Алексей Киселёв

Николай Пирогов. Страницы жизни великого хирурга

© Текст А. С. Киселёв, 2017

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Николай Иванович Пирогов (1810–1881)

Предисловие

С далеких времен, уходящих в седую старину, когда, по одной из версий нашей истории, в Россию были призваны варяги, всех приглашаемых на новое место энергичных и незаурядных людей стало принято называть «варягами». История утверждает, что позвали варягов потому, что в нашем «Доме» не было порядка. «Земля как есть, обильна / Порядка только нет» – так писал в своей известной балладе, посвященной истории государства Российского, А. К. Толстой еще в середине XIX века [1]. Сделав свое многотрудное и полезное дело, хотя и не завершив его, варяги ушли, но память о них осталась. Она осталась, так как их приход, их мощная и результативная деятельность оказались полезными и плодотворными, несмотря на инертность, а иногда и сопротивление окружавших их современников.

Таким «варягом» для Санкт-Петербургской Императорской медико-хирургической академии стал великий русский хирург Николай Иванович Пирогов.

Н. И. Пирогов – коренной москвич, окончивший медицинский факультет Московского университета. Незадолго до смерти он был удостоен звания почетного гражданина Москвы. Однако прославился Пирогов и стал знаменитым прежде всего как профессор Санкт-Петербургской медико-хирургической академии.

К столетнему юбилею Военно-медицинской (Медико-хирургической) академии, отмечавшемуся в 1898 г., участку Выборгской набережной Невы, на который выходят фасады корпусов бывшего Клинического госпиталя, по ходатайству конференции академии перед городской управой было присвоено имя Пирогова. В академии находятся несколько выдающихся скульптурных и живописных портретов Пирогова. Имеется и много других памятных знаков, связанных с именем Пирогова. Его имя в академии является одним из наиболее почитаемых. Между тем годы работы Пирогова в академии (1841–1856) были далеко не безоблачными, и наряду с его выдающимися успехами и общественным признанием ему пришлось пережить и немало горьких минут.

Исключительно плодотворная деятельность Н. И. Пирогова в Медико-хирургической академии прославила не только его как ученого и хирурга, но и саму академию, а его жизненный подвиг оказался настоящим катализатором научного прогресса медицины, стал ярким примером для всех последующих поколений русских врачей.

Приход Пирогова в академию был не случаен. Ему предшествовали серьезные события, произошедшие в этом учреждении и потребовавшие вмешательства правительства для проведения коренной перестройки академии и приглашения на должности профессоров новых людей, не являвшихся ее воспитанниками.

В конце 30-х годов XIX века, по словам одного из историков пироговского времени Ю. Г. Малиса, из всего состава академических профессоров можно было назвать лишь два-три имени. Остальные принадлежали к тем профессорам, которые, по выражению Гейне, «не имели никакого имени». В академии царила долголетняя идиллия, почти все члены конференции академии были ее воспитанниками. Различие между ними было только в том, что одни были наставниками других [2]. Но что касается хирургической среды, то там, как отмечал В. А. Оппель, когда «Пирогов входил в академию… в полном расцвете сил работали и Х. Х. Саломон и И. В. Буяльский» [3]. А эти хирурги, особенно Буяльский, оставили заметный след в развитии русской хирургии.

Не все благополучно было и в студенческой среде (так тогда назывались курсанты и слушатели академии). Леность и плохое посещение лекций были обычным явлением. Весьма распространенным пороком было и «обращение в пьянство» и неразрывно связанное с ним «буянство» различного рода. Это наблюдалось на улицах, в общежитии и даже в клиниках [4]. Чтобы как-то повысить дисциплину среди студентов академии, ее президент Я. В. Виллие в 1830 г. учредил в каждом классе (курсе) обязанности надзирающих за товарищами старших студентов – Seniores, к которым допускались только лучшие по своим нравственным качествам и успехам [5]. Апогеем распущенности студентов академии явился дерзкий поступок студента-фармацевта из поляков, Ивана Сочинского. Это случилось 10 сентября 1838 г. на обычном заседании конференции академии. Со словами «Варвар, ты обреченная моя жертва» Сочинский с ножом бросился на профессора химии С. Я. Нечаева, который регулярно ставил студенту неудовлетворительные оценки. Увидев перед собой поднятый нож, почтенный профессор стал защищаться креслом, а его сосед профессор-терапевт О. Ф. Калинский схватил Сочинского за руку. Ударом ножа Калинский был ранен в живот. Ранены были еще несколько человек, пытавшиеся усмирить студента.

Сочинского сурово наказали. По приговору суда его – в присутствии студентов и профессоров академии – прогнали сквозь строй, где ему было нанесено 1000 ударов шпицрутенами. После этой экзекуции он скончался [6].

Император Николай I решил наказать не только студента, но и саму академию. Высочайшим указом Правительствующему Сенату 27 ноября 1838 г. Санкт-Петербургская Императорская медико-хирургическая академия была подчинена военному министерству, по департаменту военных поселений [7].

Переход академии из Министерства внутренних дел в военное в указе был дипломатично объяснен тем, что учреждение это, собственно, предназначено для снабжения медицинскими чинами армии и флота. Ближайшее начальство над академией, с подчинением ее военному министерству по департаменту военных поселений, было вверено директору департамента генерал-лейтенанту и генерал-адъютанту графу П. А. Клейнмихелю, сподвижнику графа А. А. Аракчеева.

Карательная мера, примененная к Медико-хирургической академии, оказалась, что бывает редко, благодетельной. Клейнмихель в основу задуманного им преобразования положил одну весьма здравую мысль. Он решил заместить все вакантные должности и вновь открывающиеся кафедры новыми для академии людьми – профессорами, получившими образование в университетах. «Подсказал ли кто Клейнмихелю эту мысль, или она сама, как Минерва из головы Юпитера, вышла в полном вооружении из головы могущественного визиря – это осталось мне неизвестным. Только в скором времени в Конференцию вместо одного профессора, получившего университетское образование, явились целых восемь, и это я считаю важной заслугой Клейнмихеля. Без него академия и до сих пор, может быть, считала бы вредным для себя доступ чужаков в состав Конференции», – пишет Пирогов в своем «Дневнике старого врача» [8].

Не только Клейнмихель, опекавший по служебному положению академию, но и военный министр князь А. И. Чернышев способствовали тому, что академия смогла получить в свою среду многих известных профессоров из русских университетов. Неудивительно, что, как пишет Ю. Г. Малис, «профессора-аборигены» встретили «профессоров-варягов» далеко не с распростертыми объятиями.

На вновь открытые кафедры были приглашены профессора из российских университетов. Первыми среди них были К. К. Зейдлиц, К. М. Бэр, П. А. Дубовицкий и Н. И. Пирогов. Все они своей деятельностью оставили яркий след в академии.

Глава первая. Москва. Детство, отрочество, университет (1810–1828)

Детские годы, училище Кряжева

Страницы жизни выдающегося человека, каким является Николай Иванович Пирогов, будут, очевидно, неполны, если мы ограничимся рассмотрением только одних трудов и достижений, обессмертивших его имя, тех страданий и препятствий, которые ему пришлось преодолевать, и при этом упустим из виду детские и юношеские годы, посчитав их малозначащими и неинтересными. Между тем именно в эти годы, в кругу семьи и близких знакомых, когда происходит воспитание ребенка, закладываются главные черты характера человека, слагающиеся из отдельных поступков и привычек, возникающих еще в раннем детстве. Им сопутствуют различные, нередко случайные обстоятельства, без которых не обходится ни одна жизнь. Все это помогает понять формирование особенностей характера личности, определяющих ее судьбу. Старинная китайская поговорка, с которой не поспоришь, пророчит: «Посеешь поступок – пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу».

Справедливость этой народной мудрости подтверждает вся жизнь великого хирурга, и мы приступим к ее рассмотрению с самого начала.

* * *

Николай Иванович Пирогов родился 13 ноября 1810 г. в Москве в многодетной семье казначея московского провиантского депо Ивана Ивановича Пирогова. Его мать Елизавета Ивановна полностью отдавала себя воспитанию детей, которых было 14. Николай Иванович стал 13-м ребенком и оказался фактически самым младшим, так как последний мальчик умер вскоре после рождения. Во время детства Николая Ивановича осталось только шесть детей: трое сыновей и столько же дочерей. Из этих шестерых умер еще один, не достигший пятнадцатилетнего возраста, – его брат Амос, с которым он был очень близок. Будучи самым младшим и последним по счету из детей, маленький Николай пользовался вниманием со стороны всех домочадцев.

Давно замечено, что в семьях, где царят любовь и уважение к детям, чаще вырастают счастливые и отзывчивые люди, полезные для общества. В семье Пироговых дети воспитывались окруженные любовью и вниманием родителей. В доме была благоразумная строгость, чистота, порядок, уют домашней жизни, взаимное уважение между членами семьи, наконец, царившее в доме трудолюбие оказывали исключительно благотворное влияние на психику ребенка.

Отец был отличным семьянином, внимательным к своим детям, часто делал им подарки, дарил книги, расширяющие их кругозор. Николай Иванович, вспоминая с любовью свою мать, пишет, как он любовался ее цветастым платьем, ее светлыми локонами, выглядывавшими из-под красивого чепца. Он считал ее красавицей, гордился мамой и с жаром целовал ее тонкие руки, вязавшие для него чулки. Эту любовь к матери Николай Иванович сохранил до конца своих дней.

Благотворное влияние оказывали на мальчика няня Катерина Михайловна и служанка Прасковья Кирилловна. Няня, солдатская вдова из крепостных, рано лишившаяся мужа, поступила в дом Пироговых еще в молодости. Она имела удивительно мягкий характер. Николай Иванович вспоминает, что не слышал от нее ни одного бранного слова. Она всегда с любовью и ласкою умела остановить упрямство и шалость ребенка. Мораль ее была самая простая и всегда трогательная, потому что выходила из любящей души: «Бог не велит так делать, не делай этого, грешно!» – и ничего более. Прасковья Кирилловна, крепостная служанка матери, была плотная, коренастая женщина, с толстыми, красными, как гусиные лапы, руками. Ее лицо было истыкано оспой и усеяно веснушками. Она была настоящей народной сказительницей, и ее сказки мальчик слушал с наслаждением, вплоть до поступления в университет. Эти сказки, которые она рассказывала ему по вечерам перед сном, оказывали на него большое воздействие и с раннего детства воспитывали любовь к родному языку. В последующем, когда Пирогов приехал на рождественские каникулы к матери в Москву из Дерпта, пробыв 4 года в Прибалтийском свободном крае, где было отменено крепостное право, он настоял у матери отпустить этих женщин на волю. Но оказалось, что у матери не было документов на крепость и она сама боялась попасть под суд. С молодой няней, красивой женщиной, все вышло благополучно, она вышла замуж без всяких документов. Прасковья Кирилловна получила вольную только в Петербурге, когда Пирогов, уже профессор Медико-хирургической академии, добился ее освобождения, как он пишет в своих воспоминаниях, «с помощью 25 рублей, преподнесенных квартальному надзирателю».

Николай Иванович отзывался с осуждением о тех русских дворянских семьях, где первым языком детей был иностранный, обычно французский. Живя в России, они с детства разговаривали не на родном языке, при этом ребенок часто думал также не по-русски. Какая же после этого у ребенка могла развиться любовь к своему отечеству?!

Сестры были гораздо старше Николая, они любили младшего брата и охотно принимали участие в его воспитании. Старший брат Петр был уже на службе, средний брат Амос, с которым тесно дружил Николай, был старше его на несколько лет.

Семья жила в достатке. Отец сверх порядочного жалованья по казначейству имел доход и от ведения частных дел, получая приглашения как хороший законовед. Дом их был просторный и веселый, имел небольшой сад и цветник. Позже, когда Николай Иванович вышел в отставку и приобрел имение «Вишня», он разбил прекрасный сад и цветник, к которым привык с раннего детства. Во время пожара Москвы в 1812 г. их дом сгорел, и после возвращения семьи его пришлось заново отстраивать.

Мальчик начал читать почти самоучкой с 6 лет, пользуясь помощью сестер и брата Амоса. У него была иллюстрированная азбука, подаренная отцом. В этой азбуке каждой букве сопутствовали картинки, посвященные недавним событиям 1812 г. Это были карикатуры на французских захватчиков с соответствующими подписями. Так, первая буква «А» представляла глухого мужика и бегущих от него в беспорядке французских солдат и имела такую подпись:

Ась право глух, Мусье, что мучить старика,

Коль надобно чего, спросите казака.

Буква «Б» иллюстрировалась Наполеоном, скачущим в санях вместе с Даву и Понятовским на запятках, и была такая надпись:

Беда, гони скорей с грабителем московским,

Чтоб в сети не попасть с Даву и Понятовским.

Букве «В» сопутствовала картинка, на которой французские солдаты раздирают на части пойманную ворону и один из них, изнуренный голодом, держит лапку, а другой, валяясь на земле, лижет пустой котелок. Ей сопутствовала такая подпись:

Ворона так вкусна, нельзя ли ножку дать,

А мне из котелка хоть жижи полизать.

Тогда же в народе появилась целая россыпь новых слов, представляющих собой презрительные клички оккупантов, которые возникли в этот период русской истории: шаромыжник, шваль, шантрапа… Первые две клички связаны с проявлением презрения к оборванным и голодным «завоевателям мира». Так, cher ami, означающее по-французски «дорогой друг», было обращением отступающих голодных солдат, просящих что-либо съестного у крестьян, оно превратилось затем в шаромыжник, а cheval, по-французски «лошадь» (крестьяне говорили, французы падшую конину едят), превратилось в шваль. Происхождение слова шантрапа связано с несколько более поздним временем. Этим словом мы обязаны тем русским, которые брали к себе на службу плененных французов. Когда те, став гувернерами, учителями и руководителями крестьянских театров, отбирали, например, певцов в помещичий хор, то, прослушав бесперспективного кандидата, махали рукой и выносили вердикт: «Chantra pas», что означало «к пению не годен». Выражение стало расхожим, определяющим никчемность человека, пустого, ненадежного, проходимца, а далее стало собирательным для негодяев и всякого сброда.

Одним словом, исторический контакт двух великих наций оставил в русской народной филологии свои неистребимые следы.

Детство Николая Ивановича было наполнено переживаниями этого великого события в русской истории. Победа русского народа над французами развила и укрепила в мальчике любовь к своей отчизне. Он с восхищением слушал рассказы о недавней войне, и в нем зарождалась гордость за свое отечество.

Комментируя этот период своей жизни, Николай Иванович в своем «Дневнике старого врача» заметил, что в дальнейшем, когда ему пришлось долгие годы своей жизни (в период с 17 до 30 лет) находиться в окружении чуждой ему народности, жить, учиться и учить, он не потерял привязанности и любви к своей отчизне, хотя потерять ее в ту пору, как он полагает, было легко: «Жилось в отчизне не очень весело и не так привольно, как хотелось бы жить в 20 лет» [9]. И он объясняет это своим воспитанием в детские годы, которые были наполнены гордостью великой победы русского народа над пришедшей в Россию наполеоновской армией. «Не родись я в эпоху русской славы и искреннего народного патриотизма, какой были годы моего детства, едва ли из меня вышел космополит. Я так думаю потому, что у меня очень рано развилась вместе с глубоким сочувствием к родине какая-то непреодолимая брезгливость к национальному хвастовству, ухарству и шовинизму» [10].

Азбука развила у Николая Ивановича не только любовь к отчизне, но и интерес к чтению, который у него возрастал с каждой новой прочитанной книжкой. Заметив эту многообещающую черту младшего сына, отец стал приносить ему новые книги, развивавшие его любознательность. Чтение детских книг стало для Николая Ивановича истинным наслаждением. Мальчик с нетерпением ожидал очередного книжного подарка от отца. Появляются и прочитываются одна за другой масса книг, которые показывают, что в начале XIX века в России уделялось значительное внимание развитию детей. Вот названия только некоторых книг, прочитанных Пироговым в детстве: «Зрелище вселенной», «Золотое зеркало для детей», «Детский вертоград», «Детский магнит», басни Эзопа и индийского философа Пильпая. Все они были с картинками, читались и перечитывались по нескольку раз, и, как вспоминал Николай Иванович, читались с аппетитом, как лакомство. Далее пошло «Детское чтение» Карамзина в 12 книгах, которое очень занимало мальчика.

Русский Геродот, оказывается, писал историю не только для взрослых, но и для детей!

Все эти исторические сюжеты, ярко описанные Карамзиным, остро воспринимались детской памятью и прочно закладывались на всю жизнь. Николай Иванович вспоминал, что прочитанное не изгладилось из памяти и в его преклонные годы.

Эта возникшая в детстве страсть к чтению книг, к познанию нового стала со временем его постоянной и довлеющей привычкой. Детство до 13–14 лет, как говорил потом Николай Иванович, оставило о себе самые приятные воспоминания.

Среди знакомых, часто посещавших дом Пироговых, был лекарь Московского воспитательного дома Григорий Михайлович Березкин, бывший большим знатоком лекарственных трав. Он смог заинтересовать ими смышленого и любознательного мальчика и увлечь его собирать полезные растения в пригороде Москвы, а затем составлять гербарий. Нельзя не напомнить, что Московский воспитательный дом, где служил Березкин, а затем и такой же Петербургский на Мойке, ставший со временем известным в нашей стране Педагогическим университетом, были учреждены еще в екатерининские времена по инициативе одного из видных деятелей русской культуры И. И. Бецкого[1].

Доктор Березкин очень хорошо читал басни Крылова, которые, как пишет Николай Иванович, тогда были в ходу. Детей еще не заставляли их заучивать, однако мальчик по собственной инициативе со слов выучил наизусть несколько басен – «Квартет», «Демьянову уху» и «Тришкин кафтан». Тогда же он познакомился и с поэзией Жуковского. Его романтические баллады «Людмила» и «Светлана» Николай декламировал к большому удовольствию домашних слушателей, читал их с пафосом и с различными жестами.

Другим знакомым семьи Пироговых, посещавшим их дом, был старик-оспопрививатель Андрей Михайлович Клаус, который делал прививки от оспы всем членам их семьи. До Москвы Клаус жил в Уфе, был городским акушером и, между прочим, лечил мать известного русского писателя С. Т. Аксакова, автора «Семейной хроники». Андрей Михайлович рассказывал детям различные случаи из своей жизни, внушал им правила гигиены. Тогда же Николай Иванович впервые познакомился с микроскопом. Это был маленький карманный микроскоп, который доктор всегда носил с собой. Он с удовольствием показывал детям различные микроживности, которые плавали в капле воды.

Первый домашний учитель был приглашен к Николаю на девятом году жизни. Время его появления мальчику запомнилось, так как оно совпало с рождением в Москве будущего государя Александра II и связанным с этим событием посещением вместе с родителями Троице-Сергиевой лавры. Семья Пироговых была глубоко верующей, почитавшей императора, она жила по знаменитой церковной заповеди: «Бога бойтеся[2], царя чтите». Это назидание можно было нередко видеть на стенах многих церковных храмов, которых в Москве было «сорок сороков».

Учитель, молодой красивый человек, был студентом Московского университета. С ним Николай начал изучать латинскую грамоту. Студент любил сочинять стихотворные приветствия, одно из которых, посвященное отцу, заставил Николая выучить.

Вторым учителем был низенький, невзрачного вида студент, но учился он не в университете, а в Московской медико-хирургической академии, которая была основана одновременно с Петербургской, но в 1840-х годах расформирована. Николай удивил его, как студента-медика, своим знанием латинской грамматики. Поэтому уже на другой день он принес латинскую хрестоматию Кошанского и заставил Николая делать из нее переводы. Этот второй учитель был большим любителем поэзии, и при нем Николай выучил многие стихотворения Жуковского. Больше всего он полюбил героическую поэму Жуковского «Певец во стане Русских воинов», написанную поэтом в 1812 г. Мальчика вдохновляли и захватывали дух особенно такие возвышенные строки из поэмы, как:

И честь вам, падшие друзья! Ликуйте в гордой сени…

«От них учитесь умирать!» – Так скажут внукам деды.

Из детских забав и игр у Николая Ивановича остались в памяти две главные – игра в войну (любимая забава в период его обучения в школе) и игра в лекаря, как бы предвосхитившая его будущую судьбу.

Все началось с того, что к его брату Амосу, долго болевшему ревматизмом, был приглашен профессор Ефрем Осипович Мухин. Николай Иванович вспоминал, с каким благоговением приготовлялись все домашние к визиту знаменитого московского доктора. Вся эта внешняя обстановка, царившая в доме, приготовление, ожидание, приезд кареты, запряженной четверкой лошадей, с лакеем в ливрее на запятках кареты, величественный вид знаменитой личности произвели неизгладимое впечатление на мальчика. Он внимательно смотрел на поведение доктора у постели больного. Но решающее впечатление на Николая и все семейство произвело быстрое выздоровление брата. До этого ребенка лечили пять или шесть врачей, однако болезнь прогрессировала и ежедневно были слышны стоны из комнаты больного. После посещения профессора не прошло и нескольких дней, как брат стал поправляться. Все домашние были поражены таким благоприятным исходом, который воспринимался как волшебство. В доме много толковали о чудодействии Мухина, назначившего после осмотра мальчика серные ванны с сассапарельным корнем[3].

После счастливого излечения брата Николай однажды попросил кого-то из домашних лечь в кровать, а сам, приняв вид и осанку доктора, важно подошел к мнимобольному, пощупал пульс, посмотрел на язык, дал какой-то совет и, попрощавшись, с важным видом вышел из комнаты. После этого Николай неоднократно разыгрывал роль доктора.

Этот яркий пример – одно из тех случайных обстоятельств, которые могут уже в раннем детстве решительно повлиять на дальнейший жизненный путь человека. И, подтверждая это, Николай Иванович в своих воспоминаниях пишет: «Не знаю, получил ли бы я такую охоту играть в лекаря, если бы вместо весьма быстрого выздоровления брат мой умер. Но счастливый успех, сопровождаемый эффектной обстановкой, возбудил в ребенке глубокое уважение к искусству, и я с этим уважением именно к искусству начал впоследствии уважать и науку» [11].

Игра в лекаря так полюбилась Николаю, что он не мог с ней расстаться, даже поступив в университет. Как-то увидев на первом курсе камнесечение мочевого пузыря, он решил продемонстрировать эту операцию и повеселить знакомых молодых людей, собравшихся в гостях на святках. Для этого Николай достал где-то бычий пузырь и положил в него кусок мела. Товарища, который согласился участвовать в этом представлении, он попросил лечь на стол и поместил между бедрами этот пузырь. Затем, к всеобщему удовольствию, он быстро извлек из него кусок мела с соблюдением всех правил, предписанных Цельсом: tuto, cito et jucunde[4].

Пройдут годы, и эту операцию Николаю Ивановичу придется продемонстрировать в Дерпте, уже на больном мальчике. Он проведет ее с блеском. С успехом будут сделаны и другие операции, которые позволят коллегам смотреть на Пирогова как на блестящего и умелого оператора.

* * *

Родители, особенно мать, пишет в воспоминаниях Николай Иванович, имели своеобразное представление о воспитании и обучении детей. Так, мать считала, что если воспитание необходимо всем, то обучение наукам необходимо только сыновьям и вредно для дочерей, полагая, что девочки не должны были по образованию стоять выше матери. Впоследствии она об этом горько сожалела.

Гимназии в Москве в то время не пользовались хорошей репутацией, и родители, желая дать мальчикам хорошее образование, не пожалели своих средств, в то время уже довольно ограниченных, и отдали детей в одно из лучших в Москве частных училищ Василия Степановича Кряжева. Оно называлось «Своекоштное отечественное училище для детей благородного звания» и находилось недалеко от дома Пироговых. Николаю к этому времени исполнилось 12 лет. В училище были талантливые преподаватели, имена которых Николай Иванович запомнил на всю жизнь. Здесь уделялось достаточное внимание языкам, истории, географии и математике. Иностранные языки преподавал сам Кряжев, знавший несколько европейских языков. Он издал учебники, по которым учились дети. Русский язык и литературу преподавал кандидат Московского университета Войцехович, который смог привить детям любовь к слову. Николай Иванович вспоминает: «Слово с самых ранних лет оказывало на меня, как и на большую часть детей, сильное влияние; я уверен даже, что сохранившимся во мне до сих пор впечатлениям я гораздо более обязан слову, чем чувствам. Поэтому немудрено, что я сохраняю почти в целости воспоминания об уроках русского языка нашего школьного учителя Войцеховича; у него я, ребенок 12 лет, занимался разбором од Державина, басен Крылова, Дмитриева, Хемницера, разных стихотворений Жуковского, Гнедича, Мерзлякова. О Пушкине в школах того времени, как видно, говорить не позволялось». Николай Иванович с гордостью вспоминает: «Я был, судя по отличным отметкам, которые он (Войцеховский. – А.К.) мне всегда ставил в классном журнале на уроке, лучшим из его учеников»[12].

Все это очень напоминает знаменитый Царскосельский лицей и свидетельствует, что близкое к нему достойное образование в России давалось и в других учебных заведениях.

Во время двухлетнего школьного учения (которое должно было продолжаться шесть лет) в семействе Пироговых стряслось несколько бед.

Сначала умерла после родов старшая замужняя сестра, через год скончался от кори брат Амос, с которым Николай обучался в училище Кряжева. Другой старший брат – Петр, проиграв в карты все свои сбережения, запустил службу и должен был уволиться. Одновременно он, как вспоминал Николай Иванович, женился на какой-то невзрачной особе без позволения отца. Кутежи, мотовство и растрата казенных денег старшим братом стоили отцу немалых средств и забот. И в это же самое время случилась еще одна беда, вконец разорившая их дом и приведшая отца в могилу. Одним словом, как говорится в известной русской поговорке, – «пришла беда, отворяй ворота».

Одному из комиссионеров, подчиненному отца, он, по приказу свыше, выдал тридцать тысяч рублей для срочной отправки на Кавказ. Однако комиссионер отправился не на Кавказ, а в «бега». Розыски его ни к чему не привели. Деньги были выданы Иваном Ивановичем как ответственным казначеем, и поэтому вся ответственность была возложена на него, тем более что при выдаче денег не были соблюдены какие-то формальности. Иван Иванович, сбережениям которого накануне нанес удар старший сын, должен был возместить утраченную сумму. Для этого пришлось описывать все имение и все наличное в казну, включая дом, мебель, платье. Николай Иванович на склоне лет не забыл, как мать и сестры плакали, укладывая в сундуки разный скарб. Он пишет, что после этой катастрофы отец вышел в отставку, занялся исключительно частными делами, но прежняя энергия уже не возвращалась; пришлось войти в долги, и в перспективе открывалась бедность; средств на его образование хватало с трудом.

В семье вводится строгая экономия, начинают считаться копейки, продаются оставшиеся неописанными вещи. Как ни любила семья Николая, но из-за отсутствия денег его после двухлетнего обучения забирают из пансиона Кряжева.

Переживая за дальнейшую судьбу сына, который имел очень хорошие отзывы от учителей пансиона, отец решил обратиться за советом к упоминавшемуся выше профессору Московского университета Ефрему Осиповичу Мухину – «уже поставившему одного сына на ноги, авось поможет и другому».

«Непременно предопределено было Е. О. Мухину повлиять очень рано на мою судьбу. В глазах моей семьи он был посланником неба; в глазах десятилетнего ребенка, каким я был в 20-х годах нашего века, он был благодетельным волшебником, чудесно исцелившим лютые муки брата. Родилось желание подражать; надивившись на доктора Мухина, начал играть в лекаря; когда же мне минуло 14 лет, Мухин, профессор, советует отцу послать меня прямо в университет, покровительствует на испытании» [13].

Ефрем Осипович принял Ивана Ивановича очень радушно, внимательно выслушал и настоятельно рекомендовал готовить способного мальчика к поступлению в университет, несмотря на его 14-летний возраст. В то время в университет принимали с 16 лет, но Мухин обещал свое покровительство.

Иван Иванович упросил священника, и тот за определенную мзду изменил возраст, в котором крестился его сын, добился через церковную канцелярию, чтобы в формулярном списке Ивана Пирогова «значился в числе прочих его детей, законно прижитых в обер-офицерском звании, сын Николай, имеющий ныне от роду шестнадцать лет». Далее по совету секретаря правления университета для приготовления сына к поступлению в университет наняли студента медицинского факультета Филимонова, кончавшего курс. Занятия со студентом, поселившимся у них в доме, ограничивались в основном латинской грамматикой и переводами с латинского.

Московский университет

11 сентября 1824 г. в Правление Императорского Московского университета от Николая Пирогова поступило «Прошение» о зачислении его в качестве своекоштного студента медицинского (врачебного) отделения, в котором говорилось:

«Родом я из обер-офицерских детей, сын комиссионера 9-го класса Ивана Пирогова. От роду мне имеется 16 лет, обучился напервее в доме родителей моих, а потом в пансионе г-на Кряжева: закону божию, российскому, латинскому, немецкому и французскому языкам, истории, географии, арифметике и геометрии. Ныне же желаю учение продолжить в Университете, в звании студента; посему Правление Императорского Московского Университета покорнейше прошу допустить меня, по надлежащим испытаниям, к слушанию профессорских лекций и включить в число своекоштных студентов медицинского отделения. Свидетельство же о роде моем и летах при сем прилагаю.

К сему прошению Николай Пирогов руку приложил.

Сентября 11 дня 1824 года» [14].

На вступительном экзамене в университет, который состоялся 22 сентября, был, как и обещал, Е. О. Мухин. Он присутствовал как декан медицинского факультета, что не могло не ободрить абитуриента, и экзамен закончился успешно.

После экзамена отец повез сына в часовню Иверской Богоматери, где был отслужен благодарственный молебен с коленопреклонением. Николай Иванович запомнил слова своего растроганного отца, когда они выходили из часовни: «Не видимое ли это Божие благословение, Николай, что ты уже вступаешь в университет? Кто мог этого надеяться!»

Затем они заехали в кондитерскую, где последовало угощение шоколадом и сладкими пирожками. Ведь студенту было только 14 лет!

* * *

24 сентября 1824 г. младший сын Ивана Ивановича Пирогова был зачислен студентом 1-го курса врачебного отделения Московского университета. Началось посещение лекций. Троицкий приход в Сыромятниках, где жили Пироговы, не был близок к университету, поэтому в обеденное время Николай оставался у своего знакомого и бывшего своего репетитора студента Феоктистова и только вечером в 4–5 часов возвращался на извозчике домой. Впоследствии, после ухудшения материального положения семьи, ему пришлось весь путь к университету и обратно проделывать пешком, и это занимало немало времени.

Феоктистов жил в корпусе, предназначенном для казеннокоштных студентов, расположенном на территории университета. Это было, по современным понятиям, студенческое общежитие. В 10-м номере, который занимал Феоктистов, вместе с ним жили еще пять студентов, все они были значительно старше Николая.

Первые впечатления, полученные новоиспеченным студентом от знакомства с постояльцами 10-го номера, оказались столь ошеломительны, что остались в его памяти на всю жизнь. Ведь он был еще только 14-летним подростком, жившим в патриархальной семье, в окружении благовоспитанных женщин – матери, сестер и их служанок.

Когда Николай в первый раз вошел в большую комнату, уставленную вдоль стен пустыми кроватями, то увидел на каждом прикроватном столике небрежно набросанные стопки книг и тетрадей. На одной из кроватей валялась фуражка с длинной надписью на латинском языке, которую Николай тут же перевел и узнал, что владелец ее некий Чистов, «благороднейший студент». Вскоре дверь начинает беспрестанно отворяться и затворяться, с шумом являются одно за другим все новые и новые лица, которые весьма приветливо знакомятся с Николаем. Среди них вошел и «благородный» Чистов, студент с испитым лицом. Однако при этом он оказался большим знатоком римских классиков. Вот он заваливается на кровать, берет со стола книжку и, обращаясь к Николаю, спрашивает его, с какими римскими авторами он знаком. Видя, что пришедший студент краснеет, Чистов начинает читать ему «Метаморфозы» Овидия. И, как потом замечает Николай Иванович, он тут же узнал и научился у Чистова больше, чем за все время приготовления к университету от Феоктистова.

Пройдет много лет, и уже на закате жизни в своем имении «Вишня» Николай Иванович будет обучать мальчика-водовоза – Уриэля Окопника – по текстам римских классиков.

Чего только не насмотрелся и не наслышался Николай в этом 10-м номере общежития, и все это, конечно, не могло не воздействовать на впечатлительного подростка. Является, например, в комнату какой-то гость Чистова, хромой, бледный, с растрепанными волосами молодой человек, которого, по мнению Николая Ивановича, можно было бы причислить к появившимся впоследствии нигилистам. Он говорит, захлебываясь от волнения и обдавая своих собеседников брызгами слюны. В разговоре быстро, скачками переходит от одного предмета к другому, никого не слушая и не принимая никаких возражений. Вдруг он восклицает: «Да что Александр I, куда ему, он в сравнении Наполеону не годится. Вот гений, так гений!… А читали вы Пушкина “Оду на вольность”? А?»… «Стыдно, господа, стыдно, право, стыдно!» Кто-то вскакивает со своей кровати и кричит во все горло: «Слушайте, подлецы! – кто там из вас смеет толковать о Пушкине? Слушайте, говорю!» – и, потрясая стулом, закатывая глаза, начинает декламировать оду «Вольность»:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу.

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостью предвижу.

Николай Пирогов, воспитанный в благочестивой семье с почитанием к монарху, пораженный всем услышанным, стоит, не проронив ни слова.

Все запрещенные стихи, такие как ода «Вольность», «К временщику» Пушкина, «Где те, братцы, острова» Рылеева и другие, здесь ходили по рукам, читались с жадностью, переписывались и перечитывались сообща при каждом удобном случае.

За исключением одного или двух, все обитатели 10-го номера были из духовного звания, и от них-то и наслышался Николай таких вещей о попах, богослужении, обрядах, таинствах и вообще о религии, что его на первых порах, как вспоминает Николай Иванович, «мороз стал по коже продирать». Свое новое мировоззрение, возникшее после услышанных богохульных речей, Николай стал озвучивать дома, чем очень опечалил свою благочестивую и богомольную матушку.

Были и кутежи, когда приносилась водка. Закуской была не только колбаса, но и паюсная икра. Тогда начинались еще более откровенные беседы. Так, однажды один из студентов вдруг сообщил Николаю, что состоит в тайном масонском обществе. На вопрос Николая, что же это такое и зачем оно, получает ответ: «Надо же положить конец правительству, ну его к черту!» А ведь совсем недавно от Николая, как и от других студентов, потребовали дать подписку с обязательством не вступать ни в какие тайные общества.

В этом бурном, шумном десятом номере, наполненном вольнолюбивыми высказываниями, как вспоминает Николай Иванович, началось развитие и становление его мировоззрения, на которое смелые речи студентов порой оказывали гораздо большее влияние, чем лекции знаменитых профессоров.

Интересно наблюдение Николая Ивановича о последующей трансформации мировоззрения своих прежних товарищей спустя годы: «Я встречался не раз в жизни с прежними обитателями 10-го номера и с многими другими товарищами по Дерптскому и Московскому университетам, закоренелыми приверженцами всякого рода свободомыслия и вольнодумства, и многих из них видел потом тише воды и ниже травы, на службе, семейных, богомольных и посмеивающихся над своими школьными (как они их называли) увлечениями. Того господина, например, из 10-го номера, который горланил во всю ивановскую “Оду на вольность”, я видел потом тишайшим штаб-лекарем, женатым, игравшим довольно шибко в карты и служившим отлично в госпитале».

Не менее интересны и дальнейшие рассуждения Пирогова, основанные на его большом жизненном опыте. Так, он продолжает:

«Известное и переизвестное дело, что этот разряд университетской молодежи дает впоследствии значительный контингент отличных доцентов, чиновников-бюрократов, пасторов, докторов и пр. Перебесятся – и людьми станут. Die Jugend muss austoben»[5] [15].

Действительно, очень интересная и, очевидно, справедливая мысль для всех поколений.

Но не только вольнолюбивые речи и суждения слышал Николай от своих старших товарищей. Они помогали ему в учебе, делились знаниями и давали полезные советы, снабжали его различными анатомическими препаратами, которые, скорее всего, судя по просверленным в них дыркам, были похищены от скелетов анатомического театра профессора Лодера. Эти драгоценные для него подарки Николай раскладывал дома по ящикам пустого комода, вызывая слезы и тихий ужас от вида человеческих костей у богобоязненных домочадцев.

У одного из студентов этого 10-го номера был замечательный гербарий. Его, как полагает Николай Иванович, вероятно, составил какой-нибудь ученый аптекарь-немец, потому что все было сделано чисто, аккуратно и красиво. Все собранные медицинские растения, а их было около 500, оказались прекрасно засушенными, наклеенными каждое на отдельный лист бумаги, классифицированы по Линнею, и каждый лист с растением вложен в специальное отделение. Николай, которому еще в детские годы их друг семьи лекарь Григорий Михайлович Березкин привил любовь к лекарственным травам, был настолько очарован и восхищен этим гербарием, что решился его купить, не получив разрешения от родителей. Гербарий стоил 10 рублей, что для семьи Пироговых, находящейся в стесненном материальном положении, были большие деньги. Поставив родителей пред свершившимся фактом, Николай уговорами, слезами и угрозой не ходить на лекции, если не будет оплачен гербарий, добился от них согласия.

«С этих пор гербарий доставлял мне долго, долго неописанное удовольствие; я перебирал его постоянно и, не зная ботаники, заучил на память наружный вид многих, особливо медицинских, растений. Летом ботанические экскурсии были моим главным наслаждением, и я непременно сделался бы порядочным ботаником, если бы нашел какого-нибудь знающего руководителя; но такого не оказалось, и мой драгоценный гербарий, увеличенный мной и долго забавлявший меня, сделался потом снедью для моли и мышей; однако же целых 16 лет он просуществовал, сберегаемый без меня матушкой, пока она решилась подарить его какому-то молодому студенту», – вспоминал Николай Иванович впоследствии [16].

Эта любовь Николая Ивановича к лекарственным растениям сохранилась у него до старости. И спустя многие годы в его усадьбе «Вишня» был разбит аптекарский огород, где выращивались различные лекарственные растения, используемые для лечения многочисленных больных, приезжавших лечиться к старому профессору.

* * *

После смерти отца Николая – Ивана Ивановича, наступившей 1 мая 1825 г., когда Николай учился еще на первом курсе, материальное положение семьи стало крайне тяжелым. Не прошло и месяца после его внезапной смерти, как семья лишилась дома и всего, что в нем находилось ценного, которое пришлось отдать казне и частным кредиторам. В это время им на помощь пришел троюродный брат отца, Андрей Филимонович Назарьев, сам обремененный семейством. Он предложил Пироговым переехать в его небольшой дом у Пресненских прудов, предоставив в их распоряжение мезонин с тремя комнатами. Жили они в доме дяди, не платя ничего за квартиру, более года, а затем переехали на наемную квартиру, в которой сами стали сдавать одну половину внаем, что хоть как-то помогало сводить концы с концами.

Все неурядицы в семье, однако, не нарушали учебу Николая в университете, и его жизнь шла по-прежнему, только теперь ему пришлось забыть об извозчиках и ходить в университет пешком в любую погоду, что требовало немало времени и сил.

Николай Иванович с благодарностью вспоминает о бескорыстной помощи своих родных, которые взяли на себя все материальные и хозяйственные заботы, предоставив ему возможность продолжить и закончить учебу в университете.

«Три женщины (мать и две старших сестры. – А.К.) содержали меня своим трудом. Кое-какие крохи, оставшиеся после разгрома отцовского состояния, недолго тянулись; мать и сестры принялись за мелкие работы; одна из сестер поступила надзирательницей в какое-то благотворительное детское заведение в Москве и своим крохотным жалованьем поддерживала существование семьи». Более того, мать не хотела, чтобы Николай перешел на положение стипендиата или казеннокоштного студента. «Это считалось как будто чем-то унизительным: “Ты будешь, – говорила она, – чужой хлеб заедать; пока хоть какая-нибудь есть возможность, живи на нашем”. Так и перебивались, как рыба об лед» [17].

Студенческая жизнь в Московском университете до кончины императора Александра I была относительно привольной. Князь Оболенский, попечитель университета, почти не появлялся. Студенты его видели только на актовом дне. Мундиры студенты еще не носили. Но начиная со вступления на престол Николая I и декабрьского события 1825 г., произошедшего на Сенатской площади в Петербурге, мы, пишет Николай Иванович, «почувствовали перемену в воздухе». Князя Оболенского сменил новый попечитель – генерал Писарев, имевший неприятный голос и поэтому получивший от студентов презрительную кличку Фагот. Он стал тут же наводить дисциплину, посещая лекции и конфликтуя не только со студентами, но и с профессорами. Одним словом, начались времена, которые в русской истории известны как николаевские.

Университет, вскоре после воцарения, посещает и сам император Николай I. Он приехал на дрожках и, никем не замеченный, кроме сторожа, отставного гвардейского солдата, пошел прямо в студенческие комнаты, где велел при себе переворачивать тюфяки на студенческих кроватях и под одним тюфяком нашел тетрадь стихов. Очевидно, там были стихи, не дозволенные цензурой, и студент был отдан в солдаты.

Вскоре после этого посещения царя в университете были введены студенческие мундиры. Для Пирогова, как, очевидно, и для многих других малообеспеченных студентов, предстояло войти в новый расход.

И опять на помощь Николаю пришли его сестры. Они, по словам Николая Ивановича, «ухитрились смастерить мне из старого фрака какую-то мундирную куртку с красным воротником и светлыми пуговицами, но неопределенного цвета, и я, пользуясь позволением тогдашнего доброго времени, оставался на лекциях в шинели и выставлял напоказ только верхнюю, обмундированную часть тела» [18].

* * *

Медицинский факультет Московского университета в период учебы Н. И. Пирогова был известен именами таких ученых, как Юстус Христиан Лодер, Матвей Яковлевич Мудров, Ефрем Осипович Мухин, Федор Андреевич Гильдебрандт. К сожалению, другие профессора университета, как отмечает Николай Иванович, недостаточно владели научными средствами для преподавания своей науки и составляли живой контраст со своими знаменитыми коллегами.

Интересны и первые впечатления от профессоров университета, которые сложились у первокурсников. Они сразу заметили большую разницу между ними. Так, Пирогов вспоминает: «…поражала нас наружность профессоров, так как одни из них в своих каретах, запряженных четверкой, с ливрейными лакеями на запятках (как М. Я. Мудров, Ю. Х. Лодер и Е. О. Мухин), казались нам важными сановниками, а другие – инфантеристы[6] или ездившие на ваньках во фризовых шинелях – имели вид преследуемых судьбой париев» [19].

Одним из ярких профессоров университета был Ю. Х. Лодер, «друг Гете и учитель Гумбольдта» [20], который заведовал кафедрой анатомии. Его имя было широко известно не только в Москве. До своей службы в Московском университете Лодер был лейб-медиком Александра I, а в 1812 г. ему было поручено организовать устройство военных госпиталей на 6 тыс. офицеров и 30 тыс. нижних чинов. После войны он был главным доктором Московского военного госпиталя. В 1819 г. Лодера приглашают преподавать анатомию в Московском университете. Он имел большую анатомическую коллекцию, которую, уговорив попечителя Московского университета князя Оболенского, смог продать университету за громадную сумму – 125 000 руб. [21]. Справедливости ради надо сказать, что Лодер собирал ее постоянно, начиная еще с периода своей работы во Франции, Англии, Голландии и Германии, где сотрудничал с выдающимися анатомами и физиологами того времени.

В Московском университете Лодер организовал анатомический театр, издал первую часть «Анатомии тела человека» на латинском языке. Его перу принадлежал целый ряд монографий по анатомии и хирургии, изданных на различных европейских языках.

Свои лекции Лодер сопровождал анатомическими демонстрациями. Однако при практическом изучении анатомии от студентов не требовалось обязательного упражнения на трупах. «Я во все время моего пребывания в университете ни разу не упражнялся на трупах в препаровочной, не вскрыл ни одного трупа, не отпрепарировал ни одного мускула и довольствовался только тем, что видел приготовленным и выставленным после лекции Лодера», – с сожалением вспоминал Николай Иванович [22].

Ю. Х. Лодер, энергичный и предприимчивый человек, предложил москвичам простой и доступный метод лечения, который не потерял своего значения и в нынешние времена. Он смог внушить состоятельным, хлебосольным москвичам, отличающимся хорошей упитанностью, что минеральная вода и пешие прогулки способствуют выздоровлению и сохранению здоровья. К сожалению, даже в начале XXI века, когда писалась эта книга, далеко не все наши российские современники следуют этому простому и мудрому совету.

В 1825 г. Лодером было открыто популярное в Москве «Заведение искусственных минеральных вод». По сути дела, «Заведение» представляло собой прогулочный парк на берегу Москвы-реки, где пациенты совершали многочасовые прогулки. Чтобы они были нескучными, играла духовая музыка. Все, входящие в этот «парк здоровья», который начинал принимать пациентов в пять часов утра, получали кружку минеральной воды, которую должны были тут же выпить. Лечение стоило немалых денег – 300 рублей. Интересно, что со временем имя Лодера стало в России синонимом бездельника, а положили начало трансформации его фамилии в презрительную кличку лентяев – «лодырь» именно московские кучера. Они привозили своих господ к «парку здоровья» и затем были вынуждены ожидать их часами, наблюдая, как господа прогуливаются по парку. Обмениваясь между собой мнениями, они, очевидно, считали гуляющих господ бездельниками, которых Лодер «гуляет». Вот так имя профессора Московского университета Ю. Х. Лодера превратилось в «лодыря», общепринятый синоним лентяя. Существует еще одна легенда происхождения слова «лодырь», и тоже связанная с Ю. Х. Лодером. Профессор заставлял своих студентов для отдыха от занятий совершать вместе с ним пробежки по берегу Москвы-реки. Московские прохожие, глядя на бегущих студентов во главе с профессором, также полагали, что Лодер занимается безделицей, – «Лодырь гоняет», что также закончилось «лодырем».

В 1820–1830-е гг. кафедрой физиологии, судебной медицины и медицинской полиции заведовал знаменитый профессор Ефрем Осипович Мухин, который начал свою медицинскую деятельность еще во время осады Очакова войсками Суворова.

Мухин сыграл в судьбе Николая Ивановича Пирогова не просто заметную, а определяющую роль. Это был истинный «ревнитель русского начала» в отечественной медицине. Он готов был бескорыстно помогать способным и талантливым русским студентам, если замечал в них «искру божию», и каждый раз непритворно радовался встрече с дарованием, но еще больше радовался, если это дарование принадлежало его соотечественнику[23]. Неудивительно, что его острый и наметанный глаз смог сразу заметить в сыне Ивана Ивановича Пирогова способного и смышленого мальчика, поэтому он и помог тому поступить в Московский университет в 14 лет, а затем и дал путевку в профессорский институт при Дерптском университете.

Будучи деканом, Ефрем Осипович часто вызывал к себе Николая, интересуясь его успехами. Зная тяжелое материальное положение семьи Пироговых, он предложил матери сделать сына стипендиатом или казеннокоштным, но та отказалась, считая это унизительным.

Отечественная медицина обязана Мухину не только Н. И. Пироговым. По признанию И. В. Буяльского, Е. О. Мухин был первым, кто привил ему охоту и любовь к анатомии. Он всегда поощрял практическое изучение анатомии на трупах. Учениками Мухина были многие известные русские врачи, оставившие заметный след в отечественной медицине. Среди них – И. Е. Дядьковский, А. А. Иовский, И. С. Веселовский, И. Я. Зацепин, П. П. Заблоцкий-Десятовский. Последний стал со временем первым председателем Русского хирургического общества Пирогова [24].

Как ученый, Е. О. Мухин был одним из первых, кто выступил с представлениями об организме как едином целом, все части и функции которого находятся в тесной связи между собой и окружающей средой, и создал новое для его времени учение о возбуждениях. Мухин много работал по созданию самостоятельной русской анатомической терминологии и разработал новый раздел анатомии – науку о слизистых сумках и синовиальных влагалищах.

Научную и преподавательскую деятельность Мухин сочетал с активной врачебной деятельностью, принимал участие в борьбе с эпидемиями холеры, пропагандировал гигиенические знания. Он разработал ряд новых методов лечения и изобрел паровую ванну, которая широко применялась при лечении холеры и ревматизма.

Лекции Мухина, наполненные образными сравнениями и яркими отступлениями, студенты слушали с большим вниманием и интересом. Николай Иванович вспоминает: «…для меня они были тем достопамятны, что я, посещая их аккуратно в течение 4 лет, ни разу не усомнился в глубокомыслии наставника, хотя и ни разу не мог дать себе отчета, выходя из лекции, о чем, собственно, читалось; это я приписывал собственному невежеству и слабой подготовке». Однако далее критический ум молодого докторанта, продолжившего образование в Дерптском университете, тогда лучшем в Российской империи, позволил ему по-иному и с известным скепсисом оценить лекции своего уважаемого профессора:

«Только впоследствии, приехав в Москву на время окончания курса в Дерпте и нарочно сходив на лекцию Мухина, я убедился в моей невинности. Я слушал целую лекцию с большим вниманием, не пропустив ни слова, и к концу ее все-таки потерял нить, так что потом никак не мог дать себе отчета, каким образом Ефрем Осипович, начав лекцию изложением свойств и проявлений жизненной силы, ухитрился перейти под конец “к малине, которую мы с таким аппетитом в летнее время кушаем со сливками”» [25].

Трудно сказать, чего здесь больше: иронии, свойственной молодому докторанту к старому профессору, или сухости его характера, который не трогает такой аппетитный сюжет, как «малина со сливками». Но нельзя не привести и такие откровенные слова собственного осуждения, когда Николай Иванович вспоминал о Е. О. Мухине: «…чем же я отблагодарил его? Ничем. Скверная черта, но она не могла не проявиться во мне… Теперь я был готов наказать себя поклоном в ноги Мухину, но его давно след простыл» [26].

Еще одной знаменитостью Московского университета во время обучения Пирогова был профессор кафедры патологии и терапии Матвей Яковлевич Мудров, выдающийся русский клиницист. Мудров был одним из первых русских материалистически настроенных ученых-медиков, считавших, что заболевание развивается в результате воздействия на организм неблагоприятных условий окружающей среды. Для выявления конкретных причин развития заболевания и определения методов лечения он впервые в России ввел в клиническую практику метод опроса больного, заложив основы анамнеза. При клинических разборах больных с врачами и студентами Мудров обращал внимание на необходимость уделять внимание методам объективного обследования (пальпацию, перкуссию и аускультацию). Он предложил схему клинического обследования и впервые в России ввел систему ведения истории болезни. В своих лекциях Матвей Яковлевич предупреждал об опасности чрезмерного увлечения слабительными, рвотными, необоснованными кровопусканиями и, будучи выдающимся клиницистом, сам не увлекался лекарственной терапией.

По настоянию Мудрова для студентов были введены практические занятия в клинике, лабораториях, перевязочных, операционных. Он вместе с Мухиным настойчиво указывал на необходимость постоянного сравнения клинического течения заболевания с патологоанатомическими изменениями в больном организме и поэтому придавал огромное значение вскрытию трупов для развития медицины.

Конечно, в дальнейшем Николай Иванович критически оценивал и Матвея Яковлевича Мудрова. Так, он пишет, что его лекции были «не так совестливы и пунктуальны… много лекционного времени терял на разные отступления, часто приходившие ему ни с того ни с сего в голову. Так, однажды большая половина лекции состояла в том, что он какого-то провинившегося кутилу-студента из семинаристов заставил читать молитву на Троицын день… Чтение о добродетелях врача и истолкование притчи Гиппократа брало от научных лекций также немало времени» [27].

Как известно, учат не только положительные, но и отрицательные примеры. Став профессором, Николай Иванович, по-видимому, уже не отвлекался на отступления, сосредоточив все свое внимание и внимание аудитории только на строго излагаемом предмете.

В то же время Н. И. Пирогов упоминает, что Мудров «много мне принес пользы тем, что беспрестанно толковал о необходимости учиться патологической анатомии, о вскрытии трупов… и тем самым поселил во мне желание познакомиться с этой terra incognita. Но сам он, как я видел однажды при вскрытии тифозного (трупа. – А.К.), был белоручкой, очевидно, незнакомым с этим делом. Когда один студент начал вскрывать кишку, чтобы найти там inflammatio membranae mucosae gastro-intestinalis[7], Матвей Яковлевич убежал на самую верхнюю ступень анатомического амфитеатра и смотрел оттуда, конечно, притворяясь, будто что-нибудь видит, и в извинение своего бегства от патологической анатомии приводил только: “Я-де стар, мне не по силам нюхать вонь”» [28].

Нельзя между тем не заметить, что Матвей Яковлевич Мудров погиб на медицинском посту, выполняя свой долг врача. Тем самым он своим личным примером подтвердил высокие моральные принципы, которые регулярно пропагандировал на своих лекциях и докладах. Уместно будет напомнить, что еще в 1813 г., в день открытия медицинского факультета, восстановленного после вражеского нашествия и пожара, Мудров произнес торжественную речь «Слово о благочестии и нравственных качествах гиппократова врача», а в 1819 г., при заложении здания клинического института, которым он стал руководить, выступил с докладом «Поучительная речь к медицинским питомцам».

