочий день. Меня ждали, я убрала свою работу. Анри проводил меня вниз по лестнице. На стене висел портрет Герреро – рука в кармане жилета, вид гордый и торжественный.

Анри бросил на него внимательный взгляд, покачал головой.

– Удача улыбается смелым.

Затонувший корабль. Неповрежденный джут. История Герреро была известна всем, и многие мечтали ее повторить.

– Если тебе повезет в казино, сможешь купить себе мастерскую, – усмехнулась я.

– И не одну, а несколько!

В этом заявлении не было ни капли иронии. У Анри были большие планы. И мне это нравилось. Я вспомнила слова Герреро в нашу первую встречу: «Если бы ты была хозяйкой мастерской, что бы ты сделала?» В конце концов, за мечты деньги не берут.

Вошла группа ласточек, длинные черные косы, ленты, шали с бахромой. Одна из них, самая кокетливая, бросила на Анри взгляд, полный намеков.

– Несколько предприятий или несколько женщин? – развеселилась я.

Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Одной из тех улыбок, с которыми сталкиваешься всего два-три раза в жизни. Улыбка, которая, кажется, знает тебя лучше, чем кто-либо. Улыбка, которая верила в меня, как никто до нее.

Он взял мою руку, поцеловал ее и подмигнул.

Вскоре Анри станет экспертом по предложениям руки и сердца. И все они, абсолютно все, будут адресованы мне.

36

Следующие два года стали одними из лучших в моей жизни.

Анри наняли в мастерскую управлять складом и заказами. Мы быстро сделались неразлучны. Люпен научил меня водить и разрешил брать его машину по выходным. Видела бы ты, Лиз, как вытягивались лица горожан, когда мы проезжали мимо: я, воробушек в соломенной шляпе-канотье за рулем, рядом огромный Люпен, а сзади Анри с развевающимися на ветру волосами как ни в чем не бывало дымит сигаретой и декламирует стихи собственного сочинения, одновременно размышляя о том, как открыть свое дело и обрести независимость.

Мы исколесили всю Страну Басков вдоль и поперек: от огней Биаррица до улочек Сен-Жан-де-Люз, от гурманской Байонны до величественного замка в Андае. Эти вылазки были лишь предлогом для долгих бесед. Мы болтали без умолку. Анри интересовался всем, я обожала спорить. Наше молчание было редким, но комфортным. Когда мы были вместе, ничего другого нам не было нужно.

Анри любил вкусно поесть, питая особую слабость к овечьему сыру оссо-ирати. Он обожал эти крошечные, неказистые на вид ресторанчики, в которых, однако, кормили по-королевски. Иногда мы останавливались у одного из молодых пастухов, живущих высоко в горах, среди овец. Анри знал всех. Баск в берете показывал нам созревающий сыр. Анри поглаживал тяжелые круги. Он расспрашивал о цветении солодки, клевера, тимьяна или подорожника – всех этих диких трав, которые служат источником восхитительных ароматов. Анри чувствовал себя одинаково свободно как во дворцах Биаррица, так и в деревенских хижинах. Он нравился всем, от банкиров и метрдотелей до пастухов и простых рабочих. Его любознательность и интерес к другим людям стирали все границы. Я же с карандашом в руке слушала их разговоры о домашнем скоте, летних пастбищах, дожде и медведях. И рисовала окружавшие нас пейзажи: скалы, туман, луга и долины.

Мы уезжали на день, иногда на выходные. Иногда великолепию городов мы предпочитали тихое очарование деревень. Эноа, Наварренс, Ла-Бастид-Клеранс, Сар, Сен-Жан-Пье-де-Пор – в каждом из этих мест Анри просил меня стать его женой. Он никогда не упускал возможности сделать мне предложение. С каждым разом все более искренне, более романтично. Закат в Гетари, подъем на вершину Ла-Рюн, прогулка под парусом, а один раз даже полет на воздушном шаре.

Когда он впервые преклонил колено, я послала его подальше. Он что, хочет все испортить? Мы же просто друзья! Анри пришел в отчаяние. Но не сдался.

– Анри! Ради Бога! – жалобно стонала я каждый раз, когда он доставал из кармана маленькое блестящее колечко.

Это стало игрой между нами. Шуткой. Хотя из нас двоих шутила только я.

Я решила остаться свободной. Как были свободны мадемуазель Тереза или мадемуазель Вера – каждая на свой лад. Я была счастлива, мне было хорошо. Колетт объясняла, что я лишаю себя прекраснейших моментов жизни, однако воспоминания о матери, умершей при родах, темные круги под глазами Кармен и стук Робера в дверь по ночам склоняли меня к мысли, что без них лучше. Без мужа, без любовника. Что касается Паскуаля, то он был лишь далеким воспоминанием.

Моя жизнь протекала здесь. У мадемуазелей. В мастерской. Моя деревня, голос Абуэлы и даже лицо Альмы потихоньку стирались из моей памяти. Оставалось лишь мучительное чувство вины – оно иногда охватывало меня по ночам, когда ветер колотил в ставни. Тогда сестра возвращалась и садилась на мою кровать.

Анри был баском и в душе, и по происхождению. Провинция Суль была его родиной. Как и он, я любила этот дикий, зеленый, суровый край. Землю овец, лесов и рек. Однажды по дороге на побережье – вероятно, в планах было очередное признание в любви – Анри, как обычно, размышлял о своем будущем. Теряясь в сигаретном дыму и устремив взгляд куда-то за горизонт, он пустился в громкие рассуждения, подкрепляя свои слова энергичными жестами. Нужно быть самому себе хозяином, изобретать новое, рисковать! Но что изобретать? Что понадобится французам завтра?

У Анри не было об этом ни малейшего представления. Хуже того, у него не было ни гроша.

Перед нами вырисовывалась деревня Эспелет с ее побеленными фасадами и темно-красным фахверком.

– Что ты собираешься делать со своими рисунками? – неожиданно спросил он.

Я пожала плечами. Последнее время здоровье хозяина пошатнулось. Сын помогал ему с мастерской, но мои рисунки его явно не интересовали. Эскизы копились в папке. Она была переполнена.

Анри подскочил на своем сидении, испугав меня.

– Мы должны открыть собственную мастерскую!

Его глаза сияли особым блеском, как это бывало каждый раз, когда ему в голову приходила очередная «фантастическая» идея.

– Анри, ради Бога!

Это казалось мне совершенно нелепым. Все равно, что представить, как Гедеон берет правильную ноту, мадемуазель Вера идет в церковь, а Колетт отказывается от мужчин.

Мы остановились перекусить. Бернадетта собрала нам в дорогу все для пикника, как это умела делать только она.

– Послушай, Палома! Твои рисунки, мастерство Колетт и моя помощь со складом и заказами – успех гарантирован!

Я пожала плечами.

– А кто будет покупать? Думаешь, все только нас и ждут? Думаешь, пастухам нужны перья, каблуки и ленты?

Я была вполне довольна своим статусом секретаря, ответственного за новые коллекции. Хозяин платил мне зарплату не для того, чтобы я открывала конкурирующую мастерскую у него под носом. Анри усмехнулся.

– Секретарь, ответственный за новые коллекции? Так вот как тебя называют? Очень смешно! Громкая должность – недостаточная плата за то время, которое ты тратишь на свои рисунки, Палома! Обещай мне, что однажды ты будешь работать на меня, и я назначу тебя всемирным президентом лент, если тебе только этого не хватает для счастья.

Я обиделась. Перед нами двое детей катали шину, как обруч.

– Ты достойна большего, Палома. Твои рисунки превосходны! У тебя есть свежие идеи, есть смелость и трудолюбие. Ты собираешься всю жизнь шить эспадрильи для других? В надежде, что какой-нибудь идиот бригадир продаст наконец твои рисунки и заберет себе прибыль? Сколько можно!

Он взял меня за руку, его глаза сверкали.

– Не иди по проторенной дороге, Палома! Иди там, где дороги нет! И оставь свой след.

Я закатила глаза.

– А ты сам-то? Давай, вперед! Оставляй следы! Открывай мастерскую! Ой, простите, я совсем забыла, у месье же нет ни гроша! Он слишком занят игрой в казино!

Анри улыбнулся.

– Ты становишься еще красивее, когда злишься.

Он сунул руку в карман. Ну вот, опять. Так и знала, что рано или поздно появится это кольцо.

– Ради Бога, Анри! Не сейчас!

Он приподнял бровь и достал кисет с табаком.

Наступила тишина.

Дети поссорились. Один из них, маленький и пухленький, хотел забрать шину себе. Другой – постарше, со светлыми глазами и оттопыренными ушами, хотел ее разрезать. Оттопыренные уши победили, глаза проигравшего наполнились слезами.

Не отрывая глаз от белеющих вдали Пиренеев, Анри поглощал вяленый окорок, который завернула для него Бернадетта. Как и все остальные, кухарка обожала Анри. Он смешил ее и обладал хорошим аппетитом – два важнейших качества в ее глазах. Каждый вечер Бернадетта и Колетт с нетерпением ожидали, что я наконец объявлю о нашей помолвке. Тщетно.

– Палома! – хором причитали они, слушая мой рассказ об очередном предложении руки и сердца раз от разу все затейливей. – Однажды он найдет кого-нибудь еще, и ты останешься с носом!

Анри проглотил кусок баскского пирога. С пальцами, перепачканными маслом, он продолжал разглагольствовать:

– Проблема эспадрильи, Палома, в том, что она промокает. Джутовая подошва слишком слабая. Ей бы немного… немного…

Мальчик с оттопыренными ушами делал кораблики из кусочков шины. А потом решил, что это коньки, и привязал их шнурками к ногам. Второй раз за день Анри подскочил. С полным ртом вишневого варенья он заорал:

– Эй, пацан!

Он подошел к мальчику и уселся рядом с ним прямо в пыль, не жалея своих светлых брюк. А потом повернулся ко мне.

– Придумал!

Так Анри изобрел резиновую подошву.

Ему понадобится несколько лет, но с помощью инженера он разработает форму и станок для производства. Веревочную подошву обтянет вулканизированная резина. И на свет появятся новые, более прочные эспадрильи.

Это изобретение стало первым из многих. У Анри хватало и чутья, и воображения. В последующие годы он зарегистрировал более шестидесяти патентов в таких разных областях, как шерстяные носки, яды для насекомых, ликеры или мыло. В деревушке Эспелет родился предприниматель.

37

В тот вечер я задержалась допоздна, выполняя заказ. Дюжина пар для группы баскских танцев, которая готовилась к выступлению. Я убедила хозяина отдать им обувь бесплатно в обмен на рекламу. Специально для них я разработала модель в цветах нашего флага и раздобыла длинные красные, зеленые и белые ленты. Все работницы уже разошлись. В мастерской стояла тишина.

Наморщив лоб, сосредоточившись на шитье, я не услышала, как наверх поднялся Санчо. Когда я подняла голову, он стоял передо мной – огромный живот, лоснящийся лоб, на губах злая ухмылка.

– Ну что, чучело? Говорят, ты любишь французов?

Язык у него заплетался, от него несло алкоголем. Я едва удержалась от гримасы отвращения.

Он осмотрел меня с ног до головы, как мясник осматривает кусок мяса. Мне было двадцать – тонкие тростинки вместо ног, узкие бедра, отсутствующая грудь.

– Не могу понять, что же тут так прельстило Анри?

Он приблизил ко мне свое лицо. Я почувствовала, что дело принимает нехороший оборот. Остался ли в мастерской хоть кто-нибудь? Услышат ли меня, если я закричу?

– Палома… Так тебя называет твоя подружка, да? Я был бы не прочь попробовать и ее, она, кажись, не из пугливых…

Глухой, знакомый гнев.

– Даже не думай, она слишком хороша для тебя.

Я выдержала его взгляд, стиснув зубы. В его глазах блеснула темная искра. Не успела я подняться, как он навалился на меня. Грязные ногти. Мерзкое дыхание. От него несло вином и луком. Я закричала, он закрыл мне рот своей огромной рукой. Разорвал мою рубашку.

– Думаешь, я не разгадал твоей игры? Ты такая же шлюха, как и все остальные…

Дон Кихот запрыгнул на стол, испугав Санчо. Я, воспользовавшись моментом, укусила его. Так сильно, как только могла. Он закричал от боли, а потом влепил мне такую оплеуху, что я упала, оглушенная.

– Ах ты, грязная сучка!

Он схватил меня за руку, повалил на стол и свободной рукой расстегнул ремень. Не в силах пошевелиться, я закричала изо всех сил.

Вдруг дверь распахнулась, послышался грохот опрокинутого стула, мелькнула тень. Анри. Он ринулся на Санчо. Удар слева. Прямо в челюсть. Санчо свалился на стол. Мои рисунки, карандаши, эспадрильи, ленты – все разлетелось в разные стороны.

Бригадир встал. Вытер кровь с губ. И злобно ухмыльнулся.

– Вот это ты зря.

Он взревел, как разъяренный медведь, схватил Анри за ворот. Мой друг был высоким, но далеко не таким крепким. Сбитый с ног, он пытался прикрыть лицо от града ударов. Санчо, возбужденный видом крови, наседал все сильнее. Перепугавшись, я схватила со стола лампу и обрушила ее на голову бригадира. Раздался хруст. Лампа разбилась вдребезги. Санчо удивленно поднял голову и рухнул на пол.

Наступила тишина.

Его огромная темная туша была залита кровью.

38

Санчо не умер. Но осколок стекла выколол ему глаз. Проведя неделю в больнице, он вернулся в мастерскую. Изуродованный.

Нас с Анри вызвали в полицию. Однако наши версии расходились. Анри утверждал, что это он ударил Санчо лампой, чтобы защитить меня. Я опровергала его версию. И подливала масла в огонь, заявив, что, если мне еще раз подвернется случай, я его не упущу. Санчо заслуживает смерти.

Мои показания вызвали настоящий скандал. Из симпатии ко мне и за немалые деньги Герреро удалось замять дело и убедить Санчо отозвать свою жалобу. Единственным условием было наше увольнение. Меня выставили в тот же день, не позволив даже забрать мои рисунки. Я попросила Колетт добыть мою папку. Безрезультатно. Пять лет набросков и разработок пропали.

Я влетела в мастерскую как фурия. Прыгая через ступеньки, помчалась вверх по лестнице. Трое рабочих узнали меня и ринулись следом. Мой стол был пуст. Мой стул, мои карандаши – все исчезло. Я ворвалась в кабинет к Герреро. Никого. Рабочие схватили меня. В следующее мгновение они выкинули меня из мастерской, пригрозив вызвать жандармов, если я снова появлюсь на пороге. Я бросилась к воротам, но они закрыли их прямо передо мной. Мои крики наполнили улицу. Я разразилась бранью. Меня вышвырнули как драную кошку! Размазывая грязь по лицу, я извергала свою ярость на тротуар.

– Вы мне не нужны! – кричала я. – У меня все получится и без вас! Даже вопреки вам!

По моему лицу текли слезы. Я плюнула под ноги рабочим, стоявшим за воротами.

– Скоты! Забирайте мои идеи! У меня будут новые!

В окнах мастерской показались лица. Ласточки. Кармен. Рядом с ней улыбался Санчо.

Не прошло и месяца, как Герреро скончался. Его сын попросил Санчо взять управление мастерской в свои руки. Одноглазый ликовал.

Следующие несколько недель я провела, оплакивая свою судьбу. Тоскливо слонялась между гостиной и садом, хныкала в объятиях Люпена, на плече Колетт, на коленях мадемуазель Терезы. Все пытались меня утешить. Я найду работу в другом месте. Я вернусь к рисованию. Жизнь продолжается. Но меня угнетало чувство несправедливости. Ни игры Дон Кихота, ни фривольные песенки Гедеона не могли развеять мое уныние.

Мадемуазель Вера слушала меня молча. После неудачной попытки написать мемуары она занялась живописью. В большой соломенной шляпе и шелковом кафтане, удачно подчеркивающем ее светлые глаза, она устраивалась в парке с мольбертом, всегда на одном и том же месте. Она рисовала горы, реку, деревья, деревушки. Выписывала оттенки зеленого, спускающиеся с вершин в нашу долину. Коров, дороги, колокольни. И надо сказать, Лиз, у нее недурно получалось. Иногда я садилась рядом с ней, чтобы скоротать время. Шорох кисти по холсту и урчание Дон Кихота успокаивали меня.

Однажды, глядя, как она в сотый раз рисует заснеженные Пиренеи, я набралась храбрости и спросила:

– Почему вы не вернулись в Париж?

Тишина. Шум ветра в ветвях деревьев. Щебет птиц. Кисть, наносящая мазки цветной гуашью.

– Колетт нездоровилось, – ответила мадемуазель Вера, не отрывая глаз от холста.

Эту историю я знала. Но что-то в ней не давало мне покоя. Как могла самая желанная женщина Парижа решиться на добровольное изгнание в баскской глуши? Несмотря на все время, проведенное с ней, я так и не смогла себе это объяснить.

Я обдумывала, как лучше сформулировать свой вопрос. Я достаточно хорошо знала маркизу, чтобы не раздражать ее.

– Но когда Колетт стало лучше, вы ведь могли вернуться… То есть, я представляю, как вы, наверное, соскучились по парижской жизни и…

Королева отложила кисти. Вытерла пальцы об испачканную ткань. И медленно повернулась ко мне.

– Ты задаешь много вопросов, Палома.

Снова воцарилось молчание. Ее светлые, почти желтые глаза. Непроницаемое лицо. Я не решалась ответить. Боялась ее задеть.

Она вздохнула и откинулась на спинку стула.

– Никто не вечен, Палома. Даже звезды. Даже королевы.

Мое сердце сжалось.

В свои пятьдесят лет мадемуазель Вера все еще была красива. Ее тонкие черты лица были отмечены лишь несколькими едва заметными морщинками. Ее величественная осанка, тонкая талия и чувственные губы, оставались такими же, как и прежде.

– Истинная элегантность – это уйти, не дожидаясь, когда тебя об этом попросят. Поверь мне, Париж умеет быть не только щедрым с теми, кто его развлекает, но и безжалостным к тем, кто ему надоел.

В тот момент я впервые ощутила мимолетность, головокружительную быстротечность уходящего времени. Мадемуазель Вера предвидела свое падение. Отвернувшихся любовников. Их тягу к новизне и молодости. Она предпочла исчезнуть до того, как в их глазах угаснет желание. Светская жизнь не длится вечно. Поэтому королева отправилась в Страну Басков. Там она увянет вдали от любопытных глаз. Напишет мемуары. Будет полезна тем, кто на самом деле был частью ее жизни. Люпен. Колетт. И сделает все возможное, чтобы поставить на ноги бедную девочку.

По крайней мере, у меня в голове сложилась такая картина. Загадочная мадемуазель Вера рассказывала о своем прошлом лишь то, что хотела рассказать. Я даже подозревала, что некоторые истории она придумывает. Ее рассказы иногда были больше, чем сама жизнь. Стоит ли ей верить? Колетт уверяла меня, что все, что говорит мадемуазель Вера, – правда. Париж времен Belle Époque поражал своей экстравагантностью.

Солнце село, стало холодать. Я просидела рядом с ней почти два часа. Молча.

Через некоторое время мадемуазель Вера отложила кисти.

– Роза, мне неприятно это признавать, но я думаю, что Тереза права.

Она вздохнула. Эти слова дались ей нелегко.

– Тебе пора вернуться к работе.

39

Я провела в раздумьях всю ночь.

Жизнь летит так быстро. Стоит ли тратить ее, сетуя на судьбу? Анри подкинул мне идею. Мадемуазель Вера дала мне крылья. Все это волновало и пугало меня одновременно.

На следующий день я спустилась на кухню еще до восхода солнца, с уложенными волосами и макияжем. Дом спал. Бернадетта, увидев меня, улыбнулась.

– Ну что, хандре конец?

Она поставила передо мной чашку с горячим шоколадом. Берни читала меня как открытую книгу.

– Правильно, Палома! Удача – она как почтальон. Хочешь, чтобы он к тебе пришел, напиши сама себе письмо.

Я жестом отмахнулась от ее замечания. Ничего еще не было сделано. Я не хотела ничего обсуждать. Бернадетта задержала на мне пристальный взгляд, а затем добавила, понизив голос:

– Я горжусь тобой. Тем, кто ты есть. И тем, кем ты станешь.

Я достала из-под матраса все свои сбережения. И, надев свою лучшую шляпу-канотье с вишнями, отправилась в банк.

– Я хотела бы открыть счет.

У сотрудника банка округлились глаза. Затем он громко рассмеялся.

Неужели я думала, что если появлюсь в штанах, то меня примут за мужчину? Кассиры хохотали, хлопая себя по ляжкам. Шли тридцатые годы, Лиз. Женщина-предприниматель? Это звучало так же правдоподобно, как верблюд, играющий на гитаре. Женщина, желающая взять кредит? То же самое, что пингвин, танцующий в дюнах.

Я снова и снова прокручивала в голове все возможные варианты. Оставался лишь один выход: попросить денег у мадемуазель Веры. Для меня это было совершенно немыслимо. Неприемлемо. Мадемуазели и так уже много сделали для меня. Мне хотелось добиться всего самой.

– Просьба о помощи не делает тебя слабой, Палома, – сказал мне Люпен однажды утром, когда я мрачно размышляла о своем будущем. – Она лишь означает, что ты хочешь стать еще сильнее.

Он медитировал каждый день на берегу реки, сидя на скамейке: спина прямая, мускулистая грудь медленно поднимается и опускается в такт дыханию. Каждый раз, когда мне было неспокойно, ноги сами несли меня к нему. Я кружила вокруг, как пчела в поисках пыльцы.

– Перестань суетиться. Ответы на твои вопросы находятся прямо здесь.

Я села рядом: плечи опущены, руки лежат ладонями вверх – все как он учил. Сделала глубокий вдох. Шумно выдохнула. И мои мысли вернулись к прежним метаниям. Согласится ли мадемуазель Вера помочь мне? Смогу ли я вернуть ей деньги? Найду ли я покупателей на свои эспадрильи? Я умела рисовать, у меня были идеи, но полностью отсутствовало умение вести дела. Этот проект был совершенно безумным!

– Палома…

Глубокий голос Люпена. Спокойствие баскской деревни.

– Я в тебя верю. И мадемуазель Вера тоже.

Он знал ее лучше, чем кто-либо.

Мы помолчали. В моей голове снова замелькали вопросы. Поэтому я спросила:

– Вы давно знакомы с мадемуазель Верой?

Он вздохнул и открыл глаза. Понял, что сеанс медитации на сегодня отменяется.

– Давно.

Вопрос жег мне язык, и я не удержалась:

– Ты действительно работал в цирке?

Люпен замялся. Он встал, нависнув надо мной своим огромным торсом. Стряхнул пыль с брюк, одернул пиджак. И подал мне руку.

– Можно сказать и так.

По моему телу пробежали мурашки – я сгорала от нетерпения услышать его рассказ. Истории о Париже начала века завораживали меня.

– Это было странное время, Палома… Странное время.

Он медленно двинулся вперед и заговорил, не отрывая глаз от горизонта. Мы шли через парк, наши туфли блестели от росы. Журчание реки заглушало его голос.

– Я встретил мадемуазель Веру в «Фоли Бержер». Публика обожала маркизу, но постоянно требовала новизны. Хозяин кабаре изощрялся как мог, чтобы привлечь клиентов. Ничто не считалось слишком безумным, слишком большим, слишком необычным. Кенгуру-боксер, человек-пушка, собака-акробат, слоны-музыканты, укротительница змей, женщина с бородой, жонглирующие карлики и черный Геркулес, поднимающий лошадь одной рукой.

– Это был ты?

– Это был я.

Люпен, одетый в леопардовую шкуру, пользовался почти таким же успехом, как мадемуазель Вера с ее шелковыми пеньюарами, драгоценностями и сногсшибательной фигурой. Но в отличие от нее, он жил в ужасных условиях. Хозяин, распоряжавшийся Люпеном и остальными циркачами, почти всю выручку оставлял себе. Однажды вечером, когда труппа собиралась отправиться на гастроли по другим столицам, мадемуазель Вера предложила ему сделку. Ночь с ней, и он списывает долги Люпена.

Испытывала ли маркиза слабость к эбеновому гиганту? Не думаю. Просто впервые мужчина смотрел на нее не как на кокотку или трофей, а как на смелую, свободную и щедрую женщину. Под его взглядом мадемуазель Вера родилась заново. И этот дар стоил любой жертвы. В том числе и провести ночь с таким мерзавцем, как хозяин цирка.

А хозяин, хоть и считал себя всемогущим, распахнул глаза от изумления, будто ему неожиданно вручили выигрышный лотерейный билет. Цирковых артистов много. А маркиза де ла Винь – единственная. В то время ночь с ней была недосягаема для простых смертных. Лишь немногие богачи могли претендовать на ее общество.

Разумеется, он не колебался ни секунды.

На следующий день Люпен явился в дом мадемуазель Веры. На его плече сидел болтливый какаду. Хозяин проявил королевскую щедрость. Он хотел, чтобы маркиза его запомнила. Ведь он, судя по всему, ее точно не забудет.

Она радушно приняла Люпена в своем особняке. Но зачем он здесь? Она бы не отказалась от попугая, но сам Люпен был отныне свободен.

– Я знаю, – ответил Люпен. – Но скоро вам понадобится моя помощь.

Вера и бровью не повела. В конце концов, если он хочет остаться, она ему только рада. Люпен не был прикован к ней пожизненно – мадемуазель Вера ценила свободу других так же, как свою собственную, – но если ему нужны деньги, она найдет, чем его занять. Люпен согласился. Он уже понял, что их судьбы накрепко связаны.

Она заказала для него семь костюмов у самого дорогого портного. Научила его работе дворецкого, как она себе ее представляла. И вскоре он стал ее самым верным другом. Через некоторое время Люпен и Гедеон стали сопровождать маркизу на все светские вечеринки, что только добавляло таинственности ее образу.

– И тебе никогда не хотелось уйти? – спросила я. – Зажить своей жизнью, жениться?

– Случай не представился. А самое главное, Палома, не просто жить, а жить хорошо. Я считаю мадемуазель Веру своим самым близким другом. Она уважает меня, я уважаю ее.

Люпен, несомненно, пережил непростые времена. Но он излучал спокойствие, которое придавало его словам еще больший вес.

– Мадемуазель Вера тщательно подбирает свое окружение, – продолжал он. – Если ты не доверяешь себе, доверься хотя бы ей.

На следующий день я ждала, когда маркиза усядется перед мольбертом, чтобы поговорить с ней. Не успела я закончить подготовленную речь, как она согласилась. Она не сомневалась, что я верну ей долг. А я сомневалась, хоть и старалась этого не показывать.

Благодаря ей у меня теперь хватало денег на помещение для мастерской, станки, бобины джута и рулоны полотна. Анри разразился радостными криками. Колетт уволилась из мастерской Герреро. Втроем мы были полны решимости покорить весь мир.

Мы выбрали одноэтажное здание на окраине города. Длинная прямоугольная комната, не слишком широкая и не слишком узкая. В глубине стояли станки для плетения веревок, разноцветные рулоны ткани, катушки ниток, ящики с лентами. Справа – широкая рабочая поверхность для резки полотна. В центре – длинный деревянный стол, стулья и пять швейных машин.

В мастерской было тихо и светло. В углу, под большим окном, я установила рабочий стол и кровать, спрятанную за ширмой. У меня по-прежнему была комната у мадемуазелей, и я ни за что бы не отказалась от наших ужинов, но мне нравилось работать по ночам, в уединении ангара. Дон Кихот играл с веревками, точил когти о подошвы и разбрасывал ленты по комнате, а я рисовала в полумраке, более изобретательная и решительная, чем когда-либо.

На торжественном открытии мастерской присутствовали Люпен, Марсель, учительница и Бернадетта. Выстрелили пробки от шампанского. На большом столе, посреди машин, Бернадетта сервировала королевский ужин. А на десерт Люпен вручил мне большую коробку, перевязанную лентой. Образ этого великана с сияющими от волнения глазами до сих пор вызывает у меня самые нежные воспоминания.

– Пока не накопишь на духовой оркестр! – сказал он.

Внутри оказался новенький граммофон. И десятки пластинок с чарльстоном.

– Моя очередь, моя очередь! – восторженно воскликнула маркиза.

Три предыдущих дня мастерская была в ее полном распоряжении. Туда допускался только Люпен. Гедеон запел «Марсельезу», а мадемуазель Вера торжественно, с присущей ей элегантностью, сдернула большую белую простыню, покрывавшую одну из стен.

Всю ширину комнаты занимала большая цветная фреска: на кобальтовом фоне, среди звезд и луны, парили черно-белые силуэты птиц.

Так родилась Мастерская Ласточек.

40

Начало было трудным. Нас никто не ждал.

У крупных предприятий, таких как мастерская Герреро, были давние и постоянные клиенты. Основными покупателями эспадрилий в то время были шахтеры с севера Франции и пастухи Южной Америки. Это был закрытый круг фабрикантов, в котором всем заправляли старые деловые баски.

Прошло три месяца, а мастерская все еще работала вхолостую. Ни одного заказа на горизонте. Клиентам нужны были простые, надежные эспадрильи, без каблуков, лент и прочих финтифлюшек. Мои модели никого не интересовали. Накатывало уныние. Поэтому однажды утром я приехала в мастерскую на машине Люпена. Если клиенты не идут к нам, значит, мы поедем к ним. Южная Америка была далековато, но север Франции – всего в двух днях пути.

С чемоданами, набитыми эспадрильями, Колетт, Анри и я отправились в путь, в эти угольные края, столь непохожие на наши. В течение трех недель мы посещали местные шахты. Колесили по шахтерским поселкам. Встречались с клиентами. Выслушивали их пожелания. Рассказывали нашу историю. Урезали маржу до минимума. Наше трио не осталось незамеченным. Анри с его беретом и костюмом, я с мальчишеской фигурой и вихрастой головой и Колетт с ее смелыми платьями, с ее озорным нравом, с ее хрустальным смехом, который сметал все на своем пути.

Шахтеры изнашивали по одной паре в неделю. Под землей стояла удушающая жара. Рабочим подходили только легкие и удобные эспадрильи. Им нужны были простые, однотипные модели, удобные для хранения. Я придумала модель попрочнее, с укрепленным носком и более толстой подошвой. Одному из директоров понравилось. Чем он был очарован – моими эскизами, энтузиазмом Анри или улыбкой Колетт? Неизвестно. Но факт остается фактом: мы получили первый заказ.

Вернувшись, мы принялись за работу. Я уговорила двух девушек с фабрики Герреро помочь нам с пошивом – ласточки всегда искали дополнительный заработок для пополнения своего приданого. Я также пригласила Жанетту, родители которой каждый год селили к себе испанок. Девочка выросла в красивую девушку, которая была не против прокладывать стежки от пятки к носку ради пары новых шляпок.

Все вместе мы разработали эти новые эспадрильи. Мои изысканные модели могут и подождать. Нам было далеко до масштабов наших конкурентов, но по крайней мере наша жизнь была радостной, свободной от угроз Санчо. Наш портфель заказов постепенно пополнялся новыми клиентами.

Мастерская занимала все мое время, все мои мысли, все мои ночи. Но никогда еще я не была так довольна жизнью. Нам с Анри пришлось отказаться от наших еженедельных прогулок, что немного приостановило его несвоевременные предложения руки и сердца. Меня это не огорчило. Рядом со мной были два моих лучших друга. Наши споры не разделяли, а, наоборот, объединяли нас. Чарльстон и взрывы смеха делали светлее наши долгие дни. И пусть мы продавали только обычные модели, лишенные какой-либо оригинальности, я продолжала рисовать. Будущее было радужным, мое воображение – безграничным. Рано или поздно у нас все получится. А пока эти минуты, проведенные в одиночестве в тиши мастерской, наполняли меня счастьем.

Жизнь мадемуазелей шла своим чередом – работа в школе, веселые вечера, поездки мадемуазель Веры и Люпена на побережье. Маркиза завела себе гнездышко в Биаррице. Обустройство и декорирование этой виллы, расположенной высоко над морем, полностью занимало все ее время. К сожалению, мы с Колетт не могли ни в полной мере участвовать в этом, ни уделять больше времени Бернадетте. Наши откровенные разговоры по вечерам остались в прошлом. Кухарка, впрочем, не выглядела несчастной. Если бы я была повнимательней, я бы заметила новый блеск в ее глазах. Но мои мысли были заняты другим. Я чувствовала себя канатоходцем, который жонглирует заказами, внештатными ситуациями, денежными потоками. Конечно, мастерская забирала у меня все силы, но при этом я впервые прикоснулась к той жизни, о которой мечтала. Равновесие между усердием и воодушевлением. Хрупкое равновесие.

Однажды вечером мы праздновали день рождения Колетт. Без рулетки, без дворцов, без поездок на автомобиле. На это не было ни денег, ни времени. Зато в гостиной мадемуазелей нас ждал поистине пантагрюэлевский ужин с редкими винами, которые раздобыл Люпен. Мы танцевали, пели и смеялись над выходками Гедеона. Как в старые добрые времена. Когда часы пробили полночь, Марсель, Люпен и Анри удалились.

Мадемуазель Вера зажгла сигарету. Слишком рано ложиться спать, сказала она нам, ставя пластинку в граммофон. Колетт принялась рассказывать о своей последней любовной интрижке. Как у нее хватало времени на все эти похождения, при ее-то занятости? Это было выше моего понимания. Эта девушка была не просто красивой, в ней было какое-то волшебство – казалось, она скользит по жизни, как лебедь по воде. В ней жил огонь, который никогда не угасал. Она нам в деталях описала все преимущества и недостатки своего нового любовника. Мы хохотали и не могли остановиться, не зная, что нас забавляет больше – ее красочные описания или возмущенное лицо мадемуазель Терезы.

– Ну а ты, Палома? – обратилась ко мне мадемуазель Вера между двумя взрывами смеха. – Нет ли у тебя желания оценить достоинства не очередных эспадрилий, а какого-нибудь мужчины?

Все дружно кивнули.

– Жаль вас разочаровывать, но у меня полно других дел!

Бернадетта захихикала. Дон Кихот мяукнул. Гедеон запел:

– В ресторан зайдя парижский, встретил я одну малышку…

Колетт сокрушенно покачала головой. Мыслимое ли дело, в двадцать с лишним лет все еще не знать мужчины? Как такое вообще возможно! Она огорчалась каждый раз, когда мы говорили об этом. Я как никто была знакома с бесконечным разнообразием мужских атрибутов, могла перечислить названия самых невероятных поз – и все это так и не перейдя к практике.

– Это просто поразительно – достичь таких успехов, ни разу не испытав мужской ласки! – удивлялась мадемуазель Вера.

Бернадетта опять хихикнула.

– Может, откроем еще бутылку шампанского? – предложила Колетт.

Виконт продолжал, сидя на люстре с подвесками:

– Она приковала мой взгляд, так прекрасен был ее…

– Гедеон!

Мадемуазель Тереза, смущенная тем, какой оборот приняла наша беседа, пошла приготовить себе травяной чай. Но маркиза и Колетт еще не закончили со мной.

– Я могла бы познакомить тебя с кем-нибудь… – как обычно предложила Колетт.

Я закатила глаза.

– А что насчет Анри? – с предельной серьезностью подхватила мадемуазель Вера. – Он сможет помочь нам?

Я изо всех сил пыталась сменить тему, Гедеон продолжал распевать фривольные куплеты, Бернадетта наполняла наши бокалы марочным «Блан де Блан», а в это самое время зеленоглазый пастух с кожей нежнее хлопка садился на корабль в Буэнос-Айресе.

41

Он прибыл из Аргентины за эспадрильями, вином и хамоном. Группа баскских пастухов отрядила его сделать оптовые закупки. Пастбища там были огромные, овцы исчислялись тысячами.

Его пригласил Герреро-младший. Повседневная жизнь фабрики мало интересовала нового хозяина, но он любил время от времени появляться там с новым клиентом. Это было поводом для грандиозного застолья и пикантных историй, сопровождавшихся громогласным хохотом. Говорили о женщинах, хлопали себя по ляжкам, попивали вино и только затем договаривались о сделке. Так был устроен мир деловых мужчин.

Аргентинец хотел обсудить цены. Заказы за десять лет удвоились, эспадрильи заполняли люки трансатлантических кораблей, а пастухи хотели носить только баскскую обувь. После обеда Герреро-младший повел его на фабрику. Выпятив живот и положив руку на плечо гостя, он показывал молодому пастуху свою империю. Реки ткани, тележки с джутом и сотни швей, затерянных среди грохочущих машин.

Когда Санчо поставили руководить мастерской, Кармен заняла его место бригадира. В промежутках между двумя беременностями она установила в своей швейной армии железную дисциплину. Эффективность и производительность были ее девизом. По сравнению с ней Санчо был просто ягненком.

Когда хозяин представил их друг другу, Кармен сразу же узнала Паскуаля. Он выплыл из глубин ее памяти, как из тумана, покрывающего вершины гор. Кармен набрала вес. Замужество сделало ее черты более жесткими и добавило в темные волосы белые пряди. Узнает ли он ее?

– Здравствуй, Паскуаль.

Чудесная улыбка пастуха озарила мастерскую, и Кармен покраснела, смутившись. Было время, когда она могла бы соблазнить его. Теперь эта мысль даже не приходила ей в голову.

Девушки удивленно переглянулись. Значит, хозяйка умеет не только гавкать? Может быть вежливой? Радоваться присутствию мужчины?

Паскуаль тепло поприветствовал ее – он не забыл то путешествие через Пиренеи. Принялся расспрашивать о новостях из деревни, о жизни в Молеоне, о ласточках.

Кармен была полна доброжелательности. В деревне все хорошо, Луис женился, Амелия ждет четвертого ребенка, Молеон очень милый и гостеприимный город, а мастерская Герреро славится прекрасными условиями труда для испанок. Ее речь была безупречной. Довольный хозяин кивал головой и поглаживал усы.

– А Роза? Как у нее дела? – спросил под конец Паскуаль.

Кармен странно усмехнулась, повернувшись к Санчо. Услышав мое имя, новый руководитель поднес руку к отсутствующему глазу.

– Роза плохо кончила, – ответила Кармен глухим голосом. – Она свела знакомство с дурными женщинами и, думаю, стала такой же, как они.

Паскуаль нахмурился. Одернул пиджак. Герреро-младший прочистил горло и в беседу вмешался Санчо. Экскурсия была окончена. Можно было подняться в кабинет и обсудить сделку между мужчинами.

Каждый день Анри пил кофе рядом с площадкой для игры в баскскую лапту-пелоту. Там он узнавал свежие новости со всего мира, выслушивал сплетни. Держал руку на пульсе города. Начальник вокзала, официант в баре, игроки в пелоту – все были не прочь поболтать с ним. Так он узнал и о прибытии покупателя из Америки, которого баскские пастухи отправили к Герреро-младшему.

Не теряя ни минуты, он схватил шляпу и, одетый в свой единственный костюм – тот самый, что был на нем в вечер нашего знакомства, – примчался к мастерской Герреро. Ждать пришлось долго, но он не торопился. Рыба была достаточно крупной, чтобы постараться не упустить ее.

Анри мог заговорить кого угодно. Надо же, какая удачная встреча! Как, Паскуаль не слышал о Мастерской Ласточек? Испанец не должен закупаться у французов! Он знает одну девушку, землячку Паскуаля, которая шьет лучше всех. Не согласится ли он выпить с ними?

– Как ее зовут? – спросил Паскуаль, которому этот Анри показался очень симпатичным.

– Роза. Роза да Фаго, – ответил Анри как раз в тот момент, когда они перешагнули порог мастерской.

В это время я заканчивала важный заказ для шахтеров с севера Франции. И, подняв голову, мгновенно пожалела, что не успела подготовиться к этой встрече. Господи, как красив был этот мужчина! Он обзавелся бородой и прибавил в мышцах. Но его опаловые глаза, матовая кожа и манящие губы произвели на меня еще большее впечатление, чем в моих воспоминаниях. Залившись краской, я уставилась на него, не в силах пошевелиться.

Паскуаль бросился меня обнимать. Черный берет оттенял его зеленые глаза, так что они казались еще ярче. От него приятно пахло землей и мускусом. Мне сразу же захотелось прижаться к его плечу. Обнаженной.

– Роза! Вот это да! – воскликнул он.

Анри улыбнулся. Кажется, дело двигалось в правильном направлении. Он провел Паскуаля по мастерской, не забывая нахваливать качество наших тканей, оригинальность моделей, искусность нашей небольшой команды. Экскурсия, разумеется, закончилась демонстрацией моих эскизов. Паскуаль рассматривал мои рисунки один за другим. Внимательно изучал каждый карандашный штрих. Медленно переворачивал страницу за страницей. На тот момент, Лиз, я еще не видела ничего более чувственного, чем эти руки, нежно касающиеся моего блокнота. Меня охватило оцепенение.

– У тебя настоящий талант…

Я подозревала, что пастухам не нужны каблуки, перья и блестки. И уже собиралась рассказать о простых, но очень качественных эспадрильях, которые мы поставляем на северные шахты, когда он добавил:

– Аргентинки обожают моду. У меня в Буэнос-Айресе есть подруга – танцовщица танго, я уверен, что ей это очень понравится.

Подруга? Я замерла. Как она выглядит? Дотрагивались ли до ее тела эти руки, которые так меня заворожили?

– В Аргентине ее уже хорошо знают, а она очень любит яркие костюмы.

Мы с Анри молчали. Во время поездки по шахтерским поселкам мы узнали, что говорящий клиент всегда перспективнее молчащего. Умение слушать – очень важное качество. И не только в любви.

– Может, подарить ей одну-две пары? – предложил он. – Возможно, благодаря ей вы сможете заявить там о себе.

Паскуаль был не только красив как бог, но еще и щедр и доброжелателен. На моем лице блуждала глупая улыбка. Я не могла составить и двух связных предложений. Видя, что я не реагирую, Анри воскликнул:

– Блестящая идея! Мы дадим тебе несколько моделей разных размеров. Что скажешь, Палома? Твои модели в Америке!

Я восторженно закивала.

– За Аргентину, овец и за танго!

Я ни на секунду не поверила в эту затею. Танцовщицы танго, скользящие по полу в эспадрильях? Но я вежливо соглашалась, стараясь сохранить не только энтузиазм Анри, но и ту тоненькую ниточку, которая начала завязываться между мной и Паскуалем.

– И за ласточек, которые взлетели! – радовался Анри.

У Анри была масса достоинств, но больше всего мне нравилось, что он по-настоящему гордился работой со мной. Он никогда не упускал случая отметить, что я была первой женщиной, вставшей во главе мастерской. И, по его мнению, далеко не последней: скоро женщины совершат свою революцию. Я тебе уже говорила, Лиз, что Анри всегда опережал свое время.

Следующий час мы провели за непринужденной болтовней, как трое друзей, знакомых с детства. Анри откупорил бутылку и достал из ящика местную колбасу. Я поставила пластинку в граммофон. В мастерской заиграла негромкая джазовая мелодия.

На улице было уже темно. Откинувшись на стуле, в одной рубашке, Анри без конца расспрашивал Паскуаля о его новой стране. Несколько свечей на столе освещали теплым светом фреску мадемуазель Веры.

– Как вы познакомились? – вдруг спросил Анри.

Паскуаль, замявшись, опустил глаза. По моей спине пробежала дрожь. В моих мыслях улыбка Альмы заслонила руки красавца-пастуха.

– Он был там, когда моя сестра… – пробормотала я. – Когда моя сестра…

Я не смогла закончить фразу. Игла добралась до центра пластинки. Граммофон заскрежетал.

– Понятно, – тихо сказал Анри.

Паскуаль откашлялся. Взглянул на часы.

– Думаю, мне пора.

Анри вскочил на ноги. Где он остановился? Можно пройтись вместе. А мне нужно было закончить кое-какие дела.

– Очень рад был повидать тебя, – сказал Паскуаль, глядя на меня своими зелеными глазами.

Не помню, что я ответила. Я потерялась где-то среди аргентинских пастбищ.

Он сунул коробки с обувью под мышку, кивнул мне, и дверь в мастерскую захлопнулась.

Я была оглушена. Измучена необходимостью сдерживать порывы собственного тела, которое больше не узнавала. С трудом сдерживала желание прильнуть к этому рту. Да что со мной такое?

Я схватила карандаш и бумагу. Рисовать, чтобы занять голову чем-то другим. Очистить ее от мыслей, столь же непристойных, как песни Гедеона. Дрожащей рукой я набросала изгиб ноги. Перед глазами стоял изгиб его шеи. Лента вокруг щиколотки. Его пальцы на моих запястьях. Хрипло застонав, я разорвала лист.

На столе медленно догорали свечи. А рядом – мой блокнот, пустые бокалы, остатки нашего импровизированного ужина.

И его берет.

42

Раздались три осторожных стука в дверь.

Мое сердце остановилось. Там, с другой стороны – его улыбка, его глаза. Его руки.

– Я…

– Вот, держи, – перебила я его, протягивая то, за чем он вернулся.

Между нами пробежали искры. «Что на моем месте сделала бы Колетт?» – раздался голос внутри меня. Ответ был очевиден. Но на самом деле вопрос заключался в другом: нужно ли мне следовать ее примеру?

– Ты ничуть не изменился.

Раскаленная тишина. Поднеси спичку – и мастерская запылает.

– А ты изменилась, – ответил он.

А потом указал подбородком на мои короткие волосы:

– И тебе идет.

Снаружи ночная прохлада, стрекот сверчков, пенье жаб. Его красота меня завораживала. Его зеленые глаза, четко очерченные скулы, отрастающая борода и улыбка – ах, Лиз, эта улыбка!

«Черт возьми, Роза! – кричал голос в моей голове. – Ответь что-нибудь! Пригласи его войти! Стоило ли слушать истории Колетт, чтобы вот так стоять и ничего не делать!»

И тогда, не задумываясь – почти не задумываясь, – я коснулась его губ своими. Вкус местного вина и дальнего ветра. Мягкость горных пастбищ и сила больших просторов. Никогда в жизни я не пробовала ничего вкуснее. Он взял мое лицо в свои руки. Погладил по щеке. Я вся была одним большим криком желания. Его кожа на моей. Я пылала.

В полутьме мастерской, за ширмой, скрывавшей мою кровать, я пыталась справиться с переполнявшими меня эмоциями. Мой разум силился вспомнить советы Колетт. То, что я обнаружила под своими руками, не имело ничего общего с рисунками на чердаке. Это был призыв к наслаждению. Билет до рая в один конец.

Волна жара захлестнула меня. Его руки, его рот, его запах, вкус его кожи, его хриплое дыхание – внутри меня все перевернулось. Среди эспадрилий, тканей, лент я вдруг в полном смятении обрела все то, чем так долго пренебрегала.

И поняла, что больше не смогу без этого обойтись.

43

Он спал.

В тусклом свете свечей я внимательно разглядывала его лицо. Изгиб губ. Изысканные черты. Прислушивалась к его тихому дыханию.

Буря внутри меня утихла. Я парила, укутанная мягким облаком, безмятежная и безмолвная.

Было полнолуние. Люпен говорил, что каждый новый цикл луны требует обновления. Нужно загадать желание. Сбросив старую кожу, направить мысли к новым горизонтам. Заявить о своих намерениях. Что я могла попросить у луны? В тот момент лишь один вариант казался мне подходящим. Снова и снова переживать этот накал, это буйство чувств. У меня не осталось других целей – разве что умереть вместе с ним. В постели.

Паскуаль в нашей мастерской, кто бы мог подумать? Забавно, что самые важные события в жизни часто происходят в одно мгновение. Я чувствовала, что стою на перепутье. Дела в мастерской шли хорошо. Паскуаль мог бы уехать из Америки, перебраться ко мне, найти работу пастуха здесь. Или я могла бы уехать с ним – сесть на корабль, открыть для себя новый континент. Нужна ли я ему там? Может, его уже кто-то ждет? Танцовщица танго в ярких нарядах или богатая наследница на коне, с волосами цвета пшеницы? Нет, это невозможно, мы созданы друг для друга. Внезапно идея брака показалось мне не такой уж абсурдной. Кто бы не подписался на вечность? Я еле сдерживалась – так мне хотелось разбудить его и снова наслаждаться им до самого рассвета. Что подумает мадемуазель Вера, если я все брошу и последую за ним? Не обидится ли на меня Колетт, если я от всего откажусь? Я едва знала его! Но я его любила.

Слово было произнесено: я влюблена! Может, у меня с мадемуазелями не так уж и много общего? Пусть они решили закончить жизнь в одиночестве, но я же не обязана следовать их примеру. Я напишу свою собственную историю. Проложу свой собственный курс. Вместе с Паскуалем меня ждет новая жизнь.

Я задула свечу. Скользнула к нему под одеяло. В полудреме он поцеловал меня. Я еще не знала, что это наш последний поцелуй.

44

Меня разбудил звук ключа в замке.

Я вскочила. Нельзя допустить, чтобы нас застали здесь вместе!

– Паскуаль! Одевайся, уже…

Пусто.

Кровать была пуста.

– Роза? – послышался голос от входа.

Мяукнул Дон Кихот. На подушке лежал клочок бумаги, вырванный из моего блокнота. Несколько второпях нацарапанных слов. Его ждут на берегу. Корабль отплывает на следующий день. Он был рад повидаться и желает мне удачи. Заканчивалось все страшными словами: «Береги себя».

– Роза, ты здесь?

Я была оглушена.

– У меня отличная идея, Палома! Ты только послушай…

Береги себя.

Свежевыбритый Анри заглянул за ширму. И застыл, изменившись в лице.

В мгновенье ока его взгляд скользнул по лежащей на полу одежде. Помятые простыни. Мои голые плечи.

Я была бледной как смерть.

Паскуаль ушел.

– Что здесь… – запинаясь пробормотал Анри.

Кажется, я услышала, как его сердце покатилось по полу и разбилось на куски. Оно лежало рядом с моим. Расколотое. Вырванное из груди.

«Береги себя». Все равно что «забудь меня» или «живи без меня».

– Роза, как же … как ты могла… как же так?

Голос Анри звучал едва слышно. Он доносился до меня откуда-то издалека. Как в тумане.

Внутри него шла борьба между нежеланием верить в катастрофу и необходимостью смотреть фактам в лицо. Внутри меня кипела та же битва. Та же кровавая битва. Только с другими лицами.

– Анри… – наконец смогла выдавить я.

Он, все еще не веря, качал головой. Речь шла уже не только о нас двоих, но и о мастерской. Обо всем, что мы построили. О наших планах.

Я хотела его успокоить, объяснить, удержать. Но смогла произнести только одно:

– Анри, он ушел.

Как будто это могло все стереть.

Анри снова покачал головой. Опустил плечи, отвернулся. Я вскочила с кровати, натянула рубашку. Побежала за ним.

– Анри, прости меня!

Ледяной пол под моими босыми ногами. На синей стене черно-белые ласточки эхом вторили моему крику.

– Анри! – крикнула я. – Я тебя предупреждаю! Только попробуй уйти, не выслушав меня.

Оцепенение сменилось гневом. Что на меня нашло! Как я могла дать волю таким глупым мыслям? В своих мыслях я выглядела свободной, но в глазах Паскуаля была просто доступной девкой! А теперь еще и в глазах Анри!

Анри остановился. Он стоял ко мне спиной. Слезы навернулись мне на глаза. Я воспарила к небесам. И перепутала любовь с желанием. Приземление было ужасным. Мне было стыдно. Я чувствовала себя униженной. Не могла найти слов, чтобы исправить то, что разрушила.

– Анри, – взмолилась я. – Мы оба нужны мастерской. Ничего не изменилось.

Он обернулся. Его глаза блестели.

– Я люблю тебя, Роза. И даже если для тебя это ничего не значит, для меня изменилось все.

Я покачала головой. Я попала в ловушку. В ловушку его любви. Моего желания. В ловушку! Стоило мне ощутить себя свободной! Раз в жизни сделать то, что хочу, как все рассыпалось у меня на глазах! А ведь это именно он учил меня следовать за своей мечтой! Ничего не бояться!

– Я ничего тебе не обещала, Анри! – крикнула я.