В 1830 г. М. Я. Мудров, как член центральной комиссии по борьбе с холерой, выехал в Саратов, а в 1831 г. был направлен в Петербург для организации помощи холерным больным. Во время этой эпидемии в Петербурге был знаменитый холерный бунт на Сенной площади, который Николай I смог лично усмирить. После начала эпидемии, когда заболевших холерой начали свозить в больницы, где они быстро умирали, их родственники устраивали погромы, во время которых были убиты врачи и их помощники. Одним из погибших был двоюродный дед В. И. Ленина (Ульянова), доктор Д. Д. Бланк, выпускник Медико-хирургической академии. Бланк выявил первого заболевшего холерой в эту эпидемию. Президент Центральной холерной комиссии профессор М. Я. Мудров, который находился в одной из больниц, подвергшейся погрому, смог спастись, только укрывшись в доме графа С. С. Уварова[8]. Однако вскоре он заразился и 31 июля того же года умер. М. Я. Мудров был похоронен на холерном кладбище, которое примыкало к Выборгскому римско-католическому кладбищу. В настоящее время оба кладбища ликвидированы[9].

Хирургию в университете преподавал профессор Федор Андреевич Гильдебрандт, искусный практик, однако, по мнению Николая Ивановича, «как профессор он был из рук вон плох». Ф. А. Гильдебрандт так сильно гнусавил, что, стоя на лекциях в двух-трех шагах от него, трудно было понять, что он читает, тем более что читал и говорил он на латыни. Студенты подозревали, что профессор страдал хроническим насморком и поэтому курил постоянно сигарку. Это был единственный индивидуум в Москве, которому было разрешено курить на улицах.

Хирургия была предметом, которым будущий великий хирург в Московском университете почти не занимался. Она, по его словам, была для него в то время «наукой неприглядной и вовсе не понятной». Операций на трупах не было и в помине. Из операций Николай Иванович смог увидеть только несколько литотомий у детей с камнями мочевого пузыря и только однажды увидел ампутацию голени.

* * *

В 1827 г., во время одной из лекций, профессор М. Я. Мудров, по словам Н. И. Пирогова, «вдруг, ни с того ни с сего, начинает нам повествовать о пользе и удовольствии от путешествий по Европе, описывает восхождение на ледники альпийских гор, рассказывает о бытье-житье в Германии и Франции, о пуховиках, употребляемых вместо одеял немцами, и пр. и пр. И только к концу лекции, проговорив битый час, М. Я. Мудров объявляет, что по высочайшей воле призываются желающие из учащихся русских университетов отправиться для дальнейшего образования за границу».

Вскоре после этого Николая Пирогова приглашает к себе его добрый гений декан Ефрем Осипович Мухин и настойчиво советует молодому человеку продолжить образование в Дерптском университете. «Вот, поехал бы! Приглашаются только одни русские; надо пользоваться случаем». – «Да я согласен, Ефрем Осипович», – буркнул я, нисколько не думая и не размышляя. Как объяснить эту неожиданную для меня решительность?.. Но насколько я помню, мне кажется, что главной причиной скорого решения было мое семейное положение… Нет ни средств, ни связей, не найдешь себе и места. В то же время было и неотступное желание учиться и учиться.

Московская наука, несмотря на свою отсталость и поверхностность, все-таки оставила кое-что, не дававшее покоя и звавшее вперед» [29].

Мухин предложил ему самому выбрать предмет занятий. После недолгих колебаний юный Пирогов выбрал хирургию – науку, основанную на знании всегда интересовавших его анатомии и физиологии. Вот как он сам потом объяснил свой выбор: «…где-то издалека, какой-то внутренний голос подсказал тут хирургию. Кроме анатомии есть еще и жизнь, и, выбрав хирургию, будешь иметь дело не с одним трупом» [30].

В тот же день Николай явился в правление университета, нашел Е. О. Мухина, «объявил ему свой выбор и тотчас же был подвергнут предварительному испытанию, из которого узнал, что цель отправления нас за границу есть приготовление к профессорской деятельности; а так как для профессора прежде всего надо иметь громкий голос и хорошие дыхательные органы, то предварительное испытание и должно было решить вопрос, в каком состоянии обретаются мои легкие и дыхательное горло» [31].

За неимением в то время спирометров и по причине «полного незнакомства экзаменаторов с аускультацией и перкуссией» Ефрем Осипович заставил Николая громко и не переводя духа прочесть фрагмент из изданной им физиологии Ленгоссека, что он исполнил вполне удовлетворительно. После этого его имя было внесено в список желающих, т. е., как пишет Н. И. Пирогов, «будущих членов профессорского института». После этого он вернулся домой и объявил своим домашним торжественно и не без гордости, что «еду путешествовать на казенный счет».

Число русских, посылаемых для подготовки к профессорскому званию на два-три года в Дерптский университет, ограничивалось двадцатью избранниками. На самом деле их оказалось 21. После двухлетнего пребывания в Дерпте они должны были отправиться еще на два года в заграничные университеты и потом служить известное число лет профессорами в ведомстве Министерства народного просвещения. Николай еще узнал, и это было для него совсем немаловажно, что на содержание в Дерпте выделялось 1200 рублей ассигнациями ежегодно. На путевые издержки также полагалась особая денежная сумма. Отобранные молодые выпускники русских университетов должны были еще подвергнуться предварительному испытанию в Петербургской академии наук.

Николай Пирогов начал готовиться к лекарскому экзамену. Он прошел, как вспоминает Николай Иванович, «очень легко для меня, даже легче обыкновенного, весьма поверхностно, может быть, потому, что мое назначение в кандидаты профессорского института считалось уже эквивалентом лекарского испытания».

* * *

«Итак, я окончил курс, – подводит итоги своему обучению на медицинском факультете Московского университета Н. И. Пирогов, – не сделал ни одной операции, не исключая кровопускания и выдергивания зубов, и не только на живом, но и на трупе не сделал ни одной и даже не видел ни одной, сделанной на трупе операции. Отношение между нами, слушателями, и профессорами ограничивалось одними лекциями» [32].

Продолжая оценивать уровень своих знаний после окончания Московского университета того времени, будущий великий хирург честно и открыто описывал свою недостаточную врачебную подготовку, с которой он отправился в профессорский институт.

«Что же я вез с собой в Дерпт? Как видно, весьма ничтожный запас сведений и сведений более книжных, тетрадочных, а не наглядных, не приобретенных под руководством опыта и наблюдения… Хотя я был лекарь с моим дипломом, дававшим мне право на жизнь и смерть, не видав ни однажды тифозного больного, не имев ни разу ланцета в руках!

…Поликлиники и частной практики для медицинских студентов того времени вовсе не существовало, и меня только однажды случайно пригласили к одному проживавшему в одном с нами доме больному чиновнику. Он лежал уже, должно быть, в агонии, когда мне предлагали вылечить его от последствий жестокого и продолжительного запоя. Видя свою несостоятельность, я, первое дело, счел необходимым послать… за цирюльником; он тотчас явился, принеся с собой на всякий случай и клистирную трубку. Собственно, я и сам не знал, для чего я пригласил цирюльника, но он знал уже par distance, что нужен клистир, и, раскусив тотчас же, с кем имеет дело, объявил мне прямо и твердо, что тут без клистира дело не обойдется.

– Пощупайте сами живот хорошенько, если мне не верите, – утверждал он, отведя меня в сторону, – ведь он так вздут, что лопнуть может.

Я, пощупав живот, тотчас же одобрил намерения моего мной же импровизированного коллеги. Дело было ночью; что произошло потом с клистиром, не помню, но помню, что больного к утру уже не было на свете» [33].

Не это ли чувство неудовлетворенности полученным университетским образованием превратило Пирогова в великого труженика, поражавшего всех своей неистощимой работоспособностью и позволившего ему в сравнительно короткий срок стать выдающимся хирургом и создать труды, принесшие славу не только ему самому, но и России. Более того, Пирогов смог стать и выдающимся педагогом, знающим, как прививать ученикам не только теоретические, но и практические знания.

Глава вторая. От Дерпта до Дерпта (1828–1839)

Дерптский университет

Дерптский университет, куда отправился Н. И. Пирогов, внес немалый вклад в развитие различных ветвей российской науки. Второй, после Московского, этот российский университет был открыт в Дерпте в 1802 г. Преподавание там велось на немецком языке. Но фактически история его должна начинаться с более раннего времени. Так, еще в 1630 г., через 5 лет после занятия Лифляндии шведами, в Дерпте была основана гимназия, которая в 1632 г. была преобразована в университет. Последующие военно-политические события надолго прервали деятельность университета.

Новая эра в истории университета связана с именем императора Павла I. В 1798 г., т. е. в год, с которого берет свое начало Санкт-Петербургская медико-хирургическая академия, он издал указ, по которому запрещалось отправлять молодых людей для занятия наукой в Европу, где в то время бушевали революции. Для того чтобы остзейское юношество не было лишено высшего образования, было предложено открыть университет в Митаве. После смерти Павла I новый император Александр I повелел основать университет на прежнем месте, в Дерпте, – маленьком провинциальном городке, ныне носящем имя Тарту [34]. Первый ректор университета, профессор физики Г. Ф. Паррот, ставший впоследствии академиком Петербургской академии наук, смог добиться больших привилегий для университета с момента его образования. По высочайше утвержденному уставу университету предоставлялась полная автономия. Он имел собственную цензуру для своих сочинений и пользовался правом бесконтрольного выписывания из-за границы необходимых книг, что не имело прецедента в тогдашней России. Этому способствовали очень тесные и дружеские отношения Паррота с императором Александром I, а затем и Николаем I. В 20-х гг. XIX века Дерптский университет считался в Российской империи выдающимся по составу преподавателей, тогда как другие русские университеты, как пишет Н. И. Пирогов в своем «Дневнике старого врача» [35], падали со дня на день все ниже и ниже благодаря обскурантизму и отсталости разных попечителей.

Имея представление об уровне преподавания в российских университетах того времени, академик Паррот, учитывая государственные интересы, предложил в 1827 г. организовать при этом университете профессорский институт для подготовки профессоров для высших учебных заведений России из природных россиян, окончивших российские университеты. Институт этот просуществовал до 1838 г. И эту добрую и очень полезную инициативу эстонского ученого нам, россиянам, забывать не следует.

В 1828 г., когда происходил первый набор в профессорский институт при Дерптском университете, Пирогов окончил Московский университет. Именно он, Николай Иванович Пирогов, становится самой значительной фигурой среди всех достойных выпускников профессорского института. Невольно напрашивается аналогия с первым набором Царскосельского лицея, прославившегося своими блестящими выпускниками, самой яркой звездой среди которых был, конечно, А. С. Пушкин.

* * *

Итак, в мае 1828 г. небольшая группа отобранных из окончивших Московский университет молодых людей направилась в Петербург, где им еще предстояло выдержать экзамен при академии наук перед отправкой на учебу в Дерптский университет.

Николай Иванович так описывает свое первое путешествие, которое было для него и первым серьезным выездом за пределы Москвы: «Измучившись ездой на перекладных, никогда еще не ездившие по дорогам с перекладниками из бревен, которые заменяли в то время во многих местах шоссе, мы остановились сначала в какой-то гостинице… в С.-Петербурге, а потом для нас отвели пустопорожнее помещение в тогдашнем университетском доме… Первый визит был хозяину Щучьего Двора, так тогда звали директора департамента народного просвещения Д. И. Языкова[10]; приглашены мы были к нему на обед; обедали скучно и безмолвно, а потом представились и самому министру просвещения князю Ливену[11] – генералу-немцу, говорившему весьма плохо по-русски. Назначен был, наконец, экзамен в академии наук. Для нас, врачей, пригласили экзаменаторов из Медико-хирургической академии, и именно Велланского и Буша»[36].

Видимо, в том, что будущий великий русский хирург Пирогов, тогда еще совсем молодой человек – ему едва минуло 17 лет, – получил благословение на хирургическую деятельность от рук самого Буша, был знак судьбы. Иван (Иоганн) Федорович Буш был знаменитым профессором Медико-хирургической академии, и его по праву считают основателем русской хирургической школы. Имя Д. М. Велланского, хорошо известного ученого академии, было занесено золотыми буквами на мраморную доску, как окончившего академию в 1802 г. первым по успеваемости[12]. Он был доктором медицины и хирургии, ординарным профессором и почетным академиком Медико-хирургической академии. В 1817–1837 гг. Велланский руководил в академии кафедрой физиологии и патологии. Однако ведущим экзаменатором был И. Ф. Буш, который и задавал будущему хирургу свои вопросы. Так, Н. И. Пирогов продолжает: «Буш спросил у меня что-то о грыжах, довольно слегка; я ошибся только per lapsus lingae, сказав вместо art. epigastrica – art. hypogastrica. А я, признаться, трусил. Где, думаю, мне выдержать порядочный экзамен по хирургии, которой я в Москве вовсе не занимался! Радость после выдержанного экзамена была, конечно, большая» [37].

По приезде в Дерпт Пирогов попадает в своеобразную среду, отличающуюся от московской. В городе удивительно гармонично сочетались две культуры: западноевропейская и русская. Большое влияние на уклад и обычаи города оказывала соседняя Германия.

В маленьком провинциальном городке самую главную ценность представлял его университет. Город гордился университетом и жил им.

Вот как описывает Дерпт того времени молодой офицер и будущий писатель И. И. Лажечников, автор, наверно, уже забытых романов «Последний Новик» и «Ледяной дом»: «Живя здесь, воображаю, что не расставался с благословенной Германией: так сходны с обычаями и нравами ее жителей образ жизни дерптских обывателей, порядок, чистота, трудолюбие… В Дерпте средоточатся веселости и науки Лифляндского края. Дерпт очень красивый городок. Он имеет порядочную площадь. Гранитный мост его через реку Эмбах, построенный по повелению императрицы Екатерины II, может почесться одним из лучших его украшений. Здание университета величественно – оно стоит на древней городской площади… Выгодное положение Дерпта между Ригою и Петербургом… стечение в нем окружного дворянства… ярмарка, куда сливаются богатства Петербурга, Москвы, Риги, Ревеля и Белоруссии… все сие делает Дерпт одним из приятнейших городов России» [38].

Корпоративное устройство студенчества Дерптского университета определяло его своеобразный колорит и очень отличалось от русского студенческого стиля. Немецкие студенты, как писал Пирогов, «кутили, вливали в себя пиво, как в бездонную бочку, дрались на дуэлях, целые годы иногда не брали книги в руки, но потом как будто перерождались, начинали работать так же прилежно, как прежде бражничали, и оканчивали блестящим образом свою университетскую карьеру» [39].

Пирогов и другие русские из профессорского института при Дерптском университете, иронически называемые немецкими студентами «professeurembryonen», т. е. профессорские зародыши, как правило, не участвовали в этих пирушках. Наибольшее впечатление на Пирогова оказал сохранившийся в студенческой жизни Дерптского университета такой средневековый обычай, как дуэль. Как отмечал Пирогов, дуэль при всех сопутствующих ей прискорбных обстоятельствах имела и свою пользу: «Дуэль делает то, что ни в одном из наших университетов взаимные отношения между студентами не достигли такого благочиния, такой вежливости, как между студентами Дерпта. О драках, заущениях, площадной брани и ругательствах между ними не может быть и речи… В Московском университете я был свидетелем отвратительных сцен из студенческой жизни, зависевших всецело от грубости и неурядицы взаимных отношений между товарищами. Кулачный бой, синяки и фонари, площадная ругань и матерщина были явлением незаурядным».

В своих воспоминаниях Николай Иванович на своем примере описывает нанесенные ему в годы учебы в Московском университете обиды и оскорбления. Это на всю жизнь оставило глубокий след в его душе. Но там, где существует студенческий кодекс, регулирующий поведение студентов в отношении друг к другу и к остальному населению университетского города, «там, – пишет Пирогов, – буйство, посрамление человеческого достоинства грубой обидой немыслимо… и вот человек смолоду приучается к благородству, уважению личного достоинства и общественного мнения, а это едва ли не стоит нескольких жизней»[40].

То, о чем писал Пирогов, происходило в первой половине XIX века. Однако многие наши современники, учившиеся в отечественных школах и высших учебных заведениях, могут привести примеры хамского отношения к себе и к своим товарищам. Недаром еще в конце XX в. академик Д. С. Лихачев, общепризнанный моральный авторитет нашей страны, предлагал для улучшения нравственного климата в нашем обществе разрешить дуэльные поединки следующие 10 лет.

* * *

Самой заметной личностью в Дерпте, которая оказала на молодого Пирогова огромное влияние, был профессор хирургии И. Ф. Мойер. В лице Мойера Пирогов получил доброго наставника, который опекал его все годы обучения, направлял и при необходимости поправлял, когда тот принимал неверные решения, к которому Пирогов сохранил до последних дней жизни чувство беспредельной благодарности.

Вот как описывает Пирогов в своих воспоминаниях этого незаурядного человека:

«Иван Филиппович (так его звали по-русски) Мойер был эстляндцем (эстонцем), хотя отец у него был голландец… Это была личность замечательная и высокоталантливая. Уже одна наружность была выдающаяся. Высокий ростом, дородный… широкоплечий, с крупными чертами лица, умными голубыми глазами, смотревшими из-под густых, несколько нависших бровей, с густыми, уже седыми несколько, щетинистыми волосами, с длинными, красивыми пальцами на руках. Мойер мог служить типом видного мужчины… Речь его была всегда ясна, отчетлива, выразительна. Лекции отличались простотой, ясностью и пластичной наглядностью изложения. Талант к музыке был у Мойера необыкновенный; его игру на фортепьяно, и особливо пьес Бетховена, можно было слушать целые часы с наслаждением. Садясь за фортепьяно, он так углублялся в игру, что не обращал уже никакого внимания на его окружающих. Как оператор Мойер владел истинно хирургической ловкостью, несуетливой, неспешной и негрубой. Он делал операции, можно сказать, с чувством, с толком, с расстановкой» [41].

Мойер был учеником знаменитого итальянского анатома и хирурга Антонио Скарпа и учился у него в период апогея его славы. В Италии Мойер получил степень доктора хирургии. Затем он прошел хирургическую школу в Вене под руководством Иоганна Руста. Там, в Вене, он сблизился с великим Бетховеном, что, несомненно, повлияло на его музыкальное образование.

Вернувшись в Россию, Мойер, как пишет Пирогов: «…прямо попал хирургом в военные госпитали, переполненные раненными в Отечественной войне 1812 г.». Затем Мойер поселился в Дерпте, где в 1815 г. был избран профессором хирургии.

Со временем Мойер стал меньше уделять внимания науке и своей хирургической клинике. Однако появление группы молодых людей, приехавших в Дерпт из русских университетов, среди которых кроме Пирогова были такие одаренные личности, как Ф. И. Иноземцев, В. И. Даль, А. М. Филомафитский, оставившие заметный след в науке и культуре, вновь оживило научный интерес Мойера. «Он, – пишет в своих воспоминаниях Пирогов, – к удивлению знавших его прежде, дошел в своем интересе до того, что занимался вместе с нами по целым часам препарированием над трупами в анатомическом театре… Мойер своим практическим умом и основательным образованием, приобретенным в одной из самых знаменитых школ (Пирогов имел в виду школу Антонио Скарпы. – А.К.), доставлял истинную пользу своим ученикам» [42].

Нельзя не сказать и о семье Мойера, в которой Пирогов стал близким человеком. После избрания Мойера профессором хирургии Дерптского университета он женился на Марии Протасовой, внучке помещика Афанасия Ивановича Бунина, имевшего обширные поместья в Орловской и других губерниях. Афанасий Иванович Бунин (он умер в 1791 г.) был предком великого русского писателя Ивана Алексеевича Бунина и отцом незаконнорожденного от плененной турчанки по имени Сальха (после крещения – Елисаветы Дементьевны Турчаниновой) поэта Василия Андреевича Жуковского. По просьбе А. И. Бунина мальчик был усыновлен проживавшим в его имении обедневшим помещиком Андреем Григорьевичем Жуковским, который и дал ему свою фамилию и отчество. Таким образом, мать Маши – Екатерина Афанасьевна – была сводной сестрой В. А. Жуковского и поэтому не позволила ему жениться на своей дочери, в которую он был бесконечно влюблен. Однако это не помешало ему сохранять дружеские отношения с Машей и с ее мужем Мойером. Жуковский часто приезжал в Дерпт, куда он продолжал приезжать и после смерти Маши. Она болела туберкулезом, и Мойер еще до свадьбы заметил симптомы болезни, однако не изменил своего решения. Маша умерла при вторых родах в 1823 г. В последний путь ее провожал весь Дерпт и студенты университета [43].

К тому времени, когда Пирогов стал вхож в дом Мойера, его семейство состояло из самого Мойера, его тещи Екатерины Афанасьевны Протасовой и дочери Кати, которая была еще маленькой девочкой.

После физических перенапряжений, в которых проходила жизнь Пирогова в Дерпте, регулярно работавшего по много часов в день в анатомическом театре и в лабораториях, в семье Мойера он находил душевное отдохновение. Он писал в своих воспоминаниях: «…для меня самое отрадное было посещение дома Мойера». Екатерина Афанасьевна – добрая русская женщина – душевно отнеслась к Пирогову. Узнав о его прежней нелегкой жизни в Москве и материальных затруднениях в Дерпте, она на несколько месяцев, когда истек срок найма его квартиры, в которой он до этого квартировал, предложила ему бесплатно жить в их доме [44].

Дом Мойера был центром русской культуры в Дерпте. Частыми гостями здесь были друзья Пушкина: А. Н. Вульф, В. А. Жуковский, А. П. Керн, Н. М. Языков. Из студентов университета и товарищей Пирогова по профессорскому институту здесь бывали люди с недюжинными способностями и интересами. Среди них – поэт В. А. Соллогуб, граф, писатель, печатавшийся в журналах «Современник», «Отечественные записки», будущий выдающийся ученый в области права П. Г. Редькин. К Мойеру захаживал и однокашник Пирогова – В. И. Даль, в то время живо интересовавшийся хирургией, но ставший впоследствии известным этнографом и составителем знаменитого толкового словаря живого великорусского языка. Частым гостем дома Мойера был и А. Ф. Воейков, женатый на старшей дочери Екатерины Афанасьевны Протасовой. О Воейкове следует сказать, что он был заметным литератором XIX века, известным своими патриотическими стихами «К Отечеству» и «Князю Голенищеву – Кутузову Смоленскому», а также поэтическим посланием выдающемуся генералу – артиллеристу А. Д. Засядко, создателю первых русских боевых ракет и руководителю Константиновского артиллерийского училища (Орудий, бранных средств, махин изобретатель/ Вождь храбрый, будущих вождей образователь/…)

Жуковский в 1814 г. выхлопотал Воейкову место ординарного профессора русской словесности в Дерптском университете.

Вот как пишет Пирогов об одной из этих встреч с Жуковским в доме Мойера: «Я живо помню, как однажды Жуковский привез манускрипт Пушкина “Борис Годунов” и читал его Екатерине Афанасьевне; помню также хорошо, что у меня пробежала дрожь по спине при словах Годунова: “И мальчики кровавые в глазах”» [45].

Если снова вернуться к наставнику Пирогова Мойеру, то можно сказать, что жизнь этого замечательного человека была счастливо связана с тремя гениями – величайшим композитором Бетховеном, поэтом Жуковским и великим хирургом Пироговым, в судьбе которого Мойер сыграл огромную роль.

* * *

С первых дней учебы в университете Пирогов кроме клиники очень много времени уделял практическому изучению анатомии – своего любимого предмета, а также экспериментам на животных. Ни в секционном материале, ни в экспериментальных животных Пирогов не испытывал недостатка, что выгодно отличало университет в Дерпте от других российских университетов, где имело место религиозное преследование ученых, изучавших анатомию человека на трупах. В особенности это касалось Казанского университета, попечителем которого в 20-х годах XIX века был махровый реакционер М. Л. Магницкий. Этот мракобес не только громил научные школы университета, но и добился признания занятий анатомией на трупах «богопротивным» делом. Там по его инициативе экспонаты анатомического музея университета в специально изготовленных гробах, после панихиды и под колокольный звон, были отвезены на кладбище для захоронения [46]. Удивительно, что это мракобесие, которым отличался не только Магницкий, но и попечители других российских университетов, поддерживал и Александр I, несмотря на то что он лично даровал многие права и свободы Дерптскому университету и тесно дружил с его ректором Парротом. Дерптский университет смог получить привилегии, а другие российские университеты – нет. Поистине политика двойных стандартов.

В Дерпте Пирогов много читал, реферировал научную литературу и трудился в анатомическом театре, забывая про отдых и развлечения.

По заданию медицинского факультета он стал работать над конкурсной работой, посвященной перевязке сосудов, провел огромное количество экспериментов на животных. Результатом этих трудов в 1829 г. явилась первая научная работа Пирогова: «Что нужно иметь в виду при перевязке больших артерий во время операции?» Она была написана, традиционно для того времени, на латинском языке.

За этот труд Пирогов был удостоен медицинским факультетом университета золотой медали и был освобожден от обязательного посещения некоторых лекций. Это была особая награда факультета и большой успех молодого ученого. Николай Иванович настолько увлекся анатомическими и экспериментальными исследованиями, что перестал посещать другие занятия, вызывая нарекания со стороны ряда профессоров. Он получил возможность свободно распоряжаться своим временем, и может быть, это была его первая победа в отстаивании своих прав, что в дальнейшем ему пришлось делать неоднократно.

Первый успех окрылил молодого ученого. С еще большим рвением он взялся за дальнейшее изучение вопросов перевязки крупных сосудов, в первую очередь брюшной аорты, которую не так давно, впервые на живом человеке сделал Астлей Купер. Эта операция английского хирурга, однако, закончилась смертью пациента.

Увлеченный своими исследованиями, Пирогов стал сомневаться в необходимости работы над докторской диссертацией, для защиты которой требовалось сдать докторантские экзамены. Однако в программу обучения в профессорском институте входило обязательное написание и защита докторской диссертации. И здесь его учитель профессор Мойер, высоко ценивший способности и настойчивость в исследованиях Пирогова, использовал свой авторитет и свое влияние и настоял, чтобы его строптивый ученик сдал экзамены и завершил свою работу, посвященную перевязке брюшной аорты.

С большой неохотой Пирогов стал готовиться к докторантскому экзамену. Описывая свое поведение в то время в своем «Дневнике старого врача», Николай Иванович, как всегда, не щадит себя и не скрывает свой, как мы увидим, не совсем достойный поступок, вызванный особенностями его характера.

«Наконец, я решился идти на докторский экзамен… Но, желая по упрямству показать факультету, что иду на экзамен не сам, а меня посылают насильно, я откинул весьма неприличную штуку. В Дерпте делались экзамены на степень на дому у декана. Докторант присылал на дом к декану обыкновенно чай, сахар, несколько бутылок вина, торт и шоколад для угощения собравшихся экзаменаторов (т. е. факультета, свидетелей и т. п.). Я лично ничего этого не сделал. Декан Ратке принужден был подать экзаменаторам свой чай. Жена профессора Ратке, как мне рассказывал потом педель[13], бранила меня за это на чем свет стоит. Но экзамен сошел благополучно, и оставалось только приняться за диссертацию» [47].

Уместно напомнить, что профессор Дерптского университета М. Г. Ратке был одним из выдающихся анатомов и эмбриологов XIX века, оставивший заметный след в науке. Наибольшую известность получили его исследования по эмбриональному развитию передней доли гипофиза. Описанное им выпячивание ротовой полости, дающее начало аденогипофизу, получило название «кармана Ратке». В последующем Ратке был приглашен заведовать кафедрой зоологии и анатомии в Кенигсбергский университет.

Вот еще один пример особенностей характера Пирогова, которые осложняли ему жизнь в будущем.

Пирогов вместе с Иноземцевым (товарищем по профессорскому институту) помогали своему профессору Мойеру производить камнесечение (литотомию) мочевого пузыря. Мойер, по словам Пирогова, находился, очевидно, «не в своей тарелке», и операция пациенту была сделана из рук вон плохо. После операции Пирогов не сдержался и, как он пишет: «…сболтнул между товарищами пошлую остроту: “Если эта операция кончится удачей, то я сделаю камнесечение палкою”. Это передали Мойеру, но добряк Мойер не рассердился и смеялся от души, а пациент выздоровел» [48].

После сдачи докторантских экзаменов и экзаменов по клиническим дисциплинам закончилось его образование в профессорском институте. Пирогов, наконец, решил навестить мать и сестер. Он подает прошение об отпуске на два месяца и в декабре 1831 г. уезжает в Москву.

За все время пребывания в Дерпте Пирогов ни разу не нашел возможности посетить родственников. Зная, что, когда он учился в университете, его родные, находясь после смерти отца в нужде, отдавали последние деньги на его образование и теперь продолжают с трудом сводить концы с концами, он так и не собрался оказать им какую-нибудь материальную помощь. Нельзя сказать, что Пирогов не испытывал угрызений совести, но однако он смог найти себе оправдание.

«Моя первая поездка из Дерпта в Москву была задумана уже давно. Вместо 2 лет я пробыл 4 года в Дерпте; предстояла еще поездка за границу – еще 4 года, а старушка-мать между тем слабела, хирела, нуждалась и ждала с нетерпением. Я утешал, обещал в письмах скорое свидание, а время все шло да шло. Нельзя сказать, чтобы я писал редко. У матушки долго хранился целый пук моих писем того времени. Денег я не мог посылать, собственно, по совести, мог бы и должен бы был выслать. Квартира и отопление были казенные; стол готовый, платье в Дерпте было недорогое и прочное. Но тут явилась на сцену борьба благодарности и сыновьего долга с любознанием и любовью к науке. Почти все жалованье я расходовал на покупку книг и опыты над животными, а книги, особливо французские, да еще с атласами, стоили недешево; покупка и содержание собак и телят сильно били по карману. Но если, по тогдашнему моему образу мыслей, я обязан был жертвовать всем для науки и знания, а потому и оставлять мою старушку и сестер без материальной помощи, то зато ничего не стоившие мне письма были исполнены юношеского лиризма»[14].

Пирогову совсем недавно минул 21 год. Он молод и горит желанием не только повидать свой родной город, где прошло его детство и юность, но, полный молодого задора и довольный своими успехами в науке, хочет «…показать себя и свое перерождение и перестроение на другой лад. Пусть-ка посмотрят на меня мои старые знакомые и родные и подивятся достигнутому мной прогрессу; пусть воочию на мне убедятся, что значит культурная западная сила».

Денег на дорогу, конечно, не хватает, но хватает находчивости. Он предлагает разыграть среди своих товарищей лотерею, и они его поддерживают. Пирогов находит свои старые серебряные часы, пусть и не очень надежные, старый самовар, «Илиаду» в переводе Гнедича и еще несколько ненужных русских и французских книжек. Лотерея, проведенная среди добрых товарищей, решивших ему помочь, позволила собрать более сотни рублей, и с оказией Пирогов помчался в Москву, где после встречи с родными делает визиты.

«Москва, т. е. знакомая мне среда в Москве, не могла мне не показаться другой… и вот, что прежде меня привлекало на родине, потому что известно было только с одной привлекательной стороны, то сделалось противным через сравнение, открывшее мне глаза. И пятинедельное мое пребывание в Москве ознаменовалось целым рядом стычек. Куда бы я ни появлялся, везде находил случай осмеять московские предрассудки, прогуляться на счет московской отсталости и косности, сравнять московское с прибалтийским, т. е. чисто европейским, и отдать ему явное превосходство…

Матушку я хотел уверить, что немцы протестанты лучше, что вера их умней нашей, и как обыкновенно одна глупость рождает другую, то я, споря и горячась, перешагнул от религии к родительской и детской любви и довел любившую меня горячо старушку до слез»[15].

Встретившись с университетским профессором Альфонским, которому он сдавал экзамен по хирургии, Пирогов стал рассказывать ему про знаменитый рефрактор в дерптской обсерватории, на что Альфонский равнодушно (Николай Иванович даже выразился сильнее – преравнодушно) говорит ему: «Знаете что: я, признаюсь, не верю во все эти астрономические забавы; кто их там разберет, все эти небесные тела!» Потом они перешли к хирургии, и Пирогов сел на своего любимого конька – перевязку больших артерий. И опять разочаровался ответом своего бывшего наставника.

«“Знаете что, – говорит опять Альфонский, – я не верю всем этим историям о перевязке подвздошной, наружной или там подключичной артерии; бумага все стерпит”. Я чуть не ахнул вслух. Ну, такой отсталости я себе и вообразить не мог в ученом сословии, у профессоров»[16]. И другие встречи в Москве глубоко разочаровали молодого человека, проучившегося 4 года в Дерптском университете. «Каждое посещение моих московских знакомых давало только пищу обуявшему меня духу противоречия. Все в моих глазах оказывалось отсталым, пошлым, смешным… В Дерпте не водятся профессора, считающие астрономические наблюдения пустой забавой; хирургические операции, давно вошедшие в практику, невозможными; всех своих коллег – подлецами; нет и дам, усматривающих в каждом студенте якобинца, а в своих супругах – европейские знаменитости!»[17].

Конечно, здесь налицо юношеский максимализм. Однако несомненно 4 года напряженной учебы в профессорском институте при Дерптском университете, в окружении профессоров с европейским менталитетом не прошли для Пирогова даром и, очевидно, для других его товарищей, направленных из российских университетов. Безусловно, они приобрели много, и еще больше, когда после защиты диссертаций были направлены для дальнейшего усовершенствования в европейские университеты. И здесь надо еще раз с благодарностью вспомнить академика Российской академии наук, эстонского профессора-физика Г. Ф. Паррота, который предложил русскому царю такой способ подготовки талантливых молодых россиян для будущей профессорской деятельности в российских университетах.

* * *

После возвращения в Дерпт Пирогов приступил к завершению диссертации, которая была защищена в 1832 г., когда ему было всего 22 года. Диссертация, написанная по традиции того времени также по-латыни, была озаглавлена «Num vinctura aorta abdominalis in aneurysmate inguinali adbibiti facile ac tutum sit remedium? (Является ли перевязка брюшной аорты при аневризме паховой области легко выполнимым и безопасным вмешательством?)».

Тема диссертации, как и многие другие работы Пирогова, посвященные изучению актуальных проблем перевязки сосудов, отвечала насущным запросам хирургии первой половины XIX столетия. Показаниями для их перевязки являлись прежде всего аневризмы. Однако перевязка магистрального сосуда, пораженного аневризмой, что рано или поздно заканчивалось ее самопроизвольным разрывом и фатальным исходом, также таила не меньше опасности, связанной с нарушением кровообращения, вызванным лигатурой этого сосуда. Большинство таких операций заканчивались летальным исходом.

Производя многочисленные эксперименты на животных, Пирогов смог установить, что различные животные по-разному реагируют на перевязку аорты. При этом потенциальные возможности сосудистой системы у животных оказались гораздо выше, чем у человека. В диссертации большое внимание было уделено коллатеральному кровообращению и механизмам его развития, о котором в то время было известно очень мало. Пирогов доказал, что успех перевязки магистрального сосуда во многом зависит от наличия и развитости прежде всего коллатерального кровообращения. Им было установлено, что не все участки брюшной аорты равноценны в функциональном отношении при ее перевязке. Пироговым было показано, что важнейшим условием перевязки такого крупного магистрального сосуда, как брюшная аорта, является его постепенно проводимое пережатие, во время которого и происходит включение коллатерального кровотока.

Диссертация Пирогова обратила на себя внимание современников. Она была переведена на немецкий язык и напечатана в Берлине в журнале, выходившем под редакцией известного профессора Карла Грефе.

Вот как оценивают эту работу Пирогова последующие поколения отечественных хирургов.

А. Н. Максименков (1961): «Диссертация Пирогова в истории развития хирургии занимает особое место, так как она содержит ряд принципиальных положений, определяющих анатомо-физиологический подход хирурга к перевязке сосудов» [49].

Н. Ф. Фомин (2004): «Диссертация Пирогова послужила толчком для дальнейшей разработки проблемы коллатерального кровообращения. Продолжателями дела Пирогова явились известные русские хирурги и анатомы – С. П. Коломнин, В. А. Оппель, П. Ф. Лесгафт, В. Н. Тонков, В. Н. Шевкуненко, Б. А. Долго-Сабуров, Е. А. Дыскин, И. В. Гайворонский и их школы. Проблема коллатерального кровообращения оказалась неисчерпаемой. Она до сих пор составляет фундаментальную основу как теоретической, так и клинической патологии» [50]. Действительно, дальнейшее развитие этого направления получило плодотворное развитие в трудах ученых Военно-медицинской академии. Среди них капитальная коллективная монография Э. А. Нечаева, А. И. Грицанова, Н. Ф. Фомина и И. П. Минуллина «Минно-взрывная травма» (1994) и докторская диссертация Н. Ф. Фомина «Коллатеральное кровообращение и регенеративные возможности раны при травмах сосудов и мягких тканей» (1996), написанные по материалам войны в Афганистане.

Программа подготовки в профессорском институте при Дерптском университете предусматривала и заграничную командировку в Берлин. Так, после трехлетнего обучения и защиты докторской диссертации кандидатам в профессора по программе их подготовки к профессорской деятельности полагалась двухлетняя заграничная командировка – медикам в Берлин, естествоиспытателям в Вену. Однако поездка за рубеж задержалась на два года из-за запрета, наложенного Николаем I на все контакты подданных Российской империи с Европой, вызванного разразившимся польским восстанием и последовавшей затем французской революцией 1830 г.

Наконец, в 1832 г. эта долгожданная заграничная командировка была разрешена, и в начале мая того года Пирогов с двумя товарищами отправился из Дерпта в Берлин через Ригу, Копенгаген, Гамбург и Любек.

В Берлине

В Берлинском университете Пирогов сближается с известным анатомом Фридрихом Шлеммом (его именем назван венозный синус склеры глазного яблока – шлеммов канал). С ним у русского стажера быстро возникли тесные дружеские контакты, основанные на взаимном интересе к тщательному препарированию анатомических препаратов. В этом же здании анатомического театра по соседству работал и крупнейший немецкий естествоиспытатель-физиолог Иоганес Мюллер, один из основателей современной физиологии, отличавшийся исключительной трудоспособностью, честностью и любовью к науке. Он оказал на Пирогова большое влияние в становлении его как личности и ученого. Интересно заметить, что В. И. Ленин, подвергший критике в своем философском труде «Материализм и эмпириокритицизм» (1908)[18] многих достойных ученых, не забыл и Мюллера. Он назвал его объяснения результатов физиологических исследований «физиологическим идеализмом».

Кроме анатомического театра Берлинского университета Пирогов ходил на анатомические секции и в другие учреждения. В Берлине с давних пор и до настоящего времени мировой известностью пользуется госпиталь, названный французским словом Charite – «Шарите», что означает – милосердие. Интересно, что в отличие от российских реалий в Германии за многие столетия существования госпиталя ни у кого не появилось даже мысли о переносе знаменитого учреждения куда-либо подальше и постройке на его месте офисного небоскреба или доходного дома. Там, в госпитале «Шарите», Пирогов познакомился с госпожой Фогельзанг. Когда-то эта женщина была повивальной бабкой (акушеркой), а затем, увлекшись врачеванием, посвятила себя анатомии и стала выдающимся препаратором.

Фогельзанг обладала педагогическим даром и умело объясняла особенности препарирования самых сложных частей человеческого тела.

На сотнях примеров она преподала Пирогову бесценные уроки не только анатомирования, но и оперативных вмешательств, основанных на точном знании различных анатомических структур, прежде всего фасциальных образований, не забыв при этом взять один талер[19] за предоставленный для анатомирования труп.

Помимо работы в анатомическом театре Пирогов усиленно занимался хирургией, посещая лекции и практические занятия знаменитых хирургов Карла Грефе и Иоганна Диффенбаха. Его удивляло, что эти выдающиеся хирурги имели очень приблизительные знания анатомии и при проведении сложных операций вынуждены были приглашать профессора анатомии Фридриха Шлемма. В период пребывания Пирогова в Берлине Диффенбах возглавлял хирургическое отделение больницы «Шарите» и кафедру оперативной хирургии Берлинского университета. Это был крупнейший хирург своего времени и большой специалист в области пластической хирургии, особенно в ринопластике. В своих воспоминаниях Пирогов писал о том, что изобретательность Диффенбаха в этом разделе хирургии была беспредельной. Как пластический хирург, Диффенбах оказал большое влияние на Пирогова, и не случайно в дальнейшем для своей лекции перед членами академии наук в Петербурге Пирогов выбрал тему «О пластике вообще и ринопластике в частности».

Свой летний отпуск 1834 г. Пирогов полностью использовал для поездки в Геттинген, в университете которого работал профессор Конрад Лангенбек. Посетить его советовали многие, и особенно его анатомическая наставница госпожа Фогельзанг. В лице Конрада Лангенбека Пирогов встретил ученого-хирурга, обладавшего глубокими знаниями анатомии. Именно это позволяло ему делать операции максимально быстро и безопасно. За это его называли хирургом-молнией. Чтобы добиться нужной скорости при производстве операций, Лангенбек регулярно делал специальные упражнения для пальцев обеих рук. Скорость при проведении операций в то время, когда не было обезболивающих средств, была крайне необходима. Случаи, при которых больные умирали во время операции от боли, в те времена были не редкостью. Стажировка Пирогова у Лангенбека была исключительно плодотворной. Он регулярно ходил смотреть его операции, ассистировал ему, перенимал его приемы, слушал и запоминал его советы. Ничего не проходило мимо внимания Николая Ивановича, впитывавшего как губка все лучшее, что он наблюдал у Лангенбека и других знаменитых немецких хирургов.

Одним из правил Лангенбека, повторяемым им неоднократно и возводимым в обязательный принцип, было требование к хирургу избегать во время операции давления на нож и пилу: «Нож должен быть смычком в руке настоящего хирурга. Kein Druck, nur Zug (Не нажим, только тяга)». Николай Иванович на всю жизнь усвоил это правило и строго соблюдал в течение всей своей хирургической практики.

Не только медицине учил своих учеников этот маститый хирург. Лангенбек часто рассказывал молодым врачам о встреченных им на жизненном пути трудностях, невзгодах и препятствиях, побежденных энергией и здравым смыслом. Его любимым афоризмом и напутствием молодым людям были – «Будь добр в жизни» и «Без легкомыслия, но с бодрым духом».

Пребывание в Германии, общение со знаменитыми незаурядными личностями, их подвижничество, трудолюбие и добросовестность в научных исследованиях оказали на молодого Пирогова огромное влияние. И если в Дерпте Пирогов получил основательную фундаментальную подготовку, то два года стажировки, которые он провел в Германии среди выдающихся врачей и ученых своего времени, позволили ему завершить свое образование как врача, отточить свою хирургическую технику и сформироваться как личности.

В годы пребывания в Дерпте и в Германии Пирогов познакомился не только с немецкой наукой, но и культурой этого народа. Выводы, которые он сделал для себя и которые счел возможным привести в своем «Дневнике старого врача», представляют большой интерес.

Вот что пишет Пирогов об этом: «Чем более знакомился с немцами и духом германской науки, тем более учился уважать и ценить их. Я остался русским в душе, сохранив и хорошие, и худые свойства моей национальности, но с немцами и с культурным духом немецкой нации остался навсегда связанным узами уважения и благодарности, без всякого пристрастия к тому, что в немце действительно нетерпимо для русского, а может, и вообще для славянина. Неприязненный, нередко высокомерный, иногда презрительный, а иногда завистливый взгляд немца на Россию и русских и пристрастие ко всему своему немецкому мне не сделались приятнее, но я научился смотреть на этот взгляд равнодушнее и, нисколько не оправдывая его в целом, научился принимать к сведению, не сердясь и без всякого раздражения, справедливую сторону этого взгляда» [51].

Свойственная немцам тенденция приглашать молодых русских ученых, в том числе и врачей, в германские университеты для знакомства с новыми научными достижениями продолжалась долгие годы. После значительного перерыва, вызванного известными историческими событиями XX века, она вновь возобновилась. И опять в Германию приглашаются врачи из современной России, снова в немецких клиниках, в том числе и в знаменитой берлинской клинике «Шарите», передаются современные медицинские достижения, а крупные немецкие врачи приезжают в российские клиники и больницы, где делятся своим клиническим опытом.

Снова в Дерпте

В конце стажировки все русские кандидаты в профессора получили из Министерства народного образования, которым руководил граф С. С. Уваров, запрос об обязательном указании русского университета, в котором они пожелали бы получить кафедру. Пирогов указал Москву и, сообщив о своем желании матери, просил ее заблаговременно снять ему квартиру.

В мае 1835 г. Николай Иванович выехал в Россию. Однако по дороге на родину он заболел сыпным тифом и вынужден был остаться на лечение в Рижском военном госпитале. В то время главным доктором госпиталя был Иван Богданович Шлегель, ставший впоследствии президентом Петербургской медико-хирургической академии. Он сообщил о болезни Пирогова министру народного просвещения Уварову, который, не надеясь на выздоровление последнего, заместил кафедру хирургии Московского университета Ю. И. Иноземцевым, товарищем по профессорскому институту в Дерпте. Это был тяжелый удар для Пирогова. Он был уверен, что Московский университет, направивший его на учебу, обязательно предоставит ему вакантную кафедру хирургии после окончания профессорского института. Особенно ранило Пирогова то, что Иноземцев, воспитанник Харьковского университета, всегда говорил ему о своем намерении работать только в Харькове.

В связи с этим Пирогов вынужден был возвратиться в Дерпт. Профессор Мойер морально поддерживал своего ученика, находившегося в глубокой депрессии. Давно известно, что лучшим целителем в подобных ситуациях является работа. И Мойер, бывший в то время ректором университета и из-за этого мало уделявший внимания своей хирургической клинике, предоставил Пирогову полную свободу и право самостоятельно лечить больных, находившихся в клинике и нуждавшихся в проведении оперативных вмешательств. Таких больных оказалось несколько. Одним из них был мальчик с камнем в мочевом пузыре. Пирогов, много раз делавший эту операцию на трупах и присутствовавший на операциях во время стажировки в Германии, быстро решился сделать мальчику литотомию.

Вот как он описывает в своих воспоминаниях эту операцию, резко поднявшую в Дерпте его авторитет как хирурга. «Штраух, мой сожитель в Берлине… успел уже рассказать о наших подвигах в Берлине и, между прочим, о необыкновенной скорости, с которой я делаю литотомию на трупах. Вследствие этого набралось много зрителей смотреть, как и как скоро я сделаю эту операцию у живого. А я, подражая знаменитому Грефе и его ассистенту в Берлине Ангельштейну, поручил ассистенту держать наготове каждый инструмент между пальцами по порядку. Зрители также приготовились, и многие вынули часы. Раз, два, три – не прошло двух минут, как камень был извлечен. Все, не исключая и Мойера, смотревшего на мой подвиг, были, видимо, изумлены» [52]. С успехом прошли и другие операции, подтвердив авторитет Пирогова как блестящего и умелого оператора. «С этого времени, – пишет Пирогов далее, – начали почти ежедневно являться в клинику оперативные случаи, всецело поступавшие в мое распоряжение. Клиника – по словам студентов – ожила».

Незаурядные успехи, проявленные Пироговым после возвращения из Германии, позволили Мойеру увидеть в его лице достойную фигуру для занятия кафедры хирургии в Дерптском университете, которой он еще продолжал официально руководить. Сам же Мойер уже давно тяготился не только клиникой, но и своей должностью ректора. Он «ждал с нетерпением, – как писал Пирогов, – срока 25-летия (продолжительность обязательной службы, после которой профессора и преподаватели университета получали право выхода в отставку и достойное пенсионное обеспечение. – А.К.), чтобы уехать из Дерпта в орловское имение». Вскоре Мойер приглашает к себе Пирогова и предлагает ему занять свою кафедру.

Конечно, Николай Иванович с радостью принял это предложение, тем более что кафедра хирургии в Московском университете была для него потеряна. В Дерпте, в котором он учился три года в профессорском институте и уже добился известности и авторитета как успешный хирург, он вполне мог рассчитывать на успешное продолжение своей карьеры.

Медицинский факультет университета поддержал предложение Мойера о выдвижении Пирогова на должность профессора хирургии. Вскоре из Петербурга пришло извещение от министра народного просвещения, что он ничего не имеет против избрания Пирогова на кафедру хирургии в Дерпте.

По существующему в то время положению Пирогов должен был отправиться в Петербург для представления министру народного образования и утверждения в должности профессора университета.

Неплохая была, однако, традиция того времени, когда министр просвещения лично знакомился с будущим профессором, который становится наставником молодежи, и давал ему путевку в жизнь.

В Петербург за званием профессора Дерптского университета

В день своего рождения, 13 ноября 1835 г., когда Пирогову исполнилось 25 лет, он выезжает из Дерпта в Петербург и сразу же по приезде наносит визит министру народного просвещения, который, как вспоминает Николай Иванович, «…принял меня утром одного у себя в кабинете и не заставил долго ждать. Он был уже совершенно одет, за исключением фрака, вместо которого был надет шелковый халат». Из этого можно сделать вывод, что министр не хотел, чтобы визит к нему кандидата в профессора университета носил официальный характер.

Министром народного просвещения в те годы был граф С. С. Уваров. Это была заметная фигура в русской истории. Министерский пост Уваров занимал довольно длительное время (1833–1849 гг.). С 1818 г. и до своей смерти в 1855 г. он являлся также и президентом Российской академии наук. Именно при нем была открыта Пулковская обсерватория и основан Киевский университет. В молодые годы Уваров был активным членом знаменитого литературного общества «Арзамас», созданного молодыми прогрессивными литераторами, среди которых были Жуковский и молодой Пушкин. В Петербурге, в доме Уварова на Малой Морской, и состоялось первое заседание этого общества. Однако со временем Уваров становился все более консервативным, цензура при нем стала проявлять особое усердие. Это не могло не поссорить его с Пушкиным, и тот не упустил случая задеть графа одной из своих острых эпиграмм.

Уваров является автором знаменитой формулы – «православие, самодержавие, народность». Интересно, что в настоящее время ее почему-то часто стали вспоминать.

К Пирогову Уваров отнесся благосклонно. Он лестно отозвался о его деятельности, сказав, что слышал о Пирогове очень благосклонные отзывы. При беседе с Николаем Ивановичем бранил студентов Дерптского университета и превозносил его профессоров. Впоследствии Пирогов узнал, что во время визита Уварова в Дерпт, где его очень любезно принимали профессора, особенно знаменитый астроном Василий Яковлевич Струве, с именем которого связано основание Пулковской обсерватории, ему очень не понравились местные студенты. Однажды на рассвете, выйдя на балкон дерптской гостиницы, Уваров увидел студентов, возвращавшихся с пирушки. Те, заметив господина, рассматривавшего их в лорнет, тоже стали смотреть на балкон, но через ушко ключей, имитируя лорнеты. Эта безвинная шутка очень задела высокопоставленного вельможу. Очевидно, вспоминая об этом, министр напомнил Пирогову о необходимости исправления нравственного быта дерптских студентов, которые, по мнению Пирогова, напротив, были образцом нравственности для других русских студентов.

В конце беседы министр неожиданно обратился к Пирогову с обескураживающей напутственной речью, которую Пирогов приводит в своих воспоминаниях: «Знайте, молодой человек, при вступлении вашем на новое поприще, что министр народного просвещения в России не я, Сергей Семенович Уваров, а император Николай Павлович. Знайте это и помните. До свиданья!» [53]. Что хотел этим сказать Уваров, Пирогов не обсуждает.

Утверждение в должности профессора, однако, затягивалось. Деятельная натура Пирогова не могла смириться с необходимостью, как он сам писал, «сидеть у моря и ждать погоды». Он снова стал активно посещать больницы и много оперировал. Чаще всего он бывал в Обуховской и Мариинской больницах. Это были известные петербургские больницы, с именем которых связана значительная часть истории российской медицины. Именно в Обуховской больнице, которая впоследствии стала базой Военно-морской медицинской академии, а с 1956 г., после объединения с Военно-медицинской (сухопутной) академией, одним из ее подразделений, Пирогов организовал для врачей курс хирургической анатомии. Однако тогда просто так взять и прочесть не то что курс медицинских лекций, но и одну лекцию было очень непросто. Для этого требовалось Высочайшее разрешение. В этом ему оказал помощь любезный Н. Ф. Арендт, являвшийся лейб-медиком Императорского двора.

Обстоятельства прочтения этого курса лекций очень хорошо иллюстрируют тот период царской России, который получил название николаевской эпохи. По этому поводу Николай Иванович заметил в своем «Дневнике старого врача», что «…в русском царстве нельзя, бывало, прочесть и курса анатомии при госпитале, не доведя об этом до сведения главы государства, и Н. Ф. Арендт взялся испросить разрешение государя. Оно было дано с тем, чтобы употреблять для демонстрации трупы только тех больных, к которым при жизни не являлись никакие родственники в больницу, это, конечно, разумелось само собой»[54].