По моей щеке скатилась крупная слеза. Я была в ярости. Почему я должна оправдываться? Я не сделала ничего дурного! А мое собственное горе? Кто-нибудь собирался меня утешить?

– Ты так и не понял, что я никому не принадлежу! Анри, я не принадлежу тебе и никогда не буду принадлежать! Как я должна сказать это, чтобы ты услышал?

Жесткая атака. Прямая. Мои слова вонзались в него как отравленные стрелы. Они разрушили нашу дружбу. Растоптали остатки его надежд. Разбили наши мечты. Уничтожили наше будущее.

Анри кивнул, ошеломленный. Он услышал меня. Он возвращал мне мою свободу. Он надел шляпу и ушел.

45

– Он вернется. Дай ему время.

Колетт не волновалась. Анри расстроился, но он это переживет. Главным предметом ее интереса был Паскуаль. Какой он? Хороший ли он любовник? Колетт сокрушалась, что не познакомилась с ним, и хотела знать все.

– Любовь как лошадь, Палома! Когда падаешь, нужно поскорее вернуться в седло.

Колетт знала толк в любовных разочарованиях. И что-то мне подсказывало, что ни один из тех мужчин, с которыми она встретилась в Стране Басков, так и не смог загладить сердечную боль от ее парижской любви.

Но она была права. По крайней мере, я так думала. Нужно было двигаться дальше. В конце концов, как говорила мадемуазель Вера, случилось и кое-что хорошее. Я наконец-то узнала, что такое чувственное наслаждение. И явно больше не собиралась от него отказываться.

Конечно, это следовало отпраздновать.

Как-то раз, путешествуя с Люпеном, маркиза познакомилась с одной семейной парой. Автомобиль мадемуазель Веры сломался километрах в пятнадцати от Молеона. Марсель копался в двигателе, пытаясь завести его, но так и не смог. Шел проливной дождь, и Люпен вызвался сходить за помощью. По дороге он и встретил месье и мадам д'Арампе.

Супруги, которым было за пятьдесят, оказались приветливыми и дружелюбными. Они были богаты, очень богаты. Потомки знатного баскского рода, они владели красивейшим домом на холме. Роскошный особняк, затерянный среди сельских пейзажей. Они обожали устраивать приемы и вечеринки, на которые съезжался весь Биарриц в поисках развлечений. Принцы крови и короли финансов, великие художники и простые смертные – все они охотно оставляли огни побережья ради этого дома в самом сердце провинции Суль. Они стекались на приемы месье д'Арампе, который стремился открыть для них душу Страны Басков.

В тот день д'Арампе разослали приглашения на званый ужин. На «маленькую скромную вечеринку» они пригласили нескольких друзей, которые были проездом в этих краях. Колетт была наслышана об их незабываемых приемах и очень обрадовалась возможности посетить один из них.

Никогда еще я не видела ее такой сияющей, как в те дни. В мастерской она обрела смысл жизни. Она заботливо и терпеливо наставляла работниц. Все они восхищались ею и ее талантом. Жизнь кокотки осталась далеко позади. Колетт была самостоятельной и независимой. Встречалась с мужчинами, когда подворачивался случай. Таких свободных женщин в те времена было немного.

Что касается мадемуазель Веры, то я подозревала, что у нее роман с одним джентльменом с побережья. Она стала больше смеяться, ее не раздражали замечания мадемуазель Терезы. А самое главное – она убрала свою пишущую машинку и кисти. Маркиза решила жить дальше.

По случаю приема Колетт нашла в магазине на главной улице длинное облегающее платье, которое подчеркивало ее самые сокровенные изгибы. Золотистое, мерцающее чудо из парчи, скроенное по косой, обволакивало ее тело жидким металлом. Длинные прозрачные рукава частично открывали плечи. Я уже привыкла к красоте Колетт, но в тот вечер она была просто ослепительна.

Вдохновившись фильмами, которые иногда показывали в Молеоне, она сделала короткую стрижку, осветлила волосы и стала подкрашивать губы ярко-красной помадой. Настоящая американская актриса, но с лукавым, неуловимо дерзким оттенком, свойственным француженкам.

Мадемуазель Вера выписала из Парижа розовое платье из тюля, усыпанное золотистыми стеклянными бусинами. Прямая тога на тонких бретельках с плиссированной баской, подчеркнутая блестящим поясом. Маркиза была похожа на греческую статую.

Наши вечера были, конечно, великолепны, но они не шли ни в какое сравнение с теми усилиями, которые мадемуазель Вера и Колетт предприняли, чтобы произвести впечатление на гостей д'Арампе.

Этот вечер будет самым грандиозным из всех. И самым трагичным.

Праздник был в самом разгаре, когда появилась наша веселая компания. Мадемуазель Тереза улыбалась, Бернадетта сияла. На самом деле, она уже несколько недель пребывала в неизменно хорошем настроении. Она встретила кого-то? Все указывало именно на это. В тот вечер я рассчитывала все разузнать.

Под деревьями был накрыт длинный стол. Подсвечники и хрустальные бокалы мерцали в свете гирлянд и разноцветных фонариков. В воздухе витал восхитительный аромат мяса и рыбы. Д'Арампе обожали свой край и хотели, чтобы их гости тоже полюбили его. Форель утреннего улова, пиперада[3] с колбасой и фаршированные цыплята в сочетании с винами провинции Суль ожидали гостей. Выступали местные танцоры в традиционных синих и красных костюмах, легкие и веселые. Молодой пастух спустился с гор, чтобы поприветствовать гостей песней. Его благородное лицо, гордый взгляд, глубокий голос сразу же привлекли мое внимание. В моем воображении на его лицо наложилось лицо Паскуаля и, к моему удивлению, Анри. Но тут Колетт схватила меня за руку.

– Ты ни за что не догадаешься, кто здесь!

Ее глаза сияли как никогда прежде.

Внизу, возле замка, группа гостей играла в пелоту. Настроение у всех было приподнятое. Мячи летали, сопровождаемые взрывами смеха и криками радости. Один из них, мужчина лет сорока в двубортном костюме, соломенной шляпе и лаковых дерби, начал петь. Сразу же воцарилась тишина. Он пел на баскском языке, хоть и со странным акцентом, затем исполнил несколько баскских танцевальных па – ничего выдающегося, но публика вдруг взорвалась аплодисментами. Колетт была в восхищении.

Я никак не могла понять причину такого восторга. Кто этот человек, которого, казалось, здесь все знают?

– Это Шарло! – шепнула мне Колетт.

Шарло?

Тонкими пальцами она изобразила усы, шляпу-котелок и зашагала, переваливаясь с ноги на ногу, как пингвин, вертя в руках воображаемую трость.

– Чарли Чаплин?

Я не могла в это поверить. Тот комик, которым мы с Колетт восхищались в «Малыше» и «Золотой лихорадке», был совсем не похож на элегантного седоватого мужчину, танцующего возле стенки для игры в пелоту.

– Но что он делает здесь?

В самом сердце провинции Суль, у подножия Пиренеев, среди коров? Это казалось мне совершенно невероятным. Колетт пожала плечами.

– Говорят, в прошлом году здесь были Черчилли. Почему бы и ему не приехать?

Она улыбнулась. Американский актер поднял глаза. Наступила тишина. Все взгляды обратились на Колетт. На ее улыбку. Ее блестящее платье. Белые плечи. Белокурые волосы. Время остановилось.

Чаплин был невысоким, худощавым, но от него исходила завораживающая, гипнотическая энергия. Он был очень красивым мужчиной. Не сводя глаз с Колетт, он пробился сквозь толпу, взял ее руку и осторожно поцеловал.

– Чарльз Спенсер Чаплин, – представился он.

И добавил по-французски, с очаровательным акцентом:

– Мне очень приятно.

В его глазах плескался смех, он излучал невероятное обаяние. Все вокруг молчали, как завороженные. Мы были уже не в Тардеце, не в Стране Басков, а где-то в Голливуде.

– I was told the Страна Басков was a чудо and I do realize now what was meant.

Колетт подняла бровь, забавляясь.

– Месье Чаплин, для актера немого кино вы удивительно разговорчивы.

Вокруг послышался смех. На лице Чаплина появилась обиженная гримаса, но затем оно озарилось, внезапно преобразившись. Его осенила идея. В выражении его глаз, в движении губ и бровей разыгрывался целый фильм. Он повязал вокруг шеи невидимую салфетку, с довольным видом погладил живот, затем нарисовал в воздухе воображаемый стул, стряхнул с него пыль. И с торжественным, подчеркнуто церемонным видом пригласил Колетт сесть на него.

– May I sit рядом с вами for the ужин? – спросил он.

Послышался ропот одобрительного умиления. У одной только Колетт был тот отстраненный вид, который она когда-то принимала во время поездок в автомобиле. Она очаровательно надула губки, изображая нерешительность, затем взяла Чаплина под руку.

– Полагаю, кто-то должен пожертвовать собой, чтобы научить вас французскому! – дерзко бросила она в лицо побежденному клоуну.

Вдруг в толпе раздался голос:

– О Господи! Колетт! Неужели это ты!

Подошла высокая брюнетка с лошадиным лицом. За ее черным платьем тянулся шлейф, прикрепленный огромной брошью с лунным камнем. В руке она держала длинный мундштук. Все в ее облике казалось чрезмерно, непропорционально длинным – подбородок, ноги, пальцы, сигарета. Колетт замерла, затем бросилась ей на шею.

– Эмильена!

Долгие объятия. Чаплин внезапно перестал существовать. Высокая брюнетка отступила назад, чтобы лучше рассмотреть Колетт.

– Ничего ж себе! Хороша, как и раньше! Вот, значит, где ты пряталась все это время?

У нее была довольно вульгарная манера речи, гораздо более грубая, чем та, что удивила меня при первой встрече с Колетт.

– Я не пряталась, я…

– Месье… – перебила она, приветствуя Чаплина обольстительной улыбкой.

Манерно протянула ему руку. На ее среднем пальце сверкал огромный изумруд. Чаплин вежливо поцеловал ее.

Раздался звон колокольчика. Д'Арампе приглашали гостей к столу. Эмильена подхватила Чаплина под свободную руку, и они втроем направились к дому.

Наступила ночь. Сотни факелов, освещавших сад, указывали нам путь к большому столу, накрытому под ясным, усыпанным звездами небом. Вдруг в темноте загудели охотничьи рога. Мощная мелодия, странная и мрачная.

Я вздрогнула.

46

Вскоре подали ужин. Огромный стол, множество гостей. Я потеряла из виду мадемуазелей, Люпена, Марселя и Бернадетту.

Слева от Чаплина Эмильена, как умела, расправлялась с крабом, орудуя своими пальцами с длинными накрашенными ногтями. Она много говорила, громко и возбужденно, сыпала разными байками. Ее оживленная болтовня приводила в восторг соседей. Время от времени она обольстительно улыбалась Шарло и переводила свои рассказы на весьма приблизительный английский, вставляя малопристойные намеки. Речь шла о том, что она завела маленькую киску, которую все очень любили гладить. Гедеон нашел бы в ней отличного наставника.

Напротив меня сидела странно молчаливая Колетт. Иногда она смеялась шуткам Эмильены, но без особого энтузиазма. Что-то изменилось в выражении ее лица. Появилась неуловимая скованность, которую не мог развеять даже ее обходительный сосед.

Блюда сменяли друг друга – изысканные, утонченные. Музыка стала оживленнее, и гости, подогретые реками вина и шампанского, перешли к танцам. Вдруг д'Арампе постучал ножом по бокалу.

– Ongi etorria! Приветствую вас, друзья мои!

Окружающие его гости разразились аплодисментами.

– Страна Басков может многое предложить на побережье, но еще больше – здесь, в самом своем сердце. Будете ли вы достойны этого?

Раздались возгласы: «Конечно! А то как же!»

Появились пятеро мужчин. Мускулистые, с выдающимися челюстями и сверкающими из-под беретов глазами. Они несли длинный канат, который с вызовом бросили к ногам гостей.

Я заинтересованно подняла бровь. Оглянулась по сторонам в поисках Бернадетты. Это должно ей понравиться! Я вспомнила наши воскресные прогулки на рынок. «У этого не на всех этажах горит свет, но я была бы не прочь поставить свои тапочки под его кровать!» Куда, черт побери, она запропастилась?

Д'Арампе выбрал пять человек из толпы. Среди них был и Чаплин, который, как настоящий игрок, уже снял пиджак и с преувеличенным усердием закатывал рукава.

Энтузиазм д'Арампе был заразителен.

– Soka tira! – решительно скомандовал он.

Команды натянули канат. Встав между ними, д'Арампе коротко объяснил правила состязания, которые, надо сказать, были достаточно просты: каждая команда должна тянуть до тех пор, пока не перетащит противников на свою сторону, примерно на четыре метра. Проще простого для этих баскских силачей, подумала я. Но гости, распаленные вином и криками окружающих, были настроены весьма решительно.

– Бернадетта обязательно должна это видеть! – крикнула я Колетт.

Она все еще сидела рядом с Эмильеной и не слышала меня. Эти двое были знакомы еще в Париже. Долговязая брюнетка в ярчайших подробностях расписывала Колетт все, что та пропустила. Колетт завороженно слушала. Эмильена рассказывала о своем нынешнем любовнике – насколько я поняла, бельгийском аристократе.

– Он женат? – поинтересовалась Колетт.

– Естественно! – ответила Эмильена. – Но очень щедрый!

Она многозначительно посмотрела на собеседницу и помахала рукой. Изумруд на ее среднем пальце, окруженный круглыми рубинами и желтыми сапфирами, вспыхнул как фейерверк.

– Двенадцать карат!

– Мать моя! – восхищенно воскликнула Колетт.

– Английская пастораль, вот как оно зовется. Один ювелир с Вандомской площади сделал его для меня.

Огромное кольцо, казалось, весило тонну. Если Эмильена вдруг упадет в озеро, оно наверняка утянет ее на дно.

– Ну а ты? Расскажи теперь ты! – теребила она Колетт, поглядывая на ее шею, уши и пальцы, не украшенные никакими драгоценностями. – Что ты делаешь в этой дыре? Я так погляжу, тут только козы, крестьяне и камни! Но не те, из которых можно сделать ожерелье!

Колетт неловко улыбнулась. Парижанка, все еще жившая в ней, не могла не согласиться.

– Я работаю в мастерской, – ответила она, немного придя в себя. – Шью эспадрильи.

– Эспадрильи?

Эмильена захохотала.

Позади нас слышались крики и звуки борьбы. Шарло, взмокший от пота, с увязшими в земле лакированными дерби, изо всех сил сопротивлялся баскам.

– Ты не знаешь, где Бернадетта? – спросила я Колетт, не глядя на ее соседку.

Затылком я чувствовала любопытный взгляд Эмильены. Колетт покачала головой.

– Может быть, с Терезой?

Я кивнула. Не хочет ли она пойти со мной поискать ее? Нет, она предпочитает остаться и поболтать. Она была похожа на мотылька, завороженно летящего на свет. Я вздохнула и отправилась на поиски кухарки.

Чуть дальше, на другом конце стола, сияющая мадемуазель Вера держала под руку пожилого лысеющего господина в мундире с эполетами. Какой-нибудь командир или генерал, наверняка глухой. Королева хохотала во весь голос над каждой его фразой. Я встретилась взглядом с Терезой, та обреченно пожала плечами.

Обойдя все столы, я прошла через сад, спустилась к замку. Вдали в лунном свете мягко поблескивал огоньками город Тардец. Куда же подевалась Бернадетта? Я обошла гостиные, заглянула в курительную комнату, туалеты и даже на кухню, полную персонала, – тебе это должно быть хорошо знакомо, Лиз! – но Бернадетты нигде не было. В воздухе разносились крики мужчин, из последних сил сражавшихся с баскскими силачами. Я окликнула вынырнувшего из кухни официанта в ливрее:

– Не попадалась ли вам женщина примерно такого роста, в синем платье и в шляпке с перьями?

Официант подбородком указал на парадную лестницу напротив входной двери. Что бы это значило? Я поднялась по ступенькам, мои шаги заглушал ковер. Одна из дверей в пустом коридоре была приоткрыта. Приглушенные звуки. Я подошла ближе.

– Прекрати!

Я встревоженно ускорила шаг. Бернадетта!

– Ты что, с ума сошел! Нас же могут зас…

Женский голос хихикнул.

– Бернадетта? – я просунула голову в дверь.

И застыла в изумлении. Улыбающаяся кухарка, распростертая на кровати с задранной юбкой, без особого рвения пыталась оттолкнуть мужчину. Я узнала шрам, насмешливый взгляд и даже зубочистку.

Марсель и Бернадетта хорошо проводили время.

Я прыснула и бросилась вниз по лестнице. Колетт не поверит своим ушам! Конечно, кухарке было не до мускулистых басков, перетягивающих канат! У нее было чем заняться с шофером! Как же я раньше не заметила? Эти двое подходили друг другу, как шляпка и перо.

Я поспешила вернуться в сад. Там удрученный Чарли Чаплин пытался отдышаться под всеобщие аплодисменты. А д'Арампе уже предлагал новую игру.

– Колетт! Ты не представляешь, что я сейчас видела! – крикнула я, запыхавшись.

Колетт меня не слышала. Она ловила каждое слово Эмильены – хитрой, коварной змеи.

– Ты хочешь сказать, что маркиза де ла Винь тоже здесь? – удивлялась Эмильена.

Колетт кивнула.

– Ничего себе! Поверить не могу! Но как же ты… то есть…

Удивленный взгляд Колетт.

Я почувствовала опасную перемену ветра. Сдвинутые брови Колетт, сигаретный дым, медленно выплывающий изо рта брюнетки. Рот хищницы.

– Тебе никто не сказал, да?

Я понимала, что ее надо остановить. Заткнуть ей рот. Схватить Колетт за руку и бежать. К мадемуазелям, к мастерской, ко всему тому, что еще было нашим миром. Который вот-вот собирался рухнуть.

– Ну что ж…

И тогда всего несколькими фразами Эмильена уничтожила все. Конечно, Эдуард де Монтегю отверг Колетт. Но знает ли она почему? И, главное, из-за кого?

Она пересказывала эту историю медленно, смакуя каждое слово. Раздирая бледную грудь Колетт своими длинными пальцами, вонзаясь в нее когтями, чтобы вырвать сердце.

В то время весь Париж говорил только о ней. Восхитительная Колетт, волшебная, потрясающая Колетт! Новая звезда полусвета, которая вот-вот затмит всех остальных… и одну из них в особенности. И теперь она собирается стать герцогиней! Выйти замуж за самого красивого аристократа Парижа. Нет, это уж слишком для одной женщины! Все ей завидовали. Конечно, кроме нее, Эмильены.

– Подруги всегда желают счастья друг дружке! Но не у всех есть понятие о дружбе, правда, Коко?

Поползли слухи, что Колетт заболела. Говорили, что у нее оспа. Это даже стало ее прозвищем. Маленькая Коспа, вот как ее называли!

Побледневшая Колетт ничего не понимала. У нее? Оспа? Что за бред!

А Эмильена продолжала.

Кто-то предупредил герцога. Кто-то, кто в прошлом сам оказывал ему услуги. Да, кто-то отговорил герцога жениться на Колетт.

– И отгадай-ка имя этого «кого-то»?

От Колетт осталась лишь тень. Эмильена ликовала.

– Знаешь же, как говорят? – сделала она свой последний, решающий выпад. – «Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе».

47

После ее рассказа не было слез. Не было криков. Только молчание.

А потом стало еще хуже.

Колетт не вернулась в дом мадемуазелей. Не вернулась в мастерскую.

Колетт не попросила меня о помощи.

Колетт со мной даже не попрощалась.

Колетт просто исчезла.

48

Что касается Анри, то он перебрался в Нью-Йорк. Отправился покорять новые горизонты в городе, достойном его амбиций. Подальше от мастерской. И прежде всего от меня.

Перед отъездом он все уладил. Я получила от него официальное письмо с учтивыми извинениями за то, что его отъезд может создать нам сложности. Но он верит, что мы с Колетт способны достичь больших успехов. Мы талантливы, и нам ничего не страшно, пока мы вместе. Он желает нам удачи. Адреса Анри не оставил.

По странному стечению обстоятельств, как это иногда бывает в жизни, Колетт тоже отправилась на Запад. Чарли Чаплин вернулся в Голливуд не один – с ним приехала красивая блондинка с ослепительной улыбкой, полная решимости жить той жизнью, которую у нее украли.

Я осталась одна. И винить мне было некого.

И тут, словно всего этого было недостаточно, Франция вступила в войну. Чарльстон остался лишь далеким воспоминанием, которое очень скоро было разрушено бомбами.

49

27 июня 1940 года в Байонну вошли передовые моторизованные подразделения немецкой армии. В течение нескольких дней они были развернуты по всему побережью. Две трети Страны Басков оказались оккупированы. Только наша маленькая провинция Суль оставалась свободной.

Пришла война. Мрачная. Безрадостная. Дикая.

Достать джут и хлопок стало невозможно. С помощью местных крестьян я раздобыла немного старой парусины. Жанетта помогала мне собирать на болотах тростник, а один знакомый доставлял мне из Алжира траву эспарто, из которой можно плести веревки. Некоторое время я еще продолжала работать, но в конце концов швейные машинки остановились. Мастерские закрылись. Я не тешила себя иллюзиями – скоро моя мастерская станет лишь воспоминанием. О моде не могло быть и речи. Молеонские дамы в белых халатах с красным крестом на груди ухаживали за ранеными. Магазины одежды закрылись. Прощайте, шляпки с перьями, блестки, чарльстон, шампанское, платья с открытыми плечами.

Прощай, улыбка Колетт.

Я не чувствовала злости или гнева. Я превратилась в безмолвную тень. Зажатую в тисках неотступной душевной боли. Колетт, Анри. Все меня бросили. Это было расплатой за то, что я уговорила Альму уехать из деревни. За то, что обрекла ее на гибель. За то, что оставила Абуэлу умирать в одиночестве.

В доме мадемуазелей больше не было ужинов, нарядов, взрывов смеха. Мадемуазель Вера оставалась в своем доме в Биаррице. Гедеон больше не пел. Мадемуазель Тереза предпочла смириться с отъездом Колетт. Должно пройти время. Маркиза не пожелала ничего объяснять. Да у нее и не было такой возможности.

Только Люпен, казалось, сохранял спокойствие.

– Так пишется жизнь, Палома. И пути, по которым она идет, иногда бывают извилистыми.

Для него все имело смысл. Я не была в этом уверена. Что полезного можно извлечь из подобной катастрофы?

И как будто всего этого было мало, в последние несколько дней мой старый кот ничего не ел, не давал себя гладить, не интересовался лентами. Дон Кихот складывал лапы, клал на них голову и смотрел на меня самыми грустными в мире глазами. Когда я подходила, он лишь тихонько мурлыкал. Я чувствовала, что это конец. Мой маленький друг с оторванным ухом и шелковистой шерстью, который был рядом все эти годы. Мысль о его потере разрывала мне сердце. Я пыталась себя подготовить, но все равно разрыдалась, найдя его однажды утром в дальнем углу мастерской среди плетенок. Я прижала к себе его маленькое тельце, а потом Люпен забрал его и похоронил под деревом в саду. Мой котик, мой пушистый комочек шерсти. Почему мы теряем всех, кого любим? Я вспоминала, как по ночам он сворачивался клубочком, тычась мордочкой в мою шею. Но, по крайней мере, он ушел с миром. Ему тоже хорошо жилось в доме мадемуазелей.

А потом поползли слухи. О лагере в Гюрсе, всего в двадцати километрах от нас. Лагерь для чего? Сначала в нем разместили испанских республиканцев. Затем женщин – в основном немок. Потом в нем оказались политические противники. Гомосексуалы. Евреи. Проститутки.

В самом сердце нашего прекрасного края, у подножия Пиренеев, среди полей и овец, в этих бараках вскоре насчитывалось уже более восемнадцати тысячи заключенных. Здесь, совсем рядом. Безумие какое-то!

Очень скоро участились облавы на евреев. В Байонне целые семьи преследовались и подвергались гонениям. Шестьдесят человек, включая главного раввина Эрнста Гинзбургера, с которым мадемуазель Вера познакомилась у д'Арампе, были отправлены в лагеря. Вернулись только двое.

Это принимало немыслимые масштабы. Не замечать происходящее было невозможно. Весь этот ужас творился у нас на глазах! Человечество в его самом гнусном проявлении. В двух шагах от нас война обрела лицо. Лицо женщин и детей за колючей проволокой. Представь себе, Лиз, площадь в сто пятьдесят футбольных полей, покрытую временными бараками, заполненную голодными, больными людьми на пути к своей смерти…

Лагерь Гюрс был самым крупным на юге Франции. Беарн стал местом беспредельного ужаса. За четыре года через этот перевалочный пункт прошло более шестидесяти тысяч пленников. Четыре тысячи были отправлены в лагеря смерти. Я не люблю вести подсчеты, Лиз, но эти цифры я не забуду. Я помню их даже сегодня, когда лес почти полностью покрыл всю территорию бывшего лагеря. Моя рука до сих пор дрожит, когда я пишу об этом.

Мне было стыдно, Лиз. Так стыдно. До сих пор. Разве могли мы представить такую беду так близко от нас?

Этот лагерь заполнял все наши мысли. Все наши разговоры.

Так, потихоньку, используя те средства, которые у нас были, мы с мадемуазелями влились в Сопротивление. Маркиза устраивала приемы в своей вилле в Биаррице и приглашала туда немцев. Мы с учительницей передавали сведения, которые ей удавалось добыть. Оповещали сеть.

Вооружение, передвижение войск, строительство укреплений Атлантического вала, планируемые облавы – от нашего внимания ничего не ускользало. Мадемуазель Вера не знала себе равных в деле развязывания языков нацистам. В случае разоблачения нам всем грозили пытки и отправка в лагерь. Но ничто не могло нас остановить. И впервые две сестры работали рука об руку, единые как никогда прежде.

Вскоре дом с синими ставнями стал тайным пристанищем нелегалов. Молеон, который раньше принимал ласточек, теперь переправлял беженцев в Испанию. Никогда еще в гостиной мадемуазелей не бывало так много мужчин. Бойцы Сопротивления со всей Франции, евреи, цыгане, коммунисты, уклонисты от «обязательной трудовой службы» – все собирались за одним столом перед долгой дорогой через горы. Бернадетта их кормила, маркиза развлекала, а бдительный взгляд Марселя успокаивал их тревогу.

Мадемуазель Вера считала делом чести сделать эти вечеринки незабываемыми. Она наводила красоту, открывала последние бутылки шампанского, добывала шоколад. Вместе мы, как могли, старались привнести хоть немного света в эти темные времена. Чем хуже приходили новости, тем легкомысленнее были наши платья, головокружительнее наши декольте, пышнее наши страусовые перья и ярче наши драгоценности. Сопротивление – это в том числе подводить тушью глаза, когда все вокруг вызывает слезы.

– Я больше не смогу думать о войне, не думая о вас, – сказал мне однажды вечером летчик союзников, самолет которого был сбит в нескольких километрах от Пиренеев.

Вокруг нас клубился дым сигарет, играл на пианино Люпен, слышался смех Веры, звон бокалов.

– Кто бы мог подумать, что такие храбрые и красивые женщины скрываются здесь, среди гор? То, что вы делаете, достойно восхищения. История не сохранит ваших имен, но я их буду помнить.

Его перебитая бровь добавляла ему шарма. Между нами пробежала искра. Война, Лиз, все делает более ярким. Трагедии, боль, страхи. И любовь тоже. Мы могли умереть в любую секунду. Иногда мне снился грохот немецких сапог по дому, и я просыпалась в поту от ужаса. Участников Сопротивления хватали пачками. Но это не ослабило моей решимости. Я стала специалистом-фальсификатором. Раздобыла инструменты, бланки, печати и штамповала полные комплекты документов. Свидетельства о рождении, справки с работы, полицейские пропуска, а также карточки на еду, ткань и табак, которые Тереза использовала по максимуму. Я придумывала имена преследуемым евреям и использовала все свои умения ради их спасения. Я так и не избавилась от этого чемоданчика. Как, впрочем, и от тех страшных душевных травм, которые нанесла нам эта война.

Красавец-летчик приземлился в моей постели. Как и другие. Назло немцам. Я была рада каждому мгновению, вырванному у войны, каждой короткой яркой вспышке. Но сердце больше не вмешивалось. Я усвоила урок. И, не смея признаться в этом самой себе, чаще думала об Анри, чем о Паскуале.

И вот однажды пришло долгожданное письмо.

Она долго не писала. Но она не забыла меня. У Колетт все было хорошо. Ее роман с Чарли Чаплином был восхитителен. Она жила на вилле на холмах Лос-Анджелеса, пробовала свои силы в кино, учила английский, открывала для себя Калифорнию. Делила своего возлюбленного с кинематографом. Шарло закончил свой первый звуковой фильм, несмотря на давление со стороны немецкого правительства, которое требовало запретить его. «Великий диктатор» станет его самым большим успехом. Переодевшись в нациста, клоун с усиками помог мобилизовать американское общественное мнение в пользу европейских демократий.

Даже на другом континенте сердце Колетт продолжало биться в унисон с нашими. В разных концах света мы боролись с одним и тем же врагом, кто как мог. От этой мысли мне стало легче. Хотелось надеяться, что однажды война кончится и Колетт вернется.

Август 1944 года. После Прованса был освобожден Юго-Запад. Последний немецкий гарнизон покинул Тардец. Лагерь в Гюрсе закрыли.

Франция пребывала в плачевном состоянии. Война опустошила нас. Мой портфель заказов был пуст, как и шкафы в мастерской. Все нужно было строить заново. С чего начать? Закупать сырье? Восстанавливать контакты с клиентами? Может быть, снова объехать шахтерские поселки? Без Анри и Колетт все эти задачи казались мне непосильными. Но был ли у меня выбор? В конце концов я засучила рукава.

Тем временем в Аргентине, более чем в одиннадцати тысячах километров от нас, некая танцовщица танго была в шаге от того, чтобы стать звездой национального масштаба. Она то и дело попадала на обложки модных журналов, одетая в яркие платья и прелестные эспадрильи, которые вскоре станут моей визитной карточкой.

Однажды вечером, когда я сидела в мастерской и рисовала под пластинку с джазом, раздался телефонный звонок. Я вздрогнула от неожиданности. Мужской голос на другом конце провода звучал слишком резко из-за большого расстояния. Он поздоровался со мной по-испански со странным акцентом, который был мне незнаком.

– У аппарата сеньор Гонсалес. Я хозяин универмага в районе Реколета.

– Реколета?

– В Буэнос-Айресе, сеньора!

Он хотел заказать эспадрильи с перьями, блестками и лентами. Когда я смогу их доставить?

50

Аргентинский заказ пришелся как нельзя кстати. Время классических эспадрилий прошло. Выбросы газа в северных шахтах привели к немалым жертвам среди шахтеров. Шахты были затоплены, чтобы избежать пожаров. Сандалии с подошвами из джута промокали, поэтому было решено, что шахтеры должны носить специальную защитную обувь. В течение нескольких месяцев рухнуло более половины рынка эспадрилий. Империя Герреро оказалась в глубоком кризисе.

К счастью, у меня были другие планы. Раз шахтеры больше не были моими главными клиентами, значит, ими как можно скорее должны стать женщины.

После семи лет войны и лишений француженки вновь заинтересовались модой. Магазин одежды на главной улице возобновил работу. А тем временем в Париже один вдохновенный кутюрье основал собственный дом моды и представил первую коллекцию. Его модели ознаменовали возврат к элегантности и легкости. Рюши и оборки, тонкая талия, объемный бюст и, главное, пышные юбки ниже колена, которые прекрасно сочетались с разноцветными эспадрильями.

Кристиан Диор только что изобрел нью-лук. Гимн соблазнительности и женственности.

Наконец-то настал наш час.

Склад был заполнен хлопком и джутом. Опираясь на помощь Жанетты, поддержку Люпена и энтузиазм мадемуазелей, я создала новую коллекцию. Сеньор Гонсалес хотел чего-то нового? Эксцентричного? Невиданного? Он это получит! Не прошло и месяца, как я отправила ему полдюжины современных, ярких и смелых моделей. У каждой из них было свое имя. «Вера». «Колетт». «Альма». Аргентинец пожелал получить их все. Сотнями. И чтобы они были у него уже вчера. Нельзя было терять ни минуты!

Три месяца спустя южноамериканские заказы вернули мой денежный поток в нормальное русло. В моей голове роились идеи. Мастерская Ласточек была готова к новому полету.

Не считая одного нюанса.

Мне не хватало швей. Вдвоем с Жанеттой мы не могли справиться со всеми заказами. Моя танцовщица танго была любимицей публики. Аргентина требовала все больше новинок. Но в Молеоне не осталось ласточек. Виной тому была гражданская война в Испании, взрывы рудничного газа на шахтах и кризис.

Нужно было нанимать работниц. Но не кого попало. Эспадрильи когда-то спасли меня. Мадемуазели протянули мне руку. Теперь речь шла не только о пошиве эспадрилий. У Мастерской Ласточек появилось предназначение. Пришла моя очередь помогать.

51

Жанетта стала моей правой рукой.

Ей скоро должно было исполниться тридцать, но для меня она была все той же веселой и внимательной девочкой. Теперь, будучи замужней женщиной с четырьмя детьми, она нуждалась в заработке, чтобы помочь своей семье.

– Я только что получила заказ на пятьсот пар на танкетке, – сообщила я ей однажды утром. – Не представляю, как мы справимся, если не будем шить день и ночь.

Мы разговаривали, не отрываясь от работы. По мастерской эхом разносилась свинговая мелодия. К запаху джута примешивался тонкий аромат духов Жанетты. Жасмин и флердоранж. Более сладкий, чем у Колетт. Воспоминания о подруге всплывали в моей голове по любому поводу.

– Я нашла кое-кого, – сказала Жанетта.

Я подняла голову.

– И она готова начать прямо сегодня.

Иголка ныряла и выныривала из ткани. Пудрово-розовой ткани, которую мы пришивали к золотистой союзке. Накануне я читала интервью с балериной из Парижской оперы. Там было фото маленьких танцовщиц в розовых купальниках. Меня тронул их нежный образ.

– Она умеет шить?

Я могла обучить ее, но в тот момент мы были завалены работой.

– Да, и очень хорошо. Она работала у Герреро.

Я вновь подняла голову, удивленная. О ком мы говорим? У Герреро оставалось всего около двадцати швей.

– Я ее знаю?

– Думаю, да, – ответила Жанетта, смутившись. И тут же продолжила, не дав мне ничего сказать: – Ей нужна помощь, Роза. Ее отец с ней очень жесток. Мать тоже не особо ласковая. Я бы хотела, чтобы ты с ней встретилась.

У Жанетты был очень загадочный вид.

Через час она привела невысокую пухленькую брюнетку лет двадцати. Тонкий нос, длинные темные волосы, широкие бедра и испуганный взгляд.

– Роза, это Анжель.

Анжель? Я озадаченно сдвинула брови. Имя. Фигура. Темные волосы. Во всем, кроме болезненной застенчивости, эта девочка была копией своей матери.

Я радушно ее поприветствовала. Наша встреча меня взволновала, но я постеснялась это показать. Эта малышка, сама того не зная, вместе с нами перешла через горы.

Когда она сняла пальто, сходство с бывшей ласточкой стало еще сильнее. Живот ее был немного округлен. На секунду мне показалось, что я вижу Кармен.

История повторялась. Все как всегда. Но я решила сделать что-то, чтобы для Анжель ее ход изменился.

52

За несколько недель Анжель вполне освоилась. Она жила у Жанетты и помогала ей присматривать за детьми. Работала быстро, говорила мало. Но постепенно наша веселая, дружеская атмосфера в мастерской взяла верх над ее застенчивостью.

– Конечно, здесь совсем не так, как у Герреро! – сказала она однажды, когда мы затеяли танцы, чтобы снять усталость после целого дня шитья.

Впервые она произнесла более трех слов подряд. Я не удержалась.

– Как поживает твоя мама? – тепло поинтересовалась я.

Анжель тут же замкнулась. Тема оказалась болезненной.

Швейные машины опять загудели. Стемнело. Лишь когда мы оказались одни, она снова заговорила:

– Отец пьет и отыгрывается на матери, но она сильная. Дает ему отпор. Хотя ей при этом и достается.

Она замолчала. Я вспомнила лицо Кармен в день ее свадьбы. Ухмылку Санчо. Его руку на ее плече. Приданое, подготовленное ласточками. Жестокая судьба.

Поколебавшись, Анжель продолжила:

– Это она мне посоветовала прийти сюда. Когда я узнала, что…

Она подняла на меня свои большие испуганные глаза. И снова их опустила.

– Когда я узнала, что жду ребенка.

Она не была замужем. Санчо не принял бы ее ребенка. Он ведь и ее не принял. Ее сестер – да, они явно были на него похожи. А она…

Я села рядом. В мастерской было тихо. Из граммофона звучал чарующий голос Билли Холидей. Люпен принес мне пластинку тем утром вместе с букетом пионов. Виски великана начали седеть, но он ничуть не утратил своего великолепия.

– Анжель, – сказала я, взяв ее за руку, – здесь ты дома.

Она застенчиво улыбнулась, по ее щеке скатилась слеза, и жужжание швейных машин возобновилось.

После Анжель была Маргарита. Виолен. Симона. Ребекка, Гуадалупе. Августина.

У каждой из них была своя история. Свои причины. Свои секреты. Мастерская стала для них надежной гаванью. На время или навсегда. Мы давали им профессию. Дом. Надежду. Эти женщины держались вместе. И не боялись работы.

В некоторые месяцы нас набиралось до дюжины. График работы был свободный, но часто мы вставали из-за машинок лишь с наступлением темноты. Порядок здесь был не такой, как у Герреро. Задача была не в том, чтобы шить больше, а в том, чтобы шить лучше. Наши модели были изысканными, сборка сложной. Торопиться не следовало. Каждая пара была уникальна. Сшита с любовью. У этих эспадрилий была душа.

Наши успехи в Аргентине проложили нам дорогу в Мексику. В Канаду. В Соединенные Штаты. Слышал ли о нас Анри? Я надеялась, что да. Не проходило и дня, чтобы я не вспоминала о нем.

С ростом числа заказов перед нами встал вопрос: не пора ли расширяться? Купить еще одно здание, сотни станков? Стать наконец такими же, как Герреро? Ответ был очевиден. Наша цель не количество, а качество.

Я подняла цены. Взяла за правило выпускать одну коллекцию в сезон, и ту в ограниченном количестве. Вопреки ожиданиям, спрос вырос еще сильнее. Ограниченное количество порождало ажиотаж. Перед магазином сеньора Гонсалеса женщины выстраивались в очередь при каждом новом поступлении. На своем колоритном испанском он умолял меня присылать еще и еще. Перебраться в Буэнос-Айрес. Все эти красавицы, требующие обувь для своих нежных ножек, просто разбивали ему сердце. Как тут отказать? Его звонки поднимали настроение работницам. Мы были многим ему обязаны. Как и Паскуалю. Я не знала, что сталось с пастухом с нежными руками, но иногда думала о нем с некоторым сожалением.

У Анжель родился малыш. Красивый смуглый мальчик с крохотными пальчиками. Она назвала его Шаби. Жанетта организовала ясли, в которых работала ее мать и еще несколько пожилых горожанок. Дети наших работниц росли там вместе. Некоторые швеи были матерями-одиночками. Другие приходили сюда, чтобы им помогли не стать таковыми. Мы никого не осуждали. Мы старались помочь каждой.

Когда-то на одной из вечеринок, которые мадемуазель Вера устраивала для немцев на своей вилле во время войны, она познакомилась с доктором Лами. Он был моложе ее и безгранично ею восхищался. Что она рассказала ему о своем прошлом? Никто не знал. Но всякий раз, когда у кого-то из швей была такая потребность, мадемуазель Вера звонила доктору Лами. Он делал все необходимое, чтобы девушки могли распоряжаться своим телом по своему усмотрению. И поверь мне, Лиз, в то время таких, как он, было немного. О мастерской рассказывали по секрету. Женщины со всей Франции искали у нас убежища. Речь шла уже не о том, чтобы пересечь Пиренеи ради приданого, а о том, чтобы с помощью эспадрилий взять судьбу в свои руки. Мастерская позволяла им восстановиться, принять себя, стать свободными. И начать новую жизнь. Некоторые оставались только на один сезон. В каком-то смысле многие из них были ласточками.

Наши американские успехи вскоре позволили нам расширить мастерскую. Мы пристроили дополнительный этаж для склада. А в уголке мадемуазель Тереза установила доску, несколько парт и книжный шкаф. Ей было уже под восемьдесят. С годами ее ноги стали слабее, но голова оставалась в полном порядке. Все такая же деятельная, чуткая и интеллигентная, она стала для девушек из мастерской бабушкой, о которой они всегда мечтали. Надев очки с толстыми стеклами, из-за которых ее глаза казались огромными, она читала нам книги. Колетт. Бовуар. Санд. Мне кажется, я до сих пор слышу ее тихий голос и споры, которые всегда возникали после этих чтений. Споры о мужчинах и свободе. И об удовольствии тоже.

Шли дни. Иглы работниц без устали протыкали ткань и джут. Настроение поддерживали голос Эллы Фицджеральд, гитара Джанго Рейнхардта и труба Роя Элдриджа. Каждый наш успех, встречи и проводы, рождение детей – все было поводом для праздника. Среди машин, эскизов, моделей и коробок из-под обуви мы танцевали, пели и смеялись. Иногда к нам присоединялись мадемуазели с Гедеоном. Время было не властно над его репертуаром. Мадемуазель Вера сохранила свою королевскую осанку, но при этом казалась более мягкой и более хрупкой. Почти каждый день Люпен привозил ее в мастерскую, куда она входила, опираясь на руку Бернадетты. Вера знала каждую швею по имени. Каждую модель. Интересовалась заказами. Отзывами клиентов. Радовалась, что мастерская растет. И конечно, переживала, что я остаюсь одинокой. Нахожу ли я время для путешествий среди простыней в хорошей компании? Бернадетта смеялась, полностью с ней соглашаясь. Они обе мечтали, что я наконец-то встречу мужчину. И не на одну ночь, а на всю жизнь.

Я лишь пожимала плечами. Наверно, такова моя судьба. Вскоре мне должно было исполниться сорок. Возле глаз уже появились первые морщинки. Но шляпка-канотье с вишнями по-прежнему красовалась на моей голове. С годами я привыкла к компании самой себя. Свыклась с тем, что мое счастье будет строиться в стенах этой мастерской. Без мужа, без детей. Без Колетт.

Всякий раз, когда это имя упоминалось в присутствии мадемуазель Веры, она замолкала. Наверное, она была единственным человеком, страдавшим от отсутствия Колетт так же сильно, как я. Вера. Прошло более пятнадцати лет с тех пор, как красавица-блондинка отправилась в Новый Свет. А мне казалось, что это было вчера.

53

– Скоро твой день рождения, Палома! – воскликнула как-то вечером мадемуазель Вера.

Несмотря на свой преклонный возраст (точная цифра была для всех табу), маркиза нисколько не потеряла вкуса к вечеринкам, шампанскому, морепродуктам и автомобильным прогулкам. Она поручила Люпену организовать для нас кое-что. Под «кое-чем» мадемуазель Вера подразумевала «кое-что грандиозное». Королевский ужин, пианино, танцы, платья с перьями. Музыкантов и даже труппу акробатов. В парке рядом с домом мадемуазелей установили столы и стулья. Повесили фонарики и гирлянды. По такому случаю швеи принарядились. Настоящая вечеринка в саду! Великолепный повод продемонстрировать свои швейные таланты. Пышные юбки, затянутые талии, фатин, оборки, ткани в горошек, цветочные узоры. Честное слово, Лиз, девушки выглядели шикарно.

Опираясь на руку доктора Лами, вышла мадемуазель Вера, восхитительная и величественная. Все было продумано до мельчайших деталей, начиная с ее наряда и заканчивая меню, оформлением столов, тостами и, конечно, музыкой.

Я была в центре внимания, в мой адрес говорилось много теплых слов. Эти люди не были мне кровными родственниками. И все же они стали моей семьей.

Люпен и королева предусмотрели все. Почти все.

Около семи вечера, когда шампанское лилось рекой, перед домом с синими ставнями остановилась машина. Внутри – гора чемоданов, сундуков, шляпных коробок. И блондинка в бежевой плиссированной юбке и приталенном жакете с большими пуговицами. На голове у нее была широкополая шляпа с мягкими полями, отделанная шелком, с птицей в качестве украшения. А на ногах – «Палома», наши самые шикарные эспадрильи. Пара сандалий на танкетке с муаровой лентой вокруг лодыжек. Моя любимая модель.

– Ты же не думала праздновать день рождения без меня! – воскликнула девушка.

Наступила тишина. Все гости обернулись.

Не успев ничего понять, я оказалась в объятиях Колетт.

Я уткнулась носом в ее волосы. Ее духи. Ее нежная кожа. Ее звонкий смех. Мое сердце пропустило удар.

Колетт!

Вернулась!

Мы смеялись и плакали одновременно, не в силах выпустить друг друга из объятий. Бернадетта тоже бросилась на шею Колетт. Мы стояли, прильнув друг к другу, наши руки переплелись, щеки перепачканы губной помадой. Подошел Люпен с улыбкой до ушей. На плече у него сидел какаду с бабочкой на шее.

– У меня под окнами есть дыра огромная. Я сейчас вам покажу эту дырочку мою, – запел Гедеон.

Мадемуазель Тереза смахнула слезу и, опираясь на трость, тоже присоединилась к нам. Только маркиза держалась в стороне. Но по ее лицу было видно, насколько она взволнована.

Колетт…

Вернулась…

После этого бурного излияния чувств красавица-блондинка протянула свою изящную руку в перчатке в сторону юной девушки, стоявшей возле чемоданов. На вид не более шестнадцати лет, светлые глаза и такой знакомый лукавый взгляд. Только волосы у нее были огненно-рыжие, так и норовившие выбиться из-под берета с перьями.

– Знакомьтесь, это Роми.

54

Мы проболтали всю ночь, валяясь на моей кровати, как в старые добрые времена. Вопросы теснились в моей голове, я хотела знать все. Колетт тоже. Мы перескакивали с одного на другое, отвлекаясь от главного, потом возвращались и спорили, уступая друг другу право голоса, – каждая хотела поскорей услышать рассказ подруги.

Конечно, Колетт знала больше, чем я, – новости об успехах нашей мастерской дошли до нее еще в Америке. Она смогла приобрести все модели наших эспадрилий, прибегая для этого к разнообразным уловкам. Она даже платила одному аргентинцу, чтобы первой получать модели из новых коллекций. Она никогда не сомневалась в моем успехе. Как же она гордилась мной!

– Надо же, Палома! Как хорошо, что ты выколола глаз тому выродку! А то бы мы до сих пор там работали!

Я рассмеялась. Вспомнила Люпена, для которого все обретает смысл, когда оглядываешься на свое прошлое. Из тьмы всегда появляется свет.

– Ну а ты? – взволнованно наседала я на Колетт, сгорая от нетерпения узнать, что же произошло после того жуткого вечера.

Я снова увидела огромный изумруд на пальце Эмильены и ужас в глазах Колетт.

Воцарилась тишина. Заполнила собой пространство между нами, словно огромный зверь, очертания которого мы едва могли различить.

– А она… Вера что-нибудь тебе рассказывала? – спросила она, внезапно помрачнев.

– Нет, никогда.

Это было правдой. Я не осмеливалась затрагивать эту тему в разговорах с мадемуазель Верой. Я боялась не ее гнева, а ее горя. Почему-то мне казалось, что Эмильена своими словами, конечно, причинила боль Колетт, но мадемуазель Веру они ранили еще сильнее.

Высокий голос Жозефины Бейкер смешался с дымом наших сигарет.

Колетт встала и подошла к зеркалу. Внезапно посерьезнев, она внимательно разглядывала свое лицо. Морщинки в уголках глаз. Складочку на лбу.

– Мне следовало чаще писать тебе, Палома. Не проходило и дня, чтобы я не думала о возвращении. Это был непростой выбор.

Я увидела, что ее руки дрожат. Похоже, «непростой выбор» – это мягко сказано.

– К счастью, со мной был Чаплин. Этот человек спас меня.

Перед моими глазами возник момент их встречи в особняке д'Арампе. Мимика актера. Его пластичное лицо. Блестящее платье нашей красавицы-блондинки. Остановившееся время.

Колетт и Шарло влюбились друг в друга до безумия. Молоденькая француженка нырнула в этот роман с отчаянием обреченной. Он так крепко сжал ее в объятиях, что она вновь обрела дыхание. Под сенью Города ангелов Чаплин сделал Колетт своей музой, своей звездой, своей богиней. Он баловал ее, возил на побережье, в пустыню, вместе они путешествовали по каньонам и лесам. От шикарных апартаментов Шато Мармон до белых стен Санта-Барбары – все восхищало Колетт в этой золотой роскоши, которую омывало море и подпитывал столь характерный для Америки энтузиазм. В этой стране каждый мог написать свою легенду. Придумать себя заново.

Но вскоре Шарло вновь захватила его страсть к кино. Каждый вечер он приходил все позже, озабоченный новыми проектами, премьерами, студиями, он раздражался по пустякам, упрекал ее за нетерпение. В это время Колетт узнала, что беременна. Он был нужен ей рядом. Чаплин пытался ее успокоить, но вскоре его затянуло в новый проект. Одна страсть влечет за собой другую, его пути пересеклись с молодой американской актрисой. Полетт Годдар. Двадцать один год. На ней он женился.

Я вздохнула. Колетт отмела мое негодование взмахом руки.

– О, не волнуйся, они уже развелись! И потом, он оставил мне виллу и щедрую пенсию. Он неплохой парень, но поверь мне, Палома, любовники из артистов никакие! Истерзанный, глубоко одинокий внутри, Чарли в этом смысле не был исключением. Свою улыбку он приберегал для посторонних. А дома становился грустным клоуном. Красивым, гениальным, но очень мрачным.

Как мне не хватало ее откровенности. Как я смогла прожить так долго вдали от нее?

– Между тем Чарли со всеми меня познакомил. Мне предложили роль в одном фильме. Потом в другом. Мой французский акцент считался очаровательным, но конкуренция там жесткая, Палома. А я была уже не так молода…

Погрузившись в воспоминания, она перечисляла фильмы, в которых снималась. Ни один из них не дошел до Молеона. Но я не сомневалась, что Колетт на экране смотрелась великолепно.

– Роми обожала своего отца. Он приходил к ней каждый день. Баловал ее, брал с собой на съемки, придумывал для нее разные истории. Как я могла разлучить их? Так что я держалась, несмотря на одиночество и переставший звонить телефон. Никогда вокруг меня не было так много людей, как в Лос-Анджелесе, Палома. И никогда я не была так одинока.

Мое сердце сжалось. А она повернулась ко мне с улыбкой до ушей.

– Я скучала по тебе, Палома, но не так сильно, как по стряпне Бернадетты! Пошли, мне надо чего-нибудь поесть.

Я толкнула ее на кровать, чтобы первой выбежать из комнаты. Дом мадемуазелей был погружен в темноту. Наш придушенный смех напоминал кудахтанье.

– Тише, перебудишь всех!

На кухне я взяла буханку деревенского хлеба, немного ветчины и сыра.

– Ты же не собираешься открывать бутылку в три часа ночи? – возмущенно спросила я.

– Почему бы и нет? У меня сейчас шесть вечера! Пора возвращаться к привычному распорядку дня.

Тишина. Я не смела задать вопрос. Но потом все же решилась:

– Значит, ты собираешься остаться?

Мои глаза заблестели.

– Нужно же кому-то тобой заняться! – вздохнула она. – Посмотри на себя! Еще немного, и ты превратишься в старую деву, как Тереза!

Потом, снова став серьезной, она рассказала, что Роми закатила скандал из-за их отъезда. Девочка больше не разговаривала с матерью.