Вот такая была вертикаль власти в России, такая была степень ее централизации при императоре Николае I, которая задержала развитие России, привела страну к чувствительному поражению в Крымской войне и потребовала проведения серьезных реформ в государстве.

Среди врачей были не только ординаторы Обуховской больницы, но и известные в то время врачи и профессора-хирурги из Медико-хирургической академии, в том числе Х. Х. Саломон. Сам Арендт не пропустил ни одной лекции Пирогова. Занятия эти, вошедшие в историю отечественной хирургии, продолжались шесть недель. Они проходили в тесном и темном помещении покойницкой при освещении несколькими сальными свечами. Пирогов днем изготовлял препараты, обычно на нескольких трупах, демонстрировал на них положение частей какой-либо области и тут же делал на другом трупе все операции, производящиеся на этой области, с соблюдением требуемых хирургической анатомией правил.

Такая наглядная демонстрация оперативных вмешательств, основанных на принципах топографической анатомии, была совершенно новой, ранее нигде не применявшейся методикой преподавания.

Перед вступлением на кафедру Пирогов должен был также прочесть пробную лекцию в академии наук. Темой лекции, которая состоялась 9 декабря 1835 г., он избрал пластику носа по индийскому способу в модификации упоминавшегося выше профессора Диффенбаха. Для демонстрации Пирогов купил у парикмахера «старый болван из папье-маше», отрезал ему нос, а лоб обтянул куском резины от старой калоши. С этим «препаратом» он и выступил перед аудиторией, состоявшей из представителей медицинского мира тогдашнего Петербурга. Лекция была прочитана с успехом. На большинство присутствовавших в аудитории она произвела благоприятное впечатление, однако часть хирургов старшего поколения отнеслась недоверчиво к сообщенным Пироговым фактам. Имея личный опыт в этой операции, Пирогов с большим искусством произвел ее на своем фантоме. Эта лекция, «О пластических операциях вообще, о ринопластике в особенности», затем была опубликована в наиболее известном медицинском издании того времени – «Военно-медицинском журнале» [55] и в настоящее время читается с большим интересом.

Пирогов в совершенстве владел техникой этого наиболее трудного раздела пластики носа – полной ринопластики. Об этом свидетельствует его современник и последователь Ю. К. Шимановский, автор капитальной монографии по пластической хирургии [56]. В дальнейшем в России полной ринопластикой занимались и другие ученики Пирогова. В результате, как пишет А. М. Геселевич, по числу произведенных операций ринопластики Россия в 1858 г. занимала второе место в мире. Это было одним из показателей прогресса отечественной хирургии, в том числе одной из ее ветвей – оперативной ринологии, чему она была в значительной степени обязана трудам Пирогова. Так, если по сводной статистике одного из соратников Пирогова хирурга и прозектора Г. Х. Шульца, до 1836 г. во всем мире за 45 лет была сделана всего 71 полная или частичная ринопластика, то за последующие 20 лет только один Пирогов произвел их не менее сорока [57].

Назначение Пирогова профессором в Дерптский университет задерживалось. Это было связано с тем, что некоторая часть профессоров Ученого Совета университета, которая по существу была немецкой, не желала иметь в своем кругу русского профессора. Главными противниками Пирогова были теологи. Богословы мотивировали свое несогласие якобы существующим законом первого основателя Дерптского университета шведского короля Густава Адольфа, согласно которому профессора университета могли быть только протестантами. Между тем новая история Дерптского университета, как уже отмечалось выше, начиналась с указа русского императора Павла I в 1798 г. По сути дела, вся эта затея дерптских теологов была бурей в стакане воды. Споры тянулись до февраля 1836 г. Однако ректор университета, которым в то время был Мойер, в конце концов смог добиться необходимого решения Ученого Совета.

6 февраля 1836 г. декан медицинского факультета Дерптского университета Вальтер представляет Пирогова к занятию профессорской кафедры хирургии, а 14 февраля его избирают экстраординарным профессором хирургии медицинского факультета: 14 голосами и 1 письменно «за» и 8 голосами «против». Наконец, 4 марта Пирогов утверждается министром народного просвещения в должности экстраординарного профессора теоретической и практической хирургии [58].

Профессор хирургии Дерптского университета

На 26-м году жизни Николай Иванович Пирогов становится профессором хирургии Дерптского университета. Незадолго до его возвращения в Дерпт туда прибыл гвардейский генерал-майор Крафтштрем – новый попечитель университета, присланный из Петербурга. Как вспоминает Пирогов, генерал принял его очень любезно. Более того, немец по национальности, он приветствовал Пирогова именно как первого русского, избранного университетом профессором чисто научного предмета. Особенно Крафтштрем был рад тому, что это событие совпало с его назначением попечителем университета. До сих пор русские профессора в Дерпте избирались только для преподавания русского языка, за отсутствием немцев, хорошо знакомых с русской литературой. Одним из таких профессоров, как уже отмечалось выше, был А. Ф. Воейков, известный литератор XIX века.

Приняв кафедру Мойера, Пирогов был взволнован, т. к. понимал огромную ответственность, которая ложилась на его плечи. И эти волнения молодого еще человека, связанные с новым и ответственным поприщем профессора, руководителя хирургической кафедры и клиники, были настолько сильны, что и на старости лет Пирогов не мог забыть их. В «Дневнике старого врача» он пишет: «Вот я, наконец, профессор хирургии и теоретической, и оперативной, и клинической. Один, нет другого». Нельзя лучше выразить то состояние волнения, которое испытывал Пирогов на пороге самостоятельной профессорской деятельности, чем эта фраза – «Один, нет другого». «Это означало, – далее пишет Пирогов, – что я один должен был: 1) держать клинику и поликлинику по малой мере 2 ½ – 3 часа в день; 2) читать полный курс теоретической хирургии 1 час в день; 3) оперативную хирургию и упражнения на трупах – 1 час в день; 4) офтальмологию и глазную клинику – 1 час в день; итого – 6 часов в день.

Но 6 часов почти не хватало; клиника и поликлиника брали гораздо более времени, и приходилось 8 часов в день. Положив столько же часов на отдых, оставалось еще от суток 8 часов, и вот они-то, все эти 8 часов, и употреблялись на приготовления к лекциям, на эксперименты над животными. На анатомические исследования для задуманной мною монографии и, наконец, на небольшую хирургическую практику в городе» [59].

В апреле 1836 г. Пирогов начинает читать курс лекций, который необходимо было излагать на немецком языке. На первой лекции «Учение о суставах» Пирогов демонстрировал свои препараты, сделанные им еще студентом. Глубокие знания, эрудиция и опыт лектора привлекли внимание студентов. Однако недостаточное знание немецкого языка приводило к появлению в аудитории плохо скрываемых усмешек. Понимая это, молодой профессор закончил свою первую лекцию словами: «Господа, вы слышите, что я худо говорю по-немецки, по этой причине я, разумеется, не могу быть так ясным, как бы того желал, посему прошу вас, господа, говорить мне каждый раз после лекции, в чем я не был вам понятен, и я готов повторять и объяснять любые препараты».

Честность и откровенность молодого профессора быстро были оценены молодежью. «На второй лекции мы мало смеялись, а на третьей и вовсе нет», – пишет в своих воспоминаниях один из выпускников Дерптского университета [63].

Воспоминания Пирогова, касающиеся этого периода, полны удивительно искренними откровениями. Жесткая самокритика, высочайшая требовательность к себе, неудовлетворенность собой всегда были присущи этому великому человеку. «Мог ли… я, молодой, малоопытный человек, быть настоящим наставником хирургии?! – спрашивал себя Пирогов и честно отвечает: – Конечно, нет, и чувствовал это. Но раз поставленный судьбой на это поприще, что я мог сделать? Отказаться? Да для этого я был слишком молод, слишком самолюбив и слишком самонадеян» [60].

Еще будучи за границей, он смог убедиться, что научная истина далеко не всегда является главной целью знаменитых клиницистов и хирургов. Он стал свидетелем того, что во многих известных европейских клиниках было заметно желание приукрасить собственные достижения и нередко принимались меры для скрытия неудовлетворительных результатов лечения.

Размышляя над своей будущей деятельностью в качестве руководителя хирургической кафедры и клиники, молодой профессор выбирает свой путь – путь, достойный подражания: «…я положил себе за правило при первом моем вступлении на кафедру ничего не скрывать от моих учеников, и если не сейчас же, то потом и немедля открывать пред ними сделанную мной ошибку. Будет ли она в диагнозе или в лечении болезни» [61].

Следуя этому принципу, Пирогов стал издавать свои, теперь уже знаменитые, «Анналы хирургического отделения клиники Императорского Дерптского университета», где со всеми подробностями описывал все свои промахи и ошибки, допущенные в диагностике и лечении своих больных. Эти «Анналы» имели огромное воспитательное значение и заметно повысили авторитет Пирогова среди студентов и коллег.

«Анналы» были написаны на немецком языке, так как в то время это был наиболее распространенный язык среди ученых-медиков всех стран. В адрес некоторых из них были обращены его критические замечания, что было, несомненно, смелостью, а возможно, и дерзостью молодого профессора. «Анналы», опубликованные в 1837 и 1839 гг., представляют собой исключительное явление в мировой медицинской литературе.

Оценку выхода первой части «Клинических анналов» одного из профессоров Дерптского университета Пирогов описал в своих воспоминаниях. «Энгельгардт (профессор минералогии), цензор и ревностный пиетист, неожиданно является ко мне, вынимает из кармана один лист моих «Анналов», читает вслух взволнованным голосом и со слезами на глазах. Мое откровенное признание в грубейшей ошибке диагноза, в одном случае причинившей смерть больному; а за признанием следовал упрек моему тщеславию и самомнению. Прочитав, Энгельгард жмет мою руку, обнимает меня и, растроганный донельзя, уходит» [62].

Николай Иванович пишет, что «этой сцены я никогда не забуду – она была слишком отрадна для меня».

Пирогов продолжает напряженно заниматься практической и научной работой и привлекает к участию в ней студентов. В хирургической клинике на разборе больных, в операционном зале, в анатомическом театре всегда находилось много врачей, заинтересованных работой энергичного профессора, а также студентов, и не только медиков, но и с других факультетов. Пирогов сразу проявил себя как активный хирург: если за 2 года, предшествовавшие его избранию профессором, в клинике было сделано всего 92 операции, то за первые два года его деятельности их было сделано 326[20].

Клиника, которая досталась Пирогову от Мойера, была небольшой. Она размещалась всего в четырех комнатах и имела только 22 больничные койки. Молодой профессор пользуется все большим авторитетом среди студентов. В конце недели в субботу они часто собираются у него на квартире. Там продолжаются интересные разговоры, и не только на научные темы. После того как вышел первый выпуск «Анналов», студенты дружно решили отметить этот его успех. Пирогов, польщенный таким отношением к нему студенчества, подарил им свой портрет, на котором на немецком языке написал следующее:

«Мое искреннейшее желание, чтобы мои ученики относились ко мне с критикой; моя цель будет достигнута только тогда, когда они убедятся в том, что я действую последовательно; действую ли я правильно? – это другое дело; это смогут показать лишь время и опыт».

* * *

Пирогов был убежден в том, что хирург обязан знать в совершенстве анатомию. Однако, приехав в Берлин, он был удивлен, что практическая медицина здесь почти совершенно изолирована от главных реальных ее основ – анатомии и физиологии и сама хирургия не имела ничего общего с анатомией. «Ни Руст, ни Грефе, ни Диффенбах (известные немецкие хирурги) не знали анатомии»[21].

С другой стороны, работая в анатомическом театре Берлинской клиники «Шарите» вместе с госпожой Фогельзанг, он убедился в необходимости проведения хирургических вмешательств, основанных на точном знании анатомических структур, что позволяет избежать ненужных и опасных повреждений.

Возможно, уже тогда Пирогов задумал продолжить свои анатомические исследования, и прежде всего исследование фасциальных образований как основных ориентиров, помогающих хирургу отыскивать кровеносные сосуды и другие нужные ему образования.

Напряженный многолетний систематический труд, продолженный в Дерптском университете, сотни трупов, анатомированных с величайшей тщательностью, разнообразие анатомических вариантов и одновременно повторяющиеся закономерности строения человеческого тела позволили Пирогову создать собственную концепцию хирургической анатомии, пригодную для клинической практики и для процесса преподавания.

Став профессором Дерптского университета, уже через год он смог завершить работы над давно задуманной монографией. Результатом этого целеустремленного труда Пирогова явилась «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» (Anatomia chirurgica truncus arteriarum atque fasciarum fibrosarum), изданная в 1837 г. на латинском языке, а затем на немецком и русском. Неудивительно, что это издание вскоре разошлось по всей Европе и принесло молодому ученому заслуженную славу.

В этом выдающемся труде Пирогов блестяще сочетал анатомию и хирургию, теорию и практику. Анатомические структуры начали рассматриваться с практической точки зрения. Анатомия при Пирогове стала прикладной наукой, без которой невозможно представить дальнейшее развитие хирургии. Исследуя фасции, взаимоотношение фасциальных листков между собой и с сосудами, Пирогов не только показал их значение для локализации сосудов, но и акцентировал их роль в образовании грыж, аневризм и т. п. Он также обратил внимание на значение фасциальных футляров, в распространении гнойной инфекции. Блестящее развитие последнего направления этих исследований Пирогова получило в знаменитом труде В. Ф. Войно-Ясенецкого «Очерки гнойной хирургии».

«Для издания этого труда, – пишет Пирогов, – мне нужны были: издатель-книгопродавец, художник-рисовальщик с натуры – и хороший литограф. Не легко было тотчас найти в Дерпте трех таких лиц. К счастью, как нарочно к тому времени, явился в Дерпт весьма предприимчивый (даже слишком, и после обанкротившийся) книгопродавец Клуге. Ему, конечно, безденежно я передал все права издания с тем лишь, чтобы рисунки были именно такими, какие я желал иметь. Художник-рисовальщик – тот же Шлатер, которого некогда я отыскал случайно для рисунков моей диссертации на золотую медаль. Это был не гений, но трудолюбивый, добросовестный рисовальщик с натуры. Он же самоучкою, работая без устали и с самоотвержением, сделался и очень порядочным литографом. А для этого времени это была не шутка. Тогда литографов и в Петербурге был только один, и то незавидный. Первые опыты литографского искусства Шлатера и были мои рисунки моей “Хирургической анатомии”. Они удались вполне» [64].

В «Хирургической анатомии» Пирогов подверг критике анатомические издания многих известных авторов, среди которых были такие знаменитые имена, как Антонио Скарпа, Альфред Вельпо, а также соотечественник Пирогова И. В. Буяльский.

В связи с этим один из известных отечественных топографоанатомов Н. Ф. Фомин в своей монографии «Анатомия Пирогова» [65] подчеркивал, что авторы анатомических атласов пироговского времени, создавая «идеальные» анатомические препараты, удаляли для их создания фасциальные образования и клетчаточные слои. В ряде случаев производилась и резекция костей – естественных границ артериальных образований. Тем самым уничтожались важнейшие ориентиры, необходимые для хирурга.

Особенно резкой критике подвергся анатомический атлас И. В. Буяльского, блестящего петербургского хирурга и анатома, одного из наиболее талантливых учеников хирурга И. Ф. Буша и анатома П. А. Загорского.

Пирогов, чей атлас «Хирургической анатомии» был издан почти десять лет спустя после издания атласа Буяльского, позволил себе в резких выражениях отметить преимущество своего атласа над атласом своего старшего коллеги. В предисловии к своей «Хирургической анатомии» Пирогов писал: «…бросьте взгляд на знаменитые изображения Буяльского, и Вам будет трудно понять цель сочинителя; вы увидите, например, что на таблице 6-й, которая объясняет перевязку подключичной артерии, сочинитель удалил ключицу; этим самым он лишил эту область одной из главнейших границ, проведенных самой природою, и совершенно отнял возможность понять, во-первых, об относительном положении артерий и нервов к этой кости (которая, как известно, служит главною руководительницею при операции), а во-вторых, о расстояниях расположенных здесь частей одна от другой» [66].

Конечно, такая резкая и нелицеприятная критика, характерная для молодого Пирогова, не могла не задеть Буяльского, находившегося в зените славы. Тем более что Буяльский за критикуемые Пироговым знаменитые на всю Россию «Анатомо-хирургические таблицы» получил бриллиантовый перстень от императора [67].

Однако, несмотря на некоторые некорректные по отношению к коллегам замечания, атлас Пирогова «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» по оригинальности замысла, по тщательности исполнения с полным правом может быть назван классическим произведением. Он стал заметным событием в медицинском мире и определил начало нового этапа развития прикладной хирургической анатомии.

В октябре 1840 г. Атлас был представлен в Санкт-Петербургскую академию наук на соискание Демидовской премии. По поручению академии наук работа рецензировалась академиками П. А. Загорским, К. М. Бэром и Ф. Ф. Брандтом, которые высоко оценили этот труд, сравнив его с лучшими образцами новейшей хирургической литературы. В апреле 1841 г. академия наук присуждает Пирогову за его атлас «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» Демидовскую премию. Забегая вперед, следует отметить, что за свою научную деятельность Пирогов будет награждаться этой премией четырежды. Такого количества премий за все время их существования не удостаивался ни один ученый.

Первую премию, и это примечательно, Пирогов разделил с А. М. Филомафитским, с которым вместе учился в профессорском институте Дерптского университета. Это был выдающийся русский физиолог, основатель московской физиологической школы. Филомафитский получил премию за первый русский учебник физиологии – «Физиология, изданная для руководства своих слушателей». К сожалению, Филомафитский, который был большим ученым-новатором и с которым Пирогов впоследствии разрабатывал метод внутривенного наркоза, рано умер.

Демидовская премия – наиболее известная и наиболее почетная премия Санкт-Петербургской академии наук. Премия была учреждена в 1831 г. одним из потомков знаменитой семьи уральских горнозаводчиков – Павлом Николаевичем Демидовым (1798–1840) и имела целью «содействовать к преуспеванию наук, словесности и промышленности в своем отечестве». Она присуждалась при жизни П. Н. Демидова ежегодно, а также еще в течение 25 лет после его смерти. Так как П. Н. Демидов умер в 1840 г., то она просуществовала до 1865 г. [68].

Ежегодно в академию наук переводилось по 20 тысяч руб. «на награды за лучшие по разным частям сочинения в России». На полные премии выделялось 5000 руб. ассигнациями (1428 руб. серебром), на половинные – 2500 руб. (714 руб. серебром) [69].

В феврале 1837 г., через год после избрания Пирогова экстраординарным профессором, Ученым Советом Дерптского университета он был избран ординарным профессором и в марте этого же года утвержден в этом звании [70].

* * *

В период работы в Дерпте Пирогов сделал еще одно замечательное экспериментально-хирургическое исследование, посвященное пластике ахиллова сухожилия, результаты которого не потеряли своего значения и ныне.

Так, в 1836 г. он впервые произвел тенотомию ахиллова сухожилия 14-летней девочке, страдающей застарелой косолапостью, с благоприятным результатом. Однако когда он попытался найти в литературе теоретическое обоснование этой, казалось бы, к тому времени достаточно изученной операции, то убедился в том, что серьезного обоснования ее нет. Это побудило Пирогова начать в 1837 г. разносторонние исследования, имевшие целью выяснить значения ахиллотомии при лечении косолапости, изучить в эксперименте процесс регенерации пересекаемого сухожилия и восстановления его функции.

В течение последующих четырех лет Пирогов проводил многочисленные эксперименты на животных, одновременно разрабатывая и совершенствуя технику операции – ахиллотомии на трупах, и тщательно изучал в клинике результаты операций, проводимых на больных. Им было сделано более 80 экспериментов на животных разных видов и несколько сотен операций на трупах и на животных, а также проведены наблюдения над 40 больными.

В эксперименте Пирогов впервые установил, что для регенерации сухожилия решающее значение имеет кровь, излившаяся при его пересечении в сухожильное влагалище. «Как слабый раздражитель, – пишет Пирогов, – она возбуждает деятельный пластический процесс; однако в то же время она служит и материалом для образования пластического, промежуточного вещества»[22].

Эта работа молодого профессора является классическим образцом комплексного научного исследования, относящегося к важному разделу хирургической патологии – учению о регенерации тканей. «Можно сказать без преувеличения, – пишет Д. Н. Лубоцкий, автор комментария к монографии Н. И. Пирогова “О перерезке ахиллова сухожилия…”, – что современные методы сухожильной пластики и прочих оперативных вмешательств на сухожилиях находят свое обоснование на тех данных, которые получил Пирогов в своих опытах с перерезкой ахиллова сухожилия»[23].

В июне 1840 г. эта работа под названием «О перерезке ахиллова сухожилия как оперативно-ортопедическом средстве лечения», изданная в виде монографии, увидела свет. Это было в тот самый период, когда Пирогов обменивался письмами с П. А. Клейнмихелем по поводу перевода его из Дерпта в Петербург и находился в очень напряженном состоянии, о чем пойдет речь ниже.

В Париже

В Дерптском университете существовал специальный фонд для поездок ученых за границу. Для обоснования научной командировки необходимы были веские причины. Пирогов только что закончил свою фундаментальную работу – «Хирургическую анатомию», принесшую ему широкую известность. Как всякому человеку, завершившему большую работу, ему была необходима разрядка и получение новых впечатлений. В Германии он был недавно, поэтому ему захотелось ознакомиться с работой известных французских хирургов – Вельпо, Лисфранка, Ларрея, Жобера, Амюсса и др.

В ноябре Пирогов обращается в Ученый Совет Дерптского университета с просьбой о разрешении ему шестимесячной научной командировки для ознакомления с работой парижских госпиталей и получения для этого от университета необходимой суммы. Попечитель университета Крафтштрем обещал ему полное содействие в министерстве.

Как и ранее, в случае с проведением Пироговым инициативного курса по хирургической анатомии на базе Обуховской больницы в 1835 г., не обошлось без личного участия самого Николая Павловича. В архивном документе (ФЦГВИА, ф. 749, № 140, лл. 11–12) имеется такая запись: «Согласно представлению г. Министра народного просвещения, Государь Император изъявил Высочайшее соизволение на предпринятие ординарному профессору Дерптского университета Пирогову, в течение первого семестра настоящего года, ученого путешествия в Париж, с сохранением жалованья и выдачей ему сверх того на необходимые издержки трех тысяч рублей из штатной, определенной на ученые путешествия, суммы» [71].

Получив Высочайшее разрешение и пособие от университета, в начале февраля 1838 г. Пирогов отправился в Париж.

Тринадцать дней и ночей, не отдыхая ни разу, пробыл он в дороге. По приезде в Париж, несмотря на усталость, Николай Иванович тотчас же отправился осматривать город. Далее он приступил к посещению госпиталей. В отличие от города, парижские госпитали не произвели на Пирогова благоприятного впечатления. Они смотрелись угрюмо; смертность в госпиталях была значительная.

Надо заметить, что в те времена смертность была высокой во всех европейских странах. Николаю Ивановичу скоро придется столкнуться с возмутительным положением лечебного дела во многих лечебных учреждениях России.

Посещая госпитали и клиники, Пирогов стал знакомиться с парижскими хирургами. Самое приятное впечатление из всех известных хирургов на Пирогова произвел Альфред Вельпо. Это был один из выдающихся хирургов XIX века, автор ряда работ и крупных руководств, посвященных практической хирургии, хирургической анатомии и многим другим отраслям медицины.

Вот как описывает Пирогов знакомство с Вельпо: «Когда я пришел к нему в первый раз, то застал его читающим два первых выпуска моей “Хирургической анатомии артерий и фасций”. Когда я ему рекомендовался глухо: Je suis un medecin russe (я русский врач), то он тотчас же спросил меня, не знаком ли я с le professeur de Dorpat, m-r Pirogoff, и когда я ему объявил, что я сам и есть Пирогов, то Вельпо принялся расхваливать мое направление в хирургии, мои исследования фасций, рисунки и т. д.»[72].

В Париже Пирогов познакомился практически со всеми известными хирургами. Многие из них приглашали иностранных врачей на свои платные домашние хирургические беседы и курсы. Пирогов их посещал, однако далеко не все могли его удовлетворить. Так, говоря о хирургических беседах Жака Амюсса, он отметил, что «они были весьма привлекательны, но фразисты и нередко пустопорожни».

Услышав от Амюсса, что тот придерживается ложного мнения о совершенно прямом направлении мочевого канала у мужчин, Пирогов ознакомил его с результатами своих исследований направления мочевого канала, проведенных на замороженных трупах, которые абсолютно противоречили мнению уважаемого профессора. Когда Амюсса довольно голословно отверг результаты исследований Пирогова, то Николай Иванович принес на следующую лекцию разрезы таза, которые доказывали полную несостоятельность представлений Амюсса. Однако Амюсса «не хотел сдаваться» и вопреки очевидным фактам спорил и не соглашался с представленными наглядными доводами Пирогова. Тем не менее молодой русский профессор остался доволен тем, что его мнение разделили присутствовавшие на лекции врачи.

Довольно противоречивые впечатления остались у Пирогова и от таких хирургических знаменитостей, как Филлибер Ру и Сант-Мария Лисфранк.

Лисфранк, пишет Пирогов, «…как профессор был в полном смысле французский нахал и благер-крикун, рослый, плечистый, одаренный голосом таким, который можно слышать за версту. Лисфранк только тем и привлекал на свои клинические лекции, что кричал во все горло, в самых грубых выражениях, против всех своих товарищей по ремеслу» [73].

Большое впечатление произвел на Пирогова его визит к патриарху французской хирургии Жану-Доменику Ларрею. Участник многих сражений, Ларрей был прозван во Франции «королем военной хирургии». Когда Пирогов родился, Ларрею было уже сорок четыре года. Теперь, когда ему нанес визит Пирогов, Ларрею было семьдесят два года, Пирогову шел только 28-й год. Как показало время, это была встреча двух великих военно-полевых хирургов – настоящего и будущего.

Ларрей был участником всех Наполеоновских войн. Вместе с Наполеоном он проделал весь путь до Москвы и обратно, был свидетелем гибели «великой армии». В знаменитой битве при Ватерлоо, в 1815 г., Ларрей получил ранение и попал в плен, был приговорен к расстрелу, но по ходатайству немецкого фельдмаршала Блюхера освобожден. Ларрей систематически проводил свою идею приближения хирургической помощи непосредственно к полю боя. С этой целью он организовал подвижные амбулатории (амбулансы) и ввел раннюю ампутацию на поле боя, считая, что чем раньше будет оказана помощь раненым, тем меньше будет осложнений и кровопотери. Вспоминая Бородинскую битву, он сообщил Пирогову, что в первую же ночь после боя сделал двести ампутаций.

На прощание Ларрей обнял Пирогова. Великий военный хирург благословил молодого профессора на большие дела. На всю жизнь Н. И. Пирогов запомнил эту встречу [74].

* * *

В Дерптском университете Пирогов проработал в качестве профессора хирургии в течение пяти лет – с 1836 по 1840 г. За это время он издал: «Хирургическую анатомию артериальных стволов и фасций» (на латинском и немецком); два тома клинических «Анналов» (на немецком); монографию о пластике ахиллесова сухожилия (на немецком). Кроме того, были произведены многочисленные экспериментальные исследования над животными, сделанные как самим Пироговым, так и его учениками, которые легли в основу нескольких диссертаций, сделанных под его руководством. Объем работы, проделанной Пироговым, говорит о его необыкновенной энергии и трудоспособности.

За время своей пятилетней работы в Дерптском университете Николай Иванович получил большой личный опыт преподавания, в проведении научных исследований и хирургической деятельности. Он стал чувствовать себя способным для решения гораздо больших задач, чем это может позволить ему такое небольшое учреждение, каким является Дерптский университет, где его маленькая кафедра хирургии имела чуть больше 20 коек. Каких-либо реальных возможностей для перемены своей жизни Пирогов не видел.

Однако судьба готовила его для великих дел, и время, когда он получит возможность их совершать, между тем приближалось… Но сейчас его ожидал очередной отпуск.

* * *

Пирогов ежегодно проводил каникулярное время в Ревеле (Таллине). Он очень любил эти летние поездки к морю и морские купания, которые повторялись на протяжении многих лет. Как он сам вспоминал, «мои летние экспедиции в Ревель продолжались и тогда, когда я переехал из Дерпта в Петербург. Я любил Ревель; в нем и после Дерпта, и после Петербурга я отдыхал и телом и душой». Почти 30 лет, не пропуская ни одного года, он купался в море, прежде это было Балтийское, потом Черное и, наконец, Средиземное, но самым любимым оставалось Ревельское взморье на Балтике. Там он не только купался, но и совершал длительные пешие прогулки.

Николай Иванович вспоминал, что между отдыхающими он считался знатоком по части ревельских прогулок, и действительно, исходил пешком все ближние окрестности и знал все сколько-нибудь живописные места. После такого активного отдыха – морских купаний и продолжительных пеших прогулок – он всегда возвращался к своей напряженной работе (другой он не знал) окрепшим и поздоровевшим.

И его можно понять. Действительно, Ревель и его побережье издавна славились лесопарками и скверами, идеальными для пеших прогулок. Самым знаменитым парком Ревельского взморья всегда считался Кадриорг, с его живописными соснами и огромными валунами, пришельцами из ледникового периода. Всегда очень приятно гулять по этому парку, смоляной воздух которого напоен ароматом моря. Там раздается пение птиц и безбоязненно бегают шустрые, доверчивые к людям белки. Этот великолепный парк был создан по велению Петра I, когда было начато строительство дворца для царской семьи. Со временем в парке будет установлен памятник основоположнику эстонской литературы доктору Ф. Р. Крейцвальду, с которым Пирогов был хорошо знаком по Дерптскому университету. Здесь, на берегу моря, появится и знаменитый памятник затонувшему русскому броненосному кораблю «Русалка» талантливого эстонского скульптора Амандуса Адамсона, автора еще более известного памятника кораблям Черноморского флота, затопленным во время Севастопольской эпопеи, с которой навсегда будет связано имя Пирогова.

Несомненно, Николай Иванович, любивший длительные прогулки, не мог не посещать и протекающую недалеко от Кадриорга живописную приморскую речушку Пириту, на берегу которой сохранились романтические стены старинного монастыря святой Бригитты. За мощи этой святой Петр I смог обменять у Папы Римского, большого любителя древнего искусства, найденную в римской земле прекрасную мраморную скульптуру, изваянную еще во II веке нашей эры и ныне известную как Венера Таврическая[24].

Там, во время этих вакаций, Николай Иванович имел немало интересных знакомств и курьезных наблюдений. И некоторыми он решил поделиться с читателями своего «Дневника». Так, графиня Растопчина изумляла всех отдыхающих своей привычкой жевать бумагу. Перед ней на столе всегда ставилась коробка с длинными полосками тонкой почтовой бумаги, и графиня, никем и ничем не стесняемая, постоянно несла одну бумажку в рот вслед за другой.

Интересной историей поделился с Пироговым его московский знакомый, профессор римского права Н. И. Крылов, исполнявший роль цензора. Однажды по поводу своей цензурной промашки он был вызван в Петербург к шефу жандармов графу Орлову. Сопровождал его к графу известный представитель жандармского корпуса генерал Л. В. Дубельт. Проезжая в ненастную погоду мимо монумента Петра I, этот высокопоставленный жандарм, закутавшись в шинель, позволил себе сомнительную шутку: «Вот кого надо было высечь, так это Петра Великого, за его глупую выходку: Петербург построить на болоте». Профессор Крылов счел за благо для себя не поддержать этот, вероятно, провокационный жандармский пассаж[25].

Крылов приехал в Ревель посмотреть на знаменитый северный морской курорт. Встретив там Пирогова, прогуливавшегося по парку вместе со своим товарищем доктором Эренбушем, он предложил им вместе искупаться, спросив при этом, какая вода в море. Пирогов с Эренбушем решили пошутить и сказали, что вода теплая. Бросившись в море первым, Крылов, трясясь от холода, стал кричать им дрожащим голосом: «Подлецы немцы!» «Мы, – вспоминает Пирогов, – хохотали до упаду». Казалось бы, шутка, но она, имея сомнительный подтекст, так запомнилась Николаю Ивановичу, что уже на склоне лет он очень тонко замечает: «Это было так по-русски, и именно по-московски: “немцы подлецы” – зачем вода холодная! – немцы подлецы, жиды подлецы, все подлецы, потому что я глупее, потому что я неосторожен и легковерен»[26]. Наверно, это замечание Пирогова, обратившего внимание на то, что теперь называется ксенофобией, не потеряло актуальности и в наше время…

Тогда же Пирогов познакомился с художником Федором Антоновичем Моллером, сыном бывшего морского министра. Моллер был близким знакомым Н. В. Гоголя и художника А. А. Иванова, автора знаменитой картины «Явление Христа народу», с ними он общался в Италии. Сам Моллер сделал несколько портретов Гоголя. Моллер, приехав из Италии на север, схватил сильную невралгию седалищного нерва. Пирогов помог ему холодными душами, после того как тот перепробовал без пользы множество других средств. Моллер познакомил его со своей сестрой Эмилией Антоновной, женой морского офицера Богдана Александровича Глазенапа, ставшего со временем вице-адмиралом и главнокомандующим Черноморским флотом[27]. Эмилия Глазенап, экзальтированная женщина, страдала истерическими приступами. И ей Николай Иванович также оказался полезен, приобщив ее к прохладным морским купаниям (теплых на Балтике, как известно, не бывает) и продолжительным прогулкам по живописным Ревельским прибрежным паркам, которые помогли женщине вернуть здоровье и излечить ее от неврастении.

Тогда они – Пирогов, Моллер и его сестра Эмилия – составляли веселое ежедневное трио, и Николай Иванович не мог предположить, что именно эти приятные ему люди со временем сыграют в его судьбе заметную роль, познакомив его с его будущей (второй) супругой – Александрой Антоновной Бистром.

Летом 1839 г., во время очередных каникул в Ревеле, когда там одновременно отдыхал и Мойер, состоялось знакомство Пирогова с профессором Медико-хирургической академии К. К. Зейдлицем [75].

Карл Карлович Зейдлиц был уже известным врачом. Воспитанник Дерптского университета (окончил его в 1820 г.), он некоторое время являлся ассистентом Мойера. В дальнейшем Зейдлиц работал в Астрахани и получил известность по исследованию холеры. В 1839 г. он был приглашен попечителем Санкт-Петербургской медико-хирургической академии Клейнмихелем занять кафедру терапии.

Это знакомство двух учеников Мойера, «дерптцев» по месту образования, как оказалось вскоре, имело для Пирогова большие последствия.

В конце этого же 1839 г. Пирогов получит от своего нового знакомого профессора Зейдлица письмо, которое круто изменит его жизнь, о чем пойдет речь в следующей главе.

Глава третья. Приглашение в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию (1840–1841)

Итак, в конце 1839 г. Николай Иванович Пирогов получает письмо от профессора К. К. Зейдлица, в котором содержится приглашение занять кафедру теоретической хирургии в Медико-хирургической академии, освободившуюся в связи с выходом в отставку профессора П. Н. Савенко.

Тут надо напомнить, что при учреждении академии в ее состав входила только одна кафедра хирургии, наследницей которой в настоящее время является кафедра общей хирургии. Ее первым профессором был назначен член Государственной Медицинской Коллегии и преподаватель хирургии Медико-хирургического училища Я. Саполович. Однако ввиду того, что совмещать обе эти должности было запрещено, он от кафедры в академии отказался, предпочитая остаться членом Государственной Медицинской Коллегии. Вместо него Медицинская Коллегия выдвинула на должность руководителя кафедры хирургии помощника Саполовича, штаб-лекаря Петра Логинова. Однако вскоре и Логинов по болезни глаз оставил кафедру. В связи с этим профессором хирургии академии 17 сентября 1800 г. был назначен профессор Калинкинского Медико-хирургического института Иван (Иоганн) Федорович Буш, который, таким образом, и является фактически первым профессором хирургии в академии. Мемориальная доска, посвященная памяти И. Ф. Буша, основателя первой русской хирургической школы, открытая в 2000 г. при начальнике кафедры профессоре П. Н. Зубареве, сегодня украшает вестибюль клиники общей хирургии Военно-медицинской академии.

До 1824 г. преподавание хирургии, как теоретической, так и практической, велось на одной кафедре. В этом же году по представлению Буша конференция академии поручила Х. Х. Саломону, одному из талантливых учеников Буша, преподавание оперативной хирургии.

В 1833 г. Буш выходит в отставку, и конференция академии поручает руководство хирургической клиникой и преподавание оперативной хирургии проф. Х. Х. Саломону, а преподавание теоретической хирургии проф. П. Н. Савенко. В конце 1839 г., прослужив в этой должности недолго, Савенко вынужден был оставить службу в академии по болезни.

Таким образом, когда Пирогов получил приглашение в академию, там уже существовали две хирургические кафедры – кафедра теоретической хирургии и кафедра оперативной хирургии с хирургической клиникой.

Приглашение в Императорскую Медико-хирургическую академию было очень почетным. 30-летний Пирогов был в то время уже известным профессором хирургии в России и в Европе, являясь автором солидных трудов по хирургической анатомии и блестящим оператором. Нет сомнений, что Клейнмихель, в попечении которого находилась Медико-хирургическая академия, получил от К. К. Зейдлица лестные отзывы о Н. И. Пирогове.

Однако Пирогов, не мысливший своей жизни без активной хирургической деятельности, отказался от предложения занять вакантную кафедру теоретической хирургии, так как при ней не было клиники. Разделяя позицию высшей администрации академии, желавшей повысить научный и педагогический уровень этого учреждения, Пирогов предложил свой проект, который, как показало дальнейшее, стал важнейшим поворотным пунктом в реформе медицинского образования России.

Параллельно с существующей академической хирургической клиникой он предлагает создать дополнительно новую клинику – клинику госпитальной хирургии. В письме, направленном Клейнмихелю 7 февраля 1840 г., Пирогов объясняет, что «профессор практической медицины, госпитальной, устремляет… внимание слушателей на целую массу одинаковых болезненных случаев, показывая при этом и индивидуальные их оттенки… Обе кафедры – клинической и госпитальной профессуры – необходимы в каждом учебном заведении; только к слушанию госпитальных практических лекций должны быть допущены те студенты, которые уже сделали целый курс учения, следовательно, 5-й курс студентов академии» [76].

Это был вполне реальный проект, выполнению которого удачно способствовали недавно возникшие положительные обстоятельства. Так, незадолго до этого, в 1840 г., по высочайшему повелению к Медико-хирургической академии был присоединен 2-й Военно-сухопутный госпиталь[28], ранее называвшийся Генеральным сухопутным госпиталем, расположенный, как и адмиралтейский госпиталь, на правом берегу Невы Выборгской стороны Петербурга. Оба они были основаны еще по указу Петра I.

Присоединение к сухопутному госпиталю адмиралтейского состоялось позже, в 1850 г. Однако несмотря на то что Военно-сухопутный госпиталь поступил под начало президента академии, его старший доктор по-прежнему был оставлен под началом медицинского департамента, т. е. сохранялась двойственность управления. И только в 1869 г., с выходом «Положения о Медико-хирургической академии», 2-й Военно-сухопутный госпиталь целиком перешел в ведение академии и получил название «Клинический военный госпиталь»[29]. Медленно вращались жернова российской бюрократической машины, которой потребовалось 29 лет для того, чтобы академия наконец реально получила собственную клиническую базу.

По новому уставу академии 1835 г. увеличивалась и продолжительность академического курса обучения, которая была доведена до 5 лет.

Нельзя не добавить, что спустя 100 лет, в 1935 г., Военно-медицинская академия явилась инициатором дальнейшего продления подготовки врачей, которая с тех пор стала составлять шесть лет [77]. Как известно, ныне военные врачи после шестилетнего курса обучения в академии проходят еще годичный курс интернатуры, т. е. медицинское образование имеет уже продолжительность в семь лет. И это, очевидно, естественная тенденция развития медицинского образования.

На последнем, 5-м курсе студенты Медико-хирургической академии должны были курировать (пользовать) больных, находящихся в палатах 2-го Военно-сухопутного госпиталя, на правах ординаторов под руководством главного доктора госпиталя. По мнению Пирогова, весь огромный госпиталь мог превратиться в госпитальные клиники (терапевтическую, хирургическую, сифилитическую, сыпную и т. д.), что, как известно, впоследствии и было сделано.

Далее Пирогов излагает свой взгляд на преподавание хирургии. Он писал, что «ничто так не может способствовать распространению медицинских и особливо хирургических сведений между учащимися, как прикладное направление в преподавании; с другой стороны, ничто не может так продвинуть науку вперед и возвести врачебное искусство в нашем отечестве на равную степень совершенства с медициной в других образованнейших странах Европы, как тесное соединение… госпитальной практики с началом учебным… Только в госпитале могут быть отделены шарлатанство, обман, слепой предрассудок и безусловная вера в слова учителя от истины, составляющей основу науки» [78].

Заканчивая письмо к всесильному вельможе, Пирогов проявляет не только общепринятую формальную любезность, обязательную в письмах XIX века, но и изысканную учтивость, указывая на личную причастность Клейнмихеля к предлагаемым реформам преподавания в академии, тем самым делая его сторонником своих идей. Он пишет: «Вы, как я имел счастье слышать из уст Ваших, постигли сами со свойственной Вам проницательностью необходимость этих двух кафедр при академии. Присоединение большого госпиталя совершенно в состав академии – Ваша мысль, мне не остается ничего более, как желать только скорейшего исполнения оной для блага науки в нашем отечестве. Если слабые силы мои, которые я до сих пор употреблял для руководства юношества в практической хирургии, кажутся Вам достаточными, чтобы с пользою употребить их для исполнения благой цели, то я с радостью посвящу целую жизнь мою для занятия Вами учреждаемой кафедры госпитальной хирургии при академии» [79].

Безусловно, такое письмо со столь глубокой и содержательной программой, вдохновенно и смело изложенной молодым, полным энтузиазма профессором, не могло не получить поддержки Клейнмихеля.

Пирогов, доказавший свою полную состоятельность в Дерптском университете и горящий желанием использовать свои способности на новом поприще в Медико-хирургической академии, значительно превосходящей по своим возможностям университет в Дерпте, несомненно, вызывал доверие и расположение Клейнмихеля. И он «прямо объявил, что все будет сделано».

Николай Иванович с детства испытывал постоянную нужду. Поэтому в письме он посчитал возможным остановиться на некоторых материальных вопросах. Он пишет: «…при новой моей должности, которая требует от меня еще более времени и усилий, я не иначе могу исполнить точно мои обязанности, как имея кроме обыкновенного профессорского оклада (5500 руб. ассигнациями) еще полный оклад главного госпитального врача». Одновременно Пирогов предлагает взять на себя целый ряд дополнительных обязанностей. Он пишет: «Вместе с тем я буду заниматься с моими слушателями патологической анатомией, особливо обращая внимание их на ее практическое приложение, и вместе употреблю всевозможные старания к учреждению анатомо-патологического и анатомо-хирургического собрания при вверенном мне госпитале» [80].

Мы видим, что Пирогов полон решимости реализовать в академии поистине грандиозные планы. Он постоянно готов, не щадя ни своего времени, ни своего здоровья, всегда делать полезное дело, делать его немедленно, как можно быстрее и как можно лучше. И это не может не вызвать восхищения. В то же время он высоко оценивает свой труд и ожидает достойного вознаграждения.

* * *

10 февраля 1840 г. Клейнмихель прислал письмо Пирогова в Конференцию академии с поручением рассмотреть его и представить свое заключение. На ближайшем заседании 23 февраля Конференция рассмотрела предложения Пирогова и в своем послании попечителю ответила, что «вполне разделяет мнение г. Пирогова, что учреждение новой кафедры при академии для преподавания патологической и хирургической анатомии и для руководства студентов 5-го класса в госпитальной хирургии, а равно и умножение анатомо-патологического и анатомо-хирургического собрания принесет обучающимся в здешней академии величайшую пользу, тем более если это будет представлено г. Пирогову, известному не только в России, но и за границей своими отличными талантами и искусством в оперативной хирургии» [81].

Конференция академии полностью поддержала предложения Пирогова. Вместе с тем, прекрасно представляя, какой обременительной нагрузка может стать для профессора, руководителя хирургической кафедры, одновременное руководство огромным госпиталем в качестве старшего доктора, Конференция, в свою очередь, выдвигает вполне взвешенное предложение. Она предлагает, чтобы старший (главный) доктор госпиталя имел не одного помощника старшего лекаря, как раньше, а двоих. Одним из них (по хирургическому отделению) может быть Пирогов, который «при своих действиях относительно пользования больных не был зависим от старшего доктора».

Более того, Конференция академии по достоинству оценила прогрессивное предложение Пирогова о создании кафедры госпитальной хирургии и в ответе Клейнмихелю заявила, что она «вменяет себе в обязанность донести, что учреждение другой подобной же кафедры для руководства студентов в госпитальной терапии принесет не меньшую пользу» [82].

Таким образом, Санкт-Петербургская медико-хирургическая академия является первым высшим медицинским учебным заведением России, где были созданы госпитальные клиники хирургии и терапии, а первым профессором, предложившим и осуществившим это начинание, был Николай Иванович Пирогов.

Однако при переводе Пирогова в академию возникли административные препятствия. Они были связаны с тем, что Дерптский университет и, следовательно, его преподаватели входили в систему Министерства народного просвещения, а Медико-хирургическая академия – в военное министерство. Между министерствами начинается переписка, и каждое было по-своему право.

Так, 26 апреля 1840 г. военный министр А. И. Чернышев обратился с письмом к министру народного просвещения С. С. Уварову, где объяснял мотивы перевода в академию профессора Дерптского университета Пирогова. Он сообщал, что при академии предполагается учредить кафедру госпитальной хирургии для обучения студентов и молодых врачей госпитальной практике. Профессор этой впервые учреждаемой кафедры должен быть одновременно главным врачом хирургического отделения 2-го Военно-сухопутного госпиталя со званием помощника главного доктора. Занять эту кафедру и должность главного врача хирургического отделения госпиталя согласен профессор Пирогов.

Военный министр просит Уварова сделать распоряжение об увольнении Пирогова из Дерптского университета и почтить его уведомлением об этом.

В начале мая 1840 г. был получен ответ Уварова военному министру Чернышеву, где он вполне обоснованно объясняет свое нежелание расстаться с профессором Пироговым, как ему пришлось недавно расстаться с профессором Дубовицким, переведенным в академию из Казанского университета. Озабоченность гражданского министра, которому небезразлична потеря российскими университетами ценных педагогических кадров «особенно из русских, с трудом и попечительством образованных, в руках коих находятся едва ли не все надежды на дальнейший успех», можно понять. В письме он пишет: «…Пирогов не только находился на попечении и иждивении Министерства народного просвещения в профессорском институте, но был потом посылаем на счет оного для своего усовершенствования за границу, взамен чего Пирогов обязан прослужить в ведомстве Министерства народного просвещения 12 лет. Сей срок далеко не кончился, а Дерптский университет лишается профессора Пирогова, лишается, без сомнения, одного из достойнейших преподавателей, который в составе университета Дерптского находится один только из природных русских и в коем часть хирургии понесет чувствительный ущерб. Между тем, не желая препятствовать сему ученому воспользоваться выгодами, обещанными ему академией и коих Дерптский университет не может, по-видимому, ему доставить, я не оставлю сделать распоряжение, чтобы как со стороны университета, так и со стороны министерства были приняты надлежащие меры к избранию способного преемника профессору Пирогову и одновременно войду со Всеподданнейшим представлением о сих обстоятельствах и о сокращении срока обязанного служения профессора Пирогова в ведомстве министерства, мне Высочайше вверенного» [83].

Однако Уваров не спешил выполнить свое обещание. Учтивая переписка министров двух ведомств ни на йоту не изменила положение Пирогова. Поэтому ему ничего не оставалось, как самому включиться в борьбу за свой перевод из Дерпта в Петербург.

На рождественские каникулы, в конце декабря 1843 г., Николай Иванович поехал в Москву навестить свою мать, но вначале он посетил Петербург. Там он хотел встретиться с влиятельными людьми, которые могли бы способствовать его увольнению из Дерптского университета. В первый же день приезда он нанес визит президенту академии – Ивану Богдановичу Шлегелю, который сочувствовал Пирогову и его переводу в академию, но не располагал возможностями ему помочь. Он посоветовал Пирогову обязательно нанести визит попечителю академии – генерал-адъютанту Клейнмихелю. Генерал принял его любезно. Он снова стал хвалить проект Пирогова об учреждении кафедры и клиники госпитальной хирургии, но ничего конкретного о переводе Пирогова в академию сказать не мог. Затем Пирогов обратился к одному из влиятельных чиновников министерства народного просвещения – И. Т. Спасскому, который был членом медицинского совета при министерстве и с которым Пирогов познакомился еще в 1828 г., когда приезжал в Петербург по поводу утверждения его в профессорском звании. Зная, что Спасский был доверенным лицом Уварова, с мнением которого министр считался, Николай Иванович очень надеялся на его помощь. Пирогов, объяснив Спасскому мотивы перехода в Медико-хирургическую академию, очень просил оказать ему в этом содействие. Неожиданно Спасский, узнав, что Пирогов направляется в Москву, предложил ему заехать в Тульскую губернию к одному богатому помещику, внучке которого надо было удалить нёбные миндалины. Этот помещик был большим приятелем директора департамента Министерства народного просвещения – князя Ширинского-Шахматова. Спасский при этом намекнул, что князь в случае успеха операции может помочь склонить Уварова к разрешению перевода Пирогова в военное министерство и в академию.

Навестив в Москве мать, Пирогов отправился в имение тульского помещика, где был очень любезно принят. В тот же день он сделал восьмилетней девочке операцию «вырезывания миндалевидных желез». Операция прошла успешно, и через день Пирогов поехал в расположенное недалеко от Тульской губернии село Бунино, где находилось Орловское имение его учителя Мойера, который жил там после завершения службы в Дерпте и выхода в отставку вместе со своей тещей Екатериной Афанасьевной Протасовой и дочерью Катей. Пирогов был счастлив встрече с людьми, с которыми сблизился в Дерпте. Однако больше всего его привлекала дочь Мойера – Катя, превратившаяся из маленькой девочки, какой она была, когда Пирогов учился в профессорском институте, в привлекательную барышню. Дни, проведенные Пироговым в Орловском имении и связанные с ними события, нашли свое отражение в его воспоминаниях. «Уже давно думал я, – пишет Николай Иванович, – что мне следовало бы жениться на дочери моего почтенного учителя; я знал его дочь еще девочкой; я был принят в семействе Мойера как родной. Теперь же положение мое довольно упрочено – почему бы не сделать предложение? В имении Мойера я пробыл десять дней. Екатерину Ивановну (дочь Мойера) нашел уже взрослой невестой» [84].

В имении Мойера Николай Иванович так и не смог преодолеть свою робость. Он решился сделать предложение Кате только в письме к ее бабушке – Екатерине Афанасьевне, которая всегда ему благоволила. В день отъезда Пирогова она попросила его заехать в Москву к ее племяннице Авдотье Петровне Елагиной и передать ей свои родственные приветы. После непродолжительного пребывания в семье Елагиной теперь уже Пирогов просит ее передать свое письмо Екатерине Афанасьевне, написанное в дороге, объяснив ей тут же его содержание. Прощаясь с Елагиной, он заметил на ее лице странную улыбку, смысл которой ему стал ясен позже.

Через месяц, находясь уже в Дерпте, Пирогов получил ответ от Екатерины Афанасьевны и от самого Мойера. И отец, и Екатерина Афанасьевна, бабушка Кати, весьма сожалели, что должны были отказать ему. Катя, объясняли они, уже давно обещана сыну Елагиной. Теперь Николаю Ивановичу стала ясна загадочная улыбка Елагиной.

Этот отказ глубоко ранил Пирогова. Однако он нашел силы написать вежливый ответ теще Мойера – Екатерине Афанасьевне.

Вот так судьбе было угодно, чтобы Екатерина Афанасьевна Протасова встала на пути двух выдающихся людей России – Жуковского и Пирогова. Одному она не позволила жениться на дочери, а другому – на внучке.

Не прошло и года, как Николай Иванович получил к этим событиям обидное послесловие. Одна из его высокопоставленных знакомых – Екатерина Ивановна Долганова рассказала ему о разговоре, который она имела с Катей (Екатериной Ивановной Мойер) на пароходе при отъезде за границу. «Жене Пирогова, – говорила Е. И. Мойер, – надо опасаться, что он будет делать эксперименты над ней». «Говоря это, – пишет глубоко уязвленный Пирогов, – Мойер, конечно, не знала, что через год придется ей писать в лестных выражениях поздравительное письмо к подруге своего детства, Екатерине Дмитриевне Березиной, не побоявшейся мучителя дерптских собак и кошек и выходившей за него бестрепетно замуж» [85].

1840 г. оказался для Николая Ивановича очень трудным и горьким. Он получил отказ руки полюбившейся ему девушки. Затягивается дело по его переводу в Петербург. Деятельный, энергичный человек, он не может постоянно находиться в состоянии неопределенности. Тихий университетский Дерпт стал вызывать у него чувство уныния. Коллеги-профессора, зная его желание покинуть университет, заметно охладели к нему. В Петербург, где Николая Ивановича ожидала интересная, полная напряженного творческого труда работа, планы которой он сам предложил и получил полную поддержку от высшего руководства и Конференции академии, он не мог поехать. Пирогов находился на грани нервного срыва.