– Она обожает своего отца, мечтает стать актрисой и считает Лос-Анджелес центром мира! – воскликнула Колетт, когда я спросила, почему Роми так сердится. – Три веские причины никогда не покидать Калифорнию. И вдруг я объявляю ей, что мы едем во Францию. «В Париж?» – уточнила она. Представь себе ее лицо, Палома, когда я сказала ей, что мы едем в Молеон! Такого места вообще нет на ее карте мира!

К счастью, юная рыжеволосая красотка говорила по-французски. У нее был очаровательный французский с сильным американским акцентом и странными выражениями, привнесенными из английского языка. «Идет дождь из кошек и собак!» – огорчалась она, глядя в окно на не прекращающийся уже несколько дней ливень. «У меня лягушка в горле застряла», – так она жаловалась, что в этой глуши невозможно найти достойного учителя пения и актерского мастерства.

Эта девочка-подросток нисколько не старалась нам понравиться. Все здесь ее раздражало. Но все же в ней было что-то очень притягательное. Ее сморщенный носик, мимика, а еще – та детская прелесть, что проглядывала за ее стремлением выглядеть по-взрослому. У нее был характер. Иногда она напоминала меня саму – ту, которой я когда-то была.

– Так почему вы оттуда уехали? – спросила я Колетт.

Дела Шарло пошли неважно. Его донимали судебными исками и обвинениями со стороны бывшей любовницы, которая хотела добиться, чтобы его признали отцом ее ребенка. От него отвернулись зрители. Газетчики бушевали, вмешалось ФБР, его обвиняли в пропаганде коммунизма. Он стал тенью себя прежнего. Его творческий потенциал сошел на нет. У него начался роман с Уной – восемнадцатилетней протеже, которая ревновала его к Роми.

Чтобы защитить свою дочь, Колетт решила уехать. Да, много воды утекло. Конечно, у нее все еще была обида на мадемуазель Веру. Маркиза украла у нее жизнь. Однажды им придется серьезно поговорить. А пока Колетт было больше некуда деться. Возвращение в Молеон стало очевидным решением.

– С ума сойти, как она похожа на тебя! – воскликнула я с набитым ртом.

На ее лице появилась мягкая, незнакомая мне улыбка. Наша блондинка любила эту девочку до потери рассудка. И была готова на все ради нее.

– Она гораздо умнее своей матери, – сказала вдруг Колетт.

– Ну это не сложно! – рассмеялась я.

Мы словно снова стали совсем молоденькими девчонками. Вино ударило мне в голову. В кухне было тихо и сумрачно, горела лишь одна свеча. Я села, поджав под себя озябшие ноги.

– Роми умна… – глухим голосом продолжила Колетт. – Но она очень хрупкая.

Хрупкая? Эта розовощекая девочка выглядела абсолютно здоровой. Я открыла рот, собираясь снова пошутить. И остановилась, заметив черную тень, мелькнувшую в глазах моей подруги.

55

Вскоре после возвращения Колетт появились новости и от Анри. Конечно, не напрямую – с тех пор, как он уехал в Нью-Йорк, мы не общались – а через прессу. Его имя попало на первую полосу местной газеты La République des Pyrénées. «Наш соотечественник нашел формулу идеальной обуви!» – гласил заголовок. Под заголовком улыбающийся Анри показывал фотографу бежевый ботинок с ребристой подошвой.

Он вернулся из Америки двумя годами ранее. С собой он привез парусиновый ботинок, к которому приделал толстую подошву из разогретого на газовой горелке каучука. Отсюда и название марки: «Патогас»[4].

Выбросы газа на шахтах и последовавший за ними отказ от джутовых подошв позволили Анри выйти на рынок обуви для активного отдыха. Через несколько месяцев его модели уже были нарасхват: их покупали все – от альпинистов до шахтеров, от спортсменов до туристов. Спустя несколько лет познакомиться с Анри захотел сам генерал де Голль.

– Ваша марка «Патогас» известна во всем мире! – громогласно заявил он во время их встречи на ярмарке в По.

В газетах Анри снова и снова рассказывал свою историю. Идея пришла ему в голову, когда он смотрел на Пиренеи из окна своей мастерской в Молеоне, маленьком городке, затерянном в самом сердце Страны Басков. Он мечтал покорять вершины. Но для этого нужна была хорошая обувь.

В его рассказах не было упоминаний о нашей поездке в Эспелет и о мальчишке с шиной. Я исчезла из его жизни и из его памяти.

Мы с Колетт следили за его восхождением по статьям в газетах. Сегодня в Париже, завтра в Лондоне. С присущей ему изобретательностью он вскоре устроил грандиозную рекламную акцию, отправив трех своих сотрудников в пеший поход по Франции. В течение нескольких месяцев трое Этче (Этчеберри, Этчегоен и Этчебарн) прошли более тысячи километров – и все ради того, чтобы прославить «Патогас». От Молеона до Лилля все только и говорили об Анри, его гении, его харизме.

Судя по фотографиям, он не изменился. Более того, возраст ему был к лицу.

– Дать тебе лупу? – поинтересовалась как-то Колетт, когда я, уткнувшись носом в газету, пыталась получше рассмотреть его лицо.

Я пожала плечами и небрежно перевернула страницу.

Колетт вернулась в мастерскую и руководила работой швей. Жанетта и Анжель были рады столь умелой наставнице и тепло ее приняли. За прошедшие годы Колетт ничуть не утратила своего мастерства. Потрясающая, изобретательная, остроумная: слов не хватало, чтобы описать эту женщину, над которой, казалось, время было не властно.

Ее американские контакты очень нам пригодились для продвижения наших моделей. После танцовщицы танго настала очередь Голливуда открыть для себя мои эспадрильи. Мы отправляли их в качестве подарков актрисам, чьи фото красовались на обложках глянцевых журналов – теперь они приобрели то влияние, которым в свое время обладали кокотки. За их нарядами пристально следили, их обсуждали, им подражали. «Альма» для Мэрилин Монро, «Берни» для Лорен Бэколл, «Тереза» для Марлен Дитрих. А для Элизабет Тейлор – «Роми», сандалии из золотистой кожи на танкетке из натурального джута. Красивая брюнетка с аметистовыми глазами была кумиром нашей девочки. Французских звезд мы тоже не оставили без внимания, и наши эспадрильи пополнили гардероб Жозефины Бейкер, Жанны Моро и совсем юной актрисы, которая нравилась мадемуазель Терезе: Брижит Бардо.

– Господи, да напиши ты ему уже! – рассердилась однажды Колетт, в очередной раз слушая мои жалобы на французскую прессу, которая писала только о достижениях Анри и ни слова о нас. – В конце концов, он всегда вел себя достойно, даже когда ушел от нас. Он заслуживает того, чтобы поздравить его с успехом.

Написать ему? Я чуть было не взорвалась. А я? А он меня поздравил? Месье был не единственным, кто умеет продавать обувь! Вот, буквально накануне Пабло Пикассо заказал у меня три пары «Люпенов» – туфель в черно-белую полоску с темной лентой. А Дали красуется повсюду в моих «Марселях». Кто-нибудь видел, чтобы он рисовал в «Патогасах»? Анри действовал мне на нервы. В голове постоянно крутилась та утренняя сцена, когда он ушел, не сказав ни слова. Неужели ночь с Паскуалем заслуживала почти двадцати лет молчания?

Я скомкала газету. И отправила ее прямиком в корзину.

56

Довольно быстро стало понятно, что Колетт имела в виду под словом «хрупкая».

Первые месяцы после приезда Роми переживала тяжело. Закрывшись в своей комнате, она отказывалась вставать с постели. Колетт беспокоилась, чувствуя себя виноватой. Это она довела дочь до отчаяния, привезя ее сюда! Может, вернуться в Голливуд? Но на что они будут там жить? О том, чтобы снова сесть на шею Шарло, не могло быть и речи, к тому же у него самого ничего не осталось. Судебные тяжбы и неблагодарная публика обобрали его до нитки. Колетт без конца ломала себе голову и не находила выхода. Они были здесь среди своих. Колетт зарабатывала на жизнь. Но если ее саму Страна Басков когда-то исцелила, то ее дочь она, казалось, погрузила в омут тоски.

Роми разговаривала только с мадемуазель Верой. Что, как ты можешь догадаться, Лиз, очень раздражало ее мать. Маркиза была единственной, кто мог вытащить девочку из постели. Она приезжала с Люпеном со своей виллы на побережье и втроем они отправлялись кататься на автомобиле. О чем они говорили? Колетт умирала от любопытства. Но королева по-прежнему избегала ее. Роми тоже. Обстановка в доме была напряженной, и я, занятая в мастерской, проводила там не так уж много времени.

Потом мало-помалу Роми пришла в себя. Каждое утро, стоя перед пюпитром, она пела под аккомпанемент Люпена. Работала над дыханием. Делала упражнения на технику вокала. Расширяла свой репертуар. У нее был альт, что казалось удивительным при ее изящной маленькой фигурке. Когда она пела, в ее глазах отражалась бесконечная гамма чувств. От отца ей досталось очень пластичное лицо. Она была энергичной и трудолюбивой. Трогательной в своей решимости. Однажды она вернется в Соединенные Штаты. Станет новым голосом Америки. Она повторяла это каждый день.

Несомненно, ей было сложно жить в тени такой красивой и всеми любимой матери. Ураган по имени Колетт сметал все на своем пути. Веселая, яркая, обворожительная, она шла по жизни с удивительной легкостью. Роми была мрачнее, необузданней. Ее репертуар отражал переживания девушки, покинувшей родину и скучающей по своему отцу. Она сочиняла небольшие песенки, которые решалась петь только в уединении своей комнаты. За всю свою жизнь, Лиз, я не слышала ничего более пронзительного. Одолеваемая бурями, она цеплялась за все, что могла, чтобы удержаться на плаву.

Однажды утром она присоединилась к нам на кухне, улыбчивая и разговорчивая. Она поцеловала Бернадетту, сделала комплимент элегантности Марселя, спросила, как идут дела в мастерской, и призналась нам, что мечтает стать популярной певицей. Ей вздумалось устроить концерт на вилле мадемуазель Веры. Надо будет разослать приглашения, купить платье, цветы, составить меню, оповестить прессу. Полная эйфории, она строила грандиозные планы, непрерывно обсуждала их, намечала безумные расходы.

– Даром ничего не бывает, Вера! – повторяла она, составляя сотый список покупок для Люпена.

В последующие дни она ничего не ела, день и ночь готовилась к концерту, снова и снова репетировала свои песенные номера. Бедная Вера изо всех сил старалась поспевать за ней, желая побаловать ее, заставить забыть свое горе. Чтобы ей захотелось остаться.

Но через несколько недель настроение Роми снова переменилось. Ее шкаф был набит десятками платьев, но она не хотела надевать ни одного из них. Концерт был отменен, партитуры отложены. До следующего раза.

Роми была совершенно непредсказуема.

Она переходила от смеха к слезам, угрожала поджечь дом и тут же ставила пластинку в граммофон и приглашала мадемуазель Веру на вальс. Иногда, когда ее матери не было в мастерской, она присоединялась ко мне. С задумчивым видом она слушала жужжание швейных машин, кормила Гедеона, разглядывала ленты.

Ее тоска разбивала мне сердце. Я отчаянно пыталась найти слова, чтобы приободрить ее. Печаль в глазах Колетт отражала ту же беспомощность в попытках помочь дочери.

Иногда летний вечер или ужин у камина собирали нас вместе, наполняя всех удивительной радостью жизни. Тогда мы забывали о времени, печалях и изменчивом настроении Роми. Мадемуазель Вера часто брала ее с собой в Биарриц. Роми знала там всех. Ее приглашали на все приемы. Каждый раз по настоянию маркизы она пела. Ее голос вызывал всеобщее восхищение.

– Эта девочка однажды прославится! – восклицали гости.

Комплименты ни к чему их не обязывали, а Вере было приятно. Но как только гости расходились, Роми оставалась наедине со своими надеждами, нотами и песнями.

А потом она заинтересовалась мужчинами. Начала пробовать свои чары. От матери ей досталась изумительная фигура. Никто не мог устоять перед ее медовым взглядом. Мадемуазель Вера присматривала за ней, но, в конце концов, девушка не делала ничего плохого, занимаясь тем, что доставляло ей удовольствие. Если Роми думала шокировать ее, приглашая к себе под одеяло весь Биарриц, то она глубоко ошибалась! Что бедняжка могла сделать, чтобы взбунтоваться? Курить? Вера протягивала ей сигарету. Пить? Бернадетта тут же откупоривала бутылку. В этом доме удовольствие было религией. Представь себе, Лиз, как трудно было Роми быть бунтующим подростком с таким окружением, как наше!

И вот однажды случилось то, что и должно было случиться. Роми забеременела.

57

– Ты собираешься его оставить? – со всей возможной деликатностью спросила Колетт.

Роми пришла в ярость. Ей скоро восемнадцать! Кто такая ее мать, чтобы указывать ей, что делать? Колетт даже не решилась спросить имя отца ребенка. Годы спустя, когда я задавала Роми этот вопрос, она всегда отвечала туманно, намекая то на молодого молеонца без будущего, то на богатого американца, бывшего на побережье проездом, тем самым подсознательно воспроизводя историю встречи своих родителей.

Двумя годами ранее она решила отправиться к отцу. Он изредка писал ей короткие письма, в которых говорилось в основном о кино. Он женился на Уне, которая уже родила ему троих детей и собиралась родить еще пятерых.

Роми собрала чемоданы, купила билет и приготовила наряд на день их встречи. Убитая горем мадемуазель Вера с трудом убедила ее сообщить отцу о своем приезде. Сначала она отказывалась, но в конце концов все же написала самое очаровательное письмо, на которое была способна. Она писала о своих планах стать певицей, о том, каким трамплином может стать для нее Лондон, и, самое главное, о том, как ей хотелось бы жить с ним. Она так по нему скучала!

Ответ не заставил себя долго ждать.

В письме, напечатанном на машинке старательной секретаршей, он рассказал ей о своем новом проекте – потрясающем фильме под названием «Огни рампы», в котором будут сниматься его дети. Он вышлет ей билет на самолет, чтобы она могла посетить премьеру, но жить ей лучше в Стране Басков. Он очень занят. Бывает ли она у д'Арампе? Она обязательно должна передать им привет от него. Он целует ее и просит беречь себя.

Прочитав это письмо, Роми совсем пала духом. Его дети? А как же она? Разве она не его дочь? Почему ей не предложили сняться в фильме, как всем ее братьям и сестрам? Неужели для него она значила меньше, чем они? Ее восхищение отцом разбилось о стену его безразличия.

На какое-то время беременность поменяла ее образ мыслей. Она занялась вязанием, день и ночь вышивала распашонки, тратила деньги, которых у нее не было, на детские принадлежности. Она решила, что будет любить этого ребенка так, как, по ее мнению, никто и никогда не любил ее саму.

А Колетт, узнав о беременности Роми, совсем сникла. Разумеется, можно стать матерью и в восемнадцать, но если ты при этом так уязвима, как Роми… Что будет с ее мечтами? Как она сможет стать успешной певицей с ребенком на руках? И, прежде всего, как она будет заботиться о ребенке, если не способна позаботиться даже о самой себе? Конечно, Колетт будет ей помогать, но матери ведь никто не заменит.

Колетт держала эти опасения при себе, но наши ночные разговоры в моей комнате становились все более редкими. Люпен всегда ее выслушивал, пытался успокоить. Роми не одна. У нее есть все мы, чтобы помочь и поддержать.

– Но она так молода! – тревожилась Колетт. – Мне так хочется, чтобы она поняла – я желаю ей лишь добра! А она со мной больше не разговаривает, как будто боится, что я испорчу ей жизнь! Вчера она мне даже сказала, что я ей завидую! Завидую, Люпен!

У нее на глаза навернулись слезы.

Темный великан долго молчал, сочувствуя и ей, и Роми, которая страдала не меньше матери.

Затем он сказал:

– Колетт, может быть, тебе стоит начать с того, чтобы изменить в себе то, что ты хочешь изменить вокруг себя.

Она вопросительно уставилась на него расширившимися глазами. Что означают эти загадочные слова? Ее материнское сердце, переполненное печалью, не желало прислушиваться.

Я пойму эту фразу лишь годы спустя, когда, сидя в одиночестве у камина, буду прокручивать в памяти хронику тех лет.

58

Только растущая популярность наших эспадрилий смогла вернуть немного красок лицу Колетт. Американские заказы достигали рекордного уровня. Мы работали, не разгибая спины, доходы мастерской были на высоте. Лиз Тейлор написала письмо, чтобы поблагодарить нас. Она собирается сниматься в наших эспадрильях в своем следующем фильме, крепко обнимает Колетт и, конечно, ее дочку, которая, как она надеется, так же прекрасна, как всегда. Роми была на седьмом небе.

И все же, несмотря на успех наших эспадрилий в Голливуде, во Франции они не были широко известны. Я, конечно, радовалась нашим заокеанским достижениям, но – и я бы скорее умерла, чем в этом призналась, – завидовала популярности, которой добился Анри. Ни одна газета, даже самая паршивая, не написала о нас ни одной статьи. Нам было далеко до того обожания, которым национальная пресса окружила создателя «Патогас».

И вот однажды зимним днем перед мастерской остановилась машина. Из нее вывалилась веселая компания в мехах, широкополых шляпах и изящных лодочках. Возглавлял ее круглолицый лысеющий мужчина лет пятидесяти, который спокойным шагом вошел в мастерскую. Идеально скроенный костюм, шляпа хомбург, узкий галстук с зажимом. В руке он держал кожаные перчатки, что придавало ему внушительный вид. Колетт решила, что он похож на похудевшего Хичкока, и оказалась не так уж неправа. Этот человек не был кинорежиссером, но к нам его направила Марлен Дитрих.

– Она отказывается носить что-то, кроме моих изделий, – пояснил он. – За исключением обуви – тут она говорит только о вас и ваших эспадрильях!

Из сопровождающей группы раздался вежливый смех. Худощавый Хичкок кивнул в сторону на швей.

– Вы все делаете вручную?

– Да. Станки мы используем только для плетения джутовой подошвы.

Кто этот человек? Он казался немного смущенным, несмотря на свою непринужденную элегантность. Колетт с ее неотразимой улыбкой первая подала ему руку.

– Не хотите ли осмотреть мастерскую, месье?..

– Диор. Кристиан Диор.

Затем, со скромностью воистину поразительной для столь известного человека, он добавил:

– Я – кутюрье.

Жанетта широко раскрыла глаза, я побледнела, а Колетт, как ни в чем не бывало, взяла его под руку. Анжель с пылающими щеками беззвучно шевелила губами: «Кристиан ДИОР?»

Я пожала плечами и покачала головой. Для меня это было так же неправдоподобно, как и для них.

Расправив плечи, швеи вернулись к работе. Улыбаясь краешками губ и непривычно высоко держа головы, они старались преподнести себя месье Диору с лучшей стороны, словно ожидая, что он выберет их своими новыми музами.

Ты, конечно, догадываешься, Лиз, что все мои швеи прекрасно знали это имя. Более того, в свободное время они шили себе платья «а-ля Диор», пытаясь воспроизвести его приталенные силуэты с покатыми плечами, подчеркивающие бюст. В его платьях Corolle и костюмах Bar для них не было никаких секретов. В глазах швей этот скромный лысеющий мужчина был настоящим героем. Несколькими годами ранее он совершил переворот в мире моды. Вернул ей немного мечты. Его платья призывали женщин к флирту, страсти и наслаждению. К ценностям, которые были нам так дороги.

Диор с любопытством рассматривал рулоны джута, станки для изготовления плетенок и наперстки, зажатые в ладонях швей. Затем он перевел взгляд на меня.

– Это очень необычная мастерская. Качество ваших изделий заслуживает всяческих похвал! В них есть тот шик и неуловимая женственность, которые я так люблю. Простоту и хороший вкус нельзя переоценить.

Он оглядел мою мальчишескую фигуру:

– Мне нравится ваш образ, – сказал он деликатно.

Я поблагодарила его, удивленная. Мои узкие бедра, брюки со складочками и плоская грудь были совсем не похожи на его любимые силуэты с пышными юбками и осиными талиями.

Вытащив из кармана блокнот и карандаш, он сосредоточенно начал рисовать.

В мастерской все затаили дыхание. Иглы перестали двигаться, швеи замерли, понимая, какая им выпала привилегия. Прямо у них на глазах писалась история моды.

Через некоторое время он протянул мне набросок.

– Сможете обуть эти модели?

Я всмотрелась в тонкие изысканные линии. Мягкие широкополые шляпы. Платья длиной до щиколотки. И эти огромные банты, подчеркивающие талию. Высокие, стройные песочные часы.

– Можно? – спросила я, указывая на его карандаш.

Рядом с его моделями я набросала контур сандалии на высокой платформе, украшенной крупным бантом.

Его лицо озарилось.

В течение двух часов мы сделали десятки эскизов. Я рисовала, он добавлял, я придумывала, он восхищался. Диор был щедрым, забавным, чувствительным и полным тайн. И он был решительно настроен включить наши эспадрильи в свой будущий показ. Следующую коллекцию он представляет 1 апреля. Модели будут сразу же пущены в продажу. Сумеем ли мы поставить ему по тысяче пар каждой из них к этому сроку? Его устроит та цена, которую мы назначим.

59

Как только машина отъехала, мастерская взорвалась нашими ликующими возгласами.

– Марлен Дитрих! – кричала Колетт в эйфории.

– Дефиле! – орала я вне себя от восторга.

Швеи забрались на столы, мы начали танцевать, Колетт откупоривала бутылки шампанского. Анжель и Жанетта все еще не могли поверить тому, что видели. Наши эспадрильи будут выходить под маркой Диора! Вскоре к нам присоединились мадемуазель Вера, Люпен и Бернадетта.

– Кр-р-ристиа-ан Дио-ор-р-р! – радостно вопил Гедеон.

В тот вечер мы выпили эквивалент годового производства дома Рюинар. Мастерская была наполнена смехом, танцами и всеобщим ликованием.

И лишь глубокой ночью Колетт сказала:

– Однако у нас всего три месяца…

Утомленные весельем, швеи продолжали улыбаться, развалившись в широких креслах.

– Дамы, – вздохнула я, – надеюсь, до прихода весны вы не рассчитываете на сон.

Следующим утром мы приступили к работе. Модели были сложные. Колетт делала образцы, а потом обучала остальных. От Диора мы ожидали поставки тканей и фирменных этикеток. Все было высочайшего качества, вплоть до лент из тонкого шелка, которые он планировал прислать нам из Парижа. Времени было в обрез, и ничего нельзя было оставлять на волю случая. Мы переходили в высшую лигу.

Следующие недели мы плели, шили, мерили, кроили. Сосредоточенные, полные решимости показать все, на что мы способны. Мне очень не хватало Дон Кихота – иногда казалось, что я сейчас увижу его, играющего с лентами. В проигрывателе на полной громкости крутились пластинки Биг Джо Тёрнера и Рут Браун. Люпен регулярно снабжал нас новинками из Соединенных Штатов. На протяжении этих трех месяцев в наших ушах не переставая пульсировал свинг, задавая ритм иглам, прокалывающим ткань.

Склад заполнялся кремовыми коробками с эспадрильями, бережно обернутыми в папиросную бумагу. Наши спины ломило, глаза слезились. Мадемуазель Вера сокрушалась, что теперь видит нас исключительно склонившимися над работой с иглами в руках.

– Остановитесь хоть на минутку, выпьем по бокалу!

– Им некогда, мадемуазель Вера! – одергивала ее Бернадетта. – И потом, мы же не хотим, чтобы они шили для месье Диора вкривь и вкось!

Кухарка из кожи вон лезла, каждый день готовя для нас пиперады, телячье рагу «ашоа» и баскские пироги.

– Не знаю, успеем ли мы закончить вовремя, – жаловалась Колетт, – но килограмм по десять к апрелю наберем точно!

Бернадетта не желала ничего слушать.

– Ешь, дурочка! Пока толстый сохнет – худой сдохнет.

И она включала музыку погромче, чтобы взбодрить нас и разогнать неизбежную апатию, которая наваливалась на нас после ее пантагрюэлевских обедов.

Без музыки мы бы ни за что не уложились в сроки. Люпен решил познакомить нас с новым музыкальным течением, захватившим уже всю Америку: с рок-н-роллом.

– Рокенроль? – переспросила я, не переставая удивляться широте его познаний.

– Некоторые говорят, что это музыка дьявола. Но вот увидишь, скоро никто не сможет жить без нее.

Он опустил иглу на пластинку. Зазвучало пианино Луиса Джордана в сопровождении трубы и ударных. По мастерской прокатился странный свинг с оттенком джаза и соула. Музыка была просто завораживающей. Я вспомнила то неудержимое желание танцевать, которое вызвал у меня чарльстон, когда я услышала его впервые. Казино в Биаррице. Цифра пять, рулетка и фишки, которые однажды утром у Герреро Анри положил мне на стол.

Его лицо по-прежнему хранилось в каждом уголке моей памяти.

60

Середина февраля. С онемевшими от холода руками, укутавшись в шарфы и натянув толстые шерстяные носки, мы упорно продолжали шить. Швеи как будто не дышали. Не произносили ни слова. Брови нахмурены. Лица сосредоточены. Под музыку из постоянно включенного проигрывателя мы уже проделали титаническую работу. У нас все получалось, потому что мы не знали, что это невозможно. Вот как можно описать обстановку в нашей мастерской в ту зиму.

– Осталось всего шесть недель, – заметила Колетт как-то вечером.

Ее лицо осунулось от усталости, но волнение придавало ее глазам особый блеск.

– Если будем продолжать в том же темпе, у нас все получится, – ответила я скорее оптимистично, чем уверенно.

Колетт кивнула.

Вдруг дверь распахнулась, и в мастерскую влетела красная, запыхавшаяся Бернадетта.

– Колетт! Колетт! – кричала она. – Да Боже ж ты мой! Вы скоро совсем оглохнете от этой сумасшедшей музыки! Даже телефона не слышите!

Оказалось, Люпен уже полчаса пытался дозвониться до нас. У Роми начались схватки. Только что отошли воды.

Побледнев, Колетт бросила иглу и побежала к дочери. Ребенок решил появиться на свет на месяц раньше срока.