Он неоднократно направляет письма Клейнмихелю и Уварову с просьбой решить, наконец, вопрос о его увольнении из Дерптского университета и позволить ему занять кафедру в Петербургской академии.

Обращается он и к директору департамента Министерства народного просвещения князю Ширинскому-Шахматову, на которого возлагает большие надежды и надеется, что князь не забыл его успешную операцию, произведенную не так давно внучке его тульского приятеля. Он пишет: «Пребывание в Дерпте сделалось для меня теперь по многим причинам совершенно нетерпимым; предвидя угрожающее мне расстройство и нравственных, и физических сил, я, наконец, решился просить у вас помощи. Я осмеливаюсь надеяться, что труды, предпринятые мною для пользы общей, и то самопожертвование, с которым я служил университету, дают мне некоторое право надеяться, что справедливое начальство не пожелает довести расстроенного моего состояния до последней крайности, присудив мне остаться в Дерпте вопреки моим склонностям и моему расположению».

А в одном из писем к министру Уварову можно найти такие строки: «…Напряженное состояние духа, в котором я беспрестанно нахожусь теперь, чувствую, не может продолжаться долго; оно должно окончиться – я это предвижу – или потерей рассудка, или совершенным изнурением, и уже самосохранение заставляет меня теперь утруждать вас с этой покорной просьбой об удалении меня из Дерпта… Ежели я раз имел несчастье моей поспешностью возбудить ваше негодование, то думаю, что целый мучительный год… мог загладить мою ошибку» [86].

Наконец, после продолжавшегося почти год противодействия, министр народного просвещения С. С. Уваров отступает. 29 ноября 1840 г. он уведомляет военного министра А. И. Чернышева о Высочайшем соизволении на перевод профессора Пирогова из Дерпта в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию. Месяц спустя состоялось Высочайшее повеление об учреждении кафедры госпитальной хирургии при академии и особого хирургического отделения во 2-м Военно-сухопутном госпитале с назначением Пирогова профессором на эту кафедру и главным врачом хирургического отделения.

Получив возможность покинуть Дерпт, Пирогов обратился в Конференцию академии с просьбой оказать ему материальную помощь на перевозку значительной библиотеки, хирургических инструментов и патологических препаратов, собранных им за годы пребывания в Дерпте и за рубежом. Просьба была поддержана Конференцией, и при назначении Пирогова профессором в академию ему было отпущено единовременное пособие в 2000 руб. из Государственного казначейства [87].

18 января 1841 г. состоялось назначение Николая Ивановича Пирогова ординарным профессором госпитальной хирургической клиники и патологической и хирургической анатомии, а также главным врачом хирургического отделения во 2-м Военно-сухопутном госпитале.

Начинается один из самых значительных периодов жизни Николая Ивановича Пирогова.

Глава четвертая. Медико-хирургическая академия

Первые конфликты и первые победы

Петербургский период деятельности (относительно короткий – 15 лет) вошел в историю отечественной медицины как период наибольшего творческого напряжения Н. И. Пирогова. За это время, до предела насыщенное его научными достижениями, российская клиническая медицина смогла заявить о себе во весь голос.

А. Н. Максименков, один из авторитетнейших историков жизни великого хирурга, характеризуя его научные успехи, достигнутые за время работы в Петербургской медико-хирургической академии, справедливо писал: «Творчество Н. И. Пирогова явилось дальнейшим этапом развития отечественной медицины, дальнейшим потому, что первые основы ее были заложены предтечами Пирогова. Имена Буша, Буяльского, Саломона, Савенко уже были знакомы Западу. И если Буяльского называли русским Купером и он был избран почетным членом различных медицинских обществ, то имя Н. И. Пирогова и его труды в академический период уже являлись не фундаментом, а величественным зданием отечественной медицины XIX столетия» [88].

Поражает титанический объем работы, который взвалил на себя Пирогов.

Одновременно с назначением профессором академии 18 января 1841 г. он был назначен членом Медицинского совета Министерства внутренних дел и членом «Временного комитета при министре народного просвещения для предварительного соображения мер к преобразованию медицинской учебной части в заведениях, под его управлением находящихся» (ФЦГВИА, ф. 749. № 140, Л. 1)[30].

Комитет возглавил лейб-медик императрицы Меркурий Алексеевич Маркус. Прежний комитет отличался недостаточной деловитостью и необходимой ответственностью при решении вопросов формирования российских научных кадров и присвоения научных званий и степеней. Он носил этакий непринципиальный характер, когда его члены, по словам Пирогова, присваивали друг другу степени доктора медицины без экзамена. Теперь Николай Иванович получил возможность участвовать в отборе лучших преподавательских кадров на медицинские факультеты русских университетов, и он вместе с другими коллегами, входящими в комитет, делал это с полной ответственностью. В качестве члена этой комиссии Пирогов, вместе с профессорами Зейдлицем, Спасским и лейб-медиком Раухом, участвовал во всех делах и даже выборах медицинских факультетов всех русских университетов. Особенно это участие отразилось в выборе членов медицинского факультета Киевского университета, который создавался в это время. Другим важным делом комиссии был пересмотр статуса об экзамене на медицинские степени. В старом экзаменационном статусе допускались целых шесть медицинских степеней: три степени лекаря (лекарь 1-го, 2-го и 3-го отделений), доктор медицины, доктор медицины и хирургии и медико-хирург. Пирогов предлагал сокращение до двух степеней: лекаря и доктора медицины, но это предложение не прошло, тем не менее вместо шести были приняты три степени: лекарь, доктор медицины и доктор медицины и хирургии.

Наибольшую гордость Николая Ивановича вызывало принятие комиссией и утверждение Министерством народного просвещения госпитальной хирургической клиники для всех русских университетов, которая недавно была учреждена по его проекту в Санкт-Петербургской медико-хирургической академии.

Этот комитет проработал эффективно, но недолго. 11 декабря 1842 г. в связи с окончанием его работы Н. И. Пирогов был представлен к награде и произведен в статские советники, что, согласно Табели о рангах, соответствовало воинскому званию полковник.

Тогда же, 18 января 1841 г., Пирогов получает еще один пост. Он назначается директором Санкт-Петербургского инструментального завода по технической части «с тем, чтобы новая его обязанность не касалась хозяйственной и счетной частей завода и не отвлекала его нисколько от занятий…», писалось в приказе, поступившем из Министерства внутренних дел в Конференцию академии.

Инструментальный завод был заложен еще при Петре I на Аптекарском острове, при Аптекарском огороде. Ныне он хорошо известен как завод медицинских инструментов «Красногвардеец».

Привыкший ответственно и добросовестно относиться к любому порученному делу, с приходом на завод Пирогов стал глубоко вникать в процесс производства, он лично интересовался не только продукцией завода, но и профессиональным уровнем каждого мастера. Вскоре после начала его работы, в 1841 г. из Вюрцбурга прибыл новый инструментальный мастер Альберт Клейнганс (Маленький Ганс). Пирогов для проверки его мастерства предложил изготовить пробный набор, в состав которого вошли наиболее сложные по тому времени инструменты, и только после этого санкционировал его поступление на завод. Когда же после преждевременной смерти Клейнганса (1843 г.) лейб-медик Н. Ф. Арендт вызвал из Геттингена нового мастера Вильямса Гельцке, то Пирогов, осмотрев его пробное задание, не нашел возможным принять этого мастера на завод.

В должности технического директора завода Пирогов состоял с 1841 по 1856 год, когда он оставил академию. Деятельность его на этом поприще оставила неизгладимый след в истории развития русского хирургического инструментария[31]. Пятнадцатилетняя работа Пирогова в этой области на 50 лет определила характер продукции завода. Он создал следующие хирургические наборы: фельдшерский карманный набор, ординаторский, батальонный, полковой, корпусной, госпитальный наборы и, кроме того, патологоанатомические наборы – полковой и госпитальный.

После проверки придирчивым техническим директором инструменты и наборы принимались и оценивались высокоавторитетной комиссией, состоящей из лейб-медика Арендта, президента академии Шлегеля, профессоров Саломона, Нарановича и Дубовицкого. Пирогов постоянно улучшал и совершенствовал наборы в соответствии с развитием оперативной техники. Созданные им укладки выпускались и находились на снабжении русской армии в продолжение почти всей второй половины XIX века[32].

Таким образом, не только руками Пирогова, но и хирургическими инструментами, сделанными под его руководством и при его участии, оперировались русские воины.

* * *

3 марта 1841 г. Конференция донесла попечителю академии генерал-адъютанту графу П. А. Клейнмихелю, что профессор Пирогов вступил в отправление своих обязанностей.

В его обязанности входило самостоятельное заведование всем хирургическим отделением 2-го Военно-сухопутного госпиталя со званием главного врача хирургического отделения. Вместе с тем он назначался профессором госпитальной хирургии, патологической и хирургической анатомии при Медико-хирургической академии.

Это был первый большой госпиталь, в котором началась военно-врачебная деятельность Николая Ивановича Пирогова. Спустя годы в своей речи в Московском университете, произнесенной 24 мая 1881 г. на торжествах, посвященных его полувековой врачебной, научной и общественной деятельности, Николай Иванович охарактеризовал его, как «не что иное, как огромное вместилище госпитальных миазм, пагубных и для больных, и для здоровых организмов»[33].

В хирургическом отделении 2-го Военно-сухопутного госпиталя, отданного «во владение» Пирогову, его встретили муки больных, преступность начальства и, как результат – смерть, смерть… Было от чего прийти в ужас.

Большая часть хирургического отделения, которое вмещало в себя до 1000 кроватей и имело огромные, темные даже днем палаты на 60–100 кроватей, размещалась в главном каменном корпусе на берегу Невы. Вентиляция палат осуществлялась только через длинный коридор, куда открывались их двери, и смрад от ретирадников[34] распространялся по всему отделению. Те палаты отделения, которые находились в отдельных деревянных домах, расположенных во дворе госпиталя, имели лучшую вентиляцию, но сырость в них была неустранимая.

Сердце Пирогова разрывалось от вида молодых, здоровых людей в гангренозном отделении, у которых гангренозные бубоны разрушали всю переднюю брюшную стенку от меркуриальных[35] втираний, которыми до прихода Пирогова их лечил доктор Флорио. Палаты госпиталя были переполнены больными с рожистыми воспалениями, острогнойными отеками и гнойным заражением крови. Пирогов нашел множество больных, требовавших немедленного проведения разных операций, особенно ампутаций и резекций, вскрытия гнойных затеков, глубоких фистул, извлечения секвестров и т. п. Это были все застарелые, запущенные раны у залежавшихся больных в худом госпитале.

В то время одним из методов лечения было наложение фонтанели[36] – образование искусственной раны в подкожной клетчатке, в которой нагноение поддерживалось вложенными инородными телами. Они накладывались обычно на местах прикрепления мышц. Образование фонтанели производилось посредством прижигания каленым железом, при помощи скальпеля, или едкого калия, или еще какого-либо аналогичного вещества. Для поддержания фонтанели в нее вкладывались горошина на нитке или бечева, сплетенная из конопляных нитей, которые ежедневно протягивались или менялись, очищая рану от гноя. Вложенная в рану бечева называлась «заволокой» и вводилась специальной заволочной иглой. Такие методы лечения в русской военной медицине восходили к седой старине. В то время наложение фонтанели называлось «жежением», т. е. прижиганием[37].

Так лечились хронические, не поддающиеся лечению болезни, и не только такие общие заболевания, как туберкулез, хронические катары легких, эмфизема, но также и глаукома, глухота, в надежде, что застарелая болезнь сможет покинуть организм больного человека через проложенную фонтанель с помощью заволоки. Пирогов возмущался, видя, как некоторые недобросовестные врачи и фельдшера месяцами «лечат» больных фонтанелями и заволоками, часто применяя такое сомнительное лечение для выкачивания денег у пациентов[38].

Спустя много лет Пирогов в предисловии в работе И. В. Бертенсона, посвященной военным лазаретам, вновь с ужасом вспоминает те дни, когда он стал руководить хирургической клиникой в Петербурге. Он пишет: «Кто не видел собственными глазами, что значит лечение… в госпитале, устроенном по старой коридорной системе, тот, верно, не поверит в настоящее время, что 30 лет назад я застал во 2-м Военно-сухопутном госпитале целые палаты с больными, страдающими омертвениями всех возможных видов (дифтеритическими, цинготными, фунгозными) целой передней стенки живота и пр.; кровотечения, пиемия и септикемия принадлежали тогда к повседневным явлениям. И это случалось у молодых, здоровых и крепко сложенных гвардейцев»[39].

Для проведения операций и перевязок не было ни одного подходящего помещения. Тряпки под припарки и компрессы переносились фельдшерами без зазрения совести от ран одного больного к другому. Лекарства, отпускавшиеся из госпитальной аптеки, были похожи, по словам Пирогова, на что угодно, только не на лекарства. Вместо хинина аптекой выдавалась обыкновенная бычья желчь, вместо рыбьего жира – какое-то иноземное масло. Хлеб и вся провизия, отпускавшиеся на госпитальных больных, были ниже всякой критики.

«Воровство было не ночное, а дневное». Госпитальное начальство не стеснялось и воровало в открытую и проигрывало в карты по нескольку сотен рублей ежедневно. Подрядчики на виду у всех развозили по домам членов госпитальной конторы мясо и другие казенные продукты. Аптекарь продавал на сторону лекарственные запасы. Одновременно со всем этим в госпитале имела место странная, если не сказать преступная, бережливость. В особые камеры, расположенные возле госпитальных палат, велено было складывать отработанный после перевязок материал: грязные тряпки, снятые с ран. Оказывается, с возмущением вспоминает Николай Иванович, госпитальное начальство их продавало!

Этой преступной бережливости и воровству сопутствовала и преступная небрежность, из-за которой, как сообщал Пирогов в одном из своих рапортов, больные целыми днями оставались без лекарств. Ему пеняли за большие издержки йодной настойки и предписывали «приостановить ее употребление».

С таким безобразием, какое увидел Пирогов во 2-м Военно-сухопутном госпитале, ни в Московском, ни в Дерптском университетах ему не приходилось встречаться. Он вынужден был тратить свои силы в неравной борьбе: не кучка преступников была перед ним – весь уклад тогдашней российской жизни.

Как тут не вспомнить Н. В. Гоголя, вложившего в уста одного из своих персонажей бессмертного «Ревизора» – попечителя богоугодных заведений Артемия Филипповича Земляники – такие «восхитительные» чиновничьи перлы: «Чем ближе к натуре, тем лучше – лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет» и «С тех пор, как я принял начальство – может быть, вам покажется даже невероятным, – все, как мухи, выздоравливают».

Надо заметить, что первое представление «Ревизора» состоялось в Петербурге 19 апреля 1836 г., т. е. за несколько лет до прихода Пирогова на работу в Петербург во 2-й Военно-сухопутный госпиталь. Это позволяет сделать неутешительный вывод, что, к сожалению, даже такие выдающиеся литературные и театральные произведения, как «Ревизор», мало оказывают влияния на социальные и нравственные стороны общественной жизни.

Н. И. Пирогов тут же, не откладывая, принялся, по его выражению, «с немецким усердием» за лечение и оперирование запущенных больных, не обращая внимания на неблагоприятную обстановку в госпитале, при которой он подвергал больных операции.

В первые годы академической деятельности у Пирогова было много конфликтов с госпитальной администрацией, не в нравах которой было содействовать ему в деле улучшения состояния его хирургического отделения. Наиболее острые столкновения возникали у Пирогова с главным доктором 2-го Военно-сухопутного госпиталя Д. Я. Лоссиевским, которого он прозвал Буцефалом[40]. В своих воспоминаниях, говоря об одном из таких случаев, Пирогов, описывая его, начинает так: «Начну с Буцефаловой глупости…»

Вот пример одного из них. Однажды Пирогов получил от Лоссиевского бумагу, в которой тот писал следующее:

«Заметив, что в Вашем отделении издерживается огромное количество йодной настойки, которой Вы смазываете напрасно кожу лица и головы, я предписываю Вам приостановить употребление столь дорогого лекарства и заменить его более дешевым.

Гл. д-р Лоссиевский».

Возмущенный Пирогов немедленно отправил эту бумагу обратно Лоссиевскому со следующим объяснением: «На Ваше отношение №… имею честь уведомить Ваше высокородие, что Вы не вправе делать мне никаких предписаний относительно моих действий при постели больных» [89].

«Неостывшая энергия, с которой Пирогов настаивал перед госпитальной администрацией об улучшении вверенного ему отделения госпиталя, была ей настолько нова, непонятна и неприятна, что она в лице главного доктора 2-го Военно-сухопутного госпиталя Лоссиевского решила отделаться от него, представив его сумасшедшим» [90].

Опять ситуация, в которой оказался Николай Иванович, нашла свое отражение в классической русской литературе! На этот раз вспоминается пьеса А. С. Грибоедова «Горе от ума», в которой ее яркий герой и свободомыслящий человек Чацкий был непонятен обществу николаевской эпохи и объявлен им как сошедший с ума.

Главный доктор Лоссиевский сделал секретное предписание ассистенту Пирогова и ординатору госпиталя П. Ю. Неммерту[41], следующего содержания:

«Заметив в поведении г. Пирогова некоторые действия, свидетельствующие об его умопомешательстве, предписываю вам следить за его действиями и доносить об оных мне.

Гл. д-р Лоссиевский» [91].

Когда Неммерт показал это предписание Пирогову, последний посоветовал ему обратиться к президенту академии Шлегелю, который не принял никакого решения, а только дал совет Неммерту «оставить бумагу при себе и никому не показывать». Узнав о бездействии Шлегеля, Пирогов немедленно предпринял решительные шаги. Он попросил Неммерта предоставить ему эту бумагу, чтобы показать ее новому попечителю академии, которым стал вместо Клейнмихеля дежурный генерал П. Ф. Веймарн[42], и объявить ему, что если этому вопиющему делу не будет дан соответствующий ход, то он подает просьбу об отставке. Веймарн, по словам Пирогова, был смущен и успокоил его, пообещав, что на следующий день им будет все улажено, и если он и тогда останется недоволен, то этому делу может быть дан законный ход. Веймарн действительно не стал откладывать разрешение этого скандала и после ухода Пирогова тут же послал фельдъегеря за Лоссиевским, который привез его в штаб, где ему предстоял очень серьезный разговор с попечителем академии.

На другой день Пирогова пригласили в контору госпиталя, и там в присутствии президента академии Шлегеля Лоссиевский, в парадной форме, со слезами на глазах, принес извинения Николаю Ивановичу.

Однако Пирогов не просто удовлетворился этим позором главного доктора госпиталя. Воспользовавшись благоприятным моментом, он показал прилюдно Лоссиевскому и президенту Шлегелю мерзейший хлеб, который был роздан больным, и заметил, что это прямая обязанность главного доктора наблюдать за порядком, пищей и всей служебной администрацией.

И далее в течение всей своей врачебной деятельности Николай Иванович не уставал напоминать везде и всегда, что злоупотребления в пище, топливе, белье, лекарствах и перевязочных средствах действуют так же разрушительно на здоровье больных, как госпитальные миазмы и заразы.

После этого инцидента Лоссиевский, по словам Пирогова, сделался тише воды, ниже травы и вскоре был перемещен в Варшаву. Однако и там, на посту главного доктора варшавского госпиталя, он не изменил своей натуре. Во время посещения Варшавы Николаем I была обнаружена масса злоупотреблений, сделанных этим неисправимым казнокрадом, который, наконец, был отдан под суд.

Место Лоссиевского занял доктор Брун. Однако и с появлением нового начальника обстановка в госпитале мало изменилась. Это были, говоря нынешним языком, люди одной системы. Неудивительно поэтому, что вскоре Брун, чтобы скомпрометировать Пирогова, спровоцировал одного больного бежать из клиники на городскую гауптвахту и сообщить там о том, что якобы Пирогов вопреки его желанию стремится сделать ему операцию.

В результате этого происшествия попечитель академии Веймарн предписал производить операции только после общего консилиума и с разрешения главного доктора госпиталя. Такое распоряжение попечителя в корне противоречило той инструкции, которая была дана сверху при занятии Пироговым своей должности. Там определялись отношения администрации госпиталя и главного врача хирургического отделения, который оставался независимым в своих решениях от руководства госпиталя при лечении больных отделения. Это предписание Веймарна не могло не вызвать у Пирогова совершенно законного возмущения. Такое подчинение и контроль со стороны невежественной администрации госпиталя, систематические придирки главного доктора Бруна унижали Пирогова как ученого, клинициста и педагога в глазах окружавших его лиц – сотрудников кафедры, отделения и студентов. В конце концов это привело к тому, что 25 сентября 1845 г. Николай Иванович подает президенту академии Шлегелю прошение об отставке[43]. Она не была принята, но этот демарш помог Пирогову добиться восстановления своего прежнего положения.

Пирогов, со всей своей неукротимой энергией молодого профессора, был полон бескорыстного желания оказывать помощь страждущим и больным людям, не ища при этом личной выгоды. Он был готов без устали оперировать, разрабатывать новые хирургические подходы и инструменты. Увлеченный своей работой, Пирогов не придавал значения многим обстоятельствам, сопровождавшим его жизнь, которые между тем не могли быть не замечены окружавшими его людьми: «Кровь на лекциях Пирогова лилась ручьями, пачкая одежду студентов и профессора, который не обращал внимания на свою внешность и всегда носил белье сомнительной чистоты»[44]. Имея к тому же довольно резкий характер, он должен был с трудом входить в сложившиеся во 2-м Военно-сухопутном госпитале и академии порядки. Ранее уже упоминалось, что Пирогов еще в период своей работы в Дерпте в своем атласе «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» грубо задел самолюбие И. В. Буяльского, резко критикуя его ранее изданный атлас «Анатомико-хирургические таблицы», награжденный бриллиантовым перстнем от императора. Все это вызвало вражду между двумя знаменитыми русскими хирургами. По словам В. А. Оппеля, «…между Пироговым и Буяльским должна была начаться борьба в смысле соревнования в научной и практической деятельности… и соревнование со стороны Буяльского сопровождалось некрасивыми средствами»[45]. Следует добавить, что Буяльский в академии имел немало сторонников и, в отличие от Пирогова, всегда оперировал в длинном белом и чистом халате. Несмотря на молодость, Пирогов имел довольно скромную внешность молодого, рано начавшего лысеть человека, с небольшим косоглазием, деликатно отмеченным Репиным только прищуром глаз на известном портрете, написанном во время чествования Николая Ивановича в Москве на закате его жизни в 1880 г.

А вот как описывает С. Я. Штрайх, один из биографов Пирогова, первый период его пребывания в Петербурге: «Невзрачный, косоглазый, никогда не надевавший присвоенного ему по должности и званию мундира, суетливо бегавший по улицам и высматривающий интересных больных (был известный случай составления полицейского протокола на Пирогова, пристававшего на улице к охтинской бабе, которой он предлагал 25 рублей за разрешение вырезать какой-то редкий нарост на шее), этот неугомонный, настойчивый, работавший по 20 часов в сутки человек с первого приезда в Петербург действительно грозил нарушить то семейное начало, которое объединяло академиков-семинаристов»[46].

В том, что молодой и неутомимый Пирогов был полон хирургической страсти и задора, нет ничего удивительного. Вероятно, многие хирурги могут вспомнить, как в молодости, встретив на улице человека с бросающейся в глаза патологией, например – с наростами на носу, т. н. ринофимой, оттопыренными ушами, громадными липомами на шее или голове, с деформациями конечностей и т. п., ощущали не только острое желание пригласить такого пациента к себе на операцию, но иногда и осуществляли его.

В течение первого года по прибытии в Петербург Пирогов изо дня в день занимался лечением больных в страшных, мало приспособленных помещениях 2-го Военно-сухопутного госпиталя. Он оперировал их, как он писал, «в отвратительных до невозможности старых банях этого же госпиталя». Там же, в банях, за неимением других помещений, он производил вскрытие трупов. Очевидно, гнойно-септические осложнения были столь часты, что Пирогову приходилось делать до двадцати аутопсий за день. Он вскрывал трупы умерших больных и в летнюю жару, и в зимние холода[47].

Позже в своем капитальном труде «Начала общей военно-полевой хирургии», изданном в 1864 г., Пирогов среди причин, вызывающих гнойно-септические осложнения у госпитальных больных, называл грязное платье и руки врачей и больничных служителей: «Одно время я в том же платье делал и перевязку больных в этих отделениях, и вскрытие трупов, и хирургические операции в госпитале и приватной практике; я заметил, что свежие раны после операции стали нередко принимать худой вид, сопровождались рожами и острогнойными отеками, я приписывал это влиянию эпидемий и, когда мне заметили мои домашние, что обшлага у моего фрака пахнут, то я долго еще не хотел верить, что я сам был первоисточником зараз»[48].

Пирогов в это время жил в доме Коссиковского у Гагаринской пристани[49] на левом берегу Невы. Поэтому ему приходилось дважды в день на лодке пересекать Неву (Литейного моста, как известно, тогда еще не было), чтобы прибыть в академию, которая находилась на правом берегу реки, на Выборгской стороне. Во время ледохода (ноябрь, декабрь) надо было переправляться на лодке через Неву, пробиваясь иногда по два часа между льдинами.

С началом работы в Медико-хирургической академии Пирогов принял активное участие в деятельности Общества практических врачей Санкт-Петербурга, где регулярно делал сообщения по материалам своей научной и практической работы. Там, среди столичных врачей, он имел трибуну, где мог пропагандировать и популяризировать свои новые научные и клинические достижения и идеи и смог приобрести немало сторонников. Пирогов состоял членом этого общества вплоть до своего ухода из академии и переезда из Санкт-Петербурга в 1856 г. О его активном участии в работе этого врачебного товарищества говорит внушительное количество сделанных за эти годы сообщений, а их было немало – около 70 [92].

Одновременно с началом работы в академии Пирогов стал безвозмездным консультантом нескольких городских больниц – Обуховской, Петропавловской, Мариинской, Святой Марии Магдалины, Детской и Максимилиановской, которые регулярно посещал.

С начала работы в академии Н. И. Пирогов стал интенсивно работать над созданием полного курса прикладной анатомии. При этом им было изготовлено большое количество анатомических препаратов, иллюстрирующих строение различных областей человеческого тела. В январе 1842 г. он уже представил в Конференцию академии предложение об издании этого труда, цель которого, по словам автора, состоит в том, «чтобы сообщить врачам посредством с натуры снятых изображений прикладную сторону анатомии, потому три отделения будут составлять полный курс издания: анатомия физиологическая, хирургическая и патологическая».

Издание должно было состоять из 100 таблиц in folio, и работа должна завершиться через два с половиной года. Предполагалось ежегодно выпускать по 8 тетрадей, содержащих по 5 таблиц с текстом на латинском и русском языках. Цена атласа предполагалась в 100 рублей ассигнациями. Так как для издания необходим был капитал в 30 000 рублей, Пирогов просил академию дать заимообразно 1500 рублей для издания первого выпуска с тем, чтобы подписчики могли видеть содержание и характер произведения [93].

Конференция академии рассмотрела ходатайство Пирогова и пришла к заключению, что предполагаемое издание, несомненно, принесет пользу как студентам, так и врачам. Кроме того, академия считала, что этот богатый по замыслу труд составит честь не только автору, но и академии в целом.

По ходатайству Конференции с «Высочайшего повеления» Пирогов получил из Государственного казначейства 1500 рублей и принялся с большим рвением за осуществление своей идеи. Он тщательно препарировал послойно каждую область, а художник Мейер с большим искусством выполнял рисунки в натуральную величину.

Николай Иванович, вспоминая эпизоды, связанные с изданием «Прикладной анатомии», пишет: «По случаю издания моей прикладной анатомии (на русском и на немецком языках – издание Ольхина, не окончившееся по причине его банкротства) я в один и тот же день посетил двух нужных людей: министра Канкрина, у которого надо было испросить разрешения на ввоз беспошлинно веленевой бумаги для литографии, и Виллие, который мог способствовать распространению издания в военных библиотеках.

Для обоих этих господ я принес иллюминированные экземпляры атласа. Граф Канкрин, поглядев на них, тотчас же разрешил беспошлинный привоз бумаги, заметив только о моих анатомических рисунках: Es sind sehr schöne, aber auch sehr traurige Dinge»[50].

Виллие, посмотрев рисунки, также дал согласие на покупку атласа для военных библиотек.

К сожалению, как уже упоминалось, из-за банкротства издателя этому произведению не суждено было увидеть свет в полном объеме. Были изданы только первые 12 выпусков (тетрадей), относящиеся к топографической и прикладной анатомии верхней конечности, стопы и голени.

В этой «описательной, физиологической и хирургической анатомии» Пирогов последовательно, слой за слоем, рассматривает строение конечностей, давая каждому оценку с практической точки зрения. Он подробно разбирает фасциальные и синовиальные влагалища и межфасциальные пространства. В прикладной анатомии, как справедливо замечает А. М. Геселевич, Пирогов показал значение метода послойного изучения тела человека, пользуясь которым в дальнейшем его последователи, по мере развития практической хирургии, изучили все области тела.

В мае 1843 г. выходят три тетради «Полного курса прикладной анатомии человеческого тела», и Николай Иванович награждается 500 рублями серебром и бриллиантовым перстнем, а 17 апреля 1844 г. он удостаивается за этот атлас полной Демидовской премии академии наук[51]. Это была его вторая Демидовская премия.

Отзыв на эту работу Пирогова по поручению академии наук давали Карл Карлович Зейдлиц и Карл Максимович Бэр. В своем отзыве Бэр писал, что произведение Пирогова представляет собой «подвиг истинно труженической учености, потому что автор поставил себе целью заново переисследовать и в точности изложить весь состав так называемой описательной анатомии и именно в отношении практической медицины. Мы находим в таблицах точность и полноту исследования, верность изложения, остроумный взгляд на задачи» [94].

Пройдет не так уж много времени с момента издания «Прикладной анатомии», когда Пирогову придется пережить немало горьких минут. Один из гениев беспринципности, одиозная личность, приближенная к жандармскому III отделению, Фаддей Булгарин, очевидно, с подачи лица, хорошо знающего анатомию и находящегося в конфронтации с Пироговым, будет марать грязью его имя и его труд, отмеченный высшей наградой академии наук, в своем скандальном журнале «Северная пчела», обвиняя великого труженика в плагиате. И тут выдающиеся представители европейской науки – К. М. Бэр и К. К. Зейдлиц – встанут на защиту имени Пирогова и дадут достойный отпор зарвавшемуся борзописцу. Но об этом речь пойдет позже.

Тяжелый, изнурительный труд, который взвалил на себя Пирогов, конфликты с госпитальным руководством и его приспешниками привели его к крайнему переутомлению, сильно подорвали его здоровье, и он заболел. В конце лета 1841 г. Николай Иванович, как он пишет, «стал чувствовать то головокружение или лихорадочную дрожь, то схватки в животе с желчным, жидким испражнением». Так длилось до февраля 1842 г., когда он так ослабел, что должен был слечь в постель.

Пирогова лечили его близкие товарищи – Зейдлиц, Лерхе, Раух. Однако ему ничего не помогало, и никто до поры до времени не мог выяснить причину его болезни. Но, как вспоминает Пирогов, «один Раух более других… угадал, приписав ее моим госпитальным и анатомическим занятиям».

Снова предоставим слово Николаю Ивановичу, который описал драматические моменты своей «непонятной» болезни: «Вся болезнь продолжалась ровно шесть недель. Я лежал не двигаясь, без всяких лекарств, потеряв к ним всякое доверие. Наконец, хотя не имея бреда, но с головой не совершенно свободной, я потребовал теплую ароматическую ванну. Мои домашние не посмели мне отказать, а дело было уже вечером. После ванны со мной произошла какая-то пертурбация во всем организме; бреда настоящего не появилось, но мне показалось, что я летал и что-то постоянно говорил. Через несколько часов у меня сделался необыкновенный озноб. Я чувствовал, как меня во время сотрясательной дрожи всего приподнимало с кровати. Затем вдруг и сердце начало замирать; я почувствовал, что обмираю, и закричал, что есть силы, чтобы на меня лили холодную воду. Вылили ведра три и очень скоро. Обморок прошел… Тогда наступило быстрое выздоровление при помощи хинина и хереса» [95].

После этой болезни Николай Иванович поехал восстанавливать свое здоровье в столь любимый им Ревель. Там он снова стал купаться в море и совершать длительные прогулки по приморским паркам. С выздоровлением у Пирогова неожиданно появилась вредная привычка. Он начал курить, чего никогда раньше не делал, даже проводя длительные часы в анатомическом театре.

Но главное, что в конце болезни произошло с Пироговым, бывшего, по сути дела, одиноким человеком, большую часть жизни посвятившего напряженной каждодневной и многочасовой работе, – это «зарождение в его душе потребности семейной любви и семейного счастья».

Эти слова о любви и остром желании женской близости, так не хватавшей ему, Пирогов писал в своих воспоминаниях уже слабеющей рукой, незадолго до того, как перо выпало из его рук…

Николай Иванович вспомнил свои годы, проведенные в Дерпте, где встречался с двумя веселыми молодыми девушками – Катей Мойер и Катей Березиной. И хотя Пирогову тогда больше нравилась Катя Мойер, но и другая Катя – Екатерина Дмитриевна Березина – была ему также приятна. После того как брак с Катей Мойер не состоялся, а переданные ему ее слова – «жене Пирогова надо опасаться, что он будет делать эксперименты над ней» – его очень задели, любовь к Кате Мойер у глубоко уязвленного Пирогова угасла. Мог, очевидно, потеряться интерес и к другим женщинам. Поэтому позднее, уже в Петербурге, Пирогов, встретив другую Катю – Катю Березину с матерью Екатериной Николаевной, уединенно живших на Васильевском острове, он не проявил к ней какого-либо интереса и потерял ее из виду. Теперь, когда у Пирогова восстановилось здоровье и душевное равновесие, он вновь почувствовал естественный и сильный зов природы. Пирогов разузнал, что Катя вместе с матерью жила в деревне у брата матери графа Татищева, и сделал ей письменное предложение.

Как при первой женитьбе, так и при второй, вызванной преждевременной смертью Екатерины Дмитриевны, Пирогов проявил себя человеком с несколько патриархальным пониманием обязанностей супружеской жизни. Он считал, что семейная жизнь и семейный быт должны быть поставлены на службу наилучшего выполнения его профессиональных обязанностей. В этом отношении характерны письма невесте, где Пирогов много распространялся об обязанностях жены и очень мало уделял внимания личной привязанности и любви к своей избраннице, чем не без основания вызвал не только недоумение, но и неудовольствие со стороны невесты и ее родственников.

Так, в письме Екатерине Дмитриевне Березиной он подробно описал свои прежние увлечения и в пространной форме изложил свои взгляды на семейную жизнь, которые, вероятно, были почерпнуты из его многолетнего общения с прагматичными немцами. Он детально, буквально по пунктам, расписывает все обязательные стороны будущей семейной жизни, включая улыбки жены и ее нежные поцелуи. В частности, Пирогов считал, что его жена должна: «…посвятить свою жизнь, чтобы отрадою улыбки, нежно целуя и всеми, всеми обнаруживаниями внутреннего чувства доказать своему избранному, что и она сочувствует вполне его стремлению, содействует всеми силами, своей мощностью любви к достижению предначертанной цели, услаждая приятною ласкою, привязанностью к домашнему быту…» [96].

Получив согласие матери и отца Дмитрия Сергеевича Березина, который жил от них отдельно, Пирогов предложил своей невесте с матерью поехать в Ревель на морские купанья, куда он также должен был прибыть через месяц.

Ожидание невесты и скорой свадьбы пробуждают в Пирогове уже не прагматичные, а романтические и возвышенные чувства.

«Этот месяц разлуки, – вспоминает Николай Иванович, – был для меня тем замечателен, что в первый раз в жизни почувствовал грусть о жизни. В первый раз я пожелал бессмертия – загробной жизни. Это сделала любовь. Захотелось, чтобы любовь была вечна – так она была сладка. Умереть в то время, когда любишь, и умереть навеки, безвозвратно, мне показалось тогда в первый раз в жизни чем-то необыкновенно страшным» [97].

11 декабря 1842 г. состоялся брак Николая Ивановича Пирогова и Екатерины Дмитриевны Березиной. Ему было 32 года, а жене 21. Пирогов получил в качестве приданого от отца жены более 150 000 рублей с условием, чтобы мать невесты отказалась от следуемой ей части из капитала ее мужа.

После свадьбы Екатерина Дмитриевна перешла жить в дом Пирогова. Быть женой человека, фанатично преданного науке и отдающего ей почти все свое время, очень нелегко. Но Екатерина Дмитриевна с первых минут совместной жизни смогла понять своего мужа и старалась жить только его интересами. Николай Иванович в семейной жизни отличался известной деспотичностью, считал необходимым постоянное пребывание жены дома.

Интересна характеристика первой жены Пирогова, почерпнутая Ю. Г. Малисом в воспоминаниях одной из подруг Екатерины Дмитриевны: «Она была цветущего здоровья, что называется, кровь с молоком, настоящая жена для хирурга, которому приятно после страдальческих лиц своих больных найти у себя дома свежее, румяное личико, дышащее здоровою красотою; была олицетворением кротости и очень хороша собою». Далее приводятся некоторые черты семейной жизни Пироговых. Николай Иванович впоследствии переменил свои взгляды на женщин, но в то время они полностью соответствовали положениям замшелого «Домостроя». «Он желал, чтобы жена его не бывала на балах и даже в театре, чтение романов и короткое знакомство с кем бы то ни было он тоже запрещал. У Екатерины Дмитриевны характер был очень уступчивый и кроткий, она не тяготилась такой жизнью» [98].

7 ноября 1843 г. Екатерина Дмитриевна родила сына. В честь мужа его назвали Николаем. Пирогов был очень рад, что родился сын, и считал, что он будет продолжателем его дела.

Летом Пирогов снова поехал на Ревельское взморье, теперь уже вместе со своей семьей.

Анатомический институт

Трудно сказать, когда у Н. И. Пирогова зародилась эта оригинальная идея – создание Анатомического института в Медико-хирургической академии. Она могла возникнуть задолго до его основания, но, несомненно, во время его многочасовых трудовых бдений в различных анатомических театрах, где он провел немалую часть своей жизни. Во всяком случае, именно в Медико-хирургической академии эта мысль окрепла и нашла поддержку у таких единомышленников, как К. М. Бэр и К. К. Зейдлиц.

21 октября 1844 г. они вместе подали на рассмотрение Конференции рапорт, предлагая основать при академии новое научно-практическое анатомическое отделение или институт. Авторы, а по сути, Пирогов, предлагали создать такое учреждение, где было бы возможным сочетать практические занятия студентов и врачей по хирургической и патологической анатомии с оперативной хирургией. Анатомический институт должен был обеспечить наглядность преподавания и широкое развертывание экспериментальных исследований. Здесь предполагалось воспитывать будущих наставников анатомии не только для академии, но и для российских университетов и других учебно-медицинских заведений России.

По заведенному в то время порядку рапорт был передан попечителю академии генерал-адъютанту П. Ф. Веймарну, который предписал Конференции подробно рассмотреть предложение и в случае положительного решения наметить кандидатуры профессоров для занятия должности директора института, определив сумму, потребную на содержание института и профессора.

В комиссию по разработке Положения, штатов и финансовых потребностей для института Конференцией были включены профессора А. П. Нелюбин, С. Я. Нечаев, К. К. Зейдлиц, Н. А. Пирогов, К. М. Бэр и И. Ф. Олендзский [99].

Подготовленные материалы были розданы для прочтения и высказывания своего мнения членам Конференции. Большинство из них с одобрением отнеслись к внесенному предложению, но были и другие мнения. В письме И. В. Бертенону, написанном в 1889 г.[52], Пирогов писал, что проект учреждения Анатомического института вызвал жесткую позицию со стороны черниговцев[53]. Противники создания первого в мире Анатомического института указывали, что подобного учреждения нет нигде за границей и, следовательно, оно не нужно и в России. Какая знакомая нам всем родовая черта россиян – если нет чего-то за рубежом, значит, и нам не надо. Пусть сначала там что-то сделают, а потом мы бросимся их догонять. Выражались опасения, что углубленные практические занятия по анатомии отвлекут студентов от других не менее важных предметов. Одним из противников института был профессор хирургии Х. Х. Саломон (не относившийся по рождению к профессорам-черниговцам, но разделявший их точку зрения. – А.К.). Однако энергичная настойчивость Пирогова, убежденного в своей правоте, смогла преодолеть сомнения коллег и вышестоящего начальства, прежде всего попечителя академии Веймарна, в целесообразности организации института и в конечном счете добиться положительного решения о необходимости открытия Анатомического института. Это еще раз показывает, что Пирогов, работая в Медико-хирургической академии, мог реализовывать свои крупные научные идеи, что неоднократно подтверждалось.

Высочайшее повеление об учреждении при Санкт-Петербургской медико-хирургической академии «Анатомико-практического отделения или института» состоялось 28 января 1846 г. Тогда же директором в должности «управляющего анатомическими работами» был назначен Николай Иванович Пирогов. Этот институт стал логическим развитием его творческого анатомо-физиологического направления.

* * *

В этот период Пирогова постигло глубокое личное горе. После того как 12 января 1846 г. родился его второй сын Владимир, 25 января после родов, осложнившихся менинго-энцефалитом, умерла его жена Екатерина Дмитриевна. Не приходя в сознание, в муках она ушла из жизни, так и не увидев своего новорожденного сына.

Тяжело переживая смерть жены, Пирогов перестал ходить в академию. Выразить сочувствие и поддержать морально к нему приезжали Зейдлиц и Бэр. Посетил Пирогова и попечитель академии генерал Веймарн.

Еще совсем недавно, накануне своей свадьбы с Катей Березиной – Екатериной Дмитриевной, к нему приходили пугающие мысли возможной потери грядущего счастья. Ему представлялось «необыкновенно страшным умереть… умереть, когда любишь». Теперь, когда он обрел наконец давно желанное счастье семейного очага с любящей женой, которая полностью подчинила себя всем его интересам, когда стали появляться дети, а он, приходя домой, мог отвлечься от всех забот и неприятностей, сопутствующих его напряженной работе, все рухнуло. Умер не он, умерла его любимая жена. Пирогов был в отчаянии. Он не находил себе места. Дети остались без матери. Старшему Николаю едва минуло два года, новорожденному Владимиру требовалась кормилица. Дома слышался детский плач, и это еще больше напоминало ему об ушедшей навеки и безвозвратно его Кате. Она ушла, и он снова один, один, и никто не мог ему помочь. Темными зимними вечерами Пирогов уходил из дома и, чтобы хоть как-то забыться, подолгу бродил одиноко по заснеженным улицам столицы.

С детьми в доме оставались его родные люди: старая мать и две старшие незамужние сестры.

* * *

Вскоре после учреждения института, который, по существу, еще не начал функционировать, Конференция академии, сочувствуя Пирогову, чтобы как-то отвлечь человека от тяжелых дум, направила его в научную командировку в Западную Европу для закупки необходимого оборудования и приглашения квалифицированных сотрудников для Анатомического института. Командировка Пирогова продолжалась с 1 марта по 1 сентября 1846 г.

Официально это оформлялось как «…отпуск за границу на 6 месяцев для поправления здоровья и по делам учреждаемого Практическо-Анатомического института с сохранением содержания»[54]. Исполнять должность профессора было поручено ассистенту Неммерту.

В это же самое время, 1 марта 1846 г., издается очередной анатомический атлас – «Анатомические изображения наружного вида и положения органов, заключающихся в трех главных плоскостях человеческого тела», предназначенный преимущественно для судебных врачей, в котором имелось шесть больших иллюстраций с их полным описанием.

Через четыре года Пирогов повторил издание, значительно обогатив новыми прекрасными иллюстрациями, выполненными по новой технологии. Это второе издание, вышедшее в 1850 г. в виде книги удобного формата, имело объем около 80 страниц с 20 высокохудожественными черно-белыми иллюстрациями, которые делались с граверных досок тончайшей работы. Среди соисполнителей этой работы в предисловии указывался и знаменитый скульптор П. К. Клодт. Нельзя не добавить, что Клодт сделал немало работ и с И. В. Буяльским, когда тот после ухода из Медико-хирургической академии стал преподавать анатомию в академии художеств. Одна из их совместных работ – височная кость (повторенная в увеличенном размере копировщиком) украшает музей кафедры отоларингологии Военно-медицинской академии.

Пирогов посещает университеты во Франции, Австрии, Италии и Швейцарии. Николай Иванович загружал себя работой в заграничных университетах – закупая оборудование, препараты, знакомясь с постановкой преподавания анатомии и хирургии, и это как-то отвлекало его от тяжелых дум.

При посещении Австрии, по рекомендации австрийского профессора анатомии Гертля, Пирогов приглашает талантливого анатома Венцеслава Леопольдовича Грубера на должность первого прозектора института.

На обратном пути в Россию Пирогов заезжает в Дерпт к своему старому знакомому, доктору медицины Г. Х. Шульцу[55] и также приглашает его в Петербург, предложив ему должность второго прозектора.

Пирогов был знаком с Шульцем еще в период работы над докторской диссертацией и тогда счел своим долгом посвятить верному товарищу горячие слова признательности при защите диссертации: «Мне остается выразить публично благодарность студенту-медику Георгию Шульцу, который всегда помогал мне в проведении опытов делом и советом; я не нахожу достаточных слов, чтобы похвалить его за проявленную им в этих делах изобретательность».

Шульц относился к людям, о которых можно было сказать, что их призвание – следовать за другими и добросовестно выполнять поставленную руководителем задачу. Шульц помогал не только Пирогову изготовлять анатомические препараты. Он был помощником и великого эстонского просветителя и поэта Фридриха Рейнгольда Крейсвальда, которому помогал издавать народный эпос «Калевипоэг». С Крейсвальдом Пирогов был также знаком еще с того времени, когда тот учился на медицинском факультете Дерптского университета.

В. Л. Грубер, в отличие от Г. Х. Шульца, жил собственными идеями. Пирогов писал, что выбором Грубера «академия по справедливости может гордиться так же точно, как и я сам». У Грубера, как и у Пирогова, был нелегкий характер. Однажды они повздорили из-за пустяка и были в ссоре около восьми лет. Все эти годы Грубер свободно и творчески работал, занимаясь в Анатомическом институте, развивал и продолжал дело Пирогова. Он обладал колоссальной, почти пироговской работоспособностью – изготовлял каждый год более двухсот замечательных препаратов, занимался изучением аномалий, которые описывал самым тщательным образом. Он, в частности, описал добавочную слезную косточку. Грубер воспитал целую плеяду блестящих русских анатомов, среди них П. Ф. Лесгафт и А. И. Таренецкий. Пирогов, находясь в ссоре с Грубером, не только не мешал ему трудиться, а, наоборот, всячески протежировал его работе. Это великолепный пример того, как у людей долга личные отношения не влияют на исполнение общественных обязанностей.

Для размещения Анатомического института на территории двора сухопутного госпиталя, за его главным корпусом, в 1846 г. было выстроено одноэтажное деревянное здание барачного типа, разделенное на две половины: одна предназначалась для занятий студентов и врачей, другая – для кабинетов профессора, прозекторов и хранения препаратов. Занятия в новом здании начались с 1847 г.

С. Я. Штрайх приводит описание Анатомического института, сделанное в мрачных тонах одним из современников, очевидно, очень впечатлительным человеком, впервые попавшим в анатомический театр. Этот посетитель, вошедший в институт, вероятно, в сумрачный осенний или зимний петербургский вечер, так передает свое впечатление жутко поразившей его картины увиденного: «Уже входя в переднюю, зажимаешь нос от запаха, который распространяется от ящика с хранящимися в нем трупами без какой-либо дезинфекции. В самой комнате у окна стоят выкрашенные в красный цвет столы с покатыми досками; возле столов кадки со всякой мерзостью, комната отапливается железными печками, вокруг которых кладут трупы для оттаивания, и освещается масляными лампами, которые горят так тускло, что все занимающиеся там держат в руках сальные свечи. Студенты, одетые в черные клеенчатые фартуки, копошатся возле трупов, все окутано серыми облаками табачного дыма. Это прямо какая-то пещера из Дантова ада, чем место для научных исследований».

И все-таки это было место для научных исследований и первый в мире Анатомический институт, из стен которого выходили труды, составившие гордость русской и мировой науки!

Вот некоторые сведения о результатах функционирования Анатомического института, приведенные Пироговым в отчете за первые 5 лет работы института (на самом деле только за 4 года его реальной работы).

Так, Пирогов сообщает, что студентам было демонстрировано 2000 препаратов, приготовленных сотрудниками института, самими учащимися произведено 2000 анатомо-патологических вскрытий, проведенных под его руководством с объяснением патологических изменений. В институте прошли практическую подготовку с изготовлением препаратов и слушали лекции 85 врачей и 30 фельдшеров; было произведено более 200 вивисекций по части экспериментальной патологии и хирургии, изготовлено 560 препаратов для анатомического музея.

Патологический музей, состоявший до учреждения института из 150 препаратов, теперь состоит из 1311 препаратов, 100 восковых слепков и 850 рисунков.

Сверх того Пирогов сообщает, что исследования, произведенные им и Грубером, позволили составить 11 сочинений, опубликованных на русском, немецком и французском языках.

Надо добавить, что занятия в Анатомическом институте, начавшиеся вскоре после его основания, получили у студентов большую популярность. Увлечение и рвение их к занятиям по практической анатомии и оперативной хирургии доходили до того, что в 1851 г. Конференция была вынуждена предписать студентам 3-го и 4-го курсов посещение Анатомического института только в часы, свободные от лекций.

Что может еще лучше характеризовать его полезную значимость!

Н. И. Пирогов в своем отчете о деятельности Анатомического института мог с чувством справедливой гордости заявить: «Пусть же другое учебное заведение укажет нам на более благоприятные результаты, и я охотно соглашусь, что наши действия при Анатомическом институте не оправдали цели и пользы, которую правительство и академия ожидали от его основания; покуда же я считаю себя вправе оставаться при убеждении, что мы сделали все что могли для пользы заведения» [100].

Оценивая значение инициативы Пирогова в создании Анатомического института, А. И. Таренецкий, профессор кафедры нормальной анатомии и начальник академии в 1901–1905 гг., совершенно справедливо подчеркнул заслуги Пирогова в практической направленности изучения анатомии. Он писал: «Энергии Пирогова академия обязана, что анатомия, эта основа медицины, стала доступна для каждого желающего и что изучение ее приняло преимущественно практически-прикладное направление» [101].

Дальнейшая судьба Анатомического института развивалась следующим образом. После первого пятилетнего срока, который заканчивался в 1851 г., Конференция академии высказалась за необходимость сохранения института и дальше. После ухода Пирогова из академии в 1856 г. и отставки доктора Шульца возглавлять институт стал Грубер. Положение института оставалось неизмененным до 1860 г., когда Конференцией был поднят вопрос о целесообразности открытия самостоятельной кафедры практической анатомии, с которой предполагалось слить воедино Анатомический институт.

Ходатайство Конференции об этом было утверждено новым императором Александром II в 1860 г., и тогда же Венцеслав Леопольдович Грубер был избран профессором этой вновь образованной кафедры практической анатомии и возглавил ее. И здесь еще раз надо напомнить, что появлению в академии такого ценного сотрудника, каким являлся Грубер, академия обязана Пирогову.

В дальнейшем, в 1887 г. в связи с новым Положением о Военно-медицинской академии, кафедра практической анатомии, в которую влился Анатомический институт, была преобразована в кафедру нормальной анатомии, которая и ныне располагается в морфологическом корпусе на бывшей Нижегородской улице (ныне улице академика Лебедева).

Первым профессором кафедры нормальной анатомии был избран Александр Иванович Таренецкий, крупный отечественный анатом, продолжатель идей Н. И. Пирогова и В. Л. Грубера. При Таренецком был создан фундаментальный анатомический музей и была произведена опись и ревизия всех его богатых коллекций, ныне составляющих гордость Военно-медицинской академии.

Эфирный наркоз

После возвращения в октябре 1846 г. из командировки в Западную Европу у Пирогова начинается период наибольшего расцвета его творчества, ставшего фундаментом, на котором в последующем была создана военно-полевая хирургия как наука.

В январе 1847 г. научные успехи Николая Ивановича Пирогова были оценены Санкт-Петербургской академией наук, и его избирают членом-корреспондентом по биологическому отделению.

Теперь главное направление его исследований было связано с развитием клинической медицины. Как и в дерптский период работ по перевязке брюшной аорты, сделанных с блеском в юные годы, Пирогов проявляет себя целеустремленным физиологом-экспериментатором. Все его эксперименты были направлены на решение совершенно новых по тому времени и исключительно важных вопросов, определявших дальнейшее развитие практической медицины. Николай Иванович предстает перед нами как глубокий врач-клиницист, умеющий наблюдать больных, выявлять и анализировать факты, познавая их внутреннее содержание.