В доме мадемуазелей царила суматоха. Только что приехал доктор Лами. Мадемуазель Вера выглядела неожиданно элегантно, впрочем, как и всегда при встрече с ним. Позже она заявила, что готовилась таким образом к появлению на свет ребенка. Мы же не хотели, чтобы он сразу решил вернуться обратно, не так ли?

Несмотря на усталость и волнение, Роми просто сияла. Она не могла дождаться встречи с новым человечком!

– Мальчик? – с улыбкой спросил Люпен.

– Да! – воскликнул Марсель, мечтавший о партнере для пелоты, которого Бернадетта так и не смогла ему подарить.

– Тужься! Тужься! – кричал Гедеон.

Но ребенок не спешил. Мы ждали в гостиной. Долго. Нервно. Кусая ногти. Под огромными часами больше не было разговоров об эспадрильях, о Диоре и тем более о рок-н-ролле. Все наши молитвы были направлены на Роми.

Наконец послышались крики, радостные возгласы, и в гостиной появился доктор Лами. Мадемуазель Вера выпрямилась и поправила платье.

– Девочка!

Всеобщее ликование. Колетт бросилась в комнату. Она осыпала свою дочь поцелуями. По ее лицу текли слезы. Роми улыбнулась. В руках она держала маленькую розовую куколку, которая смотрела на свою мать большими удивленными глазами. Я погладила ее крошечные пальчики на белой простыне. Рассмотрела ее нежные губки, жемчужно-розовые ноготки, тонкие черные волосы. Я никогда не видела ничего прекрасней этого ребенка.

Меня захлестнула буря эмоций, лавина нежности. Такая огромная любовь к такому маленькому созданию, о которой меня никто не предупреждал.

Прижавшись друг к другу, Колетт, Бернадетта и я восхищенно созерцали этот маленький кусочек мира, который вскоре перевернет наш собственный. Три добрые феи. Растроганные и молчаливые.

– Как ты собираешься ее назвать? – через некоторое время спросила мадемуазель Тереза.

Имя? Мы даже не думали об этом!

– Элизабет Чарлин Клодетт, – с улыбкой ответила Роми. – Но вы можете называть ее просто Лиз.

61

До показа новой коллекции оставалось меньше месяца. Чем ближе была дата, тем напряженнее мы работали, стремясь уложиться в срок. Последняя модель была сложной. Сандалии на танкетке, расшитые сотнями мелких бусинок от подошвы до лент. Швеи изнемогали от усталости. Музыки уже не хватало для поддержания духа.

– Еще немного, последний рывок! – подбадривала я их, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми.

Моя игла двигалась между плетенкой и тканью на автомате. Мозг отключился.

В доме мадемуазелей обстановка была совсем другой. Роми переживала лучшие дни своей жизни. Каждое кормление, каждое купание, каждая смена пеленок были чудом – всякий раз новым. Бессонные ночи, колики, болезненно налитая грудь – все эти заботы молодой матери были ей как с гуся вода. Казалось, ничто не может омрачить ее счастья. Роми пребывала в эйфории. Но, как обычно, это продлилось недолго.

Мы были так заняты работой, что не заметили смены ее настроения. После трех недель абсолютного блаженства твоя мать, Лиз, начала сдавать. Одиночество бессонных ночей подточило ее жизненные силы.

Через несколько дней после твоего рождения заболел отец Бернадетты, и ее позвали ухаживать за ним. Роми пришлось справляться со всем самой: кормить тебя днем и ночью, стирать, а иногда даже готовить. Мадемуазели были уже в возрасте, Люпен и Марсель делали все возможное, чтобы помочь, но мадемуазель Тереза нуждалась в постоянном уходе и присмотре. Старая учительница слабела день ото дня. Нас очень беспокоило ее состояние.

Однажды вечером в мастерскую позвонила мадемуазель Вера. Роми нехорошо, мы должны немедленно приехать. Можно подождать часок? Нам нужно было закончить работу и… Однако мадемуазель Вера настаивала. Анжель и Жанетта кивнули, отпуская нас. Они сами закроют мастерскую, когда все доделают. Поблагодарив их, мы схватили свои пальто и запрыгнули в машину. Было уже темно. Стоял жуткий, пронизывающий холод.

Приехав, мы обнаружили, что у Роми истерика. Она на весь дом кричала, что собирается убраться отсюда к черту. Она больше не может этого выносить. С черными кругами вокруг глаз, измученная, бледная как полотно, она клялась, что умрет, если ей не дадут поспать. Ты плакала в колыбели. Твой плач сводил ее с ума. Роми была обессилена. Больше, чем мы. Больше, чем кто-либо. Первые недели материнства совершенно вымотали ее.

Колетт бросилась обнимать ее, а я, как могла, пыталась успокоить тебя. Ты была голодна – из набухшей груди Роми под блузкой сочилось молоко.

– Я сама мерзость, отбросы мочи и блевотины! – вопила она в ярости. – Заберите ее! Я больше не хочу этого!

Ее трясло, в глазах ее плескалось безумие. Колетт была в ужасе.

– Я еду в Париж! – кричала Роми. – Без нее!

Мы оторопели. Ты заплакала еще громче. Мадемуазель Вера попыталась успокоить твою мать. Тщетно.

– Да заткните же ее! – заорала она.

Я взяла тебя на руки. Дала пососать мой палец. Колетт пыталась вразумить твою мать. Но она ничего не хотела слушать. В конце концов Колетт, исчерпав все возможные доводы, не выдержала:

– Ты можешь хоть раз в жизни попытаться действовать по-взрослому? Ты теперь мать! Попробуй вести себя достойно!

Наступила тишина. Ты уснула у меня на руках.

– Достойно? – неожиданно спокойно переспросила Роми.

Твоя мать была больна, Лиз. Ты знаешь об этом, наверное, лучше, чем я. Но в то время никто не мог дать определение болезни, которая грызла ее.

Она разразилась принужденным, безумным смехом.

– Ты говоришь о достоинстве? Ты, лишившая меня отца? Не сумевшая удержать его?

Ее глаза заблестели.

– Идеальная семья, четыре ребенка, вилла в Швейцарии – это могли бы быть мы! Но нет, ты сдалась!

Колетт была потрясена.

– Роми, я не виновата, что твой отец бросил нас, я…

– Виновата! Ты всегда сдаешься! Думаешь только о себе! А я? Кого-нибудь волнует, что я буду здесь делать?

Она билась в истерике.

– Ты решила закопать себя здесь, в этой дыре! Снова!

Колетт не знала, что ответить. Разговор казался бессмысленным. О чем вообще шла речь?

– Ты должна была выстоять! Потребовать объяснений! Но нет, ты испугалась! Ты даже не поговорила с Верой с тех пор, как мы вернулись.

Она вытерла нос и глаза рукавом.

– Роми… – слабым голосом произнесла Вера.

Лицо старой мадемуазели выражало страшную усталость. Но Роми еще не закончила.

– Вера отдала тебе все! Тебя ждал весь Париж! Но ты все испортила!

Колетт покачала головой. По ее щеке скатилась слеза.

– Вы просто жалкие, все вы! – выплюнула Роми нам в лицо. – За всеми вашими вечеринками и шампанским скрывается обитель отчаяния! Здесь все наполнено жертвенностью! Чувством вины! Ты со своей сестрой! – она ткнула пальцем в мою сторону. – Тереза со своей! Без конца бичуете себя за то, что погубили их! Ради Бога, Роза, открой глаза! Твоя каторжная работа, твоя монашеская жизнь, все это не вернет ее!

Это был удар под дых.

– А ты! – повернулась она к маркизе. – Пожертвовала собой ради Колетт!

– Роми, – повторила Вера, – успокойся, ты несешь черт знает что. Ты не знаешь, как все было.

Роми бросила на нее мрачный взгляд, говоривший о том, что она совершенно не собирается успокаиваться. И уж тем более молчать.

– Скажи ей! – ледяным тоном приказала она.

Вера опустила глаза. Измученная тайной, отрезанная от других своей ложью, старая дама вдруг предстала передо мной во всей своей хрупкости.

– Скажи ей что? – выкрикнула Колетт.

Откуда твоя мать узнала? Она была чрезвычайно умна, Лиз. В отличие от меня, она смогла собрать пазл воедино. Нашла недостающий фрагмент.

– Вера, что все это значит? – спросила встревоженная Колетт.

Тишина. Колетт в недоумении переводила взгляд с Веры на Роми и обратно.

Я тоже ничего не понимала. В голове всплыли слова Эмильены. Расстроенная свадьба. Маленькая Коспа. Отъезд. Что заставило Веру поговорить с герцогом? Разрушить жизнь Колетт?

Все это не имело смысла. По отчаянию на лице подруги я поняла, что она тоже в растерянности. Она схватила Веру за руку. Начала трясти ее. Старая мадемуазель не реагировала. По ее морщинистой щеке скатилась слеза.

– Говори! – крикнула Колетт.

Ты снова заплакала у меня на руках. Роми издала яростный вопль, проклиная все на свете. Она сейчас что-то сожжет или убьет кого-нибудь, она клянется! Схватив пальто, она выбежала из дома, и входная дверь за ней захлопнулась.

Я хотела ее догнать, но Люпен остановил меня. Он прошептал несколько слов на ухо Марселю. Водитель со шрамом тоже исчез.

62

В гостиной повисла густая тишина, которую лишь изредка прерывало потрескивание дров в камине. Мадемуазель Вера в темном бархатном платье стояла, отвернувшись к окну. Ее взгляд терялся в зимней ночи.

С чего начать? Тридцать лет она знала, что этот день настанет. Тридцать лет она подбирала слова. День настал. Но она не была готова.

Роми не нужны были объяснения, чтобы понять, что происходило между ее матерью и мадемуазель Верой. Что стояло между ними, о чем королева не отваживалась заговорить. Любовь, готовая на все. Пожертвовать карьерой, отмести сожаления, бросить вызов слухам и злым языкам.

Одним словом, материнская любовь.

– Мне было двадцать восемь, когда ты родилась, – сказала наконец мадемуазель Вера хриплым голосом.

Колетт не шевелилась, отказываясь понимать. С кем говорит Вера? С ней?

Маркиза с поникшими плечами вдруг показалась совершено надломленной.

– Нет… – прошептала Колетт.

Тишина. Вера повернулась к ней. В глазах ее была бесконечная печаль.

– Нет! – повторила Колетт.

Я взяла ее за руку. Совершенно потрясенная.

– Мне было пятнадцать, когда я приехала в Париж. В кармане ни гроша, только клочок бумаги с адресом. Последний известный адрес моей матери. Серый пансион в темном переулке. Консьержка отказалась впустить меня. Я простояла перед ее дверью целый день. Вечером она все же назвала мне публичный дом, в котором видели мою мать.

Сидя в углу с пледом на коленях, ее слушала Тереза. Конечно, она знала эту историю. В морщинистой руке старая учительница сжимала носовой платок, в ее глазах стояли слезы. Ей было больно слушать мучительную исповедь Веры.

– Оказалось, что моя мать умерла. Мне предложили занять ее место. Я не ела два дня. Но все равно отказалась.

Она произнесла это слово одними губами. За ее привычной сдержанностью угадывалась та решительная молодая женщина, которой она была когда-то.

– Я нашла место прислуги и комнату под крышей, ледяную зимой и душную летом. Это был рабский труд, плохо оплачиваемый, изнурительный. Одна девушка рассказала мне о мужчине, который иногда водил ее в рестораны. Предложила мне присоединиться к ним. Конечно, я поняла, что это значит, но согласилась. Так все и началось.

Колетт дрожала. В этой маленькой гостиной, затерянной в баскской ночи, Вера воскрешала прошлое. В ее рассказе оживал веселый Париж начала века. Время разврата, оптимизма, роскоши и экстравагантности.

– Я быстро поняла, что следует быть требовательной. Не говорить «да» первому встречному. Не ждать от мужчин слишком многого. Следить за своей внешностью. Всепоглощающие чувства, страсть, ревность – все это нужно было полностью исключить. Я могла полагаться только на себя. Список моих знакомств постепенно пополнялся. Моими клиентами были аристократы, искавшие развлечений. Как-то после вечера в ресторане «Амбассадор» один журналист написал обо мне статью. Я выросла на юго-западе, в краю жюрансонского вина. Он прозвал меня маркизой де ла Винь – маркизой виноградной лозы.

В камине потрескивал огонь, но было все равно холодно. Я поежилась. Ты по-прежнему сосала мой палец.

– Один из мужчин стал наведываться ко мне регулярно. Подарил мне квартиру, машину, драгоценности. Он же познакомил меня с хозяином «Фоли-Бержер». Это был мой шанс. Я, как и Роми, мечтала стать певицей. Понадобилось немало времени, но я добилась своего.

По комнате пронесся ледяной сквозняк. Вошел Марсель, закутанный в толстый свитер. В руках у него была банка смеси для кормления и стеклянная бутылочка. Я передала тебя Люпену – с таким крохотным существом на руках он казался еще огромнее – и он унес тебя на кухню.

– В «Фоли-Бержер» был набор новых артистов, способных привлечь публику. Я была стройной и не слишком застенчивой, с приятным голосом. Меня взяли.

Колетт не сводила глаз с Веры. Впервые на ее лице были заметны прожитые годы.

– Но мой заработок был мизерным. Я все равно зависела от мужчин. В особенности от одного. Герцога де Монтегю.

Я бросила взгляд на Колетт и заметила, как она напряглась. Мадемуазель Вера села. Этот разговор вымотал ее.

– А потом мне дали сольный номер. Два выступления за вечер. Я не могла поверить. Десять лет я ждала этого! Я работала над своим выступлением днем и ночью. У меня было две недели, чтобы показать, на что я способна. Доказать хозяину кабаре, что смогу собрать полный зал. Я была настроена очень решительно.

Она помолчала.

– Но вскоре я поняла, что моя слава зависит не столько от таланта или внешности, сколько от газетенок, которые расписывают мои похождения. Публика собиралась не для того, чтобы послушать певицу. Она приходила поглазеть на скандальную кокотку, увешанную драгоценностями, которые ей дарили сильные мира сего. Рассмотреть своими масляными взглядами ту, которую богачи могли уложить в постель. Я была не певицей, а диковинной зверушкой.

В камине треснуло полено.

– Что еще я могла сделать? Ничего. Поэтому я продолжала петь, а после выступлений предлагала себя тем, кто мог заплатить больше других. Я усвоила их манеры, научилась говорить на их языке. Мне удавалось вытягивать из них солидные суммы и потчевать прессу более или менее выдуманными историями о своих похождениях. Но однажды утром меня скрутила сильная боль в животе. Я упала на пол, не в силах дышать. Мое тело как будто разорвалось надвое.

Ее взгляд скользнул к двери. На кухне огромная эбеновая рука мягко постукивала по спинке младенца.

– К счастью, в моей жизни незадолго до этого появился Люпен. Он сразу понял, что со мной происходит, и тут же отправился искать акушерку. Через час родилась ты.

Колетт подавила рыдания. Мадемуазель Вера подошла к ней и взяла за руку. Она была полна решимости продолжать, несмотря на переполнявшие ее эмоции.

– Я даже не подозревала о твоем существовании, Колетт! И, по правде сказать, если бы знала, то не стала бы тебя оставлять. До тебя было еще двое. Моя последняя беременность привела к ужасной инфекции, я чуть не умерла. Врач был убежден, что детей у меня больше не будет.

Очевидно, он ошибся. И тело Веры сумело скрыть от нее эту беременность до самого конца.

– Я не могла все бросить! Наконец-то у меня появился собственный номер! Я сделала себе имя. Но моих сбережений было недостаточно, чтобы уйти. На что бы мы жили? Я не хотела обрекать тебя на нищету, в которой выросла сама. И не могла допустить, чтобы какой-нибудь журналист узнал о ребенке. Конкуренция была жесткой. Париж за одну ночь мог как вознести тебя на самый верх, так и уничтожить.

В ее глазах мелькнула тень. Вера все еще винила себя. Больше чем когда-либо.

– Люпен взял на себя заботу о тебе, но все же следовало придумать что-то как можно скорее. Такая жизнь была не для ребенка. Поэтому я приняла единственно возможное решение: отдала тебя кормилице. Самой дорогой, самой ласковой, самой заботливой. И пообещала себе вернуться за тобой, как только накоплю достаточно денег.

Колетт тихо плакала. Снаружи завыла пожарная сирена. Мы не решались заговорить. Все наше внимание было приковано к маркизе.

– Шли годы. Я была всего лишь одной из многих. Совсем одна. Боялась, что кто-нибудь узнает о тебе, и страдала, не видя как ты растешь.

В отличие от Колетт, которая пользовалась покровительством и советами Веры, королеве пришлось справляться со всем в одиночку. Не вдаваясь в детали, маркиза дала понять нам, как дорого стоила завоеванная ею независимость. Отказ от стабильности, от привычного уклада, от материнства – и все это лишь для того, чтобы вкусить хоть немного от тех плодов, которые считались доступными только для мужчин: свободы и успеха.

– Я слишком поздно обнаружила, что кормилица меня обманывала. Она требовала все больше и больше денег, а когда я хотела увидеться с тобой, она всегда приводила тебя ко мне. На самом же деле она о тебе вовсе не заботилась, но я не знала об этом, пока ты сама мне не рассказала.

Я представила себе, как Вера шестнадцать лет спустя слушает рассказы Колетт о ее несчастном детстве. Сдерживая горе и гнев. И чувство вины. Она оказалась недостойной матерью.

Я вспомнила откровения Колетт о ее встрече с маркизой.

– Я потеряла тебя из виду. Поэтому в тот вечер, в гримерной, не сразу поняла, что это ты. Я не знала о тебе ничего, кроме имени. Но я не смела поверить. Тогда Люпен навел справки. Все сходилось.

Вдалеке снова завыла сирена. Я не могла оторвать глаз от Колетт. Подошла, чтобы обнять ее, но она отстранилась. Горе уступило место гневу.

– Почему? – внезапно взорвалась она. – Почему ты не сказала мне? У тебя была тысяча подходящих случаев. Я была взрослой, я смогла бы понять.

Глаза ее сверкали, тело напряглось, кулаки сжались.

Вера сокрушенно покачала головой.

– Я боялась… Я…

– Ты бросила меня! Ты ничем не лучше своей матери! – закричала Колетт.

Люпен уложил тебя в колыбель и вмешался.

– Прекрати, Колетт. Твоя мать сделала что могла, я был там, я все видел, – сказал он своим глубоким голосом.

– Ты знал! Ты тоже все знал! И ничего мне не сказал! Как мораль читать, ты тут как тут! Но когда дело доходит до применения этой божественной мудрости к самому себе, так тебя и след простыл! Мне противно смотреть на тебя, Люпен!

– Хватит! – воскликнула Тереза своим слабым голосом. – Колетт, твоя мать, конечно, оказалась не на высоте, но поставь себя на ее место! Думаешь, легко признаться дочери, что ты ее бросила?

Я представила Веру, которая узнала в Колетт свою дочь. И она решила молчать. До поры до времени. Взять девушку под свое крыло. Это был единственный способ защитить ее. Убедиться, что она не будет ни в чем нуждаться, подготовить ее к такому ремеслу. Болезни, полиция, соперничество. Она наверняка была в ярости от того, что дочь пошла по ее стопам. Но в те дни независимость дам полусвета была предметом мечтаний многих женщин. Кто мог винить девушку без гроша в кармане за желание обрести свободу? А если бы она узнала, что Вера ее мать, приняла бы она ее помощь?

– Если бы ты только знала, сколько раз я была близка к тому, чтобы все тебе рассказать, – прошептала Вера. – В тот день, когда я впервые пригласила тебя к себе, я хотела во всем признаться. Но не смогла. Я боялась снова потерять тебя. Боялась, что ты меня осудишь. Как я осуждала свою мать. Поэтому я поклялась сделать все возможное, чтобы дать тебе ту жизнь, которую ты заслуживаешь. Я сказала себе, что однажды, когда у меня будет достаточно денег, я дам тебе возможность стать свободной женщиной. Дам нормальную жизнь. Дом, семью, приличную работу.

Внезапно Колетт изменилась в лице. На нем отразился ужас понимания.

– Так вот почему ты пошла к герцогу, – сказала она глухим голосом. – Ты солгала ему, что я больна, только для того, чтобы удержать меня рядом с собой!

Я пришла к такому же выводу. Но не могла в это поверить. Получалась какая-то бессмыслица. Однако Эмильена говорила именно об этом.

– Нет, неправда, – защищалась Вера. – Я…

– Ты не могла смириться с тем, что у меня все складывается лучше, чем у тебя! Что теперь я тебя брошу! – кричала Колетт.

Она была в ярости.

– Да нет же! – воскликнула Вера, выходя из себя. – Неужели ты так ничего и не поняла?

Вдалеке опять завыла сирена. Марсель встревоженно поднял голову.

– Герцог де Монтегю… герцог де Монтегю был опасным человеком.

63

Маркиза встретила герцога де Монтегю в самом начале своей карьеры. Как и многие другие, он стал ее страстным поклонником. Вера не просто была красивой, она поражала воображение.

Терпеливый, решительный, он ухаживал за маркизой с деликатностью, к которой она не привыкла. Осыпал ее подарками, вниманием и комплиментами. Клялся, что для него больше никого не существует. Носил ее на руках. Как же ему повезло, что он встретил ее! Как могла такая красивая и умная женщина заниматься таким ремеслом? Она заслуживает славы, богатства и любви. Просто образцовый кавалер, подумала Вера, решив уступить его ухаживаниям. Постепенно он стал для нее не клиентом, а любовником-покровителем. Она доверяла ему свои сомнения и страхи. В нем было что-то яркое и притягательное, что внушало доверие. И маркиза, независимая по природе, влюбилась. Страстно.

Затем постепенно герцог переменился. Он начал смотреть на нее свысока, унижать, оскорблять. Она все делала неправильно. Растолстела. Поглупела. Не заслуживала всего того, что он для нее сделал. Вера растерялась. Может, он прав? Она была сбита с толку, начала сомневаться в себе. Герцог был умен. Светское общество превозносило его качества. В свои тридцать с небольшим он приобрел огромный авторитет. Стал одним из самых богатых и влиятельных людей того времени. Очевидно, проблема не в нем, а в ней.

Так продолжалось до того дня, когда она опоздала к нему на свидание. До сих пор ее охватывает дрожь от одного вспоминания об этом. Он взорвался. Где она была? Как посмела заставить его ждать? Она что, считает себя лучше него? Жалкая, необразованная, грязная дура! Она даже на панель не годится! Кому нужны эти ее выступления? Драгоценности? Меха? Все это лишь пыль в глаза! Да, да, она грязная, гнилая до мозга костей, она выродок из канавы! И скоро весь свет об этом узнает.

Она плакала, извинялась, сама не зная за что. Она была противна сама себе, чувствовала себя обязанной ему, раскаивалась. Почва уходила у нее из-под ног, она была не в силах отбиться от ударов, летящих из ниоткуда. Конечно, жизнь кокотки не всегда складывалась радужно! Это опасная профессия, и Вера вдоволь навидалась безумцев и маньяков. Но герцог был другим. Его жестокость не была простым насилием. Она была скрытой, коварной. Он заставил ее сомневаться в себе до такой степени, что она и сама уже перестала понимать, кто она такая. Беспомощная, одинокая, она не думала о том, чтобы уйти от него. Хотя в глубине души понимала – нужно спасаться.

Тогда Вера стала наводить справки. Она хотела понять, что с ней не так и как ей угодить мужчине, который сводил ее с ума. В доверительных беседах ей удалось развязать некоторые языки и узнать кое-какие альковные тайны. Герцог был известен. Он был опасен. Поговаривали даже, что одна из его любовниц покончила с собой.

Вера была ошеломлена. Стоит ли этому верить?

Герцог вернулся через несколько дней с билетами в оперу и бриллиантом-солитером размером с яйцо. Последовали извинения, нежные слова. Вера засомневалась. Она дала ему еще один шанс.

В тот вечер она пустила в ход все свои таланты. Была то пылкой и шаловливой, то чувственной и покорной. Ему нравится вот это? Он хочет еще? Желание герцога достигло апогея. Весь красный, запыхавшийся, он умолял ее довести дело до конца. Но ей были нужны ответы, так что она заставила его говорить. Его бывшие любовницы? Все, как одна, шлюхи! Она их всех затмила. Остальные были сущими отбросами. Одна из них получила по заслугам. Вспомнив об этом, он достиг кульминации. Вера побледнела под макияжем.

На следующий день она задумалась, как ему противостоять. Оттолкнуть его? А вдруг она навлечет на себя его гнев? И он погубит ее репутацию в глазах парижской богемы? Ей повезет, если удастся отделаться от него без серьезных потерь. На какое-то время она отстранилась от него, сославшись на недомогание, герцог проявлял нетерпение, но она держалась. К счастью, вскоре ее сменила другая. Конечно, она пыталась предупредить ее. Тщетно. С тех пор Вера была начеку. Она усвоила урок.

Так продолжалось до того дня, когда герцог положил глаз на Колетт. Он постарел, но оставался красивым мужчиной. Как и следовало ожидать, он был вежлив, тактичен, деликатен, внимателен, щедр на советы для девушки, делающей свои первые шаги в парижском полусвете. Колетт совсем не похожа на других. Она заслуживает лучшего, чем такая жизнь! Но красавица блондинка любила поиграть и, несмотря на влечение, которое испытывала к герцогу, изображала безразличие, не отвечала на его ухаживания, избегая его когтей.

Вера, беспокоившаяся о своей протеже, предупредила ее: от этого мужчины нужно держаться подальше. Конечно, у него были деньги, больше, чем у кого бы то ни было, но связываться с ним нельзя. Ни в коем случае.

Колетт пожала плечами. Она видала и не таких! Вера настаивала. Он способен на худшее. У нее есть на то доказательства. Блондинка лишь смеялась. И оставалась глуха к мольбам Веры.

Герцог между тем действовал очень хитро.

– Зависть так уродует, – сказал он Колетт на одном из вечеров в ресторане Maxim's, бросив взгляд на Веру.

Маркиза с тревогой наблюдала за ними с другой стороны стола. Веселье вокруг било фонтаном. Колетт вся светилась, уже покоренная герцогом.

– Стареть тяжело, – прибавил он. – Особенно в тени такой красавицы, как ты. Ты же понимаешь, что свергла ее с трона? Приготовься к худшему, когда она тоже поймет это.