В 1847 г. в зарубежной прессе появились сообщения о результатах первых операций, произведенных под эфирным наркозом. Все они содержали данные, основанные лишь на единичных наблюдениях, и носили шумный рекламный характер, поэтому первоначально вызывали у Пирогова осторожное отношение.

Следует сказать, что в разработке общего обезболивания приняли участие не только зарубежные, но и многие русские ученые. Среди них наиболее значительный вклад внесли ученые Санкт-Петербургской медико-хирургической академии и Московского университета. Однако наибольшие заслуги по фундаментальным исследованиям, посвященным общему обезболиванию и созданию новых методов проведения наркоза, а также по его пропаганде среди практических врачей и внедрению его в широкую клиническую практику, принадлежат, бесспорно, Николаю Ивановичу Пирогову. И в нашей стране, и за рубежом одним из основоположников наркоза заслуженно признается Пирогов.

Интересно по этому поводу мнение крупного историка медицины Робинсона, который в своей монографии, посвященной развитию анестезии, писал: «Многие пионеры обезболивания были посредственностями. В результате случайности местонахождения, случайных сведений или других случайных обстоятельств они приложили руку к этому открытию. Их ссоры и мелкая зависть оставили неприятный след в науке. Но имеются и фигуры более крупного масштаба, которые участвовали в этом открытии, и среди них наиболее крупным как человека и как ученого скорее всего надо считать Пирогова».

Появившаяся возможность проведения операций без боли совершила колоссальный переворот в хирургии, и Пирогов, конечно, не мог остаться в стороне от этой главной в то время и поистине столбовой дороги мировой хирургии.

В 1847 г. Николай Иванович приступает к интенсивной и напряженной работе по изучению различных аспектов нового научного направления. Результаты этого интенсивного труда, крайне важного для практической медицины, были опубликованы с мая по июль 1847 г. в трех монографиях (одна из них на французском). Все они посвященны эфирному наркозу.

Важнейший труд Пирогова этого периода – «Наблюдение над действием эфирных паров как болеутолительного средства в хирургических операциях». В истории развития медицины он занимает едва ли не одно из самых почетных мест. Уже с первых строк этой выдающейся работы Пирогов выступает как убежденный пропагандист обезболивания хирургических операций. Он пишет: «Опыты, сделанные мною над больными и здоровыми людьми, над самим собою и над живыми животными, дают мне право сказать свое мнение о практическом достоинстве и об образе действия на организм эфирных паров, как средства, уничтожающего боль при хирургических операциях». Далее он сообщает, что «решился теперь же описать результаты 50 хирургических операций, 40 с лишком опытов над здоровыми людьми и почти 60 опытов над животными».

Эта работа, отличающаяся глубиной исследований, проведенных широким фронтом, содержала самый крупный клинический и экспериментальный материал на период того времени.

Вместе с тем, выражая надежду, что проведенные исследования принесут пользу практическим врачам, Пирогов, придерживаясь принципа никогда не скрывать своих ошибок, обещает «откровенно сообщать врачебной публике и дальнейшие мои наблюдения над действием серного эфира, хотя бы они привели меня и к совершенно другим, даже противоположным результатам» [103].

Вначале Пирогову, как и большинству хирургов того времени, казалось (и это в наше время не может не вызвать удивления. – А.К.), что оперировать человека, лишенного сознания и воли, – «занятие тяжкое и отвратительное».

Нелишне напомнить и фразу выдающегося французского хирурга Альфреда Вельпо (1795–1867): «Устранение боли при операции – химера, о которой непозволительно даже думать; режущий инструмент и боль – два понятия, неотделимые друг от друга в уме больного»[56].

Однако стоило Пирогову убедиться в эффективности эфирного наркоза, как его мнение резко изменилось.

Картина операций в то донаркозное время производила в большинстве случаев жуткое впечатление. Больного крепко привязывали к столу. Но не только оперируемый часто был не в силах перенести страшные мучения во время операции, их тягостно было наблюдать и присутствующим. Немало больных погибало во время операций от болевого шока. Нельзя без сочувствия к раненым читать строки из «Войны и мира», где Л. Н. Толстой описывает страдания раненых, оперируемых без наркоза в полевом лазарете на Бородинском поле: «В палатке было три стола. Два были заняты, на третий положили князя Андрея. Несколько времени его оставили одного, и он невольно увидел то, что делалось на других столах. На ближнем столе сидел татарин, вероятно казак, судя по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что-то резал в его коричневой, мускулистой спине.

– Ух, ух, ух – как будто хрюкал татарин и вдруг, подняв кверху свое скуластое, черное, курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжать, пронзительно-звенящим протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутой назад головой… Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали его. Белая, большая, полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча – один был бледен и дрожал – что-то делали над другой красною ногой этого человека».

С. Г. Голубов, автор повести о герое Отечественной войны 1812 г. Багратионе, пишет, что прославленный и мужественный полководец говорил: «Легче пробыть шесть часов в бою, чем шесть минут на перевязочном пункте»[57].

Но если практические врачи старались производить операции как можно быстрее, стараясь по возможности сократить время страдания пациента, то университетские профессора не всегда торопились, объясняя аудитории последовательность своих действий.

Вот как Николай Иванович описывает проведение операции профессором Текстором в Вюрцбурге: «Больной лежит на операционном столе, приготовлен к отнятию бедра. Профессор, вооруженный длиннейшим скальпелем, вкалывает его, как можно тише и медленнее, насквозь (спереди назад) через мышцы бедра.

Вколотый нож оставляется в этой позиции, и профессор начинает объяснять слушателям, какое направление намерен он дать ножу, какую длину и т. п.

Потом выкроив один из лоскутов по мерке и как можно медленнее, снова начинает суждение об образовании второго лоскута. При этом профессор обращается несколько раз к своей аудитории с наставлением: «So muss man operiren, meine Herren»[58].

И все это делалось без анестезирования, при воплях и криках мучеников науки или, вернее, мучеников безмозглого доктринерства!» [Т. 8, 1962, С. 296].

Пирогов приступил к разработке проблемы обезболивания в тот период, когда по этому вопросу почти не было никакой литературы, когда клиника наркоза не была изученной и появились только первые сведения о том, что вдыхание паров серного эфира вызывает состояние опьянения и нечувствительности к болевым раздражениям.

Как истинный ученый, Пирогов пришел к мысли о применении наркоза в клинике и к его пропаганде только после весьма тщательного изучения воздействия серного эфира в эксперименте на животных и на здоровых людях, в том числе и на себе. Поставив перед собой задачу «…устранить всякое сомнение о степени одурения и бесчувственности, производимых вдыханием эфирных паров …и, что самое главное, о степени безвредности этого способа», он начал выполнять ее, как всегда быстро и энергично.

Поражает разнообразие экспериментов, которые проводились на базе недавно открытого Анатомического института. Воздействие эфира изучалось при местном применении, при введении его в артериальную и венозную кровь, при вдыхании паров эфира с перерезкой и без перерезки блуждающего нерва, при введении эфира непосредственно в трахею и в прямую кишку.

Таким образом, Пирогов становится пионером целого ряда новых методов введения в организм наркотических веществ, которые применяются в современной анестезиологии.

Стремясь выяснить, каким образом действует жидкий эфир при непосредственном контакте с различными структурами нервной системы, он вводит его под твердую мозговую оболочку и смачивает эфиром полушария головного мозга. Для выяснения влияния эфира на организм при введении в кровь Пирогов вводил эфир в жидком и парообразном состоянии в центральный и периферический отдел артерий и вен, в общую сонную артерию, во внутреннюю яремную вену, в бедренную артерию, бедренную и в воротную вены.

На основании этих тщательно выполненных экспериментов Николай Иванович приходит к заключению, что жидкий эфир, впрыснутый в центральный конец вены, в головной конец общей сонной артерии и вообще в сосудистую систему, приводит к моментальной смерти. При этом смерть наступает от быстрого превращения жидкого эфира в пары, которые вызывают воздушную эмболию. Однако при введении эфирных паров в периферический конец бедренной артерии вначале вызывалась анестезия конечности, а затем – наркоз, который сопровождался появлением запаха в выдыхаемом воздухе. Это говорило о том, что эфир, попадая в периферический артериальный сосуд и распространяясь по сосудистой системе, достигал легких, где производится газообмен.

Свои материалы по изучению введения эфира в артерии и вены Пирогов направил в Париж, где 22 марта 1847 г. на заседании Парижской академии наук физиолог Флуран сделал об этом доклад. Этот физиолог XIX века не забыт и ныне как один из пионеров лабиринтологии благодаря своим исследованиям физиологии полукружных каналов голубей.

Почти одновременно с Пироговым эксперименты по внутрисосудистому обезболиванию проводили и члены Наркозного комитета медицинского факультета Московского университета под руководством физиолога А. М. Филомафитского, товарища Пирогова по Дерптскому университету.

Таким образом, основоположниками внутривенного наркоза, который в настоящее время получил широкое распространение, надо считать отечественных ученых Пирогова и Филомафитского.

При изучении воздействия эфира на человека Пирогов обратил внимание на появление т. н. периода возбуждения, который возникает в начале наркотизации. В ряде случаев он бывает выражен больше обычного. При операциях в полости рта и зева процесс наркотизации через вдыхание паров эфира становился невозможным. Учитывая это, Пирогов стал применять введение паров эфира через прямую кишку. Наркоз при этом наступал через 2–3 минуты, практически без возбуждения. Процесс наркотизации проходит без участия больного, не вызывая у него неприятных ощущений. Пирогов считал, что быстрое наступление сна при таком наркозе вызывается поступлением в кровь чистого эфира без примеси воздуха.

Николай Иванович, привыкший доводить все свои работы до полного завершения, сконструировал специальный аппарат – клизо-помпу для введения эфира в прямую кишку и выработал методику и показания к данному виду наркоза.

Впервые этот вид наркоза был успешно применен Пироговым в феврале 1847 г. у роженицы, у которой отошли воды и головка ребенка несколько часов оставалась в одинаковом положении.

Прямокишечный эфирный наркоз является абсолютным открытием Пирогова. Несколько позже в Москве, также в феврале и марте 1847 г., Ф. И. Иноземцев и А. И. Поль оперировали с помощью прямокишечного наркоза, называя его «способом Пирогова».

В ряде экспериментов Пирогов осуществлял вскрытие трахеи и введение жидкого эфира или паров непосредственно в нее, что позволяет считать его основоположником и внутритрахеального наркоза.

Анализируя развитие состояния наркоза, Пирогов справедливо считал, что эфир, попадая при любом его введении через кровь, воздействует прежде всего на центральную нервную систему, на мозг. Это подтверждается тем, что наркоз сказывается в первую очередь на сознании усыпляемого, затем на зрачках, проявляется шумом в ушах, беспокойством. В дальнейшем при глубоком наркозе «вся жизненная деятельность <…> сосредотачивается только в одном ограниченном пространстве – продолговатом мозгу, управляющем дыханием». Однако, как признает Пирогов, механизм действия эфира на нервную систему остается неясным. Следует признать, что механизм воздействия наркотических веществ на центральную нервную систему окончательно не установлен и в настоящее время.

Пирогов приступил к практическому применению эфирного наркоза вскоре после появления извещения о первой операции в России, сделанной под наркозом. Это было 7 февраля 1847 г. Операция была произведена Ф. И. Иноземцевым в факультетской хирургической клинике Московского университета.

Первая операция, при которой Пирогов применил пары эфира, была произведена спустя неделю – 14 февраля 1847 г. во 2-м Военно-сухопутном госпитале. Она была описана в журнале «Друг здоровья»[59]. Пирогов удалил правую молочную железу у женщины старше 30 лет, у которой было очень запущенное раковое поражение. Операция носила паллиативный характер. Однако, удалив распадающуюся и изнуряющую больную опухоль, Пирогов смог продлить и облегчить ей жизнь. Сама операция продолжалась поразительно короткое время – всего 2,5 минуты.

Для наркоза использовался аппарат французского мастера Шаррьера, усовершенствованный петербургским специалистом Роохом. Маска в наркозном аппарате Шаррьера имела два клапана – один для вдоха, другой – для выдоха. При пользовании этим аппаратом во время наркотизации нос пациента оставался открытым, что делало почти невозможным регулировку поступления паров эфира необходимой концентрации в организм. Этот недостаток, по предложению Пирогова, был устранен в аппарате, сконструированном петербургским мастером Роохом. В маске этого аппарата полностью закрывалось лицо и нос, но имелся специальный клапан для поступления воздуха. Это позволяло вводить в организм смесь паров с эфиром в требуемых соотношениях, что резко снизило количество неудач во время наркоза. Благодаря горячей поддержке Пирогова, в том числе и на Медицинском совете, аппарат Рооха получил широкое распространение в России.

Совершив первую операцию под эфирным наркозом, Пирогов в тот же день делает еще одну операцию, и затем не только во 2-м Военно-сухопутном госпитале, но и в других больницах Петербурга, где он был консультантом. Число оперированных под наркозом начинает быстро расти. И делает операции уже не только Пирогов, но и другие хирурги. Появляются и неудачные исходы, которые, как полагает Пирогов, зависят не только от наркоза. Публикации в «Северной пчеле» (об этом журнале и его редакторе Фаддее Булгарине речь еще пойдет ниже) также подливают масла в огонь. Следствием этого становится появление 15 марта 1847 г. циркуляра министра внутренних дел о введении ограничений для применения эфирного наркоза.

Возмущенный циркуляром, появление которого было вызвано мнением некомпетентных власть имущих людей, Пирогов уже 18 марта направляет в Медицинский совет Министерства внутренних дел, членом которого он состоял, протест против ограничений в применении эфирного наркоза. Не ограничиваясь этим, он обращается за поддержкой в академию наук, членом-корреспондентом которой был недавно избран. 30 марта 1847 г. Пирогов отсылает туда свою статью об эфирном наркозе и обращается с просьбой о предоставлении возможности выступить с докладом, в котором собирается изложить результаты своих последних исследований.

Энергии Пирогову не занимать, препятствия только разжигают в нем волю и страсть к борьбе за дело, в которое он верит.

В тот же день, 30 марта, Пирогов направляет в Парижскую академию наук сообщение о способе эфирного наркоза через прямую кишку, а 1 апреля представляет в Медицинский совет Министерства внутренних дел доклад о прямокишечном наркозе и выступает с докладом об обезболивании в Обществе врачей Петербурга.

Академия наук откликнулась на просьбу Пирогова, и уже 2 апреля на заседании физико-математического класса академии наук он смог сделать доклад «Новый способ введения паров эфира для целей хирургических операций». Поразительна настойчивость в отстаивании своих научных целей и достижений!

20 апреля 1847 г. Пирогов утверждается в звании академика Медико-хирургической академии. Тем самым как и академия наук, Конференция Медико-хирургической академии выразила Пирогову признание его научных достижений.

В это время, когда операции под наркозом находились еще под запретом, директор Медицинского департамента Военного министерства В. В. Пеликан, который, по словам Пирогова, был к нему дружески расположен, предложил отправиться по Высочайшему повелению на Кавказ и испробовать анестезирование на поле сражения. Туда запрет на операции под наркозом, наложенный министром внутренних дел, не распространялся.

Венцеслав Венцеславович Пеликан, доктор медицины и хирургии, окончивший Медико-хирургическую академию, был разносторонне образованным человеком и врачом. Опытный администратор, умеющий ценить достоинства и заслуги других людей, он относился к Пирогову с большим уважением и вниманием. Одно время Пеликан совмещал пост директора Медицинского департамента Военного министерства с руководством академии, занимая пост ее президента в 1851–1857 гг., т. е. в последний период работы Пирогова в академии.

Пирогов с воодушевлением принял это предложение своего старшего коллеги и вышестоящего начальника. Вскоре, 18 мая 1847 г., Николай I отдает приказ о командировке Н. И. Пирогова и его ассистента П. Ю. Неммерта «…для указания врачам отдельного Кавказского корпуса употребления паров эфира при производстве хирургических операций»[60].

Не прекращая свою борьбу против запрета министром внутренних дел проведения операций под наркозом вплоть до отъезда на Кавказ, Пирогов, получив 30 мая командировочное предписание для поездки на Кавказский театр военных действий, в тот же день представил в Медицинский совет Министерства внутренних дел свое исследование о действии эфирных паров[61].

На театре военных действий Кавказа

8 июня 1847 г. Н. И. Пирогов отправился в сопровождении своего верного ассистента П. Ю. Неммерта и надежного помощника старшего фельдшера 2-го Военно-сухопутного госпиталя И. Калашникова на Кавказ (Дагестан), где проходили активные военные действия против горцев, возглавляемых Шамилем.

Возвратившись в Петербург, Николай Иванович в своем отчете так формулировал цели этой ставшей знаменитой кавказской командировки:

«Его Величеству Государю Императору[62] было угодно повелеть испытать возможность приложения эфирных паров к производству операций на поле сражения. Важность этого приложения была очевидна. Мне поручено было сделать это приложение; сверх этого мне даны были поручения: испытать алжирские и другие транспортные средства для раненых в Дагестане, сообщить врачам Кавказского корпуса все значительные усовершенствования и мои способы в производстве хирургических операций и других хирургических пособий; наконец, осмотреть госпитали Кавказа и вникнуть во все средства, необходимые для улучшения нашей полевой медицинской части» [104].

Таким образом, Пирогов отправлялся на Кавказ не только для испытания возможности проведения операций под наркозом в условиях боевых действий, но и для выполнения целого ряда других поручений, важных для военной медицины. Пирогов направлялся как царский посланник, и перед ним не возникали административные и бюрократические препятствия всем его действиям.

Экспедиция отправлялась на Кавказ в удобном для перемещения по горным дорогам сибирском тарантасе. Этот экипаж не имел железных рессор, поломка которых могла вызвать большие проблемы в пути, их заменяли упругие стволы рябины. В таком тарантасе, по словам Пирогова, даже на самой тряской дороге качка была спокойной, а на поворотах он не переворачивался.

Для внедрения в Кавказской армии эфирного наркоза экспедиция, по Высочайшему повелению, была снабжена 30 наркозными аппаратами, сделанными по конструкции Пирогова, а казенным аптекам Ставрополя и Тифлиса было предписано отпустить назначенное количество (32 кг) серного эфира.

Путь, по которому они должны были следовать, проходил из Ставрополя через Моздок в Кизляр по почтовому тракту. Далее продвижение было возможным только в сопровождении отряда охраны, и после переправы через Терек путь пролегал на Кази-Юрт, Чир-Юрт (ныне Кизил-Юрт и Черкей) в Темир-Хан-Шуру (ныне хорошо известный Буйнакск) – главное укрепление русских в Северном Дагестане. Температура воздуха в пути превышала 30 градусов в тени, и для предупреждения взрыва эфира он был разлит в небольшие склянки из толстого стекла и скрыт в ящике под рогожей.

Нельзя не восхититься красочным описанием природы, сделанным Николаем Ивановичем по дорогам Кавказа: «От Ставрополя едешь, будто сидя в ароматной ванне. Нигде мне не пришлось встретить такие необозримые пространства, как будто бы нарочно засеянные различными породами шалфея, богородицкой травой, солодковым корнем, диким лавендулом и пр.». Благородные лекарственные травы были ему знакомы с детства, когда он собирал их в Подмосковье с доктором Березкиным. Но такого буйного разнотравья он еще не встречал и теперь с наслаждением вдыхал их аромат. Ныне путешественнику, проезжающему по этим благодатным местам на быстро мчащемся автомобиле, аромат трав, так восхитивший Пирогова, уже недоступен.

Николаю Ивановичу пришла замечательная мысль, реализуемая ныне во многих санаториях, – устраивать ароматические ванны наряду с другими лечебными ваннами для лечения ревматических и легочных заболеваний.

Когда они достигли Пятигорска, там оказалось немало врачей Кавказского корпуса, прибывших с ранеными офицерами, у которых было множество застарелых недугов, в том числе с огромными секвестрами в костях и с пулями, застрявшими в глубоких частях тела. Пирогов воспользовался этим удобным случаем, чтобы ознакомить врачей с операциями, проводимыми под эфирным наркозом.

От Пятигорска они двинулись в Темир-Хан-Шуру, где находился штаб Кавказского корпуса. С этого места, пишет Пирогов, «мы ехали навстречу холере и застали ее в Кизляре, где она была уже во второй раз»[63].

Сильная фраза! Она производит впечатление и приводится во многих работах, посвященных жизни Пирогова.

С интересом читается дальнейшее описание природы, которое сделал Николай Иванович, когда он и его спутники, исполняя свой долг, двинулись на встречу с холерой и боевыми действиями. Вначале дорога была приятной, они снова ехали, словно купаясь в ароматической ванне благоухающих трав, и наслаждались прохладной тенью диких виноградников. Однако дальше появились мириады комаров, высокие камыши и болотистые испарения, что означало приближение к Кизляру. Затем их путь проходил по раскаленной степи до Кази-Юрта, потом их ожидала беспокойная переправа вброд по каменистому грунту грязного Сулака[64]. Природные ландшафты Дагестана не вызвали у Пирогова того восторга, какой он испытывал, посещая Альпы, Пиренеи и Апеннины. Здесь, в Дагестане, «везде видишь одни только хмурые скалы и ущелья, а местами к этим скалам примкнуты, как кучки грязных ласточкиных гнезд, аулы, кое-где окруженные садами, зелень которых издали делает еще разительнее дикую бесплодность окрестных скал. Даже журчание горных потоков не нарушает здесь пустынного молчания».

Наверно, Расул Гамзатов, знаменитый поэт Дагестана, воспевший свою родину в великолепной поэме «Мой Дагестан», навряд ли бы согласился с таким мнением великого хирурга.

В Темир-Хан-Шуре Пирогову и его спутникам пришлось оставить свой экипаж и далее отправиться уже верхом в укрепленный лагерь, расположенный на горе Турчидаг. Сюда стекалось значительное число раненых после военных экспедиций[65] и после недавней осады Гиргибиля, к которой отряд Пирогова не успел. В этом лагере на Турчидаге Пирогов сделал резекцию локтевого сустава (операция, впервые сделанная на Кавказе) и произвел удаление пуль из височной кости и гайморовой пазухи. Эти операции были сделаны под ректальным наркозом.

Пирогов обратил внимание, что в лагере на Турчидаге, горе с высотой 2100 метров над уровнем моря, холера, которая свирепствовала при осаде Гиргибиля, прекратилась, как только войска поднялись на эту гору.

В лагере Пирогов встретился с Главнокомандующим Отдельным кавказским корпусом князем М. С. Воронцовым и начальником штаба П. Е. Коцебу. Оба военачальника приняли известного профессора очень гостеприимно. Нельзя не добавить, что в дальнейшем, во время обороны Севастополя, Пирогов и Коцебу снова встретятся. Там генерал Коцебу неоднократно лично руководил вылазками и за мужество и храбрость получил орден Св. Георгия 3-й степени[66]. Николай Иванович оперировал князя, и тот подарил ему серебряный ковш с благодарственной надписью: «Пирогову в знак благодарной памяти от князя Воронцова»[67].

Два дня спустя после прибытия отряда Пирогова военный лагерь поднялся, и они со всем главным штабом направились под Салты. Осада этого хорошо укрепленного высокогорного аула продолжалась около двух месяцев.

«Нужно убедиться собственными глазами, что значит дагестанский аул, чтобы представить себе все трудности, встречающиеся при осаде. Нужно вообразить себе тесные ряды крепких саклей, расположенных на террасах и отделенных узкими переулками, в которых трудно пройти двум вместе и нередко не имеющих никакого выхода, с бойницами вместо окон, с подземными ходами и погребами, снабженными также отверстиями, через которые можно стрелять в нападающих. Первые ряды батальонов, вступающие в эти узкие пространства, должны действовать под убийственным огнем, под выстрелами в упор со всех сторон. Каждую саклю нужно брать приступом» [105].

Штурмы этого труднодоступного аула, которых было несколько, сопровождались немалыми потерями и требовали от медицинского персонала и отряда Пирогова напряженной и тяжелой работы. «Целых два дня после последнего штурма с 7 часов утра и до часу ночи мы перевязывали раненых и делали операции под влиянием эфирных паров». Уставшие от операций и перевязок, которые делались с утра до позднего вечера и проводились по большей части в согнутом положении, пропитанные эфирными парами и нечистотами, Пирогов и его помощники не могли отдохнуть и ночью. Им приходилось много терпеть от вшей, которые переходили на них от раненых, несмотря на то что меняли белье по два раза в день.

За время осады аула Салты отрядом Пирогова было произведено сто хирургических операций под эфирным наркозом. Только в двух случаях из них наркоз производился через прямую кишку, в остальных случаев наркотизация производилась путем вдыхания паров эфира. Опыт показал полную возможность проведения операций под наркозом на полях сражений. Аппараты для наркоза (как для введения паров эфира через дыхательные пути, так и через прямую кишку), предложенные Пироговым, не требовали, как другие приборы, большого числа помощников и были удобны.

В ряде случаев, чтобы снять страх у солдат от эфирования, Пирогов производил операции в присутствии других раненых.

Сравнительный анализ результатов всех операций, произведенных Пироговым, и операций, произведенных другими врачами, позволил сделать вывод, что смертность после операций, сделанных под наркозом, ниже, чем после операций, произведенных без наркоза. Смертность же после ампутаций крупных сегментов конечностей – плеча и бедра, выполненных под наркозом и без него, практически одинакова.

Николай Иванович во время пребывания на Кавказе при осаде аула Салты и при посещении различных госпиталей наблюдал более 2000 огнестрельных ран. Это позволило ему сформулировать ряд важных и фундаментальных положений, вошедших со временем в учение о военно-полевой хирургии и не потерявших значения и в настоящее время.

Среди них следует упомянуть важный вывод, к которому пришел Пирогов, – это необходимость расширять пулевые и другие огнестрельные раны и оставлять их открытыми. Такая тактика предотвращает натяжение тканей, вызванное последующим воспалением, и открывает свободный выход скопившейся крови и омертвевшей от ушиба пулей (осколком) клетчатки. Она стала одним из основных принципов при лечении огнестрельных ранений.

Один из ярких последователей Пирогова, В. А. Оппель, еще в период Первой мировой войны подчеркивал, что шов, наложенный на огнестрельные ранения, есть преступление. Однако такие случаи встречаются и ныне.

При осаде аула Салты Пирогов впервые в мировой практике в боевых условиях сделал ряд резекций локтевого и плечевого суставов, после чего конечности фиксировались неподвижными (крахмальными) повязками.

Тогда же он применил крахмальную повязку в 8 случаях сложных огнестрельных переломов верхних конечностей. Эта повязка была предложена еще в 1834 г. бельгийским хирургом Сетэном для закрытых переломов конечностей. В России ее впервые применил И. В. Буяльский. Однако для целей лечения открытых (огнестрельных) переломов и транспортировки раненых она не применялась, и здесь приоритет принадлежит Пирогову. Забегая вперед, нельзя не сказать, что скоро Пирогов предложит для этих целей алебастровую (гипсовую) повязку, и здесь он будет снова первый, но об этом речь пойдет ниже. В Салтах Пирогов впервые пришел к заключению о необходимости щадить раненую конечность и заменять ампутацию резекцией. В дальнейшем это его прогрессивное направление было развито и подтверждено опытом.

К сожалению, скопление в лазарете большого количества раненых с гнойными осложнениями и ряд других обстоятельств, неразлучных с войной, как пишет Пирогов, привели у части этих раненых, которым была наложена крахмальная повязка с целью спасти конечность, к развитию флегмонозного рожистого воспаления, и трое из них скоро оказались в безнадежном состоянии.

Полевой лазарет, где проводилось лечение раненых, состоял из нескольких шалашей, сделанных из древесных ветвей, покрытых сверху соломой. Вместо коек служили две длинные скамьи, сложенные из камней и покрытые соломой. Солома менялась как можно чаще. На этих же камнях производились операции и делались перевязки, стоя на коленях и в согнутом положении тела. Несмотря на хорошее проветривание шалашей, стали появляться те осложнения, которые наблюдались в госпиталях, наполненных больными с гноящимися ранами. Уже через две недели у раненых появились рожистые и флегмонозные воспаления. Число осложнений и летальных исходов увеличилось по мере приближения осени и наступления холодных сентябрьских ночей.

Во время пребывания на Кавказе Пирогову было также поручено произвести испытание носилок и лежанок, употребляемых в Алжире для транспорта раненых. Несмотря на усталость после операций, Николай Иванович, неоднократно сопровождая раненых при их транспортировке, смог убедиться в их преимуществе перед ручными носилками.

Пирогов сделал интересный анализ огнестрельных ранений в зависимости от характера оружия, применяемого противником в Дагестане. Он отметил, что винтовки мюридов[68], имея длинный ствол и повышенный заряд пороха, бьют чрезвычайно далеко и сильно. Пули, которыми они стреляли по русским, были небольшие, сделанные из меди или меди со свинцом. Все это производило большие разрушения при ранении. Исключительная меткость стрельбы горцев, которая приобретается горцами с малолетства, поражала, и Пирогов приводит многие ее примеры.

Интересные наблюдения оставил контакт с ранеными мусульманами.

Из 100 операций, произведенных под наркозом при осаде аула Салты, шесть было сделано мусульманам (трое из них были мирными и трое неприятельскими мюридами). Через переводчика Пирогов объяснил раненому, что в склянке с эфиром находится средство, вдыхая которое правоверный на некоторое время переносится в рай Магомета, в обитель блаженства. Раненый не оказывал сопротивления и послушно вдыхал в себя эфир. Придя в себя после операции, он объявил, что находился в каком-то невыразимо приятном месте, в котором желал бы еще далее оставаться. Влияние эфира на мусульман оказывалось быстрее и легче. Они вдыхали эфир без всякого отвращения.

Раненые мусульмане изумляли своей твердостью и равнодушием к телесным страданиям. Николай Иванович так описывает поразившую его стойкость раненого мюрида: «Один из них спокойно, без всякой перемены на лице, сидел на носилках, когда наши солдаты принесли его к нам в лазарет. Одна нога его была обвязана тряпками; я думал, судя по его равнодушию, что он незначительно ранен. Но каково же было мое удивление, когда, сняв повязку, я увидел, что нога его, перебитая ядром выше колена, висела почти на одной только коже! На другой день после отнятия бедра этот же мюрид сидел между нашими ранеными, опять также спокойно и с тем же стоицизмом. Да и другие мусульмане из нашей милиции переносили с необыкновенной твердостью боли и страдания, неразлучные с наружным поведением» [106].

Описывал Пирогов и особенности лечения раненых из местного населения, которое отличалось от тех условий, в которых проходили лечение раненые русские солдаты: «Раненые тотчас же отправляются в свои аулы, где они окружены попечением родных и друзей, пользуются чистым воздухом и всеми выгодами и приятностями домашней жизни, между тем как целые сотни наших раненых лежат вместе, вдыхают воздух госпиталей, имеют перед глазами одни страдания и смерть своих собратьев, окруженные прислугой, которую только строгость и субординация принуждают к исполнению обязанностей человеколюбия» [107].

Интересны и методы лечения свежих переломов, применявшиеся местными врачами-екимами. Так, фиксация конечности при свежих переломах производилась шкурой, снятой с только что убитого барана. Вся конечность обертывалась этой кожей, внутренняя сторона которой обращалась к наружной поверхности тела. Повязка оставалась несколько недель без перемен, и шкура, засыхая на теле, образовывала род твердой и неподвижной коробки, в которой находилась поврежденная конечность.

Ампутацию местные врачи не делали. Пирогов сообщает о рассказанных ему военными врачами случаях, когда во время их боевой экспедиции воюющие с ними чеченцы привозили в наш арьергард своих раненых, которым они считали нужным сделать ампутацию; наши врачи делали отнятие члена, а неприятели опять увозили своего раненого назад к себе.

По окончании осады Пирогов и его экспедиция отправились с главным штабом обратно в Темир-Хан-Шуру, куда прибыли в начале октября. В это время уже выпал снег. Здесь был осмотрен госпиталь, где находилось много раненых, уже знакомых им. Там же было сделано несколько операций, преимущественно выпиливания костей и суставов, пораженных огнестрельными ранами.

Затем они направились в Тифлис через Дербент и другие города, входящие ныне в Азербайджан. Здесь очень многие страдали малярией. В Дербенте Пирогов был восхищен стеной, идущей от Каспийского моря через хребет Кавказских гор, и железными воротами, построенными (как его уверяли местные жители) арабами. Дербент, расположенный на горе, возвышающейся над Каспийским морем, представлял собой важный пункт в военно-медицинском отношении. После операций в Дагестане туда на осень и зиму свозилось значительное число раненых, поскольку климат там был теплый. Потом был Баку, где Пирогов со своими спутниками посетил колонию индийских поклонников огня и их храм, освещавшийся огненными столпами от горящего в колодцах газа.

Оставив «бесплодную, соляную и горючую почву Баку», они на другой день переехали «в Эдем Закавказья» – в Шемахинскую провинцию, богатую обильными садами гранатовых, шелковичных и других фруктовых деревьев, известную также своими знаменитыми шелковыми изделиями. Николай Иванович напоминает в своем «Отчете», что о шемахинском шелке говорится даже в старинных русских сказках. В шемахинском госпитале Пирогов сделал несколько операций под наркозом. После Шемахи они проездом познакомились с виноградным сердцем Грузии – Кахетией и в конце октября прибыли в Тифлис. Встроенный амфитеатром на горных террасах и разделенный Курой, этот город восхитил Пирогова, он даже назвал его Капуа[69] нашего Закавказья.

В военном госпитале Тифлиса также было сделано несколько операций с помощью эфирных паров в присутствии местных врачей. Из Тифлиса отряд направился по Военно-Грузинской дороге в Ставрополь. Только одна эта дорога, замечает Пирогов, имеет сходство с так восхитившими его Альпами. Между тем он отметил, что в отличие от любимых им Альп, где нередко встречается кретинизм, на Кавказе он не увидел ни одного такого случая. Теперь известно, что это связано с дефицитом йода в альпийской воде, но во времена Пирогова предполагалась другая причина – кремнистая почва, которая превалирует в Альпах.

По пути между Тифлисом и Ставрополем были осмотрены госпитали во Владикавказе и в Екатеринодаре. Во Владикавказе Пирогов под наркозом удалил семнадцатилетней девушке зоб. Там же он с помощью наркоза смог выявить симуляцию притворной неподвижности плечевого и локтевого суставов. После посещения Ставрополя и его госпиталя экспедиция направилась в Прочный окоп (казачья станица на берегу реки Кубань), где также был госпиталь, а затем посетила Тамань (Фанагорию).

В отличие от М. Ю. Лермонтова, который назвал Тамань «самым скверным городишком из всех приморских городов России», на Пирогова Тамань и ее госпиталь произвели весьма благоприятное впечатление. В этом городе, в котором Николай Иванович не забыл осмотреть остатки турецкой крепости, фонтанов и водопроводов, «климат здоров, и это, может быть, один пункт на берегу Черного моря, в котором нет перемежающихся лихорадок». Врачи уверили Пирогова, что даже у больных, отправленных из восточно-береговых крепостей с упорной перемежающейся лихорадкой, она исчезает, как только они прибывают в Фанагорию.

Затем на судне они приплыли в Керчь, а далее через Крым направились в Тавриду и Одессу и дальше в Петербург. Шел уже ноябрь 1847 г.

За время экспедиции по Кавказу, Закавказью и югу России Пирогов посетил свыше 100 военных госпиталей, где демонстрировал проведение операций под наркозом. Всего за это время он применил эфир в 400 и хлороформ в 300 случаях. Сопоставление действия на организм обоих веществ позволило ему дать исчерпывающую характеристику их сходства и различия. Пирогов также смог положительно ответить на основной вопрос о том, «оказывает ли наркоз влияние на повышенную смертность», доказав, что наркоз не повышает смертности, а только избавляет больных и раненых от страданий во время операции.

Ознакомившись с госпиталями и состоянием медицинской помощи в русской армии на Кавказе и в Закавказском крае, Пирогов не мог не обратить внимания на незавидное положение военных врачей. Они выполняли свой сопряженный с опасностями врачебный долг в воюющих войсках, в трудных бытовых условиях, в удалении от всего, что принято называть цивилизацией. Пирогов не мог не высказать свои суждения. Они остаются справедливыми и ныне и читаются так, как будто их написал наш современник: «Как различна участь двух молодых врачей, только что вышедших из учебного заведения, когда один из них получает место в столице при большом госпитале, а другой определяется в полк, в действующий Дагестан! Первый, если он имеет любовь и призвание к науке, находит все средства для дальнейшего образования; другой, разделяя все лишения и опасности военной жизни, проводит время в отдаленной и дикой стране, удаленный от общества, которое могло бы способствовать развитию его сведений и поощрять участием, примером, взаимным сообщением его ревность к науке… отправляясь на Кавказ (молодой врач. – А.К.), проводит целые годы с батальоном в дагестанских аулах или крепостях; для него не следить за наукой и обществом – значит отставать и разучиваться» [108].

Далее, говоря об условиях жизни военных врачей в Кавказской армии, он пишет: «Смертность между врачами на Кавказе (во время экспедиций, от повальных и климатических болезней в крепостях) также более значительна, чем в других частях империи… Врачи в действующих отрядах всегда готовы под неприятельскими выстрелами подавать пособия раненым, и не было ни одного случая, когда бы врача на Кавказе обличили в неготовности идти навстречу опасности; напротив, много раз уже случалось, что они были ранены, убиты; был даже случай, когда один врач должен был принять команду над ротой и взял завал; были случаи, что один врач должен был перевязать при ночном нападении до 200 раненых».

Как это перекликается с нашим временем! Немало врачей, в том числе и выпускников Военно-медицинской академии, беззаветно выполняли свой врачебный долг, оказывали – под пулями и осколками – помощь раненым бойцам и сами гибли в современных войнах на том же Кавказе. А еще раньше – в войне в Афганистане и других локальных войнах, а до этого – в Великой Отечественной войне.

* * *

В организации командировки в действующую армию на Кавказ, где Пирогов мог с блеском доказать возможность и эффективность применения наркоза при операциях, а также сделать немало военно-медицинских и прежде всего хирургических наблюдений над течением различных ран, решающее значение имел, как известно, директор Медицинского департамента Военного министерства В. В. Пеликан. Именно он предложил Н. И. Пирогову отправиться на Кавказ по Высочайшему повелению. Поэтому первое краткое сообщение Николая Ивановича о результатах применения эфирного наркоза на поле боя – «О ученых действиях профессора Пирогова на Кавказе» – было написано в форме письма директору Военно-медицинского департамента и опубликовано в «Военно-медицинском журнале»[70].

Пирогов не забывал, что одной из главных целей его командировки являлась необходимость доказать безопасность наркоза при проведении операций. Тогда, отправляясь в командировку, он успел сделать несколько докладов и написать ряд статей в пользу наркоза, а 30 мая 1847 г. – за неделю до отъезда – он сделал «последний выстрел», направляя в медицинский совет Министерства внутренних дел свое исследование о действии эфирных паров. Теперь, по приезде в Петербург, Пирогов помещает в «Военно-медицинском журнале» предварительный отчет о своей командировке: «Отчет о хирургических пособиях, оказанных раненым во время осады и занятия укрепления Салты»[71].

Окончательно обработав полученные данные, Пирогов опубликовал их в виде отдельных статей в «Военно-медицинском журнале» и, наконец, в 1849 г. издал обстоятельную монографию: «Отчет о путешествии по Кавказу». Этот труд, блестящий в художественном и научном отношении, навсегда останется шедевром военно-полевой медицины.

После выхода в свет «Отчета о путешествии по Кавказу» в ряде журналов, в том числе в таких известных, как «Современник» и «Отечественные записки», были напечатаны восторженные отзывы об этой работе. В «Современнике», основанном еще А. С. Пушкиным, а в эти годы возглавляемом Н. А. Некрасовым и И. Н. Панаевым, подробно освещалось содержание труда Н. И. Пирогова. Там были такие строки: «Книга г. Пирогова написана так легко и занимательно, что самые сухие медицинские вопросы представляются в ней под увлекательной формой, доступной всякому образованному человеку. Поэтому мы считаем долгом обратить на нее внимание тех наших читателей, которые не принадлежат к медицинской публике. Последняя уже и без нашей рекомендации прочла от доски до доски любопытный труд гениального профессора»[72].

«Современнику» вторили «Отечественные записки» А. А. Краевского: «Немногие из ученых владеют искусством выражаться так, чтобы сочинения их, при специальности содержания, были доступны всем образованным читателям, увлекая ум и заставляя любить науку». И далее говорилось, что «Кавказская экспедиция 1847 года останется навсегда памятною в летописях науки тем, что окончательно доказала возможность и почти необходимость анестезирования на поле боя»[73].

Борьба Н. И. Пирогова за возможность проведения операций под наркозом завершилась его очередной и полной победой. Не успел он вернуться в Петербург, как 27 ноября 1847 г. министр внутренних дел отменяет циркуляр от 15 марта 1847 г., запрещающий проводить операции под эфирным наркозом, и разрешает применять его всем врачам[74].

* * *

Довольный результатами своей успешной поездки на Кавказ, находясь в состоянии душевного подъема, Пирогов тотчас по приезде в Петербург поспешил явиться на аудиенцию к военному министру князю Александру Николаевичу Чернышеву и был незамедлительно принят.

Пирогов собирался представить ему свои новые соображения, основанные на свежем военно-медицинском опыте и имеющие большое значение для улучшения медицинской помощи в действующих войсках. Однако в его отсутствие в русской армии, во все времена часто меняющей свою воинскую форму, произошли очередные изменения военных мундиров. Пирогов, вдохновленный блестящими результатами экспедиции на Кавказ, наполненный – нет, скорее переполненный – свежими мыслями и идеями, не учел этого. Он явился на прием к военному министру, и не только министру николаевской эпохи, но и личному другу императора, который предельно ревниво относился к любым нарушениям внешней формы, в недостаточно опрятном мундире старой формы. Министр, раздраженный такой неучтивостью профессора, не стал слушать его отчета и планов усовершенствования военно-медицинской службы, а отправил его к попечителю академии генералу Н. Н. Анненкову. Здесь Пирогов выслушал резкий выговор насчет небрежности его мундира. «Я был так рассержен, что со мною приключился истерический припадок со слезами и рыданиями», – пишет Николай Иванович в одном из писем баронессе Э. Ф. Раден, другу и помощнице великой княгини Елены Павловны.

Недоброжелатели Пирогова (а у талантливых и успешных людей их всегда бывает много) подхватили весть о выговоре и злорадно распространили ее по городу. Как только эта история дошла до Елены Павловны, она вызвала Николая Ивановича, с которым была знакома, к себе. С Пироговым, который все еще не мог отойти от незаслуженной обиды, во время приема у Великой княгини вновь случился нервный припадок. Он решил подать в отставку, проститься с академией и, быть может, с Россией и уехать в Германию. Однако княгиня, обладающая удивительным тактом, смогла успокоить его, вернуть ему бодрость духа. Она напомнила Николаю Ивановичу о его больших достижениях, которые уже принесли славу русской медицине и принесут, она в этом не сомневалась, в будущем. Княгиня с большим вниманием, вникая во все подробности, слушала его рассказ об успешной работе на Кавказе. Таким образом, Елена Павловна, возможно, сохранила Пирогова для России.

Эти события произошли в самом конце декабря 1847 г., а в начале 1848 г. разыгралась булгаринская история, которая нанесла Пирогову очередные и очень глубокие оскорбления и моральные травмы, после которых он серьезно намеревался подать в отставку и уйти из академии. На этой истории и ее участниках, составивших конфликтный треугольник, стоит подробно остановиться.

Конфликтный треугольник

В начале 1840-х годов в академии сложилась любопытная ситуация, связанная с возникновением партийной борьбы, разделившей Конференцию на два конфликтующих между собой лагеря. Довольно однородный контингент Конференции в предшествовавшие годы, состоявший почти исключительно из русских людей и воспитанников академии, изменился в результате вступления в нее нескольких видных, уже создавших себе имя представителей науки из различных университетов.

В конце 1840-х годов эта и без того напряженная обстановка достигла наибольшего накала, особенно в период выборов, при занятии тех или иных вакантных должностей. Вокруг Ученого секретаря Конференции Э. И. Эйхвальда и Н. И. Пирогова сгруппировались профессора К. М. Бэр, К. К. Зейдлиц, О. И. Мяновский, А. П. Загорский (сын анатома П. А. Загорского) – они составляли т. н. немецкую партию. В русскую партию входили Президент академии И. Б. Шлегель, профессора П. А. Дубовицкий, Х. Х. Саломон, А. П. Нелюбин, С. Я. Нечаев и др. [109].

Противоречия в Конференции академии разгорелись и достигли своего максимума в 1848 г., при выборах на кафедру частной патологии (предшественницы кафедры факультетской терапии) экстраординарного профессора П. Д. Шипулинского и переводе его в более высокое звание ординарного профессора. Еще раньше, в 1846 г., когда кафедру оставил профессор К. К. Зейдлиц (письмом которого был приглашен в академию Н. И. Пирогов), Шипулинский уже претендовал на эту должность. Однако он был забаллотирован, и в 1846–1848 гг. обязанности руководителя кафедры временно исполнял профессор Н. Ф. Здекауэр. Все это время Шипулинский как из рога изобилия сыпал разными заявлениями, жалобами и прошениями на высочайшее имя, пытаясь запугать Конференцию и оказать на нее давление извне [110].

Находя такой образ действий Шипулинского некорректным, ряд профессоров, и прежде всего Пирогов, были противниками выдвижения Шипулинского на должность руководителя кафедры. Когда же в конце 1847 г. и в начале 1848 г. началась избирательная кампания, в «Северной пчеле», редактором которой был известный журналист Фаддей Булгарин, появились неумеренно хвалебные сообщения об изобретениях профессора Шипулинского. Пирогов вместе с профессорами, разделявшими его точку зрения, высказал в резкой форме мнение, что они внушены самим Шипулинским. Тогда в очередном фельетоне, который был зачитан на заседании Конференции, появились выпады уже против профессоров академии. Они сравнивались ни много ни мало с одалисками из гарема, по склонности их, по мнению Булгарина, к интригам.

Вдохновленный вниманием Конференции к его фельетонам, Булгарин пошел дальше и послал в Конференцию письмо, написанное с развязной фамильярностью. В своем письме он берет под защиту все того же экстраординарного профессора Шипулинского и одновременно задевает честь Пирогова. Это письмо было также зачитано на заседании Конференции ее Ученым секретарем. Впоследствии президент академии И. Б. Шлегель получил за это «замечание» от попечителя академии Н. Н. Анненкова и указание на необходимость сохранения тайны заседаний Конференции академии.

«Слухом земля полнится, – так начинает свое послание Булгарин, – дошли до меня слухи, будто бы профессор Пирогов… обвинял профессора Шипулинского в самохвальстве и шарлатанстве». «Если бы эта клевета касалась меня одного, – благородно заявляет Булгарин, – то я, зная г. Пирогова с разных сторон, не обратил бы ни малейшего внимания на его слова, но так как он возводит клевету на человека, мною и всеми уважаемого (Шипулинского. – А.К.), то я, как редактор газеты, удостоенной… величайшего внимания государя императора, как литератор, взысканный монаршей милостью… которую нельзя иначе приобрести, как правдою, прошу гг. членов Конференции обратить внимание на нижеследующее». Далее Булгарин заявляет, что Шипулинский «никогда не просил его, чтобы извещать публику о своих ученых трудах, а тем паче, чтобы хвалить и прославлять». Попутно Булгарин делает многочисленные выпады против Пирогова, сообщая, где и как его также хвалили, а «в журнале “Библиотека для чтения” напечатали такие похвалы Пирогову, которой не удосуживался ни один медик, ни один хирург и ни один анатом в мире!».

Заканчивает письмо Булгарин обычными своими тирадами о правдолюбии и приверженности к истине. «Руководствуясь всегда и во всем правдою, – пишет Булгарин, – я почел своей обязанностью довести до сведения гг. членов Конференции, что предположения профессора Пирогова, будто бы профессор Шипулинский напрашивался на похвалы в “Северной пчеле”, – ложные и оскорбительные для чести моей и для чести Шипулинского. Dixi ex animan meatum salvavi! (Я сказал и облегчил душу!)» [111].

Развязное начало письма и заключительное латинское изречение – все это придавало письму Булгарина какую-то фамильярность и дурной тон, не говоря уже о крайне оскорбительных выражениях и намеках по адресу Пирогова. Письмо Булгарина по существу и по форме носило крайне оскорбительный для Конференции характер.

Здесь следует обратиться к личности журналиста, поддержавшего Шипулинского. Фаддей Венедиктович Булгарин был знаменитым журналистом и фельетонистом XIX века, отличавшимся при этом крайней беспринципностью. Булгарин был редактором популярной в то время газеты «Северная пчела» и имел связи с пресловутым III отделением, где пользовался особым покровительством шефа жандармского корпуса графа А. Х. Бенкендорфа и его заместителя Л. В. Дубельта. С Дубельтом, руководителем политического сыска, у Фаддея Булгарина были такие близкие отношения, что его называли Фаддеем Дубельтовичем, что ему очень нравилось. Биография Булгарина вообще очень любопытна[75].

По приказанию военного министра, которым был в то время князь А. Н. Чернышев, всегда уважительно относившийся к академии и к ее профессуре, попечитель академии Н. Н. Анненков имел личное объяснение с Булгариным. Результатом этого явилось извинительное письмо журналиста на имя Анненкова, препровожденное затем президенту академии Шлегелю.

Еще раньше, когда Пирогов работал в Дерпте, он был знаком с Булгариным. Там, под Дерптом, Булгарин имел свою мызу (дачу), на которой часто жил и бывал в гостях в различных домах университетского города. Бывал он и у профессора Мойера. «Булгарин, – пишет в своих воспоминаниях Николай Иванович, – всегда старался поразить новых людей своей развязностью, походившей на наглость. Во время ярмарки, которая устраивалась ежегодно в Дерпте, он ходил по лавкам заезжих петербургских и московских купцов, а когда они не уступали ему в цене, то грозил им во всеуслышание, что разругает неуступчивых купцов в “Северной пчеле”» [112].

В Дерпте Булгарину был преподнесен и поучительный урок студентами университета, заставивший его принести извинения[76].

Особую известность получили конфликты и оскорбления, наносимые Булгариным современным ему литераторам. Они также не оставались в долгу.

И вот такой человек, каким был Булгарин – наделенный литературным талантом и, к сожалению, абсолютной беспринципностью, не имевшей ни дна, ни границ, – поддерживал профессора Шипулинского, шельмуя при этом великого хирурга. В этом он, безусловно, преуспел, так как имел славу «литературного матадора».

Казалось бы, извинения, принесенные письмом Булгарина, должны были закончить конфликт. Однако вскоре после объяснения с Анненковым и послания извинительного письма в академию Булгарин поместил в «Северной пчеле» (1848, № 55) новый фельетон, в котором обвиняет Пирогова ни больше ни меньше, как в плагиате, в недостаточной клинической компетентности и, наконец, все с той же наглостью объявляет его проворным резуном.

Что касается клинической компетентности Пирогова, то здесь Булгарин имел в виду его знаменитые «Анналы», которые, напротив, принесли ему глубокое уважение среди европейских хирургов. Там Пирогов открыто, перед всем врачебным миром, приводит и разбирает свои собственные ошибки. Булгарин же с издевкой замечает, что при таких хирургических учителях, каким является Пирогов, рядом с ним должны находиться знающие медики.

Неизвестным путем, а скорее по наводке «доброжелателей» (о них мы говорить не будем), Булгарин в журнале «Библиотека для чтения» (1844, Т. 63) нашел статью, знакомящую читателей с анатомическими исследованиями. Там сообщалось о сочинении Пирогова «Полный курс прикладной анатомии человеческого тела», за который тот был удостоен полной Демидовской премии. Одновременно автор этой статьи приводит и другие анатомические рисунки из других источников, в частности рисунки верхней конечности из сочинения англичанина Чарльза Белла, не ссылаясь на его авторство. Здесь Булгарин, «приверженец чистой правде», сделав массу умышленных передергиваний, указывает на заимствование Пироговым анатомических рисунков верхней конечности из чужой работы и обвиняет его в плагиате. Тут уж на защиту чести Пирогова выступил академик К. М. Бэр, который в свое время вместе с профессором Ф. Ф. Брандтом был по поручению Санкт-Петербургской академии наук рецензентом труда Пирогова. Бэр выступил с внушительной статьей в столичной газете – «Санкт-Петербургские ведомости» (1848, № 61). Там он с высоты своего положения ученого с мировым именем подробно изъяснил читающей публике всю абсурдность обвинений Пирогова в плагиате. Бэр указал, что упоминаемые рисунки из сочинения Чарльза Белла находятся отнюдь не в творении профессора Пирогова, а только в статье, помещенной ее автором в журнале «Библиотека для чтения».

Подвергаясь таким оскорбительным обвинениям, Пирогов поднял вопрос о судебном разбирательстве. Однако высокое начальство не пожелало раздувать скандал. Вместо этого в Конференцию академии было принесено предписание от ее попечителя Анненкова, в котором сообщалось, что военный министр считает принесенные ранее извинения Булгариным перед Конференцией и Пироговым вполне удовлетворительными. Сам Пирогов на заседании Конференции, где оно зачитывалось, не присутствовал.

Оскорбленный Пирогов решил оставить академию. Он послал письмо Анненкову, где объяснил мотивы своего ухода из академии. Одним из них была существующая в академии, по его мнению, возможность оскорбления достоинства и чести преподавателя в глазах своих учеников, становление которых как личностей утверждается личным примером поведения их наставника. Он также обратил внимание Анненкова на то, что коллегиальное общество наставников академии избегает смелого и откровенного суждения о достоинствах и заслугах избираемых на те или иные должности, прежде всего на должности руководителей кафедр. Примером этому, по мнению Пирогова, может служить и последний выбор руководителя кафедры одного из самых важных предметов. Здесь Пирогов имел в виду выборы на кафедру частной патологии.

Письмо произвело большое впечатление на Н. Н. Анненкова, а затем и на военного министра А. Н. Чернышева. Последний сумел успокоить Н. И. Пирогова и убедить в том, что относиться к этому делу так страстно – ниже его достоинства, а он сам представляет большую ценность для академии и должен в ней остаться.

Пироговский ферейн

Вскоре после начала успешной и энергичной работы Пирогова в Петербурге, привлекшей внимание врачебной общественности, вокруг Николая Ивановича образовалось маленькое общество, получившее название Pirogof’scher Verein – Пироговский ферейн (кружок). Он состоял из близких ему по духу петербургских и дерптских врачей, видевших в его лице восходящую звезду русской хирургии. Это удивительное сообщество врачей-единомышленников, сгруппировавшихся вокруг выдающейся личности для обсуждения различных вопросов клинической и практической медицины, по-видимому, не имеет аналогов в истории. Кружок возник в 1843 г., о чем сообщил А. Л. Эберман на проходившем под его председательством 23 ноября 1896 г. торжественном объединенном заседании петербургских медицинских обществ, посвященном 15-летию со дня кончины Н. И. Пирогова[77].

Первоначально в его состав помимо Н. И. Пирогова входили генерал-штаб доктор флота К. О. Розенберг, гоф-медик и старший врач Свято-Троицкой общины сестер милосердия В. И. Гиггинботом, академик Императорской академии наук А. Ф. Миддендорф, доктор-акушер Я. Я. Шмидт, главный врач больницы для чернорабочих Фосс, профессор кафедры физиологии академии А. П. Загорский, профессор кафедры терапии академии Н. Ф. Здекауэр, врач артиллерийского госпиталя и штаба артиллерии К. К. Реймер и В. И. Даль, получивший всероссийскую известность как литератор и лексиколог, создатель толкового словаря русского живого языка. В дальнейшем состав ферейна увеличился до 18 членов. В. И. Даль после переезда в 1849 г. в Нижний Новгород был избран почетным членом ферейна и на его заседаниях бывал только наездом.

Собрания этого кружка проходили поочередно на квартире одного из его членов, где делались доклады из области теории и практики медицины. С 1849 г. заседания начали протоколироваться секретарем кружка Н. Ф. Здекауэром. Со временем выработался регламент ферейна. Заседания начинались с немецкой точностью в 8 часов вечера. Первый час посвящался обсуждению различных «текущих» вопросов, а в 9 часов начинались доклады, которые должны были подаваться в письменном виде. Пирогов сделал около 80 сообщений, среди которых, например, были такие: «О характеристике рожистого процесса и о показаниях к употреблению камфоры», «О миазматически-контагиозном проявлении в госпиталях», «О спадении легких в холерных трупах», «О закрытии задних носовых отверстий», «Оперативное лечение сращения vaginae», «О грыжесечениях», «Абсцессы в слепой кишке», «О нервном кашле», «О мозговых абсцессах в пирамиде с параличом правой стороны», «О Крымской лихорадке», «О хирургических операциях в Крыму» [113].

Был доклад Пирогова и о влиянии Гапсальских грязей и ванн на костные болезни. Они всегда интересовали Николая Ивановича. Он никак не мог забыть, как еще в детстве его брату Амосу, страдавшему от жестокого ревматизма, помогли ванны из сапссальского корня, назначенные Е. О. Мухиным, после чего Николай Пирогов и выбрал стезю врача.

Члены кружка также выступали с докладами, и каждый из них за время его существования сделал не менее 50 докладов. Их тематика свидетельствует о том, что общество не ограничивалось каким-либо узким кругом вопросов одной специальности, а уделяло внимание различным вопросам практической медицины.

Ферейн продолжал действовать и после оставления столицы Пироговым [114].

В Фундаментальной библиотеке Военно-медицинской академии в рукописном отделе хранятся неопубликованные протоколы Пироговского ферейна, написанные рукой его секретаря Н. Ф. Здекауэра на немецком языке, за исключением двух протоколов, записанных В. И. Гиггинботом. Рукопись состоит из 556 страниц текста протоколов и двух указателей: авторского (4 страницы) и предметного (22 страницы). В протоколах имеется выцветший от времени фотоснимок всех членов ферейна в период 1849–1854 гг. с автографами его членов. Фотопортрет почетного члена ферейна В. И. Даля, относящийся, по-видимому, к последним годам его жизни, представлен отдельно.

На переплете протоколов имеется печать Пироговского музея, где они хранилась ранее. Теперь, находясь в Фундаментальной библиотеке академии, протоколы Пироговского ферейна, хранящие свидетельства эпохи великого хирурга, приобрели и шифр знаменитой библиотеки.

Холера

В 1847–1848 гг. на Россию снова накатилась очередная волна холерной эпидемии. В 1848 г. Н. И. Пирогов организовывает в госпитальной хирургической клинике отделение для больных азиатской холерой и приступает к систематическому клиническому и патолого-анатомическому исследованию этого смертельно опасного заболевания, результатом которого явилась его монография и атлас «Патологическая анатомия азиатской холеры». Этот труд Пирогова, названный великим патологом Рудольфом Вирховым одним из ценнейших и благодарнейших (eine der schatzbarsten und dankenswerthesten)[78], получил самую лестную оценку отечественных и зарубежных врачей. Он был оценен и Российской академией наук, которая удостоила Николая Ивановича Пирогова полной Демидовской премией. Это была его третья Демидовская премия.

Нельзя не отметить, что работа, посвященная патологической анатомии заразного заболевания, была выполнена не патологоанатомом, а хирургом. Это лишний раз подчеркивает уникальность личности Пирогова как ученого, имевшего широчайший круг научных интересов, и как человека, работавшего всегда с большим творческим подъемом и на пределе своих возможностей. Его смело можно сравнить с титанами эпохи Возрождения, которые могли с одинаковым успехом творить в различных областях человеческой деятельности.

В период работы Пирогова над этим трудом холера являлась одним из господствующих заболеваний, и он изучал эту болезнь в течение ряда лет в Дерпте, Москве, Петербурге и на Кавказе. Никогда не забудутся его слова, приведенные в отчете о поездке на Кавказ в 1847 г.: «Мы ехали навстречу холере…» Они и сейчас вызывают волнение.

До 20-х годов XIX века холера была мало известна европейцам, хотя существовала на Индостанском полуострове с незапамятных времен. Ее широкое распространение за пределами векового эндемического очага связано с колониальной экспансией Англии на Средний Восток. Войны и последующее развитие международных торговых связей принесли холеру в европейские страны. В Россию болезнь стала проникать на рубеже 20–30-х гг. XIX века. Она заносилась через Бухару и Хиву в Оренбург, а также из Турции во время боевых действий на Кавказе.

Однако тогда холера еще как бы «облизывала» южные края России. Настоящая эпидемия обрушилась на Россию в 1830–1831 гг. В эти годы она пришла с Запада, во время русско-польской войны. Эта эпидемия известна «холерным бунтом» в Петербурге, в подавлении которого принял личное участие император Николай I, а также знаменитой «Болдинской осенью» Пушкина, когда поэт из-за холерного карантина оставался в нижегородском селе и не мог выехать в Петербург. Тогда Пирогов, работая в Дерпте, уже имел дело с холерными больными, вскрывал холерные трупы и получал свои первые наблюдения.

Пренебрегая угрозой заражения этим остроинфекционным заболеванием, Николай Иванович – как истинный ученый – страстно желает познать сущность патологии холерного процесса, чтобы предложить, насколько возможно, правильно организованное лечение смертельно опасной болезни. Работая в буквальном смысле на износ, Пирогов в течение 6 недель 1848 г. сделал до 800 вскрытий умерших от холеры[79]. В 1849 г. состоялся выпуск французского издания монографии и атласа «Патологическая анатомия азиатской холеры»[80], а в следующем, 1850 г. выходит их русское издание.

Пирогов был чрезвычайно наблюдательным врачом. Точность его клинических наблюдений у постели больного нашла свое отражение в описании им патолого-анатомических изменений, найденных при анатомировании умерших. Они были не только подробными, но отличались красочностью. Например, пораженные холерным процессом ворсинки слизистой оболочки кишки он сравнивал с «отцветшими головками одуванчиков».

Описание Пироговым внешнего вида желудка, тонкого и толстого кишечника, брюшины, бесспорно, является классическим. Он рассматривал кишечный канал как главное место холерного процесса, где имеется «особенное сродство между слизистой тканью кишок и загадочным иксом болезнетворного начала холеры». Однако состояние науки того периода, в котором производились исследования Пирогова, не позволили еще составить обоснованное «предположение о сущности этого начала и о том, каким путем оно вводится в организм: заражает ли первоначально кровь или поражает нервную систему».

Между тем Пирогов четко представлял, что в развитии холеры имеется определенная «холерная миазма», т. е. определенное начало, которое возбуждает это заболевание и оказывает поражающее воздействие не только на желудочно-кишечный тракт, но и на нервную систему больных. Полагая существование «холерной миазмы», он считал, что «если болезнетворная причина может оказывать свое действие на капиллярную сосудистую стенку, то она в то же время может и должна действовать и на периферическую и центральную нервную систему». Здесь мы видим прогрессивные представления Пирогова, характерные для передовых представителей русской медицины, учитывающих значение нервной системы в развитии патологического процесса.

Скрупулезно изучая патологическую анатомию холеры, Пирогов убедился, что в патогенезе течения ее алгидного периода, когда развивается предельное обезвоживание больного, лежит повышенная проницаемость кишечной стенки, приводящая к катастрофической потере больными жидкости. «Итак, – пишет Пирогов, – я считаю, в большей части случаев эпидемической холеры самым существенным и характеристическим [является] поражение слизистой оболочки кишечного канала, обнаруживающееся стазом крови в сосудистых стенках этого органа, процессом увеличенного просачивания, измененной иннервацией слизистой ткани и различными анатомико-патологическими ее изменениями»[81].

Такой взгляд Пирогова на холерный процесс основан не только на анатомо-патологических исследованиях, но и на особенностях клинического развития болезни, наблюдаемых при жизни больных, а также на опыте применения лекарственных препаратов в ее начале. Этот подход позволил Пирогову рекомендовать при лечении больных в начальном периоде заболевания холерой известные в то время средства, направленные на уничтожение стаза в кишечном канале, что нередко приводило к благополучному исходу этой болезни. Именно поэтому Пирогов писал, что он не считал бы свой труд благородным, «если бы он не способствовал самому главному – терапии заболевания».

Описываемая эпидемия холеры сопровождалась большими жертвами. Одной из них стал и старший брат Николая Ивановича – Петр Иванович Пирогов, который умер в декабре 1849 г.

Анатомический шедевр – атлас «Топографическая анатомия распилов через замороженное тело человека»

Одной из самых знаменитых, а может быть, самых значительных работ Николая Ивановича Пирогова является его атлас топографической анатомии распилов, произведенных на замороженных трупах. Работа над ним была начата в 1849 г. и продолжалась почти десять лет. Она продолжалась и тогда, когда Пирогов был командирован на Крымскую войну, и после его ухода из академии. Работа над текстом к атласу распилов была завершена только в 1859 г. В это время Пирогов (после ухода из академии в 1856 г.) уже работал в должности попечителя учебных округов – сначала Одесского, а затем Киевского.

Нельзя не заметить, что, приступая к новой грандиозной работе, Пирогов, по существу, еще не мог «остыть» от только что завершенной работы над атласом, посвященным патологии холеры. Такая неутомимость не может не поражать.

А начинался этот новый творческий этап в жизни Николая Ивановича при таких обстоятельствах. В январе 1849 г. последовало Высочайшее повеление отпустить из Кабинета Его Величества оставшиеся после прекращения издания анатомических таблиц профессора И. В. Буяльского 857 руб. 43 коп., а всего 9323 руб. 98 коп. для продолжения издания анатомико-хирургических таблиц «Прикладной анатомии» профессора Пирогова[82]. Однако к этому времени у него созрела новая идея. Появление ее в различных литературных источниках, посвященных жизни Пирогова, описывается приблизительно одинаково. Однажды зимой, проезжая по Сенной площади, где находился популярный петербургский рынок, тот самый, где усмирял холерный бунт Николай I, Пирогов обратил внимание на разрубленные замороженные мясные туши. Очевидно, они были заготовлены хорошим острым топором, так как четко были видны срезы анатомических структур. Их вид произвел на Николая Ивановича большое впечатление, и у него возникла мысль воспользоваться методом заморозки трупов и последующих разрезов для получения изображения топографических отношений анатомических структур тела человека. При этом появлялась возможность сохранить естественные отношения органов, так как при обычном анатомировании они неизбежно искажались.

Пирогов немедленно произвел пробные исследования в Анатомическом институте. Своей идеей и первыми результатами этой работы он поделился в тесном кругу близких коллег, входящих в его научный кружок (Пироговский ферейн), и, как всегда, не откладывая, тотчас же приступил к работе.

Основной замысел своего труда и его цель Пирогов изложил в объяснительной записке, где писал: «Автор топографической анатомии разрезов человеческого тела сделал себе задачей исследование нормального и патологического положения органов и частей тела человека посредством разрезов, проведенных в трех главных направлениях (поперечном, продольном и передне-заднем) через все области».

Для этой цели трупы в течение трех дней замораживались до каменной плотности. Распилы производились специальной фурнирной пилой, которая была сделана механиком Профетом на личные средства Пирогова. Она занимала в госпитале целую комнату недалеко от Анатомического института[83]. Пила позволяла делать при распиле пластины тканей не толще трех линий[84]. Интересен был и прием зарисовки произведенного распила. Для этого употреблялось расчерченное на квадраты стекло, которым покрывалась распиленная пластинка, предварительно вытертая в холодной комнате губкою, намоченной в горячей воде, отчего пластинка тотчас же покрывалась тонким слоем льда. Бумага, на которую наносился рисунок, также была квадрирована, как и стекло, вследствие этого художнику оставалось только разместить в квадратах бумаги те самые фигуры, которые просвечивают через соответствующие им квадратики стекла. При таком способе срисовывания не было места игре воображения художника[85].

Ближайшим помощником Пирогова был его верный товарищ Г. Х. Шульц. Пирогов был поглощен этой работой. Даже находясь в боевых условиях в Крыму, он не забывал о ней. В своих письмах жене (о втором браке Николая Ивановича будет подробно рассказано ниже) Пирогов неоднократно посылал через нее свои указания Шульцу.

Вот некоторые из них. В письме Александре Антоновне от 26 января 1855 г. он пишет: «Скажи Шульцу, чтобы он во время пиления посматривал за вещами, сложенными в той комнате, где стоит пила… я боюсь, что половина вещей растеряется. Скажи ему, чтобы он пилил вдоль Longesschnitte des weiblichen Beckenes[86] как можно более женских тазов и делал их бы более, чем говорил»[87]. В другом письме, от 30 января 1855 г., он пишет: «Шульцу дай прочесть написанное: нельзя ли приготовить разрез глаза в различных направлениях. Постарайтесь-ка сделать разрезы (продольные) носовых каналов с пометкой, принадлежал ли череп неделимым с коротким носом (калмыкам) или же с длинным носом. Не забудьте сделать, сколько возможно, продольных разрезов женского таза»[88].

Не вдаваясь в описание этого грандиозного атласа, изображения которого были выполнены в натуральную величину, следует привести некоторые важнейшие выводы, сделанные Пироговым на основании этого исследования.

Так, он установил, что за исключением полостей глотки, носа и ушного барабана (барабанной полости), а также каналов дыхательного и кишечного, ни в какой части тела в нормальном состоянии никогда не встречается пустого пространства. Стенки прочих полостей плотно прилегают к стенкам заключающихся в них органов. Каналов в виде трубок, кроме кишечника, нет в нормальном состоянии тела; они только тогда образуются, когда через них проходит какая-нибудь жидкость или постороннее тело. То же наблюдается и в суставах: как бы мало ни соответствовали друг другу две суставные поверхности, между ними нет ни малейшего пространства.

Вернувшись в 1856 г. в Петербург, Пирогов приступил к завершению работы над своим атласом. При этом у него появилась новая оригинальная идея. В своем письме И. В. Бертенсону, написанном в 1880 г., Николай Иванович вспоминал, как он «напал на мысль вместе с разрезами замороженных трупов пластинками в 3 направлениях, представить первые опыты скульптурной анатомии; для этого я придумал обнажать разные (особенно подвижные) органы в нормальном их положении на замороженных трупах, работая через оледеневшие ткани долотом и молотком»[89]. Так Пирогов смог получить превосходные препараты, чрезвычайно поучительные для врачей. Положение многих органов (сердца, желудка, кишок) оказалось вовсе не таким, как оно представлялось обыкновенно при вскрытиях, когда от давления воздуха и нарушения целости герметически закрытых полостей это положение значительно изменялось.

Этот оригинальный способ анатомического исследования, впервые предложенный Пироговым, теперь известен как скульптурная или «ледяная анатомия». Неудивительно, что он мог родиться в северной стране, где зимой стоят морозы. Неудивительно и то, что эта мысль возникла у человека, в груди которого никогда не угасал огонь научного творчества.

Такой метод, при котором органы в замороженном теле остаются на своих местах, не подвергаясь смещению и тем самым создавая трехмерную картину истинной прижизненной формы и взаимоположения органов и тканей, можно сравнить, как справедливо замечает известный отечественный топографоанатом Н. Ф. Фомин[90], с современным исследованием, достигаемым магнитно-резонансной компьютерной томографией.

В 1859 г. выпуском пояснительного текста на латинском языке было закончено издание атласа Н. И. Пирогова «Иллюстрированная топографическая анатомия распилов через замороженное тело человека».

Атлас Пирогова, который быстро разошелся по библиотекам европейских университетов, представляет собой многотомное монументальное произведение, которое содержит изображения 970 распилов на 224 таблицах и отдельно четыре тетради объяснительного текста. Рисунки, сделанные с натуры, изготовлялись художниками Поль-Пти и Сартори (Белогорский П. А., 1898), а также Моховым, Мейером и Мартинсоном (Максименков А. Н., 1961), они были изданы литографическим способом.

Литографические камни, с которых печатался атлас, сохранились до наших дней. Это живые свидетели научного подвига великого хирурга. После разрушения музея Пирогова в советское время они оказались рассеяны по всей стране. В Военно-медицинской академии святые раритеты русской анатомической науки хранятся и демонстрируются на кафедре госпитальной хирургии, кафедре оперативной хирургии с топографической анатомией, а также на кафедре нормальной анатомии.

16 июня 1860 г. Российская академия наук вновь удостоила Пирогова Демидовской премии. Таким образом, Николай Иванович Пирогов стал единственным русским ученым, который был четырежды отмечен этой самой высокой наградой русских ученых.

Произведение великого анатома и хирурга является неисчерпаемой сокровищницей, которая, по мнению крупнейшего отечественного топографоанатома А. Н. Максименкова (1961), еще далеко не освоена. Метод распилов замороженных трупов стал не только учебным и научным пособием, он открыл новую страницу в исследовании человеческого тела и новые пути в развитии топографической анатомии как науки.

Атлас Н. И. Пирогова в настоящее время представляет собой библиографическую редкость. Между тем его научное значение нисколько не уменьшилось. Поэтому можно с глубоким удовлетворением отметить выход в свет репринтного издания всех 4 томов этого атласа, который был осуществлен в 1997 г. под руководством Б. В. Петровского и Ю. Л. Шевченко Всероссийским научным центром хирургии и Военно-медицинской академией.

Несомненно, представляет интерес нахождение того места, где проводилось это величайшее анатомическое исследование. Как известно, благодаря инициативе и настойчивости Пирогова, а также при поддержке его единомышленников Конференцией академии в 1846 г. был утвержден проект устройства Анатомического института. Он начал функционировать за два года до начала капитальной работы Пирогова над атласом «ледяной анатомии».

В своем письме, представленном в Конференцию академии (янв. 1851 г.), в котором оценивается работа Анатомического института за прошедшие пять лет с момента его основания, Пирогов указывает, что институт был основан с той целью, чтобы сосредоточить в одном месте и под главным руководством одного лица, управляющего анатомическими работами, все средства для изучения практической анатомии[91]. Трудно представить себе, что, имея рядом с хирургической клиникой, где работал Пирогов, Анатомический институт, расположенный во дворе 2-го Военно-сухопутного госпиталя, он трудился бы над своим грандиозным атласом где-то в ином месте. Более того, П. А. Белогорский пишет, что, когда Пирогов оставлял академию, он передал ей среди других принадлежащих ему вещей и механическую пилу Проферта, предназначенную для распилов трупов, которая хранилась в отдельной комнате при госпитале возле Анатомического института[92].

Подтверждением работы Пирогова над атласом в Анатомическом институте могут служить и воспоминания современника доктора А. Л. Эбермана[93], приведенные в монографии С. Я. Штрайха, который рассказывает, как велась работа в период создания атласа распилов замороженного тела: «Проходя поздно вечером мимо анатомического здания академии… я не раз видал стоящую у подъезда занесенную снегом кибитку Николая Ивановича. Он работал в своем маленьком кабинете над замороженными распилами частей человеческого тела, отмечая на снятых с них рисунках топографию распилов. Боясь порчи препаратов, он не щадил себя и работал до глубокой ночи».

Между тем на территории бывшей Обуховской больницы Петербурга на обратной стороне пьедестала памятника Н. И. Пирогову, открытого в 1932 г. (скульптор И. В. Крестовский, архитектор Л. В. Руднев), имеется такая надпись: «Здесь стояла покойницкая, где Н. И. Пирогов на распилах замороженных трупов создавал свой атлас топографической анатомии». Это вызывает сомнения. Гораздо справедливее была бы другая надпись, которая сообщала бы об известном факте из жизни Пирогова, когда он, приехав из Дерпта в Петербург в 1835 г., провел 6-недельный курс занятий по хирургической анатомии с петербургскими врачами в прозекторской Обуховской больницы. Об этом Николай Иванович пишет в своем дневнике.

После смерти Екатерины Дмитриевны Березиной Пирогов в течение четырех лет оставался одиноким. Он тяжело переживал потерю жены, которая смогла создать так не хватавший ему семейный очаг и подарить двух сыновей. Она принесла в дом душевную теплоту, своей лаской умиротворяла непростой характер Николая Ивановича и помогала переносить ему неприятности и невзгоды. А они сопутствовали Пирогову, у которого помимо соратников было также немало явных и скрытых недоброжелателей. Хозяйством и воспитанием детей занималась его мать Елизавета Ивановна и сестры. Матери уже минуло 70 лет, и ее здоровье стало заметно ухудшаться.

Николай Иванович, у которого на руках остались два малолетних сына, стал все чаще задумываться о будущем своих детей, об их воспитании, о воспитании вообще и о роли женщины в обществе.

В это время он написал обширную статью «Идеал женщины», в которой описал значение женщины в обществе как воспитательницы детей и изложил свои взгляды на образ идеальной женщины-жены. Его статья с увлечением читалась многими современниками в рукописи, распространившейся по всей России. К этому времени относится и другое его известное произведение на педагогическую тему, которому суждено было впоследствии долго волновать российское общество, – «Вопросы жизни».

Николай Иванович продолжал поддерживать дружбу с художником Федором Антоновичем Моллером, с которым познакомился в один из летних отпусков на Ревельском взморье, и его товарищем морским офицером Б. А. Глазенапом, на сестре которого был женат художник. Однажды Моллер, от которого не скрылось подавленное настроение обычно оживленного Пирогова, предложил ему обратить внимание на девушку из их круга, которая была племянницей жены одного из петербургских генералов, Екатерины Федоровны Козен. В доме генерала, куда 15 февраля 1850 г. был приглашен Пирогов, его встретили очень дружелюбно. Здесь он нашел полное понимание и согласие с его взглядами, изложенными в статье «Идеал женщины». Николая Ивановича просят прочитать статью, ставшую широко известной: «Итак, пусть женщины поймут свое высокое назначение в вертограде человеческой жизни. Пусть поймут, что они, ухаживая за колыбелью человека, учреждая игры его детства, научая его уста лепетать и первые слова, и первую молитву, делаются главными зодчими общества. Краеугольный камень кладется их руками… Не положение женщины в обществе, но воспитание ее, в котором заключается воспитание всего человечества…» [115].

Эти поразительные по глубине мысли о значении женщины в обществе, которую, по мнению Пирогова, справедливо следует считать главным зодчим человека, а следовательно, и человечества, конечно, не могли не затронуть всех, кто слышал или читал эти строки.

Там, в доме Е. Ф. Козен, во время одного из вечеров, на который был приглашен Пирогов, он и встретился с ее племянницей – баронессой Александрой Антоновной Бистром, дочерью генерал-лейтенанта Бистрома, которая уже была знакома со статьей Пирогова и разделяла его мысли. И пока Пирогов читал свои «Вопросы жизни», он увидел, как девушка, отвернувшись, «украдкой вытерла слезу». А затем, когда на этом же вечере она сыграла знаменитую, полную любовной лирики, серенаду Шуберта, Пирогов убедился, «что это она».

Вскоре – 17 февраля в гостях у Б. А. Глазенапа Пирогов объявил о своем намерении жениться на А. А. Бистром. На следующий день Николай Иванович отсутствовал на заседании Конференции академии, за что был подвергнут вычету из жалованья (7 руб. 50 коп. серебром)[94].

Но в этот день Николаю Ивановичу было не до Конференции. В этот день он был снова весь во власти любви. Находясь в высоком поэтическом вдохновении, он пишет стихотворение «О лейтесь слезы вдохновенья», в котором перед нами предстает духовный мир человека, ставящего перед собой высокие цели, для достижения которых готового принести себя в жертву. Себе в помощь он ищет близкую по духу подругу, которая согласилась бы разделить его участь:

О лейтесь слезы вдохновенья

И облегчите грудь мою.

Душа, лети во храм бессмертья

И волю высшую моли.

Не о земном молися счастьи!

Земное счастье мне ничто!

Я испытал его превратность,

Мне не завидна жизнь земли.

Не для него хочу бороться,

Не для него хочу здесь жить.

Мне жизни поприще открыто,

Чтоб свершить один лишь долг.

И далее там имеются такие строки:

Не для себя мне жизнь досталась!..

Но слышу Воли Высший глас:

. . . . . . . . . . . . . .

За ту, которая решилась

С тобою участь разделить,

Борися, жертвуй с наслажденьем,

Молися, бодрствуй, уповай!

21 февраля невеста Николая Ивановича вместе с Б. А. Глазенапом впервые посетила его дом и познакомилась с его матерью. Из-за ее болезни свадьба откладывалась. Вскоре Пирогов, очень волновавшийся по поводу положения своих детей, у которых вместо матери теперь будет мачеха, сочиняет новое стихотворение «Мать – Мачеха». Он образно сравнивает мать и мачеху с известным полевым растением «мать-мачеха», листья которого с разных сторон отличаются своей теплотой. Александру Антоновну потрясла эта забота знаменитого врача и хирурга о своих детях. В этом трогательном стихотворении чувствуется сопереживание Пирогова к своим детям, оставшимся без материнской заботы и ласки, которую они в силу неожиданной смерти родной матери так и не смогли познать.

Скажи нам, няня, как эти зовутся листочки?

Мать-мачехой, детки, эти в народе зовутся листки.

Вот, их сторона лицевая, гладка, свежа и, как лед,

Холодна, хоть и красное солнышко греет ее,

Вот, их испод: теплый, пушистый и мягкий,

Хоть и к земле он приник, и божьего света не видит.

Холодная мачеха – то их сторона лицевая,

Теплая – мать, нету которой на свете,

То их испод. Так няня детям толковала.

* * *

16 марта 1850 г. после длительных страданий в возрасте 75 лет скончалась мать Пирогова – Елизавета Ивановна. Последние слова, которые он услышал из уст матери, были: «Верно, я страшная грешница, сынок, что так долго мучаюсь перед смертью».

Нет, не грешницей была мать Пирогова. Ей оказалось по силам стоически вынести смерть своих детей и мужа, несправедливо обрушившуюся на их семью нищету, и она смогла на последние гроши дать возможность своему младшему сыну Николеньке получить образование; он же сполна оправдал все ее труды и заботы.

Елизавета Ивановна была похоронена 19 марта 1850 г. на Смоленском кладбище Петербурга[95]. Могила ее утрачена, так же как и могила няни А. С. Пушкина – Арины Родионовны. Однако у входа в это кладбище имеется мемориальная доска в память о замечательной крепостной женщине, оставившей заметный след в жизни поэта. Мать Пирогова Елизавета Ивановна подарила России великого хирурга, и она, кто с этим не согласится, также заслужила быть отмеченной мемориальным знаком на этом старинном петербургском месте усопших.

* * *

7 июня 1850 г. был заключен брак Николая Ивановича Пирогова с Александрой Антоновной Бистром. Лето они провели в любимом месте Пирогова – в Ревеле на Балтийском взморье.

В лице Александры Антоновны Пирогов нашел верного друга. Она смогла по-настоящему понять жизнь своего мужа – великого врача-хирурга и великого труженика.

Общих детей у них не было. Может быть, Пирогов опасался, что его сыновья станут пасынками. Однако со стороны Александры Антоновны его дети получили в полной мере недостающую им материнскую ласку. Она заботливо воспитывала мальчиков и была им не мачехой, а матерью, так дети Пирогова ее и называли. Старший сын Николай стал впоследствии талантливым физиком[96]. Он подавал очень большие надежды, но, к сожалению, рано умер. Младший Владимир был историком, однако заметных научных следов после себя не оставил. Владимир Николаевич ушел из жизни в 1914 г.

Клинические приоритеты Н. И. Пирогова

В январе 1854 г. в Лейпциге был произведен выпуск сборника «Клиническая хирургия» на немецком языке, куда поместили четыре клинические монографии Пирогова. В их числе были две его известные работы: «Налепная алебастровая повязка» и «Костнопластическое удлинение костей голени», которые в том же году были изданы и в Петербурге на русском языке[97].

Полное название первой – «Налепная алебастровая повязка в лечении простых и сложных переломов и для транспорта раненых на поле сражения».

Во введении к ней Пирогов пишет: «Ничего не может быть проще и дешевле для военной госпитальной практики налепной алебастровой повязки, наложенной по моему способу». Она к тому же дешевая, и Пирогов, практичный человек, приводит ее цену: «Весь материал состоит из алебастра, которого пуд стоит 60 коп. серебром… Повязка для перелома бедра обходится не более 8 коп., для голени 5 коп.» [116].

Еще находясь на Кавказе во время военной командировки, Н. И. Пирогов, наблюдая большое количество раненых с огнестрельными переломами конечностей, вынужден был признать, что одной из главных причин смертности раненых является ампутация. Применяя крахмальную повязку бельгийца Сетэна, он стремился сохранить обреченную конечность, отказываясь от ранней ампутации. Однако применение крахмальной повязки в боевых условиях показало, что она далека от совершенства и имеет много недостатков – долго накладывается, медленно засыхает, легко ломается, размокает под дождем и т. д.

В «Началах общей военно-полевой хирургии» Н. И. Пирогов писал: «Почти за полтора года до осады Севастополя я в первый раз увидел у одного скульптора действие гипсового раствора на полотно. Я догадался, что его можно применить в хирургии, и тотчас же наложил бинты и полоски холста, намоченные этим раствором, на сложный перелом голени. Успех был замечательный».

Этим «одним скульптором» был Николай Александрович Степанов[98]. Пирогов бывал неоднократно в мастерской скульптора, который сделал его портрет.

Гипсовая повязка была впервые введена Пироговым в военно-госпитальную в 1852 г. и в военно-полевую практику в 1854 г.

В зарубежной литературе появление гипсовой повязки связывают с именем голландского врача Матисена, опубликовавшего материал о ней в 1852 г., а роль Пирогова ограничивают только тем, что он применил ее в военно-полевых условиях. Однако повязка Матисена была неудобной и не нашла сторонников даже на родине автора. Бельгийское общество врачебных и естественных наук на своем заседании, состоявшемся 6 декабря 1852 г., дало отрицательную оценку повязке Матисена [117].

Весь огромный опыт Пирогова лечения закрытых и открытых переломов конечностей самостоятельно привел его, независимо от Матисена, к гипсовой повязке. Случайный эпизод в мастерской скульптора Степанова, который привел Пирогова к открытию и его реализации, стал лишь тем знаменитым «яблоком, упавшим на голову».

Гипсовая повязка была подробно и обстоятельно разработана Пироговым для всех сегментов верхних и нижних конечностей. Она стала обязательной составной частью сберегательного лечения закрытых и открытых огнестрельных переломов конечностей, в решении которых Пирогов подходил с анатомо-физиологических позиций.

В дальнейшем она получила широкое применение, в том числе на полях сражений, и Николай Иванович мог в этом убедиться во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

А впереди были войны и войны, в том числе Первая и Вторая мировые, где гипсовая повязка спасала жизнь и здоровье миллионам людей. И это является лучшим свидетельством полного торжества идей Н. И. Пирогова. В наши дни гипсовая повязка и ее модификации имеют широкое применение в практике и продолжают оставаться основным методом лечения переломов конечностей.

Вторая работа Пирогова «Костнопластическое удлинение костей голени при вылущивании стопы» относится «…к числу выдающихся произведений, сыгравших большую роль в развитии отечественной хирургии. Она положила начало совершенно новому, ранее не существовавшему разделу практической хирургии – костнопластическому» – так характеризует ее комментатор этого труда профессор Н. П. Бисенков [118].

До появления этой работы Пирогова наиболее распространенным методом оперативных вмешательств на конечностях при травмах с повреждением костей и суставов являлась ампутация.

На этом фоне 30 мая 1852 г. в госпитальной хирургической клинике Медико-хирургической академии впервые в мире была произведена операция костнопластического удлинения костей голени при вылущивании стопы. При этом производилось соединение оставшейся части пяточной кости с костями голени, что давало возможность им срастись и получить опорную культю, требующую минимального протезирования. Эту операцию, разработанную Пироговым в эксперименте и на трупах, проводил в его присутствии доктор М. А. Фаворский[99].

Операция, предложенная Пироговым, выгодно отличала ее от ранее описанных операций Сайма, Ру и Бодена, устраняя присущие им недостатки.

Подчеркивая преимущества предложенной им костнопластической операции, Пирогов мог с полным основанием сказать: «Моей операции нечего бояться соперничества. Ее достоинства не в способе ампутации, а в остеопластике. Важен принцип, доказанный ею несомненно, что кусок одной кости, находясь в соединении с мягкими частями, прирастает к другой и служит к удлинению и к отправлению члена» [119].

В настоящее время разнообразные костнопластические операции представляют собой только один из разделов пластической хирургии, которая достигла поразительных результатов. Однако костнопластическая операция, предложенная Николаем Ивановичем Пироговым и осуществленная в 1852 г., навсегда останется одним из ярких этапов развития мировой хирургии.

Глава пятая. Крымская война. Севастопольская эпопея

Противоречия между Россией и Османской империей и ведущими европейскими державами, преследующими свои интересы в т. н. Восточном вопросе[100], на протяжении многих лет служили постоянной причиной обострения политических отношений, переходивших в войны. Россия стремилась ослабить Турцию, поставить под контроль черноморские проливы. Император Николай I ошибочно считал, что Россию поддержат Австрия и Пруссия, а Великобритания и Франция останутся в стороне от русско-турецкого конфликта. Однако усиление России противоречило их интересам, и они приняли сторону исламской державы.

Опираясь на их поддержку, Турция первой начала военные действия, обстреляв в октябре 1853 г. русскую флотилию на Дунае и напав на русский форт на Кавказе[101]. Блестящая победа русского флота в Синопском сражении 18 ноября 1853 г., когда черноморская эскадра под командованием вице-адмирала П. С. Нахимова наголову разбила турецкий флот, не потеряв ни одного корабля, а также последовавшие поражения Турции на суше ускорили вступление Великобритании и Франции в войну против России. Вскоре к ним присоединилась Сардиния. Угроза присоединения к коалиции Австрии и Пруссии вынуждала Россию держать основные военные силы на западной границе.

Главной целью союзной коалиции было нанесение поражения России в Крыму, где находилась ее основная опора на Черном море – Севастополь и флот, и тем самым на долгие годы отстранить Россию от ее традиционных политических притязаний.

До сентября 1854 г. война шла на Балканском театре и в Закавказье. Однако, когда 1 сентября 1854 г. войска коалиции высадились на Крымском полуострове в районе Евпатории, основные боевые действия сосредоточились в Крыму, и главным образом в Севастополе.

Главнокомандующий русской армией в Крыму светлейший князь А. С. Меншиков, правнук Александра Даниловича Меншикова, соратника Петра I, не решился противодействовать высадке 60-тысячного корпуса противника в Крыму и сдал Евпаторию без боя. Русская армия в Крыму была вдвое меньше коалиционного корпуса, вооруженного к тому же новыми нарезными ружьями – штуцерами, в то время как русская армия имела гладкоствольные ружья времен наполеоновского нашествия.

Вскоре, 8 сентября, у реки Альма состоялось первое сражение, при котором русская армия потерпела поражение и понесла большие потери. После этого сражения главнокомандующий русскими войсками Меншиков, отступая, совершил серьезнейшую ошибку, воспользоваться которой союзные войска не сумели[102]. Пирогов, уже находясь в Севастополе, так прокомментировал эти действия союзного командования: «Глупому крику гусей был одолжен Рим спасением, глупому маршу англо-французов – Севастополь».

Прославленные русские флотоводцы вице-адмиралы В. А. Корнилов и П. С. Нахимов и их ближайшие помощники контр-адмирал В. И. Истомин и знаменитый военный инженер, тогда еще подполковник, Э. И. Тотлебен успели принять меры к укреплению города с суши. Флот союзной коалиции, в котором наряду с парусными кораблями имелось немало крупных пароходов, значительно превосходил русский черноморский флот. Учитывая это, было принято драматическое решение затопить корабли, принимавшие участие в победоносном Синопском сражении, чтобы не дать неприятельскому флоту войти в севастопольскую бухту и бомбардировать город. Все тяжелые корабельные орудия были сняты с кораблей и установлены на бастионах вокруг города. Эти бастионы были возведены в очень короткий срок под энергичным руководством Э. И. Тотлебена. Всего было построено восемь бастионов. Строительным материалом служили ивовые корзины с землей и мешки с песком. Во время бомбардировок эти земляные бастионы разрушались, но за ночь их успевали восстановить, и они снова становились непреодолимым препятствием для неприятеля.

28 сентября 1854 г. началась осада Севастополя, героическая оборона которого продолжалась 349 дней. Она навсегда вошла в историю русского флота и всей нашей страны. Среди многочисленных литературных памятников этой эпохи были и удивительные поэтические строки, выбитые на первом памятнике адмиралу Нахимову (разрушенном во время ВОВ). Они очень верно отражали дух и мужество защитников осажденного города:

Двенадцать раз луна менялась,

Луна всходила в небесах.

И поле смерти расширялось,

И все осада продолжалась

В облитых кровию стенах[103].

Стихи принадлежали Е. П. Ростопчиной, одной из поэтесс пушкинской поры[104].

5–13 октября состоялась первая бомбардировка города. Она принесла большие жертвы и разрушения. Обороняющиеся не уходили в укрытия, опасаясь штурма, и несли на бастионах чрезмерные потери. В начале первой бомбардировки на знаменитом Малаховом кургане был смертельно ранен первый руководитель обороны Севастополя адмирал А. В. Корнилов. После его смерти оборону возглавил адмирал П. С. Нахимов.

В октябре состоялось еще два кровопролитных сражения: 13 октября – Балаклавское и 24 октября – Инкерманское. В первом сражении, в Балаклавской долине, названной англичанами «долиной смерти», от русской картечи погибла почти вся английская легкая кавалерия, состоявшая из представителей самых знаменитых аристократических фамилий Великобритании[105].

В бою при Инкермане русские потерпели поражение. Обе армии понесли большие потери. Число раненых превысило все возможности русской медицинской и интендантской служб. Это очередное поражение в Крымской войне произвело на Россию гнетущее впечатление.

Вся страна с напряженным вниманием и тревогой следила за героической обороной Севастополя. На широкой волне патриотизма, охватившей русское население, стали собираться пожертвования для защитников Севастополя. Многие офицеры и гражданские лица добивались возможности принять личное участие в защите Севастополя. Очевидно, именно тогда, в период Крымской войны 1854–1856 гг., в русском народе навсегда сложился этот эпический образ города русской славы, который вновь подтвердился спустя столетие.

Наверное, лучше всех отношение русских людей к Севастополю на все времена смог выразить двадцатишестилетний подпоручик-артиллерист Л. Н. Толстой, один из добровольцев обороны Севастополя, впервые увидевший этот город в декабре 1854 г. Он писал: «Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникнуло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости и чтобы кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах»[106].

В период обороны Севастополя регулярно возникали кровавые боевые столкновения, называемые просто «делами», когда войска союзной армии шли в атаку на штурм русских бастионов. После окончания боя с той и другой стороны поднимались белые флаги, и оставшиеся в живых, еще не остывшие от сражения, не мешая друг другу, подбирали своих убитых и раненых.

Горькую картину после такого боя описал Л. Н. Толстой: «Сотни свежих окровавленных тел людей, за два часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких, надежд и желаний, с окоченелыми членами лежали на росистой траве цветущей долины, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни мертвых в Севастополе; сотни людей с проклятиями и молитвами на пересохших устах ползали, ворочались и стонали, одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта…»[107] А потом убитых хоронили…

Первое, что увидел Толстой, прибывший в Севастополь ранним декабрьским утром 1854 г., когда «утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон», была «…высокая тяжелая маджара[108] на верблюдах», она «со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми… чуть не до верху наложена…».

Теперь погибшие лежат на одном из холмов Северной стороны, в многочисленных (их около 500) братских могилах, и покрывают всю его сторону, обращенную к городу, которую они обороняли. На вершине этого Братского кладбища высится мемориальный Свято-Никольский храм, выполненный в виде пирамиды, символизирующей вечность…

* * *

Как только до Петербурга стали доходить вести о боевых действиях в Крыму, Пирогов тотчас заявил о своем желании немедленно отправиться в действующую армию в Крым и Севастополь, чтобы применить свой богатый опыт военно-полевой хирургии, приобретенный на Кавказе. Николай Иванович справедливо ожидал незамедлительно получить разрешение и стал готовиться к отъезду в Севастополь. За последние пять лет его ежегодно посылали для осмотра военных госпиталей в разные губернии России, и командировки стали для него привычны. Однако, энергично борясь со злоупотреблениями госпитальной администрации, Пирогов получил в военных кругах прозвище «грозы госпитальных беспорядков». Департаментские чиновники, полагая, что будет спокойнее, если профессор останется в Петербурге, заявлению Пирогова не давали ход.

Но Пирогову снова помог его счастливый гений в лице великой княгини Елены Павловны. В письме фрейлине княгини Э. Ф. Раден, написанном уже на закате своей жизни, в 1876 г., он так описывает свою встречу с Еленой Павловной, которая не только помогла ему направиться в Севастополь, но и попросила его возглавить созданную ею общину сестер милосердия.

«В ту незабвенную эпоху каждое сердце в Петербурге билось сильнее и тревожнее, ожидая результата битвы при Инкермане. Уже несколько недель перед тем я себя объявил готовым употребить все свои силы и познания для пользы армии на боевом поле. Просьба моя давно была известна, но все ходила по инстанциям начальства. Соглашались и нет произвести решение, а я начинал уже отчаиваться в успехе, как вдруг получил приглашение к великой княгине. К большой моей радости, она мне тотчас объявила, что взяла на свою ответственность разрешить мою просьбу. Тут она мне объяснила ее гигантский план – основать организованную женскую помощь больным и раненным на поле битвы и предложила мне самому избрать медицинский персонал и взять управление всего дела…» [120].

Пирогов полностью разделял ее взгляды: «Уже ранее этого, еще не быв ознакомлен с женской службой, я убедился a priori, что женский такт, их чувствительность и независимое от служебных условий положение гораздо действительнее могут влиять на отвратительные злоупотребления администрации».

В октябре 1854 г. в Петербурге была учреждена Крестовоздвиженская община сестер милосердия для оказания медицинской помощи непосредственно на поле боя. Она стала предшественницей возникшего впоследствии общества Красного Креста. Учреждение этой общины является одним из многих славных дел, сделанных в России великой княгиней Еленой Павловной. В ноябре того же года община находилась уже в Крыму на театре военных действий.

Желание облегчить тяжелую участь раненых севастопольцев и принять участие в уходе за ними изъявили многие женщины России. Вот что писала одна из них – жена фельдшера гусарского полка Екатерина Петрова в своем прошении: «В чувстве общего патриотизма русского отечества нашего, я, как истинная дочь семей русской земли, принимаю смелость удостоить меня быть участницей в обществе сестер милосердия для усердной помощи моим воинам, страждущим от ран, полученных при защите святой Родины и ее правого дела…» [121].

Интересно происхождение названия этой знаменитой сестринской общины России. Ее объяснение приводит графиня А. Блудова: «После крещения Елены Павловны ее ангелом сделалась Елена, отыскавшая и воздвигнувшая Крест Господень в IV веке. Вероятно, поэтому Елена Павловна сроднилась с этим праздником нашей церкви… и когда пришлось выбирать название общине, она выбрала Воздвижение креста» [122].

Нелишне добавить, что сама Елена была матерью первого христианского императора Рима – Константина.

Для осуществления «благодеяния женского ухода» за ранеными Елена Павловна специально обратилась к Николаю I, который, как и многие его сановники, считал совершенно немыслимым нарушать военную дисциплину и допускать присутствие женщин в армии. Однако император испытывал глубокое уважение к Елене Павловне. Николай I справедливо считал Елену Павловну одной из образованных женщин России, с которой нередко советовался не только по семейным делам (она была женой его младшего брата Михаила), но и по государственным вопросам. Все это смогло сломить его предубеждение, и он дал свое монаршее разрешение на посылку медицинских сестер на театр военных действий.

Известный юрист А. Ф. Кони в своем очерке, посвященном памяти этой необыкновенной женщины, много сделавшей для русской культуры, науки и медицины, так оценивает благородный поступок Елены Павловны, организовавшей Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия: «…в этом деле Россия имеет полное право гордиться своим почином. Тут не было обычного заимствования последнего слова с Запада, наоборот, Англия первая стала подражать нам, прислав под Севастополь мисс Найтингель со своим отрядом» [123].

Получив разрешение и высочайшее повеление императора, Пирогов в сопровождении хирургов 2-го Военно-сухопутного госпиталя А. Л. Обермиллера, В. С. Сохраничева и старшего фельдшера И. Калашникова, с которым он был на Кавказе, выезжает на Крымский театр военных действий. В Петербурге Пирогов оставляет молодую жену и своих малолетних детей. Александра Антоновна, вероятно, не надеясь больше увидеть мужа, просила его писать письма как можно чаще.

Николай Иванович с должным вниманием отнесся к ее просьбе и начинает посылать письма жене уже с дороги. Вначале он описывал «прелести» российских дорог, а затем мерзости госпитального руководства, трагическое положение раненых и больных, казнокрадство интендантских служб и бездарность армейского руководства. Его письма, передаваемые в Петербург с различной оказией, в том числе через случайных людей, станут распространяться и читаться по всей России, они будут знакомить людей с действительным состоянием дел в Крыму и Севастополе. Эти письма – письма врача-гражданина, беззаветно преданного интересам своих больных, проявившего неукротимую энергию в борьбе за их жизнь и здоровье. Они станут обличением руководителей государства и армии, которые не подготовились как следует к возможной войне, не вооружили армию современным оружием и снаряжением, не обеспечили ее необходимым довольствием и не подумали о должной помощи раненым.

Первое письмо Пирогов посылает буквально на следующий день – 29 октября из Москвы, куда доехал очень быстро. Между Петербургом и Москвой уже действовало железнодорожное сообщение – недавно построенная Николаевская железная дорога. В Москве он посещает свою свояченицу Е. А. Арцибушеву и наносит визит товарищу по Дерптскому университету – профессору Ф. И. Иноземцеву.

Дальше в Крым дорога шла на Курск, Харьков, Екатеринослав. С каждым днем она становилась все более отвратительной: 2 ноября. Харьков. «Дорога от Курска, двести верст, ужаснейшая: слякоть, грязь по колено»; 6 ноября. Екатеринослав. «Наконец дотащились до Екатеринослава. Дорога от Харькова, где шоссе прекратилось, невыразимо мерзка. Грязь по колени; мы ехали не более 3 и даже 2 верст в час, шагом; в темноте не было возможности ехать, не подвергаясь опасности сломать шею».

В пути недалеко от Белгорода их застал, по словам Пирогова, жесточайший ураган. Этот ураган, который пронесся 2 ноября 1854 г. над югом России, прошелся и по Черному морю, он причинил огромный ущерб обоим противникам, особенно вражескому флоту. Тогда у входа в Балаклавскую бухту, в которой базировался флот англичан, затонуло 11 военных кораблей, в том числе винтовой корабль «Принц», доставивший в Балаклаву теплое обмундирование, припасы и специальные боеприпасы для взрыва затопленных у входа в Севастопольскую бухту русских кораблей[109].

Но не только дороги задерживали спешащего в Севастополь Пирогова и его спутников. Станционные смотрители и содержатели станций не везде желали предоставить лошадей его экипажу. Однако тут проявлялся решительный и крутой характер Пирогова, который к тому времени не только был действительным статским советником, что соответствовало по Табели о рангах уровню генерал-майора, но и направлялся на театр военных действий по предписанию императора. Пирогов не стеснялся и добивался лошадей, используя свою палку и крепкое слово. В письме жене от 12 ноября 1854 г. Николай Иванович уже с юмором описывает один из таких случаев, когда ему отказывали выделить лошадей на одной из станций и где ему было не до юмора: «Доходило до того, что мы, видя бесполезность всех мер кротости [Пирогов был кротким?!], вытащили из глубины тарантаса трость… и начали ею валять встречного и поперечного на станции. Это травматическое пособие оказало блестящий успех, так что на одной станции… мы своеручно вывели курьерских лошадей из конюшни и отправились, не заплатив прогонов и не записав в книгу подорожной по весьма естественной причине, некому было записывать, ни получать деньги» [124].

После Перекопа, где Пирогов и его спутники смогли хоть как-то отдохнуть в скверной гостинице, они продолжили свой путь и направились к Симферополю.

За этим городом, расположенным в центре Крымского полуострова, заканчивалось, как с иронией замечает Николай Иванович, «обидное неравенство едущего по своей надобности и фельдъегерем». Почтовая дорога сделалась почти непреодолимым препятствием, и последние 60 верст от Симферополя до Севастополя они смогли одолеть только за двое суток.

Вот по такой дороге проходило снабжение Крымской армии и защитников Севастополя, а также производилась эвакуация раненых.

В Бахчисарае Пирогов и его коллеги встретили флигель-адъютанта полковника Н. В. Шеншина, которому главнокомандующий А. С. Меншиков дал поручение осмотреть и организовать временные госпитали в Бахчисарае и в Симферополе[110]. С ним вместе они осмотрели бахчисарайский госпиталь, произведший на врачей страшное впечатление.

«Описать, что мы нашли в этом госпитале, – писал Пирогов своим коллегам в Петербург, – нельзя. Горькая нужда, славянская беззаботность, медицинское невежество… соединились вместе в баснословных размерах в двух казарменных домишках, заключавших в себе 360 больных, положенных на нарах один возле другого, без промежутков, без порядка, без разницы, с нечистыми вонючими ранами возле чистых… не перевязанных более суток» [125].

Возмущенный увиденным, по словам Пирогова, «не госпиталем, а нужником», флигель-адъютант поднял громкий скандал и грозил разжаловать в солдаты ответственного за состояние госпиталя чиновника.

Однако, как далее замечает Пирогов с обычной иронией, «крикливые угрозы опытный в своем деле комиссар съел, не поморщившись, приложив два пальца к козырьку и сказав про себя: “Видали мы этаких”».

Николай Иванович хорошо понимал, что российское чиновничье племя, порочность которого передается из поколения в поколение, из эпохи в эпоху, ни угрозами, ни отдельными судебными или иными расправами уже не одолеть.

* * *

Наконец 12 ноября 1854 г., спустя две недели после Инкерманского сражения, Пирогов и его спутники прибыли в Севастополь на его Северную сторону, где располагались военно-сухопутный и военно-морской госпитали. В письме жене Николай Иванович сообщает, что сразу по приезде в Севастополь он с 8 утра до 6 вечера остается в госпитале, «где кровь течет реками».