На следующий день граф сделал Колетт предложение, и она не удивилась реакции Веры.

– Послушай меня! – в сотый раз умоляла маркиза.

Колетт лишь отмахнулась.

– Мы с тобой разные, Вера! Я не хочу закончить жизнь в одиночестве. Я люблю его, он любит меня. Если ты тоже меня любишь, не надо все портить.

– Колетт, открой глаза! Сегодня он тебя боготворит, а завтра снимет с тебя шкуру! Выходи замуж, если хочешь, только не за него!

– Прекрати! У тебя был шанс, и ты его упустила. Я тут ни при чем!

Вера была в отчаянии. Как докричаться до Колетт?

– Это не имеет отношения к делу!

– Замолчи! – закричала Колетт. – Замолчи! Посмотри на себя! Ты просто ревнуешь. Злишься и ревнуешь!

В тот день мир Веры рухнул. Герцогу удалось разлучить их. Колетт была умной, но уязвимой. Когда она станет его женой, он ее уничтожит. Вера была уверена в этом.

Поэтому она приняла то решение, которое ей казалось единственно возможным. Сделать так, чтобы Колетт больше никогда не слышала о герцоге.

Вот уже несколько лет маркиза пользовалась услугами одного человека, который следил за ее безопасностью. Его звали Марсель. Неприметный, умеющий добиваться результата. Он посетил герцога в его особняке и оказался убедительным. Старый сердцеед недолго сопротивлялся. Он написал Колетт письмо, в котором отказывался от своего предложения. Это была ошибка. Он встретил другую. Прежде чем уйти, Марсель настоятельно повторил герцогу свой совет: с его стороны было бы разумнее оставить блондинку в покое. Стоя на коленях и дрожа от страха, герцог поклялся. Но угрозы действуют не вечно.

Письмо потрясло молодую женщину. Гораздо сильнее, чем предполагала маркиза. Хрупкая, не привыкшая к жестокости Парижа, сколь веселого, столь же и беспощадного, Колетт пала духом. Несмотря на все усилия Веры, герцог побеждал. Даже на расстоянии он все еще держал Колетт в своих руках. Нужно было бежать из столицы. Чтобы спасти Колетт от самой себя и от лап старого извращенца, который, конечно же, не отпустит ее так просто. Но куда поехать? Как можно дальше. На границу с Испанией. В забытый уголок на краю света, который станет их домом. Там они начнут все сначала, забудут прошлое и смогут планировать будущее. У Веры были деньги. Достаточно, чтобы наконец подарить дочери новую жизнь.

Она написала сестре. Без обиняков во всем призналась. Рассказала о родах и кормилице, о «Фоли-Бержер» и о Люпене, о герцоге и об отчаянии дочери. Учительница ответила незамедлительно. Она нашла подходящий дом. И ждет их.

Так, одним холодным февральским утром Колетт и мадемуазель Вера отправились в путь.

Но Париж не любит тайн. Злые языки пытались найти объяснение отъезду маркизы и ее протеже, которой прочили такое блестящее будущее. Я вспомнила длинное лошадиное лицо Эмильены. Злобу, ожесточившую ее черты. Может, в тот вечер она поведала нам лживую историю, чтобы узнать правду? Этого мы так никогда и не узнали.

Проигрыватель в гостиной остановился, и никто не решался сменить пластинку. Поникшая мадемуазель Вера, сидящая в глубоком кресле, казалась тенью себя прежней. Исповедь ее вымотала. Она была не в силах посмотреть на свою дочь. Смирившись, она ждала суда, приговора, казни. Конечно, она спасла ее. Но не сказала ей всей правды.

Колетт плакала, свернувшись калачиком на кушетке.

– Я сделала все возможное, чтобы предупредить тебя, но ты меня не услышала, – грустно проговорила маркиза.

Она сделала все, что могла. Но этого оказалось недостаточно.

– Я пойму, если ты не сможешь меня простить, – прошептала она. – Но знай, что я никогда не переставала любить тебя.

Она наклонилась, чтобы обнять дочь. Колетт издала болезненный стон. Внутри нее плакала маленькая девочка, которую никогда не обнимали.

Внезапно вошел сильно встревоженный Марсель.

– Роза, идем со мной! Беда!

64

Пламя было видно уже из нашего сада. В Молеоне бушевал пожар.

Не может быть. Это же не… мастерская?

В следующее мгновение Марсель уже заводил мотор.

По мере того, как мы двигались в сторону пожара, вокруг сгущался дым. Едкий дым, источником которого был столб пламени высотой в несколько метров. Настоящее пекло.

Мастерская пылала.

Я выпрыгнула из машины и побежала к двери. Люди в униформе схватили меня за руки.

– Анжель! Жанетта! Там внутри женщины! Пустите меня!

До входа оставалось еще не менее трех метров, но дышать уже было невозможно. Горло наполнилось дымом.

– Анжель! Симона! Августина!

Я рыдала, вырываясь из рук, которые пытались меня удержать. Пусть сгорят хоть все эспадрильи, но эти девушки – моя семья.

Вдруг я увидела, что они бегут в мою сторону. Арлетта, Августина, Маргарита, Симона. Их волосы были покрыты пеплом. На глазах слезы. Следом за ними подошли Анжель и Жанетта. Едва стоящие на ногах, но живые.

Я бросилась к ним, чуть не задушив в объятиях. Эти несколько женщин на фоне пламени – все, что у меня осталось.

С ужасным треском рухнула балка. Мы вздрогнули. Весь город встревоженно наблюдал за катастрофой вместе с нами. Из окрестных деревень на помощь прибывали пожарные. Но рядом с ненасытным пламенем, жадно пожирающим джут и ткани, их шланги выглядели просто смехотворно. Эспадрильи – идеальное топливо.

– Сюда! – вдруг крикнул один из мужчин. – Тащите ведра и бочки!

Десятки молеонцев бросились ему на помощь. Мужчины, женщины, подростки выстроились в длинную цепочку до самой реки. Все перекрикивались, стараясь подбодрить друг друга. Мое сердце сжалось.

Мы с мадемуазелями так и не смогли стать своими для горожан. Наша мастерская, расположенная на окраине, была своеобразным островком, который защищал работниц и ревностно оберегал их тайны. О нас ходили разные слухи. Священник неодобрительно относился к этим женщинам, которые решили жить во грехе. Но в разыгравшейся драме все нас поддерживали. Я вдруг ясно осознала это.

Пожарные бригады все прибывали, сирены ревели. В конце концов удалось взять огонь под контроль. Пожар еще не был потушен, но перестал распространяться.

Вскоре к нам присоединились Колетт и Люпен. Онемев от ужаса, они завороженно смотрели на пламя.

Прошло несколько часов. Лишь к утру пожарным удалось наконец справиться с огнем. Мастерская была уничтожена. Удалось спасти только заднюю часть здания. Слабое утешение.

Нас допросила полиция. Было ясно, что причиной пожара стал поджог. Вы не знаете, кто мог это сделать? Слова доходили до меня издалека, как в тумане. Пожар. Поджог.

Я была ошарашена. Не могла произнести ни слова.

При дневном свете зрелище было еще ужаснее.

Взошедшее солнце осветило пепел, искореженные подошвы, каркасы швейных машин.

Все было потеряно. Заказ Диора, склад с товаром для Южной Америки, все сырье. Три месяца работы. Десять лет надежд. Не осталось ничего.

65

Несколько часов спустя мы с Колетт, перепачканные сажей, сидели в гостиной мадемуазелей. Мы были тенью себя прежних.

Все смешалось. Ужасное, мучительное признание Веры. И огонь, пожирающий мастерскую.

Люпен приготовил травяной отвар, чтобы мы немного поспали. Я отказалась. Закрыв глаза, я видела перед собой кровавое пламя. В голове крутился вопрос жандарма: «Вы не знаете, кто мог это сделать?»

Я не решалась произнести ее имя. Она исчезла. Она кричала, что кого-то убьет. Сожжет что-нибудь!

Нет, только не она. Не может быть. Она была больна, но она любила нас.

Но тогда кто?

Я сходила с ума. Металась по гостиной, как лев в клетке. Если бы мне попался тот, кто это сделал!

Или та, нашептывал мне злобный голос.

Следующие дни прошли в тумане горя и отчаяния. Нужно было сообщить о случившемся Диору. Позвонить нашим клиентам из Америки. Попытаться спасти то, что еще можно было спасти. Но где найти для этого силы? Я была раздавлена.

В один из вечеров раздался стук в дверь.

– Роза! – позвал Люпен.

Я подскочила. Наверняка это жандармы. Они, должно быть, нашли преступника. У меня сжались кулаки. Я была одержима жаждой мести.

Но за дверью стояли женщины, в основном молодые. Дюжина или около того.

Одна из них вышла вперед. Черные волосы с проседью. Темные глаза.

Кармен.

Как и все в Молеоне, Кармен была свидетельницей катастрофы. Ее потрясло пламя и слезы сбившихся в кучку швей. Мастерская была для них всем. Она давала им возможность встать на ноги. Жизнь ее дочери тоже сгорела в этом пожаре.

И вот теперь Кармен здесь, на пороге дома мадемуазелей. Будто столкнулись два разных мира.

Она что, пришла выразить соболезнования? Или, хуже того, предложить мне работу у Герреро?

– Мне не нужна твоя жалость, – буркнула я.

Кармен смотрела на меня, не разжимая губ, а потом протянула связку ключей.

– Мастерская Герреро в твоем распоряжении на три недели. С семи вечера до семи утра. И весь день в воскресенье.

Я ничего не понимала. А Герреро? А Санчо?

– Хозяин не занимается мастерской. А о другом можешь не волноваться, он нам не помешает.

Другой. Кармен не хотела даже произносить его имя.

– Сколько у вас осталось времени? – спросила она.

Подошла Анжель.

– Двадцать дней.

Кармен кивнула, ее лицо было непроницаемым и суровым. Но в ее глазах я увидела проблеск доброжелательности. Можно ли ей доверять?

– Нас двадцать человек. Я могу позвать еще пятнадцать из мастерской Бегери и человек десять от Лассера.

Я потеряла дар речи. Кармен предоставляет в мое распоряжение мастерскую? Работниц? Швейные машины? Просто не верится. Это происходит на самом деле?

Идея, конечно, была хорошая. Может, еще не все потеряно.

Я открыла рот, чтобы поблагодарить ее, но она меня перебила:

– Нельзя терять времени.

66

На следующий вечер около пятидесяти добровольцев выстроились во дворе мастерской Герреро, ожидая наших инструкций. Они всем сердцем хотели помочь. Все они были наслышаны о Диоре. А я обещала им щедрую оплату за каждый час работы над нашим заказом.

Колетт быстро освоилась со своими новыми обязанностями. Она разбила швей на пять групп. Во главе каждой группы она поставила опытную швею из нашей мастерской, чтобы та руководила новичками.

Я позвонила кутюрье и рассказала ему о случившемся. Да, весь заказ уничтожен. Нет, мы не сдаемся. Да, он может рассчитывать на нас, если в самые короткие сроки пришлет нам копии эскизов и ткань. Парижская команда сработала оперативно. На следующий день после моего звонка на вокзал Молеона прибыл поезд, нагруженный хлопком, шелком, бисером, нитками и лентами. Через два дня мы приступили к работе.

У нас оставалось меньше трех недель. При этом шить мы могли только по вечерам. Самые стойкие – еще в воскресенья и по ночам. В обычное время мастерская занималась собственными заказами. Я чувствовала сомнения Колетт. Нам понадобилось больше трех месяцев, чтобы изготовить две трети эспадрилий для Диора. Девушки-добровольцы могли уделять нам всего несколько часов в день, и при этом они должны были работать так же быстро, как наши швеи. Но я хотела верить, что все получится. Мне нужно было в это верить. Говорить себе, что не может же целая жизнь просто взять и обратиться в дым. Столько надежд, столько мечтаний. Нет, мы должны были успеть. Под руководством Кармен, при поддержке Колетт было возможно все. Бернадетта будет готовить кофе, Гедеон петь свои песенки. А днем мы могли бы шить на чердаке у мадемуазелей, устроившись там с Жанеттой, Анжель и остальными.

Времени оставалось в обрез, но мы должны были попытаться.

В последующие дни швеи отказались от семейных ужинов, пожертвовали сном. Жанетте пришла в голову идея привлечь к работе пожилых горожанок. Из поколения в поколение местные старушки шили сандалии, сидя у своих очагов, и могли бы очень помочь нам, взяв на себя простые базовые операции.

Постепенно этот заказ превратился в общее дело. Все стремились внести свой вклад. Коллеги мужа Жанетты крутили станки для изготовления плетенок. Наш маленький коллектив, накормленный Бернадеттой, очарованный Колетт, воодушевленный музыкой, которая звучала в любое время дня и ночи, трудился не покладая рук. Парижский кутюрье дал молеонцам возможность продемонстрировать свое мастерство. Поделиться душевным пылом древней Страны Басков. Ради родины все сердца басков бились как одно.

Когда пожарные наконец разрешили мне войти в мастерскую, я на мгновение закрыла глаза, боясь того, что увижу. У меня сдавило горло, но я твердо решила не плакать. Сквозь разбитое окно пробивался солнечный луч. Все вокруг было покрыто слоем пепла. В этих обломках я отчетливо увидела картину моей жизни. Руины, в которые она превратилась всего за одну ночь.

Голубая фреска на задней стене уцелела. Ласточки почернели, но выстояли. Мне казалось, что среди этих птиц, переживших крушение, я вижу силуэт сестры. Слышу ее смех, эхом разносящийся среди завалов.

На втором этаже, под самой крышей, я нашла библиотеку мадемуазель Терезы. Она была покрыта копотью, но цела. Саган и Бовуар спаслись от пламени. В соседней комнате на полках стояли бежевые коробки, в которых лежали триста пар эспадрилий, расшитых бисером от подошвы до лент. Ничтожно мало по сравнению с тем, что сгорело. Но я увидела в этом знак.

67

К утру двадцатого дня под глазами у всех были темные круги, Гедеон валился с ног, швеи наизусть выучили весь его похабный репертуар, но заказ был выполнен. В одиннадцать часов в Париж отправился дымящий паровоз. В его вагонах было пять тысяч пар эспадрилий от-кутюр, изготовленных вручную в рекордно короткие сроки.

Мы сделали это, Лиз! Даже теперь, став уже совсем старой дамой, я все еще не могу в это поверить.

Я отправила работниц отдыхать, поблагодарила за помощь старушек, переживших по этому случаю вторую молодость, и обещала держать их в курсе событий. Вскоре мы непременно получим новости от месье Диора. Наши эспадрильи в надежных руках.

Отпраздновав победу бесчисленным количеством шампанского и морепродуктов, мы приступили к восстановлению мастерской.

У полиции по-прежнему не было никаких улик, которые могли бы указать на поджигателя. Мадемуазели и я старались не упоминать о Роми. Однако с той ночи, когда произошла трагедия, твою мать никто больше не видел. Люпен взял на себя заботу о тебе. Мы с Колетт помогали ему, как могли. Все это очень беспокоило нас, но наши мысли были полностью заняты мастерской. Поимка виновного не вернет нам ни материалы, ни наши станки.

В один из дней я бродила среди развалин, составляя список того, что нужно было сделать. Из Америки продолжали поступать заказы. Часть из них мы могли бы выполнить на чердаке мадемуазелей, но до восстановления нормальной работы было еще далеко. Требовалось организовать все заново. С чего начать?

Вдруг послышался звук шагов.

Среди развалин ангара появилась женская фигура.

Кармен.

На ее лице были заметны следы усталости. Последние недели она тоже не щадила себя. Шила без передышки до глубокой ночи. Сосредоточенная и молчаливая.

Ей было едва за сорок, но выглядела она лет на пятнадцать старше. Спина согнута, губы плотно сжаты. Только глаза оставались такими же живыми, как в молодости.

Без лишних слов она протянула мне большую папку с рисунками.

– Думаю, это твое.

Я узнала картонную папку, которую мне пришлось оставить у Герреро после того, как я выколола Санчо глаз. Из нее на меня смотрели мои первые годы в Молеоне. По-детски неуклюжие наброски. Яркие, эксцентричные. Среди них было и несколько вполне удачных. Пара на танкетке, украшенная перьями, которая так понравилась хозяину. Эспадрильи с усами, на которые меня вдохновил Дон Кихот. Розовая модель с вышитым пятачком, которую я посвятила Жанетте. В этих рисунках ко мне как будто вернулась Колетт и наша молодость, наполненная безудержным смехом. И та юная ласточка, какой я когда-то была.

– Кармен… – прошептала я, изо всех сил стараясь сдержать нахлынувшие эмоции.

В последние недели во время нашей ночной работы у нас с ласточкой была возможность поговорить. Она извинилась, я простила. Она поблагодарила меня за заботу об Анжель. За то, что я дала ее дочери свободу, которой она сама была лишена. Бедная женщина пережила с Санчо настоящий ад.

– Теперь все позади, – сказала она.

Я смотрела на нее, не понимая.

– Он больше не будет нас донимать.

Она помолчала. В ее взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок.

– Пожар… – проговорила она.

К чему она клонит?

Я огляделась. Пепел. Обломки. Моя разрушенная жизнь. Так это Санчо поджег мастерскую?

Кармен кивнула. Подавленная. Отрешенная. Она колебалась. Подбирала слова.

– Мы поссорились. Как обычно. Но на этот раз зашло слишком далеко. Я сказала, что ухожу от него. Буду жить с Анжель. Уволюсь из мастерской Герреро. И…

Она вздохнула.

– И предложу тебе свою помощь.

Она опять замолчала.

– Услышав твое имя, он взбесился. Сказал, что Анжель – обычная проститутка, как и все остальные, кто там работает. Что все они заслуживают гореть в аду… Он вернулся через час, от него несло бензином. Взгляд был совершенно безумный.

Она подняла на меня глаза. Я смотрела на нее, потрясенная.

Санчо поджег мастерскую! Даже не проверив, есть ли кто-то внутри. Жанетта, Симона, Анжель. Его дочь. Чудом обошлось без жертв! Этот человек просто псих.

– Я все поняла, только когда стали прибывать пожарные, – продолжила Кармен. – Но было уже слишком поздно. Пламя уже было видно от церкви.

Несмотря на весь ужас этой истории, у меня отлегло от сердца: Роми была ни при чем!

Лицо Кармен застыло, голос стал приглушенным:

– Я вышла как раз в тот момент, когда Марсель припарковался перед домом.

Марсель? Он-то тут при чем?

Я вспомнила вечер, когда произошла трагедия. Мы все сидели у камина, слушали мадемуазель Веру и… Марсель куда-то уходил. Дважды. Сначала за сухим молоком. А потом… Может быть, он встретил Санчо в городе?

– Esta guarra, hijo de… Сукин сын…

Кармен плюнула на пол. Санчо был одержим нашей мастерской.

– Хромая испанка – орудие дьявола! – кричал он. – На костер ведьм!

Я не могла в это поверить. Марсель, должно быть, слышал об угрозах старого пьяницы. И все понял, увидев пламя.

Я ждала, что Кармен продолжит рассказ. Но она не произнесла больше ни слова.

Санчо не вернется.

68

От Роми тоже не было никаких вестей.

Лишь ближе к лету мы получили от нее письмо, полное восклицательных знаков, что выдавало ее восторженное состояние. Твоя мама снова обрела свободу и воплощает в жизнь свои мечты. Она встретила мужчину. Звездного агента. Он говорит, что у нее талант. Что он поможет ей пробиться на сцену. Она берет уроки. По вечерам он водит ее в рестораны. Город Света! Есть ли на земле место прекраснее? Накануне вечером она ужинала в чудесном ресторане! Пила шампанское и думала о нас. Она надеется, что с малышкой все хорошо. «Передайте Лиз, что мама ее очень любит! Даже больше, чем музыку, и даже больше, чем Париж!»

Я сохранила все ее открытки, все ее письма. Иногда я перечитываю их и думаю, что же нам следовало тогда сделать. Поехать к ней? Заставить ее вернуться? Она была больна, Лиз, а мы слишком сильно любили ее, чтобы разрушать ее мечты.

Тем временем ты росла. Очаровательная куколка с темными локонами и зелеными глазами. Люпен, Колетт, Тереза, Вера, я – все мы заботились о тебе. Для всех нас, за исключением твоей бабушки, это было впервые. Никому из нас еще не доводилось видеть, как растет ребенок. Мы узнавали все вместе с тобой. Твои повадки, любимые блюда, детские горести. В наших глазах ты была восьмым чудом света. Ты переходила из рук в руки и радостно кричала, когда Люпен сажал тебя на плечи. Гедеон учил тебя петь, Тереза читала стихи. Все мы восхищались твоими успехами. Первый зуб, первый шаг, первое слово. Бернадетта назначила тебя своим сушефом. В промежутках между нагоняями Марселю, который лез пальцами в кастрюлю, она учила тебя готовить баскский пирог. Может, интерес к кулинарии возник у тебя благодаря времени, проведенному с ней на кухне? Мне хочется в это верить.

Мы с Колетт иногда брали тебя в мастерскую. Новое здание было в два раза больше того, что сгорело. В лучшие годы у нас работало до сотни швей. Это был несомненный успех.

Коллекция для Диора стала триумфом. Наши модели были раскуплены за несколько недель. Vogue, Elle, Harper's Bazaar – все восхищались эспадрильями месье Диора, а он при каждом удобном случае нахваливал нас. Эти эспадрильи были сделаны вручную в Стране Басков, в Мастерской Ласточек!

Очень скоро французских заказов стало больше, чем американских. Наши эспадрильи были нарасхват у кинозвезд, таких как Грейс Келли и Брижит Бардо.

К тому времени, когда месье Диор скончался, мы уже сделали себе репутацию. Я всегда буду помнить его, Лиз. И его преемники тоже нас не забыли. Вскоре другой кутюрье пригласил нас принять участие в одном из его дефиле. Великий человек, который настаивал, чтобы я звала его просто Ив, но ты, вероятно, знаешь его как Сен-Лорана.

Заказ Диора наконец-то пробудил интерес прессы. Через три дня после дефиле La République des Pyrénées опубликовала обо мне статью с фотографией. Я так и состарилась под своим канотье с вишнями, но все еще была красива.

Шли годы. Ты росла среди лент, подошв, бусин и пробок от шампанского. Была любимицей швей и мадемуазелей, но всегда требовала моего присутствия. Цепляясь за мои руки, прячась у меня в ногах, ты засыпала, только держась за мой палец. Каждый вечер я укладывалась рядом с тобой. Это было наше время. Я бы ни за что на свете не отказалась от этих минут. Держа твою руку в своей, я слушала, как замедляется твое дыхание. Я вдыхала запах твоих волос. Иногда я оставалась до поздней ночи, не в силах расстаться с тобой.

Ты придумывала сказки, а я рисовала к ним иллюстрации. Сказки о жадных драконах, хрупких чудовищах, очаровательных русалках. Твоему любопытству не было предела. За одним вопросом всегда следовал другой.

– Палома, а что такое пупок?

– Память о маме.

– Зачем нужны звезды?

– Чтобы показывать нам, откуда мы пришли.

– А стихи?

– Чтобы петь без звука.

– А музыка?

– Чтобы заставить эмоции танцевать.

– Что такое дружба?

– Встреча с прошлой жизнью.

– А любовь?

– Сердце, которое искрится.

69

Тебе исполнилось три года. Ты обожала животных. Собак, кошек, птиц. Медведей, лис и муравьев. А больше всего – овец.

Поэтому каждое воскресенье мы с тобой ездили в горы. Я делала для тебя сиденье повыше, подкладывая толстый справочник, надевала тебе на голову панамку, садилась за руль кабриолета, и мы отправлялись в путь. Твои волосы развевались на ветру, взрывы смеха рассыпались по окрестным пастбищам.

Мы проводили день у старого баска, с которым меня когда-то познакомил Анри. Летом пастух уходил со своим стадом на горные пастбища. Овцы паслись между небом и землей, в тумане или под лучами солнца, среди всех оттенков зелени, которые сменяли друг друга от подножия гор до их вершин.

– Бе-е! Бе-е! – кричала ты при виде черных голов, щиплющих траву.

В своей хижине баск по-прежнему занимался изготовлением сыров. Простое деревенское строение из крупных камней. Внутри – дровяной очаг, три табурета с облезлыми ножками. И огромный пастуший пес, положивший морду на передние лапы.

Я здоровалась со стариком, он кивал в ответ. Я молча смотрела, как он, сгорбив плечи под изношенным свитером, наливает молоко в котел. Перемешивает смесь. Как скатывает небольшой плотный шарик, смоченный сывороткой. Заворачивает его в полотно. Так, теперь надо пометить корочку треугольником. Посолить. И забыть о нем на несколько месяцев. До тех пор, пока он не приобретет нужный оранжевый оттенок и тот самый, ни с чем не сравнимый аромат.

Ты тем временем бегала за овцами. Обнимала их, как плюшевые игрушки, восхищалась их мягкости после стрижки. Дойные овцы, казалось, радовались твоим неуклюжим жестам. Старый пастух одобрительно кивал, посмеиваясь. Отрезав кусочек сыра перочинным ножом, он протягивал его тебе своими искривленными от возраста пальцами.

Когда-то ты обожала этот сыр, Лиз. Любишь ли ты его сейчас? Возвращаются ли к тебе эти воспоминания, когда ты кладешь на язык кусочек оссо-ирати? Говорят, что вкус и запах – это основа памяти. Всплывает ли перед тобой мое лицо?

Я помню твой смех, как будто это было вчера.

Однажды летним днем мы снова приехали навестить старого баска и его овечек. Животные сбились в кучку поблизости от хижины, среди камней. Ты побежала к ним. У меня с собой был небольшой гостинец для пастуха – бутылка вина и пара эспадрилий.

– Привет, Бишенте! – сказала я, входя в маленькую темную хижину. – Я привезла тебе…

Я застыла в изумлении. У него на ногах больше не было традиционных джутовых сандалий. Угадай, на что он променял их, Лиз! На «Патогас»!

Я подняла голову, потрясенная.