В своей знаменитой монографии «Начала общей военно-полевой хирургии» Пирогов смог передать увиденную глазами врача трагическую картину массовых страданий людей на войне.

«Я никогда не забуду первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень в ноябре 1854 г. Вся дорога от Бахчисарая на протяжении более чем 30 км была загромождена транспортами раненых, орудий и фуража. Дождь лил как из ведра, больные, и между ними ампутированные, лежали по двое, по трое на подводе, стонали и дрожали от сырости; и люди, и животные едва двигались в грязи по колено; падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали раздувшиеся животы падших волов и лопались с треском; слышались в то же время и вопли раненых, и карканье хищных птиц, целыми стаями слетевшихся на добычу, и крики измученных погонщиков, и отдаленный гул севастопольских пушек. Поневоле приходилось задуматься о предстоящей судьбе наших больных; предчувствие было неутешительно. Оно и сбылось» [126].

* * *

На другой день после приезда Пирогова в Севастополь ему исполнилось 44 года. Это было 13 ноября 1854 г. Однако о дне своего рождения, сразу окунувшись в неотложную работу, он вспомнил только на следующий день. «Кровь, грязь, сукровица» – вот обстановка, в которой, по словам Пирогова, ему пришлось ежедневно находиться.

Вскоре Пирогов встретился с князем А. С. Меншиковым. В описании этой встречи, которую Николай Иванович привел в письме к коллегам по его петербургскому кружку (ферейну), сквозит ничем не прикрытое неуважение к этому военачальнику и к его ставке – жалкой лачужке, недостойной положения главнокомандующего. Вскоре ему станет совершенно ясно, что Меншиков как военачальник оказался равнодушным не только к своему быту, но, главное, к подчиненным ему войскам Крымской армии.

«В 6 часов я дотащился кой-как до маленького домишки с грязным двором, где заседал главнокомандующий… В конурке, аршина три в длину и столько же в ширину, стояла, сгорбившись, в каком-то засаленном архалупе судьба Севастополя…

“Вот, как видите-с, в лачужке-с принимаю вас”, – были первые слова главнокомандующего, произнесенные тихим голосом; за этим следовало “хи, хи, хи” с каким-то спазмодически принужденным акцентом».

Потом он распечатал поданный мною конверт (где сообщалось, что Пирогов в Севастополе не зависит от какой-либо медицинской администрации, а подчиняется непосредственно главнокомандующему. – А.К.), пробежал его, надев очки, и спросил тем же тихим, беззвучным тоном, видел ли я госпитали на моем пути.

«К сожалению, я видел один, – отвечал я, – но в таком состоянии, что желал бы лучше не видать его».

…Главная квартира, тихая и безмолвная, как могила, – это уже, что ни говори, не по-русски… Беззаботность об участи солдат (которых он, говорят, ругает напропалую) и явственное пренебрежение ко всему, что греет и живет, не может привлечь сердца. Возможно ли, чтобы главнокомандующий ни разу не пришел в госпиталь к солдатам, ни разу не сказал радушного слова тем, которые лезли на смерть» [127].

И в последующих письмах Пирогов не стеснял себя в острых прозвищах Меншикова, метко называя его «старой и копченой мумией», «резким и мрачным эгоистом», совершенно равнодушным к раненым и больным.

Через три дня после приезда Пирогова в Севастополь главнокомандующий 15 ноября 1854 г. отдал следующий приказ по войскам:

«Государь император, желая раненым в войсках, мною командуемым, предоставить более способов к лучшему пользованию их, высочайше повелеть соизволил командировать академии действительного статского советника Пирогова в распоряжение мое для ближайшего наблюдения за успешным лечением раненых.

О чем по войскам объявляя, предписываю прибывшему профессору Пирогову состоять в распоряжении моем, приняв на себя наблюдение за лечением раненых» [128].

Вместе с Пироговым работала группа врачей, находившихся в его непосредственном подчинении. Это были его ученики – врачи 2-го Военно-сухопутного госпиталя Петербурга, врачи, направленные великой княгиней Еленой Павловной, и врачи, прикомандированные из частей Крымской армии. Среди них были: А. Л. Обермиллер, В. С. Сохраничев, Л. А. Беккерс, В. И. Тарасов, П. А. Хлебников, Э. В. Каде, К. Ф. Пабо, А. Тюрин, А. Ребер и др.

Пирогов, с полным основанием считая себя наиболее компетентным и опытным врачом в военно-полевой хирургии в России, своей основной задачей в Крыму и Севастополе полагал не столько деятельность врача-хирурга, сколько организацию военно-медицинской службы. И действительно, по крайней мере, в Севастополе он являлся фактическим ее руководителем. Номинальный ее начальник – генерал-штаб-доктор Н. Г. Шрейбер не имел права без консультации с Пироговым принимать какие-либо значимые военно-медицинские решения[111]. В свою очередь, Пирогов в докладных записках, направляемых в военно-медицинский департамент, неоднократно высказывал необходимость предоставления бо́льших прав генерал-штаб-доктору. Он предлагал приравнять положение генерал-штаб-доктора к положению генерал-интенданта, а главное, перевести его в подчинение непосредственно главнокомандующему, в связи с чем ликвидировать промежуточную должность директора госпиталей.

* * *

В первое время после приезда в Севастополь (12–14 ноября) Пирогов вместе с приданными к нему врачами, находившимися в его полном распоряжении и на содержании княгини Елены Павловны, работали на Северной стороне. Всех их разместили в казематах одной из артиллерийских батарей. Здания военно-сухопутного и военно-морского госпиталей были разрушены при первой бомбардировке, поэтому госпитали и перевязочные пункты были переведены в казематные здания Павловской и Михайловской батарей, расположенные на Северной стороне, и в казематы Николаевской батареи и батареи № 4, которые находились на Южной стороне.

Пирогов при решении важнейших вопросов руководства военно-медицинской службы контактировал с начальником штаба и дежурным генералом. Наиболее тесные и уважительные отношения у Николая Ивановича сложились с адмиралом П. С. Нахимовым, который много помогал в обслуживании раненых и больных, особенно представителей морской службы.

18 ноября, в годовщину Синопской битвы, в которой под командованием адмирала Нахимова была одержана блестящая победа над турецким флотом, Николай Иванович навестил доблестного адмирала. За эти дни, когда Пирогов работал на Северной стороне, он трижды посещал Южную часть города, пересекая Корабельную бухту на ялике, любезно предоставленном ему Нахимовым.

В городе везде была непролазная грязь. Еще в Екатеринославе Пирогов за неимением высоких охотничьих купил простые мужицкие сапоги и для сохранения их водонепроницаемости регулярно смазывал салом. В госпиталь, развернутый в бывших морских казармах, Пирогов и врачи выезжали верхом на лошадях, прикомандированных к ним по приказу начальника штаба.

После недавнего Инкерманского сражения там еще оставалось более 2000 раненых, лежащих в тесноте на грязных матрацах. Раненые с чистыми ранами лежали вперемежку с гнойными осложнениями и рожистым воспалением. Все первые 10 дней по прибытии в Севастополь Пирогов с коллегами почти с утра до вечера должен был оперировать раненых, среди них большинство было таких, которым операции должны были быть сделаны тотчас после сражения.

С самого начала своей деятельности в Севастополе Пирогов главное внимание уделил организации медицинской помощи. Он немедленно стал производить сортировку больных по отделениям и разделять раненых с чистыми и нечистыми ранами, стараясь как можно быстрее оперировать раненых с запущенными ранениями.

Зараженные «госпитальными миазмами» и раненые, пораженные пиемией и рожистым воспалением, были помещены в изолированные отделения. Это позволило в известной мере «очистить» хирургические палаты и уменьшить число раневых осложнений.

При перевязках врачам и фельдшерам помогали несколько женщин. Женский уход за ранеными в Севастополе стал организовываться еще до приезда сестер милосердия из Петербурга. Когда враг подступил к городу, жены и дочери севастопольцев пришли на помощь раненым. Они ухаживали за ними на перевязочных пунктах и непосредственно на бастионах Севастополя. Среди них была и знаменитая Дарья, известная как Дарья Севастопольская.

Она была коренной жительницей Севастополя, дочерью отставного моряка, погибшего в Синопском сражении. Незадолго до первой битвы под Альмой, которая состоялась 8 сентября, она приехала в район сражения, привезя чистое белье. Увидев огромное количество раненых, которым никто не оказывал помощь, так как поблизости не оказалось перевязочных пунктов, Дарья стала перевязывать раненых, как умела, используя привезенное белье. На следующий день о ее патриотическом поступке знала вся Крымская армия, а потом и Россия. Она была награждена золотой медалью, которую носила с гордостью.

25 ноября 1854 г. Пирогов выехал в Симферополь на встречу с сестрами Крестовоздвиженской общины, ожидаемыми из Петербурга. Осенью дорога между Севастополем и Симферополем стала совершенно непроходимой, и Николай Иванович вынужден был преодолеть ее верхом на казачьей лошади.

В Симферополе он нашел более шести тысяч раненых и заразных больных, которые были размещены не только в госпиталях, но и в различных общественных местах, в том числе в губернском правлении, дворянском собрании и во многих частных домах. Симферополь представлял собой главную госпитальную эвакуационную базу, через которую за время войны из Севастополя прошло более 80 тысяч раненых и больных[112].

Однако здесь, как и в других городах и поселках Крыма, где были развернуты временные полевые госпитали и куда регулярно с проверкой приезжал Пирогов, раненые и больные обычно находились в скверных условиях. Возмущением наполнены строки его письма жене, где он пишет: «В Симферополе лежат больные в конюшне, соломы для тюфяков нет, и старая полусгнившая солома с мочой и гноем высушивается и снова употребляется для тюфяков… Вот следствия беспечности и непредусмотрительности, когда ничего не заготовляли, шутили, не верили, не приготовлялись» [129].

В течение многих дней Пирогов энергично добивался улучшения положения страдающих людей, сортировал раненых и больных, «…выделяя гангренозные раны, тифы, холерные поносы и отделяя таких больных от чистых ран и свежих раненых».

В результате этой напряженной и исключительно настойчивой работы, в которой Пирогову усердно помогали воодушевленные примером своего учителя его ученики и сподвижники, в симферопольских госпиталях был наведен известный порядок.

По инициативе Пирогова был издан приказ военного губернатора Симферополя и гражданского губернатора Таврической губернии графа Н. В. Адлерберга о внедрении в симферопольском госпитале требований, основанных на его личном опыте предупреждения развития массовых раневых осложнений и передачи заразных болезней.

В строгом приказе губернатора, который был подписан Адлербергом 7 декабря 1854 г., подробно перечислялись необходимые мероприятия, разработанные Пироговым. Там говорилось:

«Вследствие представленного мне мнения г. профессора Пирогова… строжайше предписываю к непременному исполнению:

– Распределять больных и раненых в различных госпитальных отделениях так, чтобы одержимые нечистыми и гангренозными ранами, поносами и тифом были совершенно отделены от других в дома, отдаленные от центра города.

– Г.г. ординаторам, как военным, так и гражданским, под опасением строжайшей ответственности, неусыпно наблюдать за… отделением больных, одержимых антоновым огнем и… заразными болезнями.

– При перевязках ран… открывать окно или форточки… где лежат раненые.

– Уничтожать все губки, до сего времени при перевязках ран употреблявшиеся, заменив их для омовения ран чайниками…

– Не менее двух раз окуривать палаты хлором.

– Переменять матрацы по крайней мере раза четыре и более в неделю.

– Распределив, как выше сказано, больных, одержимых антоновым огнем, тифом и поносом, в особенных домах, при каждом новом транспорте из Севастополя раскладывать вновь прибывших не иначе, как после предварительного осмотра… почему при складочном пункте должен состоять особый медик…» [130].

Деятельность Пирогова в Симферополе, по воспоминаниям одного из его помощников, доктора В. С. Кудрина, «…была полна, можно сказать, самой юношеской энергии, и он работал без устали, не имея никогда определенного времени для обеда; нам, ближайшим сотрудникам и ученикам, оставалось только всеми силами подражать любимому наставнику, относившемуся к нам строго и требовательно по службе, но всегда очень радушно в частных беседах по вечерам за чаем…» [131].

* * *

28 ноября 1854 г. в Симферополь прибывает первый отряд сестер, состоящий из 28 женщин, во главе со старшей сестрой А. П. Стахович, в то время как отряд английских сестер милосердия под руководством Флоренс Найтингейл прибыл в район Балаклавы в начале 1855 г.[113].

Первый отряд сестер был вначале оставлен обслуживать раненых в Симферополе. В письме жене от 6 декабря Пирогов пишет, что прибывшие сестры «…ревностно принялись за дело; если они так будут заниматься, как теперь, то принесут много пользы. Они день и ночь попеременно бывают в госпиталях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями и смотрителями и даже врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и с участием помогающей, оживляет плачевную юдоль страданий и бедствий» [132].

Нельзя не добавить, что именно Пирогов положил начало в военно-полевых условиях поить раненых чаем с сахаром и давать им вино. Все это приобреталось на пожертвованные для этого деньги, находившиеся в распоряжении Пирогова.

В конце ноября Николай Иванович получил из Петербурга письмо от статс-секретаря А. Л. Гофмана, который сообщал о прибытии еще 60 сестер милосердия, присланных по инициативе теперь уже императрицы Александры Федоровны. Это были представительницы сестринского общества «Сердобольные вдовы», обитательницы петербургского Вдовьего дома, обученные уходу за больными.

В письме от 24 ноября 1855 г. Пирогов писал Гофману: «Лучшим свидетельством их самоотвержения служит то, что 12 вдов кончили свое существование, впав в болезнь от госпитальных занятий и заразы»[114]. Распределение вдов также поручалось Пирогову.

Чтобы избежать столкновений между двумя группами сестер, принадлежащих различным ведомствам – Крестовоздвиженской общине и обществу «Сердобольные вдовы», – Пирогов, в подчинение которого они были направлены, предполагает их размещать отдельно. Сестер Елены Павловны он намеревается направить в Севастополь, в Бахчисарай и Карасу-Базар, а вдов, направленных императрицей Александрой Федоровной, когда они приедут, оставить в Симферополе.

Однако, несмотря на то что сестры, по выражению Пирогова, «поставили госпитали вверх дном», до порядка было еще очень далеко.

Вскоре большая часть прибывших сестер Крестовоздвиженской общины заболела сыпным тифом, от которого четыре сестры умерли. Место их заняли сестры из группы «Сердобольных вдов». Деятельность выздоровевших сестер продолжилась в Бахчисарайском госпитале. Нельзя не вспомнить, что за время Крымской войны погибло от болезней и ран 17 сестер милосердия.

* * *

Новый, 1855 год Пирогов собирался встретить в кругу своих коллег. Однако он не мог отказаться от приглашения командира Одесского полка полковника Скюдери. Николай Иванович сочно описал это новогоднее празднество, фрагменты которого нельзя здесь не привести.

«Начался обед, да еще какой! Было и заливное, и кулебяка, и дичь с трюфелями, и желе, и паштеты, и шампанское. Знай наших, а еще жалуемся на продовольствие, говорим, что у нас сухари заплесневели. Кабы французы и англичане посмотрели на такой обед, то уже бы, верно, ушли, потеряв надежду овладеть Севастополем».

Этот обильный стол в то время, когда в Севастополе испытывались значительные трудности со снабжением, действительно не мог не удивить Николая Ивановича. Но затем он был восхищен, глядя, как весело и беззаботно живет русский человек на войне, где рядом ходит смерть…

После застолья все вышли из землянки на свежий воздух в первую новогоднюю ночь 1855 г. К ним присоединились офицеры и солдаты из других землянок. Несмотря на то что продолжалась осада, и шла война, и ей каждый день приносились жертвы, все были оживлены и веселы. Пирогов красочно описывает это общее веселье: «Снег падал крупными хлопьями. Нас окружали побелевшие горы, вдали на горах виднелся неприятельский лагерь… слышались пушечные выстрелы. Здесь образовался круг из музыкантов, певчих и офицеров, а в середине этого круга, в грязи по лодыжки, поднялась пляска… хозяин, полковник с подвязанной рукой и батальонный командир стали также в ряды танцующих. Завязался пир горой… здесь отваливали трепака, пускались вприсядку, а один солдат, выворотив наизнанку нагольный тулуп, даже ходил в грязи вверх ногами и так пятками пощелкивал, что любо-дорого было смотреть».

Завершился этот пир тем, «что всех гостей начали качать в воздухе, запивая эти движения шампанским; меня также раза три подняли на воздух так, что я боялся, чтобы в грязь не шлепнуться… я был от души весел» [133].

Вот так отмечало русское воинство, оборонявшее Севастополь, приход нового, 1855 года, который ничего хорошего им не сулил. Иначе встречал его главнокомандующий А. С. Меншиков, названный ранее Пироговым «судьбой Севастополя» – теперь уже известно, что плохой: «Что же делалось у нас, в главной квартире? С утра Меншиков запер ворота на замок и, подобно мне, не принимал и не отдавал визитов; это, по моему мнению, не худо, но худо то, что он никого не угостил обедом; скучной и мрачной оставалась главная квартира в Новый год, как и прежде; это – не по-русски» [134].

Снова Пирогов, говоря об образе действий Меншикова, замечает, что поступает он не по-русски. Плохая характеристика для главнокомандующего русской армией.

После наступления нового года какое-то время ни русскими, ни союзниками крупные боевые действия не проводились. «Днем теперь почти что не стреляют, но всякую ночь ходят на вылазки, – сообщает жене Пирогов, – раненые солдаты, возвратившись с вылазок, рассказывают, что у неприятеля около траншей снега нанесло с горы». Противник также испытывал трудности снабжения и проблемы адаптации к зиме. К русским стали переходить французские и английские дезертиры.

11 января 1855 г. Николай Иванович переезжает на Южную сторону города, поселяется вместе с врачами и фельдшерами на Екатерининской улице и вскоре принимает на себя руководство главным перевязочным пунктом в помещении Дворянского собрания[115]. До Пирогова там руководил хирургической работой профессор Киевского университета Х. Я. Гюббенет.

Главный зал Дворянского собрания представлял собой большое помещение с огромным двухцветным танцевальным залом и рядом комнат. Пройдет не так уж много времени, и этот дом превратится в одно из самых трагических мест обороны Севастополя, когда начнутся очередные жестокие бомбардировки и штурмы Севастополя, а в зал Дворянского собрания станут доставляться в огромном количестве изувеченные люди. Затем же и от самого здания останутся одни развалины.

13 января на Южную сторону Севастополя прибыли очередные 13 сестер Крестовоздвиженской общины под руководством старшей сестры М. Меркурьевой, а 17 января еще один отряд, состоящий из 8 сестер, где старшей была Е. М. Бакунина. Скоро им также придется денно и нощно трудиться, перевязывая и ухаживая за ранеными защитниками Севастополя, а пока они могли постепенно входить в круг своих обязанностей.

Прибывшие на Южную часть города сестры милосердия занялись самыми трудными обязанностями, состоящими из дневных и ночных дежурств на главном перевязочном пункте и во временных военных госпиталях.

По распоряжению Пирогова сестры были разделены на перевязывающих, аптекарш и хозяек. Польза от такого распределения обязанностей между сестрами быстро себя оправдала. Перевязывающие сестры, помогая врачам, значительно сокращали время обработки ран при перевязках и помогали фельдшерам в изготовлении перевязочного материала. В распоряжении аптекарш находились все необходимые лекарства, приготовление которых не терпит отлагательства. Они были обязаны надзирать за тем, чтобы лекарства правильно и аккуратно раздавались больным и раненым. Хозяйки следили за чистотой белья и за правильностью действий госпитальных служителей, и вообще за содержанием больных. Все сестры были ответственны перед врачами за тщательное исполнение врачебных предписаний, проводя день и ночь в госпитальных палатах.

Особенно трудно сестрам было работать в гангренозных отделениях и в отделениях безнадежных больных. Там были раненые с огромными зловонными ранами, заражавшими воздух вредными для здоровья испарениями. Эти отделения были наполнены стонами людей, страдающих при перевязках и уходящих из жизни. Здесь смерть была на каждом шагу и в разных ее видах. Все это легло на плечи сестер, посвятивших себя из чувства патриотизма и бескорыстного милосердия на тяжелое служение страдающим воинам.

О таком отделении для безнадежных раненых, доме купца Гущина[116], известном в истории обороны Севастополя, пишет в своих воспоминаниях один из сподвижников Пирогова: «Отделение с такими несчастными находилось… в просторном купеческом доме. Постоянными хозяевами этого отделения были сестра милосердия Григорьева и привезенный из Петербурга Пироговым опытный фельдшер Калашников, прозванный Хароном[117]. Атмосфера была здесь убийственна: никакие дезинфицирующие средства не помогали и не было возможности и пяти минут пробыть в такой палате, особенно во время перевязки ран; только один Калашников с железными легкими и притупившимся обонянием мог выдержать это зловоние и безустанно работать по указанию врачей…» [135].

В книге М. М. Филимонова «Осажденный Севастополь» приводится описание эпизода на главном перевязочном пункте: «Дежурный офицер наткнулся на носилки, в которых несли неопределенную массу, издававшую едва внятный, изнемогающий стон. Заглянув поближе, он увидел окровавленные кишки, вперемежку с кусками одежды пластуна и еще какую-то кровавую массу вместо головы. “Этого в дом Гущина! – решил, махнув рукою, попавшийся тут же дежурный врач”. Нечего было и носить сюда! Офицер знал, что в дом Гущина несут лишь безнадежных. Попасть в этот дом означало, что уже не выжить. Когда в перевязочном пункте раздавалась команда “к Гущину!”, раненые плакали»[118].

* * *

Пирогова беспокоила эпидемическая обстановка на Крымском полуострове, и он ожидал весной вспышку эпидемий заразных болезней. В письме К. К. Зейдлицу он делится своими опасениями: «Здесь особенно потворствуют развитию заразных болезней зловредные испарения падалей и трупов. Осенью и зимой на дорогах и улицах сотнями валялись павшие лошади и волы; только недавно стали их, и то только весьма поверхностно, зарывать в землю. То же надо сказать и о человеческих трупах. Французы теперь работают вблизи старого чумного кладбища» [136].

Николай Иванович, предвидя вероятность развития эпидемии заразных болезней, предпринимал все от него зависящие меры по предупреждению распространения инфекций среди раненых. Он неустанно обращал внимание командования на неблагоприятную в эпидемическом отношении обстановку, и нельзя сказать, что оно не предпринимало необходимых шагов по предупреждению развития эпидемий. Но они были недостаточны.

Спутником Крымской войны была и холера. Считается, что в эту войну ее занесла союзная армия, среди которой первые случаи холеры были отмечены еще в сентябре 1854 г. От холеры в Балаклаве умер командующий английской армией лорд Реглан. Холера стала распространяться не только по Крымскому полуострову, но вышла за его пределы. В России за 1854–1855 гг. она унесла свыше 20 тысяч жизней[119].

Среди населения и армии, как всегда во время войны, находил своих жертв сыпной тиф. Уже немало врачей и сестер, трудившихся в Севастополе, Симферополе, Перекопе, Бельбеке и в других местах, были больны сыпняком, немало было и умерших. Погиб от сыпного тифа и один из близких Пирогову врачей, с которым он вместе отправился в Севастополь, – ординатор 2-го Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя Василий Степанович Сохраничев.

Заболел и Пирогов. По некоторым данным, тифом. Однако нет достоверных данных, подтверждающих, что это был именно тиф. Возможно, он заболел крымской лихорадкой, которая имела определенные отличия от тифа и в то время часто встречалась среди защитников Севастополя. В письме К. К. Зейдлицу от 16 марта 1855 г. Николай Иванович так описывает свою болезнь: «Я более 3 недель был болен совершенно так, как и в Петербурге в 1842 г.[120]; но так как я теперь опытнее стал и лучше узнал свою натуру, то я уже до того дошел, что теперь могу выходить. Гретые морские ванны и постепенный переход от них к холодным обливаниям удивительно хорошо подействовали на меня. Я теперь опять обливаюсь, как я это делал в течение нескольких лет, из ушата холодною морскою водою и чувствую себя опять здоровым» [137].

4 марта 1855 г. Пирогов снова приступил к работе. В тот же день он делает в главном перевязочном пункте 10 ампутаций за 1^3/4 часа[121].

Тогда же в Севастополь прибыла четвертая группа сестер (19 человек) под руководством старшей сестры Е. Будберг.

* * *

Наконец свершилась отставка А. С. Меншикова, которую так ждали все защитники Севастополя. Пост главнокомандующего занял другой князь – М. Д. Горчаков. Пирогов в письме к жене, написанном 25 февраля 1855 г., не скрывал своего удовлетворения этой отставкой. Николай Иванович наполнил свое письмо целым рядом отрицательных характеристик неуспешного военачальника. О Меншикове он пишет, что тот: «…не годится в полководцы… отъявленный эгоист… запустил всю администрацию, все сообщения, всю медицинскую часть… не знал ни солдат, ни военачальников; окружил себя ничтожными людьми, ни с кем не советовался – ничего и не вышло… Слава богу, я рад, что этого скупердяя прогнали» [138].

Как справедливо пишут в комментариях к 5-му тому собраний Н. И. Пирогова С. А. Русаков и С. А. Семека, «А. С. Меншиков был типичным представителем руководства своего времени, воспитанного в духе требований Николая I, желающего видеть в своих подчиненных слепых исполнителей по принципу: “царь думает – подчиненные исполняют”». Таким же, к сожалению, оказался и новый главнокомандующий М. Д. Горчаков.

Князь Горчаков, сменивший Меншикова, как свидетельствует военно-историческая литература, также проявил себя нерешительным военачальником. Вскоре и он удостоился уничтожающей характеристики Пирогова: «…он скуп, как старая мумия Меншиков, но не такой резкий и мрачный эгоист».

* * *

Тогда же, в феврале 1855 г., в России на царский трон вступил новый император – Александр II. Со смертью Николая I закончилась историческая эпоха России, известная как эпоха застоя и реакции, когда подавлялась любая живая мысль, а русская армия после победоносного завершения Отечественной войны 1812 г. отстала в своем техническом перевооружении, что показала Крымская война. Этот царь придавал большое значение вертикали власти, при которой, по словам Пирогова, уже приводившимся выше, «…в русском царстве нельзя, бывало, прочесть и курса анатомии при госпитале, не доведя об этом до сведения главы государства». Император Николай I строил вертикаль власти, а расплодил при этом кучу бюрократов и казнокрадов, что в немалой степени способствовало поражению русских войск в Севастополе, несмотря на весь их героизм. Николай I был глубоко убежден в исключительной роли России и ее полном праве, в рамках Священного союза, главенствовать в Европе, предотвращать революции, подавлять освободительные движения в Польше и завоевывать Кавказ. А в результате коалиция Франции и Англии, при моральной поддержке других европейских стран, нанесла чувствительное поражение России в Крымской войне. Николай I не выдержал тяжелых нравственных испытаний, связанных с неудачной для России войной, и, согласно официальной версии, скончался после простуды. В связи с неожиданной смертью императора, обладавшего крепким здоровьем, появились слухи, противоречащие официально объявленной причине его кончины. В письме жене, написанном 1 марта, в день, когда в Севастополе войска и чиновники присягали Александру II, Пирогов сообщает, что слышал подробности смерти императора, «но не верится»[122].

В России все еще продолжало оставаться так, как было, а в Севастополе все шло к печальному исходу войны.

После известного периода, когда военные действия шли с переменным успехом, внезапно с 28 марта 1855 г. началась вторая массированная бомбардировка Севастополя, которая продолжалась по 9 апреля. Таких продолжительных бомбардировок, вошедших в историю обороны Севастополя, было шесть. Они не только вызывали большие разрушения боевых позиций русских войск и самого города, но сопровождались огромными жертвами.

Вторая бомбардировка навсегда осталась в истории благородной деятельности сестер Крестовоздвиженской общины. Их работа сосредоточилась преимущественно на главном перевязочном пункте в доме Дворянского собрания, в домах города, в Александровских казармах и на Павловском мыску[123]. Все раненые с Малахова кургана, который был ключевым звеном обороны Севастополя, и с соседних бастионов, редутов и люнетов доставлялись на главный перевязочный пункт. Более месяца прикомандированные к Пирогову врачи, посланные в Севастополь на средства великой княгини Елены Павловны, фельдшера и сестры милосердия неусыпно день и ночь действовали на главном перевязочном пункте в доме Дворянского собрания. Своим бескорыстным служением раненым, заботливостью и чуткостью к их нуждам сестры общины навсегда заслужили благодарность и уважение всех защитников Севастополя и оставили о себе в истории русской медицины благородную память. Пирогов писал, что «о самоотверженной деятельности сестер милосердия в крымских госпиталях надо спрашивать не меня, потому что я при этом не беспристрастен, ибо горжусь тем, что руководил их благословенной деятельностью, но самих больных, которые пользовались их уходом».

Особенно он выделял старшую сестру 2-го и 3-го отделений Екатерину Михайловну Бакунину, которая отличалась своим усердием, энергией и совестливостью. Своей деятельностью в Севастополе она заслужила любовь и признание со стороны раненых, уважение Пирогова и других врачей[124]. Ежедневно днем и ночью ее можно было застать в операционной комнате, ассистирующей при операциях. В то время, когда бомбы и ракеты ложились вокруг дома Дворянского собрания, «…она обнаружила со своими помощниками присутствие высокого духа, отличавшее сестер до самого конца осады… Трудно было решить, чему должно более удивляться: хладнокровию этих сестер или их самоотвержению в исполнении обязанностей», – писал Пирогов в историческом обзоре, посвященном деятельности сестер милосердия при обороне Севастополя.

Жуткая картина предстает перед нашими глазами в описании Пироговым зала Дворянского собрания в период второй бомбардировки: «Эти 9 дней огромная танцевальная зала беспрестанно наполнялась и опорожнялась; приносимые раненые складывались вместе с носилками целыми рядами на паркетном полу, пропитанном на целые полвершка запекшейся кровью; стоны и крики страдальцев, последние вздохи умирающих, приказания распоряжающихся громко раздавались в зале. Врачи, фельдшера и служители составляли группы, беспрестанно двигавшиеся между рядами раненых, лежавших с оторванными и раздробленными членами, бледных, как полотно, от потери крови и от сотрясений, производимых громадными снарядами; между солдатскими шинелями мелькали везде белые капюшоны сестер, разносивших вино и чай, помогавших при перевязке и отбиравших на сохранение деньги и вещи страдальцев. Двери ежеминутно отворялись и затворялись: вносили и выносили по команде: “на стол”, “на койку”, “в дом Гущина”, “в Инженерный”, “в Николаевскую”. В боковой довольно обширной комнате (операционной) на трех столах кровь лилась при производстве операций; отнятые члены лежали грудами, сваленные в ушатах; матрос Пашкевич – живой турникет Дворянского собрания (отличавшийся искусством прижимать артерии при ампутациях) – едва успевал следовать призыву врачей, переходя от одного стола к другому; с неподвижным лицом, молча, он исполнял в точности данные ему приказания, зная, что неутомимой руке его поручена жизнь собратьев.

Воздух комнаты, несмотря на беспрестанное проветривание, был наполнен испарениями крови, хлороформа; часто перемешивался и запах серы: это значило, что есть раненые, которым врачи присудили сохранить поврежденные члены, и фельдшер Никитин накладывал им гипсовые повязки.

Ночью, при свете стеарина, те же самые кровавые сцены, и нередко еще в больших размерах, представлялись в зале Дворянского собрания. В это тяжкое время без неутомимости врачей, без ревностного содействия сестер, без распорядительности начальников транспортных команд… не было бы никакой возможности подать безотлагательную помощь пострадавшим за отечество» [139].

Вот здесь, в главном перевязочном пункте, развернутом в помещениях Дворянского собрания Севастополя, Пирогов окончательно убедился, что простая распорядительность и порядок на перевязочном пункте гораздо важнее чисто врачебной деятельности. Он вывел для себя главное правило, которое затем вошло в его фундаментальный труд «Начала общей военно-полевой хирургии»:

«Не приступать к операциям тотчас при переноске раненых на эти пункты, не терять времени на продолжительные пособия, а главное – не допускать беспорядка в транспорте, не дозволять толпиться здоровым, не допускать хаотического скучивания раненых и заняться неотлагательно их сортировкой» [140].

В эти страшные часы в период бомбардировки, когда в главный перевязочный пункт без перерыва доставлялись раненые, Пирогов ввел сортировку раненых. Он предложил «…всем врачам и фельдшерам, находившимся на перевязочном пункте, с первого же появления раненых начинать их раскладывать так, чтобы трудные и требующие безотлагательной помощи отделены были тотчас от легко и смертельно раненных. Первые клались в ряд на пол или на койки в главном отделении перевязочного пункта… вторые (легкораненые) отсылались тотчас же с билетиками или нумерами в ближайшую казарму или в их команды… третьи, безнадежные, отсылались в особенные дома и поручались попечениям сестер милосердия, священников и фельдшеров» [141].

Интересно, что мысль о сортировке, как признается сам Пирогов, не приходила ему в голову до приезда в Крым. В 1847 г., во время пребывания на Кавказе, он стоял на точке зрения необходимости производства в кратчайшие сроки максимального количества операций и «потому смотрел на беспорядок и толкотню в перевязочном пункте как на неизбежное зло, с которым нужно мириться, чтобы только сделать скорее первичную операцию». Впервые мысль о необходимости сортировки возникла у него в Симферополе, когда при нем поступило из Севастополя 1000 раненых. Однако тогда Пирогова больше всего интересовал вопрос об отделении раненых с осложнениями газовой гангрены от остальных ранений, а заразных больных от раненых и прочих больных.

Сортировка раненых в условиях боевых действий, впервые предложенная Пироговым, является краеугольным камнем, заложенным великим хирургом в фундамент военно-полевой хирургии. Здесь русская медицина и хирургия обошли Запад. Сортировка в европейских армиях стала осуществляться практически только через несколько десятилетий. Об этом свидетельствует Пирогов в письме своему близкому товарищу доктору И. В. Бертенсону: «Сортирование раненых на перевязочных пунктах и при приеме транспортов с ранеными в лазаретах было только в первый раз предложено и испытано мною в Крымскую войну, но оно до сих пор и в три последние войны (итальянская, австро-прусская и франко-прусская) еще недостаточно оценено и применено…» [142].

В Севастополе Пирогов пересмотрел и тактику лечения огнестрельных ранений. Если вначале Пирогов, по его словам, слишком спешил с первичными операциями, веря в их жизненную необходимость и значительную выгоду, то впоследствии он все более разубеждался в этом и стал придерживаться «выжидательной тактики». Пирогов убедился, что в тех случаях, когда постановка верного диагноза повреждения требует значительного времени, которое не всегда возможно выделить, то следует активные хирургические действия отложить на более благоприятный период. Немедленно извлекать пули и осколки он стал только в том случае, если они лежали поверхностно или причиняли нестерпимые страдания.

В период Крымской войны Пирогов впервые на театре военных действий стал применять гипсовую повязку. Он и его последователи использовали его опыт Кавказской войны и для сохранения конечностей при огнестрельных переломах успешно применяли гипсовую повязку. Она стала важным мобилизующим средством для транспортировки раненых с поврежденными конечностями. Пирогов стал ей пользоваться как обязательным средством при резекции суставов, которую в условиях Крымской войны широко практиковал. Все это позволило уменьшить процент ампутаций по сравнению с союзной армией. Об этом свидетельствует доктор И. Сарычев в своей диссертации «Организация первой помощи», защищенной в 1885 г. В ней приводятся следующие статистические данные: англичане у 4764 раненных в конечности сделали 777 ампутаций (16 %), французы у 22 521 раненного в конечности – 6577 ампутаций (29 %), а в русской армии на 20 859 раненых было сделано 1560 ампутаций (12 %)[125].

Резекции суставов в русской армии были произведены более чем у 300 человек, и все они делались только на верхних конечностях (плечевых и локтевых суставах). После этих операций осуществлялась их гипсовая фиксация. Николай Иванович, говоря об этих операциях в «Началах общей военно-полевой хирургии», подчеркивал, что «в лечении после резекции неподвижная повязка есть conditio sine qua non[126] успеха. Накладывая тотчас же и во время всех случаях безусловно, я даю члену такое положение, в котором большая часть мышц была бы расслаблена (релаксирована)».

Так гипсовая повязка, впервые широко примененная Пироговым и его соратниками на театре военных действий в период Крымской войны в Севастополе, получила убедительную проверку в боевых условиях.

* * *

В Крымской войне признанный лидер русской хирургии Николай Иванович Пирогов имел высокий моральный авторитет среди врачей русской армии, которые внимательно следили за всеми его нововведениями и старались применять их в своей практической деятельности. Врачам в этой войне, как, наверно, и во всех других войнах, приходилось работать с большим напряжением. В периоды боевой активности на одного врача приходилось не менее 100 раненых. Поэтому они часто работали на износ, и многие из них погибали не только от ранений, но и от заразных заболеваний, которым утомленные люди становились более подвержены. Недостаток врачей и фельдшеров испытывался на всем протяжении Крымской войны. Для пополнения врачей производились досрочные выпуски студентов Медико-хирургической академии. За время Крымской войны в состав армии вступило 1238 врачей, в том числе из Медико-хирургической академии – 449 человек. В русскую армию приходили также и врачи-добровольцы из других стран (в основном из Германии и Соединенных Штатов). Причем их было немало – свыше 120 человек. Во время войны в Крыму и в самом Севастополе врачи понесли немалые потери. От ран и болезней погибло около 350 врачей[127].

* * *

Хирургические успехи Пирогова на поле брани в Севастополе стали широко известны в России. Целый ряд университетов в начале 1855 г. избирают его своим почетным членом: 12 января – Московский университет, 17 января – Харьковский университет и 22 апреля – Киевский университет Св. Владимира.

Успешной деятельностью Пирогова интересовались и врачи англо-французской армии, которые с уважением относились к известному в Европе хирургу. Так, старший врач Бутырского полка доктор Еше в своем дневнике описывает такой эпизод Крымской войны. Во время кратковременного перемирия после одного из сражений для уборки раненых и убитых с ним вступили в разговор французские врачи и спрашивали, какого рода перевязки применяет теперь Пирогов. Доктор Еше рассказал им, что Пирогов «предпочитает прикладывать повязки с гипсом и производит часто резекции суставов»[128].

* * *

Как патриот, Пирогов глубоко переживал события, свидетелем которых ему приходилось быть. Возмущенный бездарным руководством обороны Севастополя, при защите которого гибли тысячи матросов и солдат и их боевых командиров, истинных героев обороны, Пирогов писал жене: «Ты не поверишь, как мне здесь надоело смотреть и слушать все военные интриги; не нужно быть большим стратегом, чтобы понимать, какие делаются здесь глупости и пошлости, и видеть, из каких ничтожных людей состоят штабы; самые дельные из военных не скрывают грубые ошибки, нерешительность и бессмыслицу, господствующую здесь в военных действиях» [143].

Пользуясь независимым положением, которым Пирогов был обязан и своему уже тогда знаменитому имени, и поддержке со стороны влиятельных особ при дворе, он буквально бомбардировал командование Крымской армии своими рапортами и требованиями, направленными на улучшение положения раненых и больных. Прямой, резкий, без так называемого политеса, он энергично боролся как с вопиющими недостатками военно-госпитальной части в Крыму, так и со злоупотреблениями администрации. Его неутомимая деятельность позволила добиться ряда существенных улучшений в судьбе раненых и больных.

После приезда в Крымскую армию сестер милосердия общин Крестовоздвиженской и «Сердобольных вдов» Пирогов использовал их для контроля за администрацией и тем самым крайне ограничил ее возможности для различных злоупотреблений. Все это восстановило против Пирогова казнокрадов, бездельников и тунеядцев, для которых война являлась средством достижения личного благополучия и которых было немало в тыловых службах армии. Для них он стал настоящим «бельмом в глазу». Жалобы на Пирогова тянулись и ко двору, обвиняя его в превышении власти.

Делясь с женой по этому поводу, он писал ей: «…если я принес пользу хоть какую-нибудь, то именно потому, что нахожусь в независимом положении; но всякий раз нахрапом, производя шум и брань, приносить эту пользу не весело. Тут никто и не подумает, что это делается для общей пользы, без всяких других видов… Потому что у нас нигде других причин нет, других мотивов, кроме личных, не существует. Это я знал и прежде, но теперь знаю это еще тверже» [144].

Грустный и печальный вывод, который, к сожалению, остается справедливым не только для того времени, в котором жил и трудился великий хирург и патриот своей страны.

Несмотря на всю настойчивость и напористость, Пирогову не всегда удавалось добиться исполнения своих неотложных просьб. Так, в письме жене он не скрывает своего возмущения равнодушием верховного командования: «…когда за месяц почти до бомбардировки я просил, кричал, писал докладные записки главнокомандующему (князю Горчакову), что нужно вывезти раненых из города, нужно устроить палатки вне города, перевезти их туда, так все было ни да, ни нет. То средств к транспорту нет, то палаток нет, а как приспичило, пришла бомбардировка, показался антонов огонь от скучения в казармах, так давай спешить и делать, как ни попало; что же, вчера привезли разом 400, свалили в солдатские палатки, где едва сидеть можно, свалили людей без рук, без ног, со свежими ранами на землю, на одни скверные тюфячки. Сегодня дождь целый день; что с ними стало? Бог знает» [145].

Вот так почти ежедневно вступая в конфликты с начальниками различных служб, Пирогов вызывал неудовольствие командования Крымской армии, и оно не очень охотно представляло его к наградам. Согласно приказу, отданному главнокомандующим 30 апреля 1855 г., орденами награждались генерал-штаб-доктор, главные доктора госпиталей и дивизионные врачи, однако имя Пирогова там не числилось. Тем не менее по ходатайству великой княгини Елены Павловны он был награжден царем орденом Станислава I степени[129].

Николай Иванович по этому поводу пишет жене: «Бог с ними и с наградами; если бы я добивался Станислава, то мог бы его получить и сидя дома… Я люблю Россию, люблю честь родины, а не чины».

Заканчивалось время командировки Пирогова в Крымскую армию и в Севастополь, где он напряженно трудился в течение шести месяцев. Его стала тяготить обстановка, когда, как он писал жене: «…видишь перед глазами, как мало делается для отчизны и собственно из одной любви к ней и ее чести, так поневоле хочешь лучше уйти от зла, чтобы не быть, по крайней мере, бездейственным его свидетелем». В том же письме он просит жену доложить великой княгине Елене Павловне, что он «…не привык делать что бы то ни было только для вида, а при таких обстоятельствах существенного ничего не сделаешь».

Вскоре он получает письма от великой княгини и от директора Военно-медицинского департамента В. В. Пеликана, которые дают свое согласие на возвращение Пирогова в Санкт-Петербург, и 1 июня 1855 г. он оставляет Севастополь. По возвращении домой Николай Иванович направляется в Ораниенбаум, где на даче находятся его дети с Александрой Антоновной. Там 25 июня 1855 г. он пишет докладную записку военному министру, которым в то время был князь В. А. Долгоруков.

В этом документе Пирогов излагает свои предложения по организации военно-медицинской службы и выражает свою готовность немедленно отправиться в Крым, если министр найдет его план исполнимым.

Прежде всего Пирогов доводит до сведения министра свое главное и важнейшее военно-медицинское положение, основанное на его личном опыте. Оно заключается в том, что «в военное время весь успех зависит несравненно более от правильного врачебно-административного распоряжения, нежели от искусства врачей».

Далее он пишет о необходимости предоставления генерал-штаб-доктору достаточных прав, позволяющих ему оперативно командовать военно-медицинской службой, напрямую подчиняясь главнокомандующему. Известные успехи в руководстве военно-медицинской службой, которые были получены в Севастополе, Пирогов объясняет именно тем, что он имел «независимое положение при штабе главнокомандующего, достигнутое не правами, а личностью».

Надежды Пирогова, полагавшего, что военный министр лично разберется в его докладной записке, не оправдались. Князь Василий Андреевич Долгоруков недолго возглавлял военное министерство. Он не играл самостоятельной роли на этой должности и вскоре, в 1856 г., стал главным начальником пресловутого III отделения и шефом жандармов[130]. Директор Военно-медицинского департамента В. В. Пеликан, с которым у Пирогова было давнишнее взаимное уважение, к сожалению, дал заключение, из которого следовало, что записка Пирогова не заслуживает, чтобы ей давали какой-либо ход[131].

Медицинский департамент был по существу против второй поездки Пирогова в Крым. Однако развал медицинского обеспечения в Крыму после отъезда Пирогова, о чем стало известно и военному министру, и морскому ведомству, заставил нового царя Александра II снова командировать Пирогова на полуостров. Формально ему были даны обещания улучшить организацию военно-медицинского обеспечения Крымской армии, но фактически все осталось по-старому.

* * *

В августе 1855 г. Пирогов с новой группой врачей, среди которых был и молодой доктор С. П. Боткин, вновь уехал в Крым на театр военных действий. Когда 27 августа Пирогов прибыл в Севастополь, к этому времени состоялись еще четыре массированные бомбардировки.

В этот день, после последнего штурма, французский корпус захватил важнейшую ключевую позицию обороны Севастополя – Малахов курган, возвышающийся над городом, и оборона его стала невозможной. Погибшие при этом последнем штурме русские и французские воины были похоронены там же на кургане в одной братской могиле. Над ней стоит скромный памятник, на мраморном постаменте которого выбита надпись: «Памяти воинов, русских и французских, павших на Малаховом кургане при защите и нападении 27 августа 1855 г.».

В ночь с 27 на 28 августа русские войска по гигантскому наплавному мосту, наведенному через Большую Севастопольскую бухту, оставили Южную часть города и перешли на Северную. О постройке моста заблаговременно позаботился М. Д. Горчаков. Вскоре после назначения главнокомандующим, он пришел к мысли, что рано или поздно Севастополь придется оставить, и распорядился о сооружении переправы. Этот беспримерный в военной истории наплавной мост длиной 450 сажень (около 1 км), постройка которого проводилась под наблюдением крупного военного инженера генерал-лейтенанта Александра Ефимовича Бухмейера (по рекомендации которого руководителем фортификационных сооружений Севастополя был назначен подполковник Э. И. Тотлебен), строился под непрерывным огнем противника. За возведение этого моста Александр II наградил генерала Бухмейера орденом Белого орла с мечами, сопроводив награду такими словами: «Благодарю тебя: ты спас Мою армию»[132].

В заключительных строках третьего очерка «Севастопольских рассказов» Л. Н. Толстой так описал отход наших войск: «Враги видели, что-то непонятное творилось в грозном Севастополе. Взрывы… и мертвое молчание на бастионах заставляли их содрогаться; но они не смели верить еще под влиянием сильного, спокойного отпора дня, чтобы исчез их непоколебимый враг, и, молча, не шевелясь, с трепетом, ожидали конца мрачной ночи. Севастопольское войско, как море в зыбливую мрачную ночь, сливаясь, разливаясь и тревожно трепеща всею своей массой, колыхаясь у бухты по мосту и на Северной, медленно двигалось в непроницаемой темноте прочь от места, на котором столько оно оставило храбрых братьев, – от места, всего облитого его кровью, – от места, 11 месяцев отстаиваемого от вдвое сильнейшего врага и которое теперь велено было оставить без боя… Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился… Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, невыразимой горечью в сердце вздыхал и грозил врагам»[133].

Фельдмаршал И. Ф. Паскевич в частном жестком письме к М. Д. Горчакову дал свою, крайне отрицательную оценку его полководческой деятельности во время войны 1853–1855 гг. Письмо было распространено в копиях и получило широкую огласку. Фельдмаршал писал: «В марте 1855 г… Вы были сильнее неприятеля 20 или 25 тысячами человек… Вы тогда не начали наступательных движений, которые… могли бы иметь счастливые и славные последствия. Вы… смотрели только, как союзникам каждый день подвозили свежие войска… Отдавая полную справедливость русскому солдату, отстоявшему своею грудью в продолжение 11 месяцев земляные укрепления и которому, говоря без лицемерия, Россия единственно обязана беспримерною обороною… Вы жили день за днем, никогда не имели собственного мнения и соглашались с тем, кто последний давал вам советы…»[134].

На Северной стороне Пирогов и прибывшие с ним врачи застали несколько тысяч раненых и больных и немедленно включились в оказание им помощи. С. П. Боткин, по указанию Пирогова, должен был лечить тифозных больных. Пирогов поселился в одной из саклей татарского селения, расположенного в долине реки Бельбек. Отсюда до госпитальных палаток было около 1 версты.

Как и ожидал Пирогов, раненым не было предоставлено минимальных условий. Они лежали на матрацах, постланных на земле под навесами или в тесных солдатских палатках. По вечерам и ночью лежащим в палатках на земле было невыносимо холодно. Одеял недоставало, полушубки не были розданы, и Николай Иванович не знал, как помочь раненым. Однако вскоре он, по его словам, «…более по инстинкту, нежели с намерением, заглянул в цейхгауз». Там – к своему удивлению и радости – он нашел сложенные палатки и неразвязанные тюки, в которых оказалось еще 400 одеял. Вот так работала интендантская служба в Крыму, нераспорядительная и равнодушная к раненым защитникам Севастополя. Так относилась она к своим обязанностям, не желая иметь излишней отчетности. После вмешательства Пирогова все раненые и больные были прикрыты двойными палатками и всем были розданы одеяла.

Пирогов проявлял большую настойчивость в строительстве бараков для временных госпиталей в Симферополе. Эти бараки, заказанные в Николаеве, были сделаны очень плохо, крыши их протекали. Пирогов снова жаловался главнокомандующему и военному министру, что в конце войны привело к судебному разбирательству этих злоупотреблений.

Кроме работы в госпиталях и руководства общинами сестер милосердия, к которому он вновь приступил после возвращения в Крым, Николай Иванович принимает очень деятельное участие в организации эвакуации раненых из их временного прибежища в Симферополь. И, конечно, при этом он снова сталкивается с неиссякаемыми злоупотреблениями, с которыми не прекращает бороться. В письме жене от 22 сентября 1855 г. Пирогов пишет: «…если бы ты знала, что тут делается, если бы ты услышала все рассказы о злоупотреблениях и грабежах, производимых транспортными начальниками, то у тебя бы волосы встали дыбом».

В своих письмах Пирогов оставляет потомкам свидетельства той эпохи России, в которую выпало жить великому хирургу и гражданину, когда наряду с патриотизмом и героизмом армии и населения было немало людей, относящихся безответственно к своим обязанностям, равнодушных к раненым и больным, имеющих склонность к незаконному обогащению и казнокрадству. И все эти примеры из прошлого, как по эстафете, передаются и дальше, из поколения в поколение, из эпохи в эпоху. И невольно начинаешь задумываться и вспоминать бессмертные слова Гоголя: «Русь, куда ж несешься ты?»

Великий хирург и гражданин, для которого слова «Родина» и «патриотизм» не являлись пустым звуком, не мог мириться со злоупотреблениями медицинского и интендантского руководства, равнодушного к страданиям защитников чести своей Родины, получивших ранения на поле брани. Транспортировка раненых с мест сражения в госпитали России всегда сопровождалась немалыми затратами материальных средств. Но эти средства, выделяемые государством, часто расходовались «не по назначению». Чиновники не всегда стремились заботиться о необходимом обеспечении и транспортировке раненых воинов Крымской армии, а старались не упустить своей выгоды. Пирогов пишет: «Целые миллионы стоит эта перевозка больных», [и несмотря на это] «больные не снабжены даже порядочной водой на дорогу; они мучаются от жажды и потом на какой-нибудь станции бросаются с жадностью на колодцы, наполненные соленой водой, – других нет между Перекопом и Симферополем; дрожат от холода, останавливаясь ночевать в холодные ночи под открытым небом, в телегах» [146].

Пирогов стал посылать с транспортами не только врачей, но и сестер, присутствие которых уменьшало воровство и другие злоупотребления. Он всегда контролировал организацию транспортов и вникал во все их детали. «Живо помню, – рассказывает одна из прославленных сестер милосердия Е. М. Бакунина, – как Н. И. Пирогов по несколько часов кряду простаивал при отправке транспортов и как, несмотря на дождь, грязь и темноту, он всякий день ходил в лагерь больных, что и от наших палаток было далеко, а его маленькая квартира была еще дальше»[135].

Отправляя 15 сентября 1855 г. Бакунину с транспортом раненых из Бахчисарая, Пирогов дал ей инструкцию, состоящую из шести пунктов. В ней он не только обращал внимание на важные детали транспортировки раненых, которым придавал большое значение, имея опыт войны на Кавказе, но составил инструкцию в виде вопросов, на которые хотел получить ответы, чтобы в дальнейшем улучшить проведение последующих транспортов. Все это еще раз свидетельствует о непрекращающейся исследовательской работе Пирогова, всегда сопутствующей его практической деятельности.