Он был здесь. Совсем не изменился. Широкий лоб был уже не таким гладким, как прежде, но темно-синие глаза и озорная улыбка остались такими же, какими я их помнила. Денди, в котором было что-то неуловимое, одновременно плутоватое и бесшабашное. Я вскрикнула от изумления.

Анри.

В хижине царила тишина. Пахло дровами, землей и молоком.

Он с веселым интересом разглядывал мою шляпку с вишнями. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Щеки раскраснелись, я не могла связать двух слов.

Старый баск взял свою палку, берет и вышел, собака бежала за ним по пятам. Он жил в одиночестве, но это не мешало ему понимать людей лучше, чем они сами себя понимали.

– Привет, Роза, – спокойным голосом сказал Анри.

– Привет…

Тишина. Звон колокольчиков на шеях овец. Жужжание мухи на окне.

– Поздравляю с дефиле, – сказал он.

Я пожала плечами.

– Это я тебя поздравляю, – еле слышно пробормотала я. – Ваша марка «Патогас» известна во всем мире! – прогнусавила я голосом генерала де Голля.

Он расхохотался.

– Потребовался целый генерал, чтобы привлечь твое внимание!

Привлечь мое внимание?

– Знала бы ты, чего мне стоило уговорить журналиста написать обо мне в La République! Я позеленел от зависти, когда узнал, что тебе то же самое ничего не стоило!

Он усмехнулся.

Я подумала о трех Этче, которые так и маршировали по Европе, обутые в «Патогас». Страсбург, Марсель, Монако, Кап Даг, Сан-Ремо, Лондон, Гибралтар. Не понимаю, как у них до сих пор не отвалились все пальцы на ногах. Так все это было ради меня?

Я поставила бутылку на стол. Снаружи послышался детский лепет.

– Это внучка Колетт, – сказала я, чтобы сменить тему.

Лицо его просветлело. Он встал.

Ты играла с собакой. Огромный белый пес смотрел на нас покорным взглядом, пока ты дергала его за уши.

– И правда, похожа на нее.

Мне показалось, что глаза его заблестели.

– Ну а ты? – спросил он, глядя куда-то за горизонт.

Что он хотел знать? Вернулся ли Паскуаль? Пережила ли я его уход?

– Я по-прежнему работаю в мастерской, – ответила я. – Мы все восстановили после пожара. Даже фреску Веры отреставрировали! Видел бы ты! – увлеченно продолжила я, но тут же взяла себя в руки.

Он кивнул. Пиренеи вдали не упускали ни слова из нашего разговора. Как мудрые, внимательные и терпеливые женщины.

– Может, съездим на море? – предложил он через некоторое время.

Я устроила тебя на заднем сиденье и села за руль. Он занял свое обычное место рядом со мной и закурил трубку. Как ни в чем не бывало.

В тот летний день заснеженные вершины резко выделялись на фоне зеленых долин, по которым то тут, то там были разбросаны пятна желтых лилий и красных колокольчиков.

Анри рассказал мне о годах, проведенных в Америке, о суматохе Нью-Йорка и очаровании Хэмптонса, о своем возвращении во Францию, о каучуке, о своих планах.

Через два часа мы были в Гетари. Я остановила машину прямо у океана. Вид был великолепный. Все оттенки синего простирались от бухты внизу до горизонта. Ты спала на заднем сиденье.

– Когда я был маленьким, тут еще водились киты, – сказал Анри, выпустив облако дыма.

– Ничто не вечно, похоже.

В узкую гавань заходила лодка с рыбаками.

Анри повернулся ко мне. Взял меня за руку. Я обратила внимание, что на его безымянном пальце нет кольца. А ведь возможностей, наверное, хватало. Возраст был ему очень к лицу.

– Я всегда помнил о тебе, Палома.

Он заглянул в мои глаза. Я стиснула зубы.

– Почему ты не вернулся? – не выдержала я. – После Соединенных Штатов, после войны, ты же знал, где я!

– Ты никогда не просила меня вернуться!

Я пожала плечами. Высвободила руку. Эти детские препирательства раздражали меня. Он что, до сих пор обижается на то, что застал меня с другим? Прошло больше двадцати лет!

– Я все поставил на тебя, Палома, – внезапно сказал он, его глаза заблестели.

И глухим голосом, глядя на меня так, будто ничего вокруг не существовало, он добавил:

– И даже если иногда это причиняло боль, я ни о чем не жалею.

Он не жалеет? А я? Он хоть раз задумался о том, нужен ли он мне? И это все, что он мог мне сказать?

– Ты была моим лучшим чарльстоном. Самым удачным броском костей.

Боже, как меня бесил этот человек! Однако остановить его было невозможно.

– Но для тебя, Палома, нет ничего ценнее твоей свободы. Я сделал все, что мог, чтобы уважать ее.

Внутри меня бушевал ураган. Мне хотелось влепить ему пощечину. И сжать его в объятиях. Заорать, что без него свобода не имеет никакого вкуса. Надавать ему тумаков за все упущенное время. Боже, как я по нему соскучилась!

Я приблизила к нему свое лицо. Медленно, не отрывая от него взгляда. Наши губы соприкоснулись, но он не шелохнулся.

– Настоящая свобода, Анри, заключается в том, чтобы разделить ее с тобой.

Солнце на наших лицах. Крики чаек. Голубой запах океана.

– Не смей больше уходить, Анри! А если уйдешь, обещай, что вернешься раньше, чем через двадцать лет.

Он улыбнулся.

– Обещаю.

И он впервые поцеловал меня – бережно и очень нежно.

70

Роми регулярно писала нам. Спрашивала о тебе. Просила прислать фотографии. Благодарила тебя за рисунки.

А потом эйфория первых недель сменилась тишиной. Письма от твоей матери приходили все реже. Становились мрачнее. Звездный агент бросил ее. Она продолжала петь, но только в барах. Иногда проводила в постели по несколько дней, охваченная ужасной тоской. По ее словам, тело не подчинялось ей. Она не знала, кто она, куда идет и имеет ли это какой-то смысл. В такие моменты ее утешало только то, что маленькой Элизабет не приходится страдать из-за своей матери.

Ее слова разбивали мне сердце. Колетт отказывалась говорить об этом. Она снова и снова прокручивала в голове воспоминания об их отъезде из Америки, о первых годах в Молеоне. Что она сделала не так? Терзаемая гневом и чувством вины, она проклинала Чаплина за то, что он не помог дочери, что не дал Роми того, что не смогла дать она сама. Актер, осевший с молодой женой в Швейцарии, писал мемуары в окружении своих многочисленных детей.

Мы умоляли твою мать вернуться. Воссоединиться со своей семьей. Она могла бы петь каждый день. Ее дочь ее не забыла. Но Роми оставалась глуха к нашим просьбам.

Однажды, когда от нее долго не было вестей, Марсель отвез Колетт в Париж. Когда они подъехали к дому Роми, было уже поздно. На заднем сиденье спала маленькая девочка. Увидев тебя, твоя мама снова начнет улыбаться и, возможно, даже вернется с ними в Страну Басков. Выйдя из машины, они услышали музыку, доносившуюся из окон. Смех. На балконе целовалась парочка. Колетт узнала Роми. Она выглядела счастливой.

Колетт остановилась в нерешительности. Она никогда ни в чем не сомневалась, кроме тех случаев, когда речь шла о ее дочери. С ней она не могла подобрать нужные слова, ее проявления любви всегда были не к месту. В конце концов они поднялись. Ты все еще спала на руках у Марселя.

Увидев их, Роми растерялась. Зачем они приехали? Среди гостей есть важные люди, что они подумают? И что она будет делать с ребенком в Париже? Они что, хотят все испортить?

Она поцеловала тебя в лоб. И попросила оставить ее в покое.

Расстроенные, уставшие, Марсель и Колетт отправились домой. Может, надо просто дать ей больше времени?

Накануне твоего четвертого дня рождения твоя мать вернулась. Она вышла из машины, одетая в просторную шубу с эффектным воротником, ее огненная шевелюра была уложена в элегантный пучок. С ней приехал мужчина лет на пятнадцать старше ее, Жан-Ив Клермон. Высокий, широкоплечий, он излучал спокойствие, которое разительно отличалось от восторженности твоей матери. Она бросилась обнимать тебя. Поначалу настороженная, ты все же позволила себя поцеловать, покоренная горой игрушек, которую они привезли.

Оживленная, сияющая Роми сообщила нам о своей помолвке. Жан-Ив сделал ей предложение в Риме. Она продолжает заниматься пением, Жан-Ив говорит, что у нее талант, и на этот раз точно все получится! Да, колесо фортуны повернулось! Накануне ей позвонили и пригласили выступить на концерте в кабаре – ничего общего с теми барами, где она раньше пела, нет, это известное парижское кабаре! Сама Далида начинала там! Ее жизнь скоро изменится!

Сидя у меня на коленях, ты играла с моими бусами.

Роми болтала без умолку, охваченная эйфорией и энтузиазмом. Они переехали в большую квартиру с видом на Эйфелеву башню! Нашли няню, школу и булочную, где она будет покупать тебе на полдник шоколадные круассаны!

Потом она повернулась к тебе с ослепительной улыбкой.

– Ты ведь поедешь с мамой, правда, Лиз?

Я сжала твою маленькую ручку. Ты лежала у меня на коленях, свернувшись калачиком.

Лиз? В Париж?

Такого я и представить себе не могла. Жизнь без тебя.

Внезапно мне стало трудно дышать. Мое сердце вырвали из груди. В него вбили кол. А потом покромсали перочинным ножом.

Роми успокоилась и пригубила шампанское, с нетерпением ожидая поздравлений.

Колетт улыбнулась вежливой, слегка принужденной улыбкой. Улыбнулась, стараясь не обидеть дочь. Она поцеловала жениха и невесту – в конце концов, этот мужчина казался хорошим человеком, будет кому присматривать за Роми. Мадемуазели молча кивали, не в силах найти нужные слова.

Роми радостно бросилась тебя обнимать.

– Пойдем, надо собрать твои вещи! У тебя есть чемодан?

Я боролась со слезами, наблюдая как твоя ручка ложится в руку матери. У лестницы ты повернулась ко мне.

– Ты идешь, Палома?

Я кивнула, чувствуя комок в горле. Я подойду попозже, моя радость, начинай без меня.

Без меня.

Я задыхалась. Моя малышка, мое солнышко, как же я буду жить без тебя?

На следующее утро Люпен усадил тебя на заднее сиденье автомобиля. Ты смеялась, забавляясь звуками, которые издавал ворчливый плюшевый мишка. Дверца захлопнулась. Я помахала тебе рукой. Послала воздушный поцелуй.

Внутри меня все клокотало. Я боролась со слезами. Держись, не плачь, говорила я себе. Тебе лучше жить с мамой. Но как же мы, что будет с нами, когда мы останемся одни, без тебя?

А потом ты поняла, что мы не едем с вами. Твои глаза наполнились слезами. Ты потянулась к нам, бросилась к окну, стала с криком колотить по стеклу. Но Роми уже махала нам рукой из открытого окна. Взревел мотор, заглушив твой плач. Но не тот протяжный стон боли, что поднималась внутри меня.

71

Через некоторое время Роми пригласила нас встретить Рождество в Париже. Можешь себе представить, Лиз, какой восторг вызвало у нас это письмо! Дом мадемуазелей наполнился нашими радостными криками, Марсель начал заполнять багажник шампанским, игрушками и подарками.

Но за три дня до отъезда нам позвонил Жан-Ив. Твою мать только что поместили в психиатрическую лечебницу. В первый раз. Но не в последний.

Он заверил нас, что позаботится о тебе. Но нашу встречу лучше отложить. Врачи не рекомендовали пока навещать Роми. Ей нужен покой. Какое-то время побыть вдали от семьи. Ее тревоги взяли верх над разумом.

В промежутках между госпитализациями Роми писала мне. Присылала твои фотографии. Рассказывала о том, как ты растешь. Как идешь в первый класс. Какие стихи ты выучила. О том, что ты любишь готовить. О твоем переходе из начальной школы в среднюю.

Я же писала тебе каждую неделю. О новостях в мастерской, об овечках, о Бишенте. Посылала тебе сыр, наши эспадрильи, йо-йо, копилку, шерстяные носки.

А потом Жан-Ив умер. С этого момента болезнь полностью поглотила Роми. Ее почерк стал неразборчивым. Она присылала бессвязные письма о том, что ей угрожает смерть, что она стала жертвой заговора. Что за тобой тоже охотятся. Ты – ее сокровище, она должна тебя защитить.

Поэтому вы переехали. Она прислала нам новый адрес. Абонентский ящик. Никто не должен был знать, где вы живете. Наши письма и мольбы ничего не изменили. Роми погрузилась во мрак.

Мадемуазель Вера потратила целое состояние, чтобы разыскать тебя и твою маму. Но вы просто исчезли.

Пять лет спустя умерла мадемуазель Тереза. Мадемуазель Вера вскоре последовала за ней. Обе сестры покоятся под большим дубом у реки. Неразлучные.

Колетт оставалась с матерью до последней минуты. Всегда в движении, живая, яркая, сияющая. Потом она повстречала Луи, овдовевшего буржуа из Биаррица. Рантье с прекрасным чувством юмора, чье общество доставляло нам большое удовольствие. Они с Колетт часто отправлялись на другой конец света: любовались бабочками в Мексике, наблюдали за гориллами в Африке, катались на лыжах на Кавказе. Колетт путешествовала, чтобы забыться.

Мастерская теперь находилась в надежных руках Анжель и Шаби. Мать и сын сохранили душу этого места. Женщины по-прежнему находили здесь убежище. На несколько недель или на несколько лет.

Жизнь шла своим чередом. Как всегда.

До того дня, когда я наконец получила письмо от Роми. Последнее.

Тебе скоро должно было исполниться восемнадцать. Она просила меня позаботиться о тебе, когда ее не станет. Она больше не могла этого выносить. Не хотела быть обузой. Зная о своей болезни, но будучи не в силах с ней справиться, она сожалела, что ей не удалось стать великой певицей, любящей дочерью, хорошей матерью.

Ты обожала готовить. Она нашла кулинарную школу – самую лучшую, единственную, достойную твоего таланта. Это что-то удивительное, сказочное, великолепное! Роми всегда любила превосходную степень. Конечно, она уже и так о многом нас просила, но не согласимся ли мы помочь еще один, последний раз? Она открыла счет в банке. Сообщила в школу. Подготовила документы для поступления. Кулинария сделает тебя звездой. Которой она сама так и не стала.

Впрочем, несмотря ни на что, она взяла от жизни многое. Она крепко целует всех нас, в том числе и свою маму.

К письму была приложена фотография, на которой вы весело смеетесь у фонтана. Лето. Ее веснушки, огненные волосы. Твой взгляд. Я держала фотографию дрожащими руками. Тебе уже восемнадцать лет! И четырнадцать из них прошли вдали от нас. Вдали от моих объятий, от моих поцелуев, от моей неприкаянной любви. Лиз, я так по тебе скучала.

Поэтому я сделала то, что считала необходимым. Я продала свою мастерскую Шаби. Отложила то, что мне могло понадобиться в будущем. Не так уж много, по правде сказать. А все остальное отправила по адресу, который дала мне твоя мама. Колетт поступила так же. Люпен, Марсель и Бернадетта присоединились к нам.

Ради вас, ради тебя, Лиз, мы были готовы на все.

72

Больше мы о вас ничего не слышали. До того самого дня, когда мне попалась статья в газете.

«Лиз Клермон, любимый шеф-повар французов!»

Если бы ты только знала, как я горжусь тобой! Я благодарю небеса за долгую жизнь, которая позволила мне увидеть твой успех. Ты – будущий шеф-повар мишленовского ресторана! Звезда телеэкрана, всеобщая любимица! Хотя меня это совсем не удивляет.

Сейчас мне уже за восемьдесят. Я по-прежнему живу в доме с синими ставнями на окраине Шерота. Твоя бабушка была моей самой близкой подругой. Сестрой, которой мне так не хватало.

Она и Луи были вместе до конца своих дней. Как и Бернадетта с Марселем. А Люпен так и не оставил Веру. Каждый день он медитировал на своей скамейке, глядя на речку и горы вдали. Внимал движениям природы, слушал звезды. Я часто думаю о нем. Мне кажется, я слышу его смех сейчас, когда заканчиваю это письмо. Жизнь иногда делает странные повороты, чтобы в итоге привести нас к главному.

И, конечно же, Анри. Он до конца жизни оставался предпринимателем, бесконечно любознательным, всегда в погоне за новыми идеями, обожаемый своими работниками. Поддавшись внезапному порыву, я сделала ему предложение в его семидесятый день рождения. Музыканты играли классику чарльстона, и я увидела в этом знак. Использовать подвернувшийся случай иногда лучше, чем долго выбирать подходящий момент.

Сейчас, когда я пишу это письмо, я снова вижу перед собой ту маленькую девочку со звонким смехом, какой ты когда-то была. Хотя, если я не ошибаюсь в своих подсчетах, тебе сейчас должно быть около сорока. Я надеюсь, что, прочитав это письмо, ты поймешь, что твоя семья состояла не только из Роми. Твоя мама любила тебя. Любила очень сильно, очень глубоко. Несмотря на свои тревоги, на терзавших ее демонов. Что же касается меня, Колетт, мадемуазелей и всех остальных, мы никогда не забывали тебя. За все эти годы не проходило и дня, чтобы я не думала о тебе. Я не твоя бабушка. Меня нет ни в одном из твоих фотоальбомов. Может быть, даже ни в одном из твоих воспоминаний. Но мне хочется верить, что я была для тебя чем-то намного большим. Настоящая семья – та, которую мы выбираем сами.

Иногда, глядя на Пиренеи, я вспоминаю бедную испанскую девочку, какой я была. Не очень красивую, но полную больших мечтаний. Мастерская изменила мою жизнь и жизнь многих женщин. Мне хочется верить, что история, которую я здесь обрисовала, повлияет и на твою жизнь тоже. Однажды я уйду с мыслью, что все это того стоило.

Не думаю, что такой женщине, как ты, есть дело до старухи восьмидесяти лет, которой я стала. Но если тебе когда-нибудь понадобится компания пожилой дамы, которая любит шить эспадрильи и пить шампанское, можешь на меня рассчитывать.

Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

К читателям, несколько слов перед тем, как откланяться

Моя бабушка по материнской линии родом из Беарна. Именно благодаря ей я открыла для себя Молеон. Теперь я приезжаю сюда на лето с детьми, чтобы насладиться ароматами горных пастбищ и радушием местных жителей. Здесь, в самом сердце провинции Суль, сосредоточено множество мастерских по производству эспадрилий. Одна из них привлекла мое внимание. Во-первых, своим названием: Don Quichosse![5] А во-вторых, своей высокой репутацией: эта маленькая мастерская вручную выполняет заказы для известнейших домов моды, покорив их красотой и качеством своих моделей.

Филип, владелец этой мастерской, регулярно проводит экскурсии. Он познакомил меня с процессом производства. Плетенка. Подошва. Носок и пятка. Я несколько раз приходила туда с карандашом и блокнотом. Была внимательна и любопытна, задавала вопросы швеям. Наблюдала за их работой. Слушала их рассказы. Так, мало-помалу, я познакомилась с историей ласточек – испанок, которые много лет назад нелегально отправлялись во Францию, чтобы собрать себе приданое. Это были совсем юные, иногда даже двенадцатилетние девушки. Некоторые из них сгинули в горах, не добравшись до цели. Другие так и не вернулись обратно в Испанию. У многих басков среди предков есть такие швеи. Как ни странно, мало кто знает их историю.

С помощью местных жителей, влюбленных в свою землю и ее традиции, мне удалось получить некоторые сведения и фотографии. Я прошла дорогой ласточек. Посетила те самые деревни. Представила себе их повседневную жизнь.

Так появилась Роза.

А потом, в один прекрасный вечер, произошел незапланированный поворот сюжета, и молодая испанка познакомилась с мадемуазелями. Я представила себе этих парижанок, их роскошь, их свободу. Как они оказались в моем романе? Кто их сюда пригласил? Пришлось провести небольшое исследование. Я полистала книги, просмотрела фотографии. Платья. Интерьеры. И вдруг мне попался адрес одного особняка. Невероятно! Оказывается, прямо на моей улице, всего в нескольких метрах от моего дома когда-то жила одна из самых знаменитых куртизанок веселого Парижа.

Совпадение? Я так не думаю. Похоже, эти женщины хотели завладеть моим пером. Рассказать мне свою историю. Еще раз поднять бокалы с шампанским. У меня нет в этом никаких сомнений.

Следует признать, дорогие друзья, что писателям в их замечательном деле подвластно далеко не все. Поэтому я сердечно благодарю ласточек и кокоток за то, что они решили заглянуть на эти страницы. Воплощение в жизнь их воспоминаний доставило мне огромную радость. От швейных фабрик Молеона до фривольного, скандального Парижа периода Belle Époque.

В этом романе упоминаются некоторые исторические персонажи и факты.

Прежде всего это, конечно же, ласточки. Их путь перекликается с теми крутыми маршрутами, по которым двигаются мигранты наших дней. Узнать больше об этих женщинах можно в прекрасной книге Вероники Иншоспе[6] «Воспоминания ласточек» (Mémoire d'Hirondelles). Эти свидетельства поистине бесценны.

Кроме того, мы встречаем здесь Чарли Чаплина, который попал в заголовки газет, приехав в Тардец на фестиваль, устроенный д'Арампе. В этих газетах нет упоминаний об Эмильене, Колетт или кухарке, влюбленной в шофера, но сам ужин действительно имел место.

История «Патогас», гордости Молеона, также легко читается между строк. За образом Анри скрывается гениальный предприниматель Рене Элисабид.

И, наконец, мадемуазели – это дань памяти кокоткам, лореткам, дамам полусвета и прочим приверженкам свободной любви начала ХХ века, таким как Лиана де Пужи, Эмильена д'Алансон, Вальтесс де Ла Бинь и многие другие.

А вот месье Диор, к сожалению, не оставил никаких следов пребывания в Молеоне. Однако мне понравилась идея устроить ему вымышленную поездку в Мастерскую Ласточек. Что касается Розы, то она заимствует некоторые черты и высказывания у Габриэль Шанель («Забирайте мои идеи, у меня будут новые!»).

Надеюсь, это небольшое путешествие в Страну Басков пробудило в вас желание познакомиться с ее традициями, наследием и ремеслами. Франция исключительно разнообразна, а ее регионы обладают живой душой. Суль не исключение. Этим стоит гордиться.

Несколько благодарностей.

Филипу за его теплый прием, его творческие идеи, его страсть и поддержку. Луизе, которую каким-то ветром занесло из Бретани, чтобы без устали отвечать на все мои вопросы, какими бы абсурдными они ни были. Спасибо ей за терпение и жизнерадостность. Друзья, если ваше сердце и ваши ноги позовут вас в путь, загляните в Молеон и его маленькую мастерскую эспадрилий. Там вас ждут традиции с учетом современных тенденций и любовь к хорошо выполненной работе. До встречи в мастерской Don Quichosse!

Когда я пишу, меня нередко охватывают сомнения. Хорошо, что в особо ненастные дни я могу рассчитывать на своих близких – искренних и чутких. Без них этого романа не было бы.

Спасибо Карине, которая умеет зажечь свет в темноте. Виконт Городской гуляка многим ей обязан. Спасибо Клер, поставившей свою чуткость на службу литературе, причем не только в ее подкастах. Спасибо Маэль, незаменимой фее, которая следит за моими словами и всегда вступается за кошек. Мике за наше искреннее и мистическое общение. Сандрин и Реми, которых я с нетерпением жду каждые выходные. Всей команде издательства Albin Michel, которая ежедневно поддерживает меня.

Спасибо книготорговцам, которые с энтузиазмом встретили мое появление на своих книжных полках. Спасибо читателям за встречи, обсуждения, советы – благодаря этому мы можем слышать новые голоса.

Спасибо книжным блогерам (Жужу, Франсуа, Фанни, Мире, Дельфине, Орели, Агате и многим другим), которые своим энтузиазмом, вдумчивыми рецензиями и заразительной любовью к книгам помогают вдохнуть жизнь в современную литературу.

Спасибо моей семье, и в особенности тете Паскаль, за радушный прием в Шероте. Эта книга написана во многом благодаря ей. Благодарность моей прабабушке, которая вдохновила меня на рассказ о красивых и мужественных участницах Сопротивления. Спасибо моей маме, которая прошла со мной по дороге ласточек. Этот роман посвящен ей. В ней есть что-то от мадемуазелей и их яркого обаяния.

Спасибо, наконец, моему Анри. Ум, деликатность, романтизм – это все он. Спасибо, что веришь за двоих. За то, что заботишься о семье, пока я произношу тосты в разных концах Франции. Я благодарна звездам, которые указали тебе путь ко мне.

Миллион поцелуев двум моим солнышкам, которые терпеливо ездили со мной по всей стране, пока я писала эту книгу – от мастерской по изготовлению эспадрилий до скамеек парка Монсо. Наши вечерние объятия вдохновили меня на самые нежные сцены в этом романе. Я вас очень люблю.

И, наконец, спасибо читателям. Не проходит и дня, чтобы я не находила в ваших словах поддержку и новый импульс, отметающие мои сомнения. Я с нетерпением жду новых приключений, которые смогу разделить с вами.

Надеюсь, что эта книга вызовет у вас желание пить шампанское, танцевать свинг и любить прямо сейчас. Подумайте о тех забытых историей женщинах, которым мы так многим обязаны.

Анн-Гаэль

aghuon.auteur@gmail.com

Рекомендуем книги по теме

Сердце Аделаиды

Хлоя Делом

Наблюдатель

Франческа Рис

Я должна кое-что тебе сказать

Кароль Фив

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Сноски

1

Бедный район города. – Здесь и далее прим. пер.

2

«Кокотки» – от французского слова cocotte, курочка.

3

Типичное баскское блюдо из обжаренных перца, лука, чеснока и помидоров.

4

От французского словосочетания pâte au gaz, «паста на газе».

5

Don Quichosse: игра слов по-французски – «Дон, который обувает».

6

Издательство Uhaitza & Ikherzaleak, 2001.

Content

Анн-Гаэль Юон
Палома

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

К читателям, несколько слов перед тем, как откланяться

Рекомендуем книги по теме

Сноски