Содержание этой инструкции, не потерявшей значение и в настоящее время, интересно привести:

1. В какой мере возможна перевозка раненых на этапах и сколько примерно нужно сестер на каждую сотню раненых? 2. Каким образом утоляется жажда раненых на пути и снабжены ли они или сопровождающие транспорт средствами, необходимыми для этой цели? 3. Выдаются ли раненым, кроме их шинелей, еще каждому одеяло, или халат, или же (труднобольным) полушубок? 4. Как приготовляется пища на этапах и возможно ли снабдить этап теплыми напитками в холодное время? 5. Осматривают ли транспорт, растянутый иногда на целую версту и более от одного этапа до другого, врачи или фельдшера? 6. Соблюдается ли порядок, назначенный в снабжении больных пищей, т. е. кормят ли их на тех этапах, где изготовлено должно быть для этой цели?[136]

Начальник Главного военно-медицинского управления Красной армии во время Великой Отечественной войны Е. И. Смирнов высоко оценил эти шесть пироговских пунктов. В своей руководящей статье, опубликованной в 1943 г. в журналах «Хирургия» и «Военно-санитарное дело», он писал: «Шесть пунктов Пирогова и теперь являются уже шестью обязательными условиями. Невыполнение хотя бы одного из этих условий представляет собой грубое нарушение врачебного и гражданского долга в отношении больных и раненых. Основатель военной медицины исключал возможность санитарной эвакуации без медицинского персонала»[137].

Когда эвакуация раненых в Симферополь закончилась, Николай Иванович стал заведовать построенными там госпитальными бараками.

В начале декабря 1855 г. он покинул Симферополь и на обратном пути в Петербург осмотрел все госпитали, расположенные на юге страны, начиная от Перекопа и кончая Харьковом, куда продолжали эвакуироваться раненые с Крымского полуострова.

Глава шестая. Уход Н. И. Пирогова из академии

22 декабря 1855 г. Николай Иванович Пирогов возвращается в Петербург после второй поездки в Крым. В тот же день он представляет военному министру князю В. А. Долгорукову докладную записку «О состоянии транспортов и госпиталей, лежащих вблизи театра войны в Крыму» и директору Военно-медицинского департамента В. В. Пеликану докладную записку о наградах и содержании военных врачей. Пеликан одновременно занимал и должность президента академии.

Отъездом в командировку на театр военных действий в Крым и Севастополь в октябре 1854 г. Пирогов фактически завершает свою 15-летнюю деятельность в Медико-хирургической академии. Теперь, вернувшись из командировки, он уже больше не приступает к работе в основанной им госпитальной клинике и во 2-м Военно-сухопутном госпитале, а 4 января 1856 г. подает на имя президента академии прошение об увольнении. Однако Конференция академии не торопится дать ход его прошению. В это время Пирогову было всего 45 лет. Он находился в расцвете творческих сил. В Крымской войне Пирогов проявил себя не только как замечательный врач и блестящий хирург, но и как выдающийся организатор военно-медицинской службы, заложивший фундамент современной военно-полевой хирургии.

Пирогов и до Крымской войны пользовался широкой известностью не только в России, но и далеко за ее пределами. Теперь его слава врача и хирурга стала особенно яркой, и он наряду с другими героями обороны Севастополя навсегда вошел в ее историю. Недаром в знаменитой и грандиозной панораме Ф. А. Рубо, открытой в 1905 г. в Севастополе к 50-летию обороны «русской Трои», Пирогов был изображен как одна из знаковых и героических личностей, без которых невозможно представить первую оборону Севастополя. Его имя отмечено в поэзии. Е. П. Ростопчина, стихи которой были выбиты на первом памятнике адмиралу П. С. Нахимову, теперь обращается к прославленному хирургу:

Тебя повсюду чтут народы,

Из всех людей ты человек,

Ты друг людей и друг природы,

И будешь им ты целый век[138].

Между тем 11 марта 1856 г. Конференция присваивает Н. И. Пирогову звание заслуженного профессора академии. Однако не получив от Конференции ожидаемого ответа на свое прошение об увольнении, Николай Иванович 28 апреля подает прошение об отставке уже на «Высочайшее имя». В этом втором прошении он перечисляет в хронологическом порядке все этапы своей службы, начиная с момента окончания Московского университета. Заканчивается это обращение к царю ссылкой на ухудшившееся здоровье: «Ныне же по расстроенному здоровью и по домашним обстоятельствам, чувствуя себя не в состоянии продолжать службу, прошу уволить меня от службы в Медико-хирургической академии и по 2-му Военно-сухопутному госпиталю».

По поводу ухода Пирогова из академии в литературе имеется немало суждений. И интерес к этому вопросу вполне понятен. Пирогов неожиданно оставляет академию, находясь на вершине хирургической славы. Он имеет широкую европейскую известность. Очевидно, что Пирогов мог бы еще много дать науке и хирургии, работая в клинике и в академии.

Е. К. Шатковский [147], автор солидного исследования, посвященного причине ухода Н. И. Пирогова из академии, справедливо указывает, что много еще остается неясным в побуждениях, заставивших Пирогова бросить дело, которому он был так беззаветно предан и отдал лучшую часть своей жизни. Нельзя сомневаться только в том, что ссылка его на «расстроенное здоровье» была формальностью. Об этом свидетельствует его дальнейшая жизнь, полная энергии и активной деятельности. Конечно, можно согласиться с тем, что Пирогов действительно мог чувствовать себя крайне утомленным после таких физических нагрузок и нравственных потрясений, которые ему пришлось перенести в Севастополе и в Крымской войне вообще. Там ему приходилось не только лечить раненых, но и добиваться от администрации достойных условий содержания и обеспечения необходимым раненых и больных. При этом делать это ему приходилось, как он писал своей жене, «всякий раз нахрапом, производя шум и брань». Нельзя не сомневаться, что Пирогов мог получить от Конференции нужный для поправки здоровья отпуск. Можно напомнить, что, когда умерла его первая жена Екатерина Дмитриевна Березина, Конференция, сочувствуя Пирогову, предоставляет ему «…отпуск за границу на 6 месяцев для поправления здоровья и по делам учреждаемого Практического-Анатомического института с сохранением содержания». Во время этого отпуска, посещая европейские научные центры, он смог как-то отвлечься от обрушившегося на него горя. Пирогов, работая в академии, неоднократно получал поддержку Конференции и при реализации своих выдающихся научных проектов.

Также сомнительно и предположение о серьезном значении недружелюбного к нему отношения отдельных профессоров академии и возможных обидах, нанесенных его самолюбию. Действительно, за годы работы в академии у Пирогова бывало немало различных конфликтов. Чаще всего они возникали при выдвижении тех или иных кандидатов на вакантные кафедры. Пирогов еще со студенческих лет научился преодолевать различные обиды и препятствия и добиваться выполнения поставленной цели.

Можно вспомнить, что у Пирогова в период работы в академии было несколько крупных конфликтов, после которых он хотел оставить академию, но всякий раз получал поддержку не только со стороны администрации и попечителя академии, но и коллег-профессоров.

Профессор В. А. Оппель в «Истории русской хирургии» [148] высказывает предположение, что прошение Пирогова об отставке есть не что иное, как его обычный тактический прием. Пирогов и раньше подавал в отставку при различных неудобных для него ситуациях в расчете, что его будут уговаривать остаться. В пояснение своего предположения Оппель приводит следующие соображения. Согласно существовавшему в то время в академии положению, профессора, прослужившие 25 лет в звании преподавателя, допускались к переизбранию еще только на пять лет. Теперь Пирогов после Крымской войны, где по указу императора ему каждый месяц пребывания на театре войны был зачтен за год службы, стал иметь 30-летний стаж[139]. Дальнейшая его служба в академии могла состояться лишь в том случае, если бы Конференция возбудила об этом ходатайство и если бы это ходатайство было утверждено свыше. Но, предполагает Оппель, Пирогов, по-видимому, сомневался, что Конференция возбудит такое ходатайство, и, чтобы не оказаться в положении забаллотированного, подал прошение об отставке.

Более того, можно предположить, что у Пирогова были сомнения, что ходатайство Конференции о продлении ему службы в академии будет утверждено свыше. Нельзя исключить, что Пирогов имел достаточно оснований допускать, что «сверху» на него смотрели уже косо. Слишком беспокойным элементом должен был считаться Пирогов в военном ведомстве после Крыма и Севастополя, откуда «наверх» на него шли жалобы за нередкое «превышение полномочий». Ведь Пирогов действительно бурно реагировал на неисполнение чиновниками своих прямых обязанностей и часто не выбирал выражения.

Пирогов помнил и историю с профессором Буяльским, который в 1844 г., после службы в академии на преподавательской должности 30 лет, надеялся продлить ее еще на 5 лет. Однако дежурный генерал на запрос Конференции о такой возможности для Буяльского ответил, что: «Его Величество, имея в виду на будущее время принять непременным правилом: профессоров, прослуживших в звании преподавателя 25 лет, допускать к избранию только на одно первое после сего пятилетие»[140].

Трудно возражать против этого предположения, не имея достаточно достоверных и убедительных оснований. Однако нельзя не принимать во внимание, что Пирогов подал свое прошение на имя президента академии 4 января 1856 г., а Конференция дала ему ход только 5 мая, и то лишь после того, как 28 апреля Пирогов подал второе прошение, уже на «Высочайшее имя», минуя на этот раз Конференцию. С одной стороны, Конференция почему-то затягивала решение этого вопроса, а с другой стороны, Пирогов проявлял уж очень большую настойчивость.

Далее Е. К. Шатковский, анализируя эту ситуацию, совершенно справедливо задает вопрос: «Если бы он вел расчет на то, что его будут уговаривать остаться, то зачем бы ему подавать второе прошение?»[141]

В окончательном постановлении Конференции было сказано: «Хотя Конференция умеет ценить ученые труды и заслуги профессора Пирогова и желает, чтобы он продолжал еще ученое поприще при академии, но не считает себя вправе останавливать прошение его об увольнении»[142].

Указ об увольнении Н. И. Пирогова от службы в академии подписан царем 28 июля 1856 г.[143].

Между тем можно высказать и иное предположение о причине оставления Пироговым Медико-хирургической академии и, по сути дела, большой хирургии после пребывания на театре войны в Крыму и в Севастополе. И понять настроение Пирогова, недовольного результатами своей хирургической деятельности, позволяет большое и очень откровенное письмо к близкому по духу человеку и своему соратнику по академии К. К. Зейдлицу, написанное из Севастополя. Там Пирогов делится своими мыслями, созревшими за много лет хирургической деятельности и окончательно окрепшими в Севастополе. Он высказывает свое горькое разочарование результатами операций, несмотря на быстроту их проведения и все совершенство хирургической техники, основанной на глубоком знании хирургической анатомии. Вот некоторые выдержки из этого большого письма, которое Пирогов писал в течение трех дней – 16, 17 и 19 марта 1855 г.:

«Кровь, грязь и сукровица, в которых я ежедневно вращаюсь, давно уже перестали действовать на меня; но вот что печалит меня – что я, несмотря на все мои старания и самоотвержение, не вижу утешительных результатов, хотя я своим младшим товарищам по науке, которые еще более меня пали духом, беспрестанно твержу, чтобы они бодрились и надеялись на лучшие времена и результат. Один из них, дельный, честный и откровенный юноша, уже хотел закрывать свой ампутационный ящик и бросить его в бухту – «Потерпи, любезный друг, – сказал я ему, – будет лучше».

«Пребывание мое в Севастополе еще более убедило во мне то убеждение, что я в течение 15 лет наблюдал в петербургских госпиталях, то же, но в более грандиозных размерах, повторяется и здесь. Можно отметить отдельные колебания; но в общем то, что в Петербурге давало смертность 3 из 5, и здесь дает 3 ½ и 3 ¾ из 5».

«Скорость, с которой совершается ампутация, как известно, тоже влияет на успех операции… На моих глазах здесь 13 или 14 врачей оперируют, не считая самого себя; все они оперируют хорошо; ампутированные пользовались в 5 различных госпиталях, и я предоставлял каждому врачу вести последовательное лечение по своему усмотрению… да я многих [больных] и сам пользовал, и все-таки результаты до сих пор остаются одни и те же. То же было и в Симферополе, и в Карасу-Базаре, и в других госпиталях. Кто по своей натуре предназначен к дурному результату, дает его с ужасающим фатализмом».

«Со временем, может быть, все будет лучше… может быть, со временем изобретут паровую машину, посредством которой раны ампутированных будут залечиваться первичным натяжением в 24 часа. Может быть, со временем заменят ампутацию чем-нибудь более разумным, может быть, в будущем вовсе не будут нуждаться во врачах; тогда, вероятно, и процент смертности изменится… Мы, вероятно, не доживем до этой прекрасной будущности» [149].

Это письмо – важнейший документ, проливающий свет на глубокие переживания великого врача, потратившего практически всю свою сознательную жизнь на овладение глубочайшими знаниями хирургической анатомии и виртуозной хирургической техникой, которые, однако, не привели к ожидаемым результатам. Поэтому можно предположить, что в целом ряду объективных причин, побудивших Пирогова оставить Медико-хирургическую академию, главным было его разочарование удручающими результатами хирургического лечения его времени.

Послеоперационная смертность в военной и мирной госпитальной практике была в то время настолько велика, что вынудила великого хирурга заявить: «Если я оглянусь на кладбище, где схоронены зараженные в госпиталях, то не знаю, чему больше удивляться: стоицизму ли хирургов, занимающихся еще изобретением новых операций, или доверию, которым продолжают еще пользоваться госпитали у правительств и общества»[144].

Пирогов был разочарован не только хирургией. Здесь будет уместным привести мнение П. А. Белогорского, полагавшего, что решение окончательно оставить академию Пирогов принял уже в Симферополе. Приводя слова Пирогова: «Тяжелое, страшное то было время, его нельзя забыть до конца жизни», Белогорский в своей диссертации, посвященной истории госпитальной хирургической клиники академии, пишет: «Действительно, он воочию убедился во время пребывания его в Крыму в полной несостоятельности тогдашнего русского общества. Вдумываясь в причины этого явления, Пирогов пришел к выводу, что они лежали не в отдельных личностях, а являлись выражением целой системы общественных отношений разных слоев общества, которая была следствием ненормальной постановки воспитания подрастающих поколений»[145].

У Пирогова окрепла давно занимающая его мысль – принять участие в воспитании молодой России. И эта мысль, поддержанная замечательными представителями русской культуры, применить свои знания и педагогический опыт на ниве образования, стала для него руководящей в принятии нового направления его жизни.

Глава седьмая. На ниве народного образования

Попечитель Одесского учебного округа

После возвращения с Крымской войны Николай Иванович летом 1856 г. отдыхает в приморской немецкой колонии Люстдорф близ Одессы и у себя на даче в Ораниенбауме под Петербургом. На отдыхе он заканчивает свою статью «Вопросы жизни», которую читал еще в рукописи в 1850 г. своей будущей жене Александре Антоновне в доме ее тети – генеральши Екатерины Федоровны Козен. Теперь же, переработанная и дополненная, она была опубликована в конце июля 1856 г. в № 9 журнала «Морской сборник».

Появление этой и других статей Пирогова в морском журнале и затем в «Медицинских прибавлениях» к «Морскому сборнику», основанных позже, в 1861 г., не случайно. Здесь ему помог его старый друг Карл Оттович Розенбергер, с которым Пирогов познакомился еще в 1828 г., когда поступил в организованный при Дерптском университете профессорский институт. Розенбергер в тот год защитил докторскую диссертацию в клинике их общего учителя профессора И. Ф. Мойера. Вскоре их знакомство переросло в крепкую дружбу, и в дальнейшем Розенбергер становится одним из деятельных членов Пироговского ферейна. Со временем Розенбергер, став директором медицинского департамента морского министерства и генерал-штаб-доктором флота, оказывал Пирогову значительную помощь в издании тех статей, которые не могли быть опубликованы в общей печати по цензурным условиям. Этому способствовало то обстоятельство, что «Морской сборник» и основанные Розенбергером «Медицинские прибавления» к «Морскому сборнику» находились под сенью великого князя и генерал-адмирала Константина Николаевича и цензуре не подлежали. Только за 1856–1861 гг. с помощью Розенбергера в этом журнале было опубликовано шесть статей Пирогова, четыре из которых имели чисто педагогическое содержание[146].

Успех статьи «Вопросы жизни» был колоссальным. Ее перепечатывали, комментировали и излагали во всех более или менее значительных журналах. Педагогические и моральные вопросы, поставленные Пироговым в этой работе, пробуждали общественное сознание, вызывали у современников желание обсуждать накопившиеся и нерешавшиеся вопросы общественного значения, которые долгие годы не могли не только решаться, но и подниматься.

Пирогов подверг резкой критике существующую систему воспитания и образования. Его рефреном было утверждение, что при воспитании молодого человека, полезного для общества, надо прежде всего воспитывать в нем человека – он должен «быть человеком», и только потом его следует учить на того или другого специалиста, необходимого обществу. Он писал: «Дайте выработаться и развиться внутреннему человеку! Дайте ему время и средства подчинить себя наружного, и у вас будут и негоцианты, и солдаты, и моряки, и юристы; а главное, у вас будут люди и граждане». Пирогов отмечал, что общечеловеческое образование, основанное на началах гуманизма, способствует воспитанию человека с высокими нравственными качествами, человека честного и правдивого.

Статья и начинается именно такими словами: «“К чему вы готовите вашего сына?” – кто-то спросил меня. “Быть человеком”, – отвечал я».

Пирогов имел полное основание для такого утверждения. Он, как никто другой, имел богатейший опыт общения с людьми, занимающими общественно значимые посты, но не всегда имеющими должную гражданскую совесть и поэтому пренебрегающими своими обязанностями в ущерб обществу и государству.

Известные педагоги России того времени живо откликнулись на эту и последующие педагогические статьи Пирогова. Так, один из лидеров либерального движения России, публицист и литературный критик Н. А. Добролюбов посвятил «Вопросам жизни» специальную статью «О значении авторитета в воспитании», опубликованную в журнале «Современник», где отметил, что ни одна из прежних статей, посвященных воспитанию, «не имела такого полного и блестящего успеха, как “Вопросы жизни”. «Они, – пишет Добролюбов, – поразили всех и светлостью взгляда, и благородным направлением мысли автора, и пламенной, живой диалектикой, и художественным представлением затронутого вопроса» [150].

Другой представитель либеральной интеллигенции, педагог В. Я. Стоюнин, в статье «Педагогические задачи Н. И. Пирогова» определил этот труд Пирогова как «один из первых смелых голосов после долгого вынужденного молчания». По его мнению, это был голос историка, исследователя и, главное, голос гражданина. После поражения в Крымской войне он вводил в сознание русских людей «горькие истины», с которыми нельзя было не согласиться. «Оказалось, что знаменитый хирург не только рассекал человеческие тела и анализировал их, но точно так же анализировал и целое человеческое общество – и тело, и душу его – и нашел там застарелые болезни, которые нужно лечить радикальными средствами» [151].

В николаевское время очень чувствовалось это «долгое вынужденное молчание» России, народы которой, по остроумному и язвительному замечанию поэта-демократа Т. Г. Шевченко, молчат от того, что «благоденствуют»[147]. Завершилось это безмолвное «благоденствие» народа, у которого была задушена инициатива и творчество, поражением в Крымской войне.

Высшее петербургское общество, где моральный авторитет великой княгини Елены Павловны был непререкаем, выдвинуло Пирогова на пост попечителя Одесского учебного округа. Министр народного образования А. С. Норов также высоко оценил педагогические позиции Николая Ивановича. Статья «Вопросы жизни» его глубоко заинтересовала и произвела большое впечатление, и в этом не было ничего удивительного. [Это был человек редкого обаяния, образования и удивительной судьбы. Об этом удивительном и благородном человеке, который, к сожалению, руководил Министерством народного образования непродолжительное время (1853–1858), нельзя не сказать несколько слов.] Авраам Сергеевич Норов был одним из образованнейших людей своего времени. Он знал многие европейские и ряд древних языков. Его книжное и рукописное собрание являлось одним из лучших в России, и им пользовался Пушкин, работая над «Историей Пугачева». На смерть поэта Норов откликнулся стихотворением «Памяти Пушкина». Норов, потерявший ногу в Бородинском сражении 1812 г., совершал экспедиции в Египет и Палестину. Именно ему мы обязаны покупкой двух сфинксов из древних Фив, украшающих берег Невы у академии художеств[148].

В августе 1856 г. Норов предложил Пирогову занять должность попечителя Одесского учебного округа, чтобы использовать его богатый педагогический опыт для воспитания нового поколения возрождающейся России. При этом Пирогов принял предложение министра «под условие», как он сам об этом писал, «чтобы программа» его действий «была принята Министерством народного просвещения», на что «дано было полное согласие».

24 октября Пирогов докладывает о вступлении в управление Одесским учебным округом. Так началась его административная и научно-педагогическая деятельность. Николай Иванович остановился в доме на самой знаменитой в Одессе и далеко за ее пределами Дерибасовской улице. Ныне на этом месте стоит здание универмага «Пассаж», построенное в стиле роскошного барокко, и на нем установлена мемориальная доска в память о пребывании Пирогова в Одессе.

К тому времени должность попечителя учебного округа существовала уже более полувека, она была введена уставом учебных заведений 1804 г., утвержденным Александром I. Функции и полномочия попечителя были недостаточно определенными. Нередко бывали случаи, когда на этот пост назначались невежественные люди. На окраинах империи функции попечителя сосредотачивались в руках генерал-губернаторов. Такие «попечители» народного образования сводили свои функции к контролю за чисто внешней стороной жизни учебных заведений и наблюдением за политической благонадежностью учителей и учащихся.

В лице Николая Ивановича Пирогова страна впервые увидела подлинно культурного, высокообразованного и гуманного руководителя учебными заведениями. Должность попечителя Одесского учебного округа захватила Пирогова, и он с жаждой окунулся в новую работу. Вскоре по приезде на новое место службы он – для выяснения состояния народного образования в округе – посещает учебные заведения в городах и захолустных местечках, знакомится с бытом учащихся и учителей. Чтобы ознакомиться с методами преподавания, Николай Иванович присутствует на уроках, беседует с учителями и руководством учебных заведений, принимает участие в заседании педагогических советов. Для улучшения уровня обучения Пирогов рекомендует учителям обмениваться опытом своей работы, дает непосредственные указания и советы в ежемесячно издаваемых циркулярах в газете «Одесский вестник», осуществляя при этом личный контроль за их исполнением.

Спустя три месяца (в январе 1857 г.), ознакомившись с состоянием образования в учебном округе, Пирогов пишет обширную докладную записку министру народного образования «О ходе просвещения в Новороссийском крае и о крайней необходимости преобразования учебных заведений». В ней он излагает основные причины неудовлетворительной организации образования в округе. Пирогов обращает внимание министра на плохое состояние учебного оборудования, на формализм при оценке знаний учащихся.

Эта записка знаменательна и в том отношении, что в ней Пирогов поднимает вопрос о реорганизации главного центра образования в Одессе – Ришельевского лицея – в университет. Лицей получил свое название по имени знаменитого генерал-губернатора Одессы и Новороссийского края периода царствования Александра I герцога (дюка) Арманда-Эммануила де Ришелье, памятник которому, несмотря на все катаклизмы XX века, сохранился до наших дней. Он и теперь, как раньше, смотрит на море у знаменитой Потемкинской лестницы и является одной из главных достопримечательностей Одессы. В феврале 1805 г. Ришелье преобразовал частный пансион французского эмигранта де Вольсея в «Благородный воспитательный институт»[149].

В дальнейшем, в мае 1817 г., на его основе и с присоединением Коммерческой гимназии был учрежден лицей для детей дворян, получивший имя знаменитого герцога. Он состоял из трех отделений: физико-математического, юридического и камерального[150], а также института восточных языков.

Ришельевский лицей, хотя и приравнивался к высшей школе, по существу, давал среднее образование. Пирогов считал необходимым реорганизовать его в университет, который был абсолютно необходим для развития культуры такой огромной области, какой являлся Новороссийский край. Обязательным Пирогов считал открытие при университете медицинского факультета.

Рассматривая учреждение университета с государственных позиций, Пирогов справедливо полагал, что это не только позволило бы повысить культурный уровень юга России, но и привлекло бы в университет молодежь православных наций – болгар, сербов, греков и других, являющихся подданными Турции и задунайских княжеств.

Николай Иванович не только обосновывал культурную необходимость преобразования лицея в университет, но, будучи практичным человеком, предлагал реальные пути финансирования этого замысла, которые были основаны на сборе налога в пользу лицея (университета) с вывозимого из Одессы хлеба. Необходимо было волевое решение властей. Оно было принято, и лицей был преобразован в Новороссийский университет в 1865 г., но, к сожалению, уже после ухода Пирогова с поста попечителя Одесского и Киевского учебных округов. Однако в преобразовании лицея в университет в значительной степени сыграли роль мнение и записки Пирогова, направляемые им регулярно и настойчиво в Петербург.

Будучи сторонником всеобщего образования, Пирогов поднимает вопрос о расширении приема в привилегированные учебные заведения округа, что способствовало бы разрушению сословных рамок школьной системы образования. Пирогов настаивает на том, чтобы педагогические советы собирались по крайней мере один раз в месяц для обсуждения и проверки различных педагогических методов и приемов образования, которым должны следовать учителя. Он публикует выдержки из протоколов этих заседаний в газете «Одесский вестник». Пирогов часто обращался за помощью к генерал-губернатору графу А. Г. Строганову. Так, он получил от него разрешение для студентов лицея выступить на городской концертной эстраде с театральными постановками. Одной из них была комедия Гоголя «Игроки», другой – «Свадьба Кречинского» Сухово-Кобылина. Получив разрешение от товарища (заместителя) министра народного образования князя П. А. Вяземского, Пирогов в 1857 г. организовал при Ришельевском лицее и публичные лекции по педагогике.

Деятельность Пирогова в качестве попечителя Одесского учебного округа привлекла к себе внимание и получила высокую оценку министра народного образования Норова. В своих годичных всеподданнейших отчетах министр излагает мероприятия Пирогова, в том числе заботу об обеспечении наглядности преподавания, о развитии мышления учащихся, введение литературных бесед и внеклассного чтения, регулярного обсуждения циркуляров на педагогических советах. Он также отмечал, что в других округах не видно такой реформаторской деятельности, как в Одесском.

Военная муштра, введенная в гимназиях во время царствования Николая I, вызывала возмущение Пирогова. В ноябре 1857 г. он обращается в Министерство народного образования с письмом «О замене маршировки преподаванием гимнастики» и получает согласие от министра.

Впервые Пирогов выступил и против наказания школьников розгами, которое было широко распространено во всех гимназиях. Особенно дурной репутацией пользовалась Херсонская гимназия. Там наказания были особенно жестокими и регулярными. Провинившихся наказывали оставлением без обеда, холодным карцером и, конечно, розгами, что проводилось в присутствии других учеников.

Пирогов, как попечитель округа, потребовал от руководства гимназий привести сведения о всех видах наказаний учащихся. Херсонская гимназия по числу наказаний оказалась в лидерах. Пирогов осудил такую практику этой гимназии, что вызвало со стороны ее директора возмущение. Тогда Николай Иванович решил вынести свое мнение на суд общественности, опубликовав в газете «Одесский вестник» в апреле 1858 г. статью «Нужно ли сечь детей и сечь в присутствии других детей?». В ней Пирогов доказывал, что розга есть грубый акт и насильственный инструмент для возбуждения стыда, а само ее применение содержит в себе элемент глубочайшей безнравственности. Статья вызвала большой резонанс в кругах интеллигенции. Действия Херсонской и других гимназий, подобных ей, были осуждены и признаны безнравственными и недопустимыми. Статью поддержал Н. А. Добролюбов.

Посещая занятия в учебных заведениях округа, Пирогов смог убедиться в плохо поставленном обучении отечественного и иностранных языков. Видя в изучении языков не самоцель, а средство познания наук, Пирогов добился от Министерства народного образования согласия на организацию специальных отделений для усиленного изучения иностранных языков. Он также получил разрешение назначать надзирателями в пансионах преимущественно учителей иностранных языков с тем, чтобы они одновременно могли исполнять и репетиторские обязанности по отношению к учащимся-пансионерам. Последнее давало возможность повышать учителям их заработок.

Николай Иванович старался пробудить творческую мысль учителей округа. Он рекомендовал им заниматься литературным и научным трудом, собирать исторические и статистические сведения о Новороссийском крае и публиковать их в печати. Пирогов сам стал принимать участие в работе Одесского общества истории древностей, и вскоре после приезда его избирают членом, а затем и вице-председателем Одесского общества истории древностей.

Пользуясь правами цензора местных изданий, Пирогов с согласия генерал-губернатора графа А. Г. Строганова передает редактирование «Одесского вестника» в руки либеральных профессоров лицея. В специальном распоряжении по этому поводу он подчеркивал необходимость считаться с пестрым национальным составом населения Новороссийского края. «Вспомните, – писал он, – что “Одесский вестник” может попасть в руки и великоруса, и малороссиянина, и молдаванина, и грека, и еврея».

Однако новое, независимое направление газеты в руках либерально настроенных профессоров лицея, идейно руководимых Пироговым, вызвало резкое возражение местных дворянских кругов, не согласных с позицией газеты, поднимающей обсуждение давно назревшего в России крестьянского вопроса. Легальное издание периодического органа, каким являлась газета «Одесский вестник», ставило генерал-губернатора в затруднительное положение, тем более что попечителю принадлежало законное право цензора над местными изданиями.

Пирогова обвинили в свободомыслии и подрыве авторитета местных властей. Генерал-губернатор и предводитель дворянства жаловались в Петербург на то, что Пирогов своими идеями развращает интеллигенцию и гласно пропагандирует опасное вольнодумство, насаживает новые, придуманные им реформы, которые грозят разрушить устоявшиеся в России воспитательные традиции. Пирогов должен был писать новому министру народного просвещения Е. П. Ковалевскому, который сменил А. С. Норова, объяснение по поводу изменения направления «Одесского вестника».

Евграф Петрович Ковалевский, по образованию горный инженер, в том же 1856 году, что и Пирогов, был назначен попечителем Московского учебного округа. В марте 1858 г. он стал первым министром народного образования, назначенным Александром II, и направление, данное Ковалевским своему ведомству, гармонировало с эпохой реформ, начатых при новом государе. [Ковалевский выдвинул на первый план заботу о народных училищах, воскресных школах и т. п., но при кратковременности своего управления (до июня 1861 г.) многого не успел сделать.][151] Новый министр принял меры и сохранил Пирогова в своем министерстве, а 18 июня 1858 г. последовал указ о назначении Пирогова попечителем Киевского учебного округа.

За время работы в Одессе попечителем учебного округа Пирогов приобрел огромную популярность среди прогрессивно настроенной интеллигенции. Поэтому проводы его при переводе в Киев вылились в своеобразную демонстрацию глубокого уважения со стороны представителей различных национальностей Одессы. По случаю отъезда Николая Ивановича из Одессы было устроено несколько банкетов, где выступавшие благодарили Пирогова за труды в области просвещения и распространения культуры в Новороссийском крае. В знак своей признательности ему были преподнесены священные книги, евреи подарили Тору и ее толкование Талмуд, а татары – Коран.

Попечитель Киевского учебного округа

После летних вакаций, в сентябре 1858 г., Пирогов занял должность попечителя Киевского учебного округа. Назначение Николая Ивановича на этот пост совпало с одним из критических моментов в политической жизни империи – началом развития очередного восстания поляков в борьбе за свою независимость. Напряжение в стране, связанное с грядущей реформой по освобождению крестьян от крепостной зависимости, затрагивающей важнейший вопрос о земле, также давало себя знать и среди учащейся молодежи, особенно в университете. Административные власти Киевского генерал-губернаторства не знали других методов поддержания социального покоя, кроме полицейского сыска и насилия. Такую систему отношений к университетской молодежи киевская власть, возглавляемая генерал-губернатором князем И. И. Васильчиковым, пыталась навязать новому попечителю учебного округа. В ответ на это Пирогов стал открыто отстаивать и проводить в жизнь свое убеждение, что «попечитель обязан оказывать на учащих и учащихся одно лишь нравственное влияние».

Новый попечитель учебного округа с самого начала пребывания в Киеве сохранил сугубо официальные отношения с губернскими властями и с самим генерал-губернатором.

По прибытии в Киев Пирогов долго не хотел наносить визит местному митрополиту Исидору, чем уже обидел «владыку». Когда же генерал-губернатор упросил Николая Ивановича поехать к митрополиту, то и сам был не рад своей затее. После представления губернатором Пирогова митрополиту тот сразу предложил Николаю Иванович взять на свободную вакансию цензора своего ставленника – Кульжинского. Пирогов уже слышал об этом кандидате в цензоры. Это был оголтелый мракобес, вынужденный вследствие начавшегося либерального движения оставить службу по ведомству просвещения еще до приезда Пирогова в Киев. Пирогов на просьбу митрополита Исидора не ответил. Он посмотрел на потолок, затем на развешанные по стенам портреты архиереев, а потом, сделав два шага назад и не простившись, быстро вышел из приемной митрополита.

Не могла не испортить отношений между Пироговым и губернатором и следующая история. Она свидетельствует не только о его пренебрежении к обычной светской любезности, но и о принципиальности и твердости Пирогова, отстаивающего свои позиции в отношении привилегий. Однажды Васильчиков пригласил Пирогова прийти к нему на званый вечер под тем предлогом, что княгиня, его жена, желает познакомиться со знаменитым профессором и педагогом и спросить у него совета. Пирогов явился на вечер к князю в том самом сюртуке, в котором посещал гимназию. Княгиня старалась вовлечь Пирогова в разговор, но он отвечал отрывисто и нелюбезно. Спустя какое-то время Пирогов обратился к хозяйке с вопросом, чего же она хотела от него. Княгиня сказала, что хотела получить у профессора совет, как ей воспитывать сына, чтобы он носил с честью имя князей Васильчиковых и в то же время шел в ногу с веком. Не дослушав княгиню до конца, Пирогов ответил, что в деле воспитания детей и юношества не должно быть привилегий.

Постановка преподавания в гимназиях и других учебных заведениях этого округа мало чем отличалась от Одесского. Уже имея опыт руководства учебным округом и заранее зная характерные дефекты образования в российских школах, Пирогов, не теряя времени, стал резко менять установившийся там уклад жизни учебных заведений.

Следуя своим убеждениям и опыту руководства Одесским учебным округом, он начал проводить на практике свои педагогические идеи и общественные взгляды, преобразовывал, как и в Одессе, деятельность педагогических советов гимназий и уездных училищ. Протоколы заседаний этих советов и отдельные мнения учителей высылались непосредственно попечителю. Николай Иванович внимательно прочитывал их и наиболее интересные полностью или в виде извлечений публиковал в «Циркулярах по управлению Киевским учебным округом». В спорных случаях Пирогов высказывал свое мнение или привлекал к участию в дискуссиях профессоров Киевского университета. Эти официальные документы попечителя округа, издававшиеся ежемесячно, стали популярными педагогическими изданиями, которые приобрели известность не только в Киевском округе, но и за его пределами.

С целью повышения профессиональной подготовки учителей Пирогов в начале 1859 г. учредил педагогическую семинарию при Киевском университете. Как попечитель Киевского учебного округа он предпринимает ряд неотложных мер по улучшению преподавательского состава учебных заведений округа. Так, Николай Иванович стал привлекать профессоров университета к преподаванию в старших классах киевских гимназий и на выпускных экзаменах. При замещении вакантных должностей и получении младшими учителями должностей старших учителей на право преподавания в государственных и частных учебных заведениях по инициативе Пирогова были организованы конкурсные испытания. Конкурсы на замещение вакантных должностей в гимназиях проходили в присутствии особой комиссии, назначенной попечителем. Конкурсант должен был провести пробный урок ученикам в одной из ведущих киевских гимназий в присутствии попечителя или его помощника, директора гимназии, профессоров университета и инспектора казенных училищ. Это, по мнению Пирогова, было необходимо для того, чтобы убедить учителей в том, что повышение их в должности основывается не только на длительности их педагогического стажа или личном мнении руководства округа, а на их знаниях и педагогической опытности.

Нововведения Пирогова, отражавшиеся в регулярно издаваемых «Циркулярах», стали улучшать уровень преподавания и общее состояние школьного дела в Киевском учебном округе и, конечно, привлекать внимание широких кругов педагогической общественности России.

В 1850–1860-х гг. студенческие волнения, вызванные полицейскими репрессиями, охватили большинство российских университетов – Петербургский, Московский, Харьковский, Казанский. Однако в Киевском университете при попечительстве Пирогова студенты пользовались демократическими свободами. Для студентов были учреждены библиотека и лекторий, касса взаимопомощи, разрешены сходки студентов.

В Киеве, как и ранее в Одессе, Пирогов поднял вопрос о необходимости устранения телесных наказаний из школьной системы воспитания.

В одном из своих циркуляров Николай Иванович приводит данные о частоте наказаний в школах Киевского учебного округа за 1858 г. Так, получили наказание розгами: в Киевской 2-й гимназии из 625 учеников – 43; в Житомирской из 600–290; Полтавской из 399 – 39; Нежинской (где в свое время учился Н. В. Яновский-Гоголь) из 260 – 20. В Ровенской (там учился В. Г. Короленко) из 300 – 6, а в Киевской 1-й гимназии из 215 – всего 3.

Пирогов ставит вопрос перед учительским сообществом: «Неужели нравственное развитие в Киевской 2-й гимназии, например, и в Житомирской гимназии так различно, чтобы этим одним можно было объяснить, почему в одной из них, почти при одинаковом числе учащихся (600–625), высечены были в прошлом году только 43, а в другой – почти 300 учеников!»[152]. Николай Иванович организовывает специальный комитет. Были запрошены мнения директоров гимназий Киевского учебного округа, которые оказались противоречивыми. Пирогов, видя, что большинство высказываются за сохранение телесных наказаний, был вынужден написать циркуляр, в котором ограничивает, а не отменяет телесные наказания. В этом обширном циркуляре – «Правила о поступках и наказаниях учеников гимназий Киевского учебного округа», рассматривающем глубокие нравственные вопросы воспитания, – Пирогов подчеркивал, что главная цель наказаний в учебных заведениях есть исправление. В одном из пунктов этого циркуляра Пирогов указывает на то, что «опытом доказано, что уменьшение числа преступлений в обществе и улучшение нравственности зависит не столько от строгости наказаний, сколько от распространения убеждения, что ни одно преступление не останется неоткрытым и безнаказанным. Это же убеждение должно стараться распространить и между учащимися и доказывать им его на деле».

Далее Пирогов напоминает, что в педагогике гораздо разумнее «принять в основание не строгость, а соответственность наказания с характером проступка». Николай Иванович считает, что «розгу из нашего русского воспитания нужно бы было изгнать совершенно. Если для доказательства ее необходимости и пользы приводят в пример воспитание в Англии, то на это нужно заметить, что розга в руках английского педагога имеет совершенно другое значение. Где чувство законности глубоко проникло во все слои общества, там и самые нелепые меры не вредны, потому что они не произвольны. А там, где нужно сначала еще распространять это чувство, розга не годится» [152].

Учитывая несогласие большинства директоров и инспекторов округа с отменой телесных наказаний, Николай Иванович смог добиться только ограничения их и введения кодекса, законно регламентирующего наказания за соответствующие проступки учащихся. Однако он не смог полностью отменить телесные наказания в Киевском учебном округе.

Если бы это отступление от ранее провозглашенного принципа было сделано любым другим человеком, а не Пироговым, на которого в России смотрели с большой надеждой, то этот факт не произвел бы большого впечатления и, возможно, не был бы даже замечен. Но циркуляр был написан и подписан Пироговым. Вот почему вслед за его изданием в январской книжке «Современника» за 1860 г. появилась статья Н. А. Добролюбова под заглавием «Всероссийские иллюзии, разрушаемые розгами» с острым эпиграфом: «Ты тоже, Брут…» В ней Добролюбов, который еще недавно восхищался Пироговым, выступавшим против физического наказания детей, и его статьей, опубликованной в «Одесском вестнике», теперь обрушился с беспощадной критикой – не столько на Пирогова как ученого и педагога, сколько на те условия России, которые вынудили его сделать уступку консервативному большинству.

Развернувшаяся вслед за этим полемика сторонников и противников телесных наказаний учеников показала, каким огромным моральным влиянием пользовался Пирогов в российском обществе и как оно чутко прислушивалось к его мнению. Противники Добролюбова обвиняли его в неуважении к личности выдающегося, кристально чистого и благородного по своим убеждениям человека. В одной из последующих статей по этому вопросу «От дождя да в воду» Добролюбов, неоднократно подчеркивая выдающиеся качества личности Пирогова, объяснял, что стрелы его критики направлены не против Пирогова, а против той российской среды, перед которой не могут устоять даже такие светлые личности, как Пирогов.

* * *

Время, проведенное Пироговым в Киеве, нашло свое отражение и в литературе. А. И. Куприн в повести «Чудесный доктор» описывает, как Пирогов смог помочь безработному чиновнику Мерцалову и его семье, которые после его болезни и потери работы оказались на краю катастрофы. Николай Иванович вошел в положение случайно встреченного несчастного человека, посетил его бедное жилище и многодетную семью, нашел ласковые слова страдающим людям. Он осмотрел их больную дочь и выписал лекарство, а когда удалился в темноту коридора, то пришедший в себя отец семейства бросился за доктором, чтобы узнать имя сошедшего к нему благодетеля.

Вот как описывается заключительный эпизод этой истории в повести Куприна:

«Так как в темноте нельзя было ничего разобрать, то Мерцалов закричал наугад:

– Доктор! Доктор, постойте!.. Скажите мне ваше имя, доктор! Пусть хоть мои дети будут за вас молиться!

И он водил в воздухе руками, чтобы поймать невидимого доктора. Но в это время в другом конце коридора спокойный старческий[153] голос произнес:

– Э! Вот еще пустяки выдумали!.. Возвращайтесь-ка домой скорей!

Когда он возвратился, его ожидал сюрприз: под чайным блюдцем вместе с рецептом чудесного доктора лежало несколько крупных кредитных билетов…

В тот же вечер Мерцалов узнал и фамилию своего неожиданного благодетеля. На аптечном ярлыке, прикрепленном к пузырьку с лекарством, четкою рукою аптекаря было написано: “По рецепту профессора Пирогова”.

Не забыл Пирогов и детей Мерцалова. Вскоре его мальчики были зачислены в гимназию на казенный счет».

Эта история, описанная Куприным, невольно заставляет вспомнить эпизод, произошедший с самим Пироговым и его семьей, когда он был еще малолетним Николенькой, а к его больному брату Амосу приехал знаменитый московский профессор Е. О. Мухин. Тогда Ефрем Осипович не только смог счастливо вылечить старшего брата, но и зародить у Николая Ивановича желание стать врачом. Впоследствии Мухин помог Пирогову поступить в университет, а затем рекомендовал его в профессорский институт при Дерптском университете. Он также помогал и его семье, оказавшейся в бедственном положении после смерти отца.

Действительно добрые поступки и примеры, упавшие на благодатную детскую душу, не пропадают зря. И как тут не вспомнить знаменитый призыв московского доктора Гааза: «Спешите делать добро!»

* * *

Пирогову принадлежит выдающаяся роль в организации первых воскресных школ в России, в создании которых он видел возможность привлечь к учению и заинтересовать образованием ремесленный и рабочий люд. Идею создания воскресных школ выдвинули студенты Киевского университета, и Николай Иванович ее горячо поддержал и принял деятельное участие в ее организации. Первая воскресная школа была открыта в Киеве в октябре 1859 г. в одном из старинных районов города – на Подоле, недалеко от знаменитой Киево-Могилянской духовной академии, основанной в 1632 г. митрополитом П. С. Могилой[154]. Из стен этой академии вышла целая плеяда святителей, ученых и государственных деятелей. Одним из них был известный церковный иерарх петровского времени – Феофан Прокопович, основавший в Петербурге Петропавловскую больницу, ставшую со временем ведущим медицинским институтом в нашей стране. Подол – нижняя часть Киева, где раньше селилась малообеспеченная публика. К нему от расположенного значительно выше киевского центра и его красивейшего Андреевского собора, архитектурного шедевра Бартоломея Растрелли, ведет крутой и живописнейший Андреевский спуск, одна из достопримечательностей современного Киева.

Воскресная школа была открыта в помещении Киево-Подольского уездного (повiтового) дворянского училища для неграмотных и малограмотных детей и подростков, которые не имели возможности посещать обычную школу из-за недостатка средств. Непосредственное руководство школой по учебной части было поручено профессору истории университета П. В. Павлову. Бесплатными учителями школы были студенты университета и ученики старших классов гимназии. Преподавание велось на русском и украинском языках. Тарас Шевченко написал и издал в Петербурге для воскресных школ «Букварь южнорусский» (СПб., 1861). В 1859–1862 гг. на Украине было открыто более 100 народных школ[155].

Считается, что воскресные школы впервые появились в Российской империи в Киеве. Действительно, именно с Киева началось широкое распространение воскресных школ по всей России. В 1862 г. их уже насчитывалось свыше 300[156]. Однако первые воскресные школы для несовершеннолетних рабочих и детей появились в Москве еще в начале XIX века (фабрика Трехгорной мануфактуры Прохоровых, 1816; суконная фабрика Новикова, 1843)[157]. Но первые московские воскресные школы можно сравнить с первыми ласточками, которые еще не делают весну.

Пирогов добился разрешения киевского генерал-губернатора И. И. Васильчикова на сбор средств в пользу воскресных школ. Он старается успокоить губернатора по поводу его опасений, связанных с появлением свободомыслия в воскресных школах. В письме Васильчикову, написанном 9 января 1860 г. и названном Пироговым «О надзоре за воскресными школами», сообщалось следующее.

«Милостивый государь князь Илларион Илларионович!

В настоящее время открыто в Киеве в разных частях города 7 воскресных школ; надзор за ними поручен помощнику попечителя, инспектору казенных училищ, директорам и штатному смотрителю уездного дворянского училища. <…> все воскресные школы в Киеве совершенно открыты для желающих посещать их, и таким образом эти школы находятся под открытым контролем каждого посетителя. При таких условиях невозможно преподавателям без огласки уклоняться от истинной цели воскресных школ и сделать их проводниками к неблагонамеренности.

В воскресных школах обучают только Закону Божию и грамоте. Для чтения избираются книги, доступные простому народу, как, например, журналы: «Народное чтение», «Божий мир» и «Детский мир». В этих книгах есть и исторические рассказы о главнейших событиях нашей истории. Преподаватели при чтении таких статей стараются объяснить учащимся прочитанное, без чего многие выражения, в особенности для малороссов, остались бы непонятными»[158].

В связи с тем что воскресные школы становились центром пропаганды демократических идей, они были закрыты в 1862 г. Однако в 1864 г. деятельность воскресных школ была снова разрешена официальными властями, но уже с большими ограничениями. Воскресные школы поддерживали и министры народного просвещения – Е. П. Ковалевский и сменивший его А. В. Головнин.

Административно-педагогическая и просветительская деятельность Пирогова проходила в условиях непрерывной борьбы с местной губернской властью. Сохранились письма и документы, свидетельствующие о постоянном давлении генерал-губернатора И. И. Васильчикова на Пирогова по вопросам организации тайного полицейского надзора за студентами и о категорическом отказе Николая Ивановича от выполнения этого требования. Возникшие прения и дискуссии между попечителем учебного округа, генерал-губернатором и Министерством народного образования по этому поводу повлекли за собой вызов министром Е. П. Ковалевским некоторых попечителей, в том числе и Пирогова, в Петербург на совещание, имеющее цель «направить единообразно действия их в отношении надзора за студентами».

В результате в январе 1860 г. министерством было принято постановление, по которому студенты должны были подчиняться общему надзору полиции и повиновению их университетскому начальству вне здания университета. Несмотря на это постановление, Пирогов продолжал занимать прежнюю позицию, не извещая ни полицию, ни генерал-губернатора о жизни студентов. Это вызывало неудовольствие не только губернатора, но и царя, получавшего из Киева соответствующие докладные, что в конечном счете и послужило одной из непосредственных причин его увольнения. По этому поводу А. И. Герцен заметил: «Пирогов был слишком высок для роли шпиона и не мог оправдывать подлостей государственными соображениями»[159].

О своей ожидаемой отставке от должности попечителя Киевского учебного округа Пирогов в ноябре 1860 г. в письме фрейлине великой княгини Елены Павловны Э. Ф. Раден пишет: «…Наконец осуществилось то, что я предчувствовал в течение пяти лет. Министр народного просвещения дал мне знать, что сильная интрига очернила меня и что он не уверен в том, что ему удастся защитить меня и мой образ действий…

Итак, я решил спокойно ждать отставки, благодарю бога и за то, что он сохранил мне чистую совесть и незапятнанную честь. Я могу сказать, положа руку на сердце, что, вступив на скользкий путь попечителя округа, я старался всеми силами и со всей свойственной моей душе энергией оправдать перед своим отечеством высокое доверие, мне оказанное» [153].

Министр просвещения Е. П. Ковалевский, представляя, какой потерей для народного просвещения России будет увольнение Пирогова с высокой государственной должности, сделал предложение Александру II о назначении Николая Ивановича на пост товарища министра. Однако царь не согласился с этим и потребовал перевести Пирогова из Киева.

Николай Иванович принял решение уехать в свое недавно приобретенное имение «Вишня» и заняться сельским хозяйством. Перед ним был пример его учителя И. Ф. Мойера, который после завершения своей службы в Дерптском университете и выхода на пенсию в 1836 г. последние свои 22 года прожил в имении Протасовых в Орловской губернии, занимаясь сельским хозяйством.

13 марта 1861 г. последовал указ об увольнении Пирогова с должности попечителя Киевского учебного округа: «Увольняется Попечитель Киевского учебного округа Тайный Советник Пирогов – по расстроенному здоровью от должности с оставлением Членом главного управления училищ»[160].

В академии, будучи ординарным профессором, Пирогов имел чин действительного статского советника, что по Табели о рангах соответствовало званию генерал-майора. Ставши попечителем учебного округа, он получил чин тайного советника, приравнивавшегося к званию генерал-лейтенанта.

Пятидесяти лет от роду, в расцвете сил и дарований, заслуживший всероссийский авторитет своими благородными начинаниями в деле народного образования, Николай Иванович вынужден был оставить полюбившееся ему дело воспитания новых поколений. Это была большая потеря для народного образования России.

Проводы Николая Ивановича после увольнения с поста попечителя Киевского учебного округа превратились во всероссийский триумф популярного ученого и педагога. Описанию этих проводов посвящались статьи в газетах и журналах. «Проводы Н. И. Пирогова были великолепны… – отмечал И. А. Герцен. – Это было совершение великого долга, долга опасного, и потому хвала тому доблестному мужу, который вызвал такие чувства, и хвала тем благородным товарищам его, которые их не утаили» [154].

Первая речь Пирогова была произнесена 4 апреля 1861 г. при прощании с представителями Киевского учебного округа – профессорами и преподавателями университета, а также учителями гимназий. В ней Николай Иванович высказал такую мысль: «Если мы верно служим идее, которая, по нашему твердому убеждению, вела нас к истине путем жизни, науки и школы, то будем надеяться, что и поток времени не унесет ее вместе с нами».

Прощаясь со студентами университета, Пирогов в своей речи, произнесенной перед ними 8 апреля 1861 г., выразил свое отношение к молодежи, ее стремлениям, увлечениям и ошибкам. «Я, – сказал он, – принадлежу к тем счастливым людям, которые хорошо помнят свою молодость… От этого я, стареясь, не утратил способности понимать и чужую молодость, любить и, главное, уважать ее. Мы все знаем, что нужно почитать стариков потому, что старики – наши отцы и деды, и каждый из нас чем-нибудь им обязан… Но не все знают, что и молодость должно уважать. Она является нам тотчас же с ее страстями, вспышками и порывами на первом плане. Правда, и ее извиняют, приводя незрелость, неопытность и увлечение…

Между тем, кто не забыл своей молодости и изучил чужую, тот не мог не различить и в ее увлечениях стремление высоких и благородных, не мог не открыть и в ее порывах явлений той грозной борьбы, которую суждено вести человеческому духу за дорогое ему устремление к истине и совершенству…

Вы, думаю, уверились, что для меня все студенты были равны без различия национальностей. Но, не различая ваших национальностей перед лицом науки, я никогда не мечтал о слитии вас в одно целое, избегал раздражать самолюбие и навязывать вам такие убеждения, которых у нас не могло быть, потому что гнушался притворством и двуличием…»[161].

В наше время, когда национальный вопрос снова приобрел остроту, эти мысли Пирогова приобрели особую актуальность.

Николай Иванович подарил студентам Киевского университета свой портрет с надписью: «Люблю и уважаю молодость, потому что помню свою. Пирогов, 1861, 13 апреля, Киев».

9 апреля на обеде, устроенном киевскими общественными деятелями, Пирогов сравнил труд попечителя народного образования с трудом земледельца, засевающего поле ранней весной. В образной форме, имея в виду ожидаемую его сельскохозяйственную работу в своем имении, он так описал объективные условия, при которых ему приходилось осуществлять свою работу попечителя округа, преодолевая постоянно препятствия со стороны государственных органов, в условиях крепостного строя: «Позднею весной, после продолжительной и суровой зимы, я буду орать и засевать мои поля, запущенные, засоренные плевелами и с закопавшейся вблизи саранчою. Я буду трудиться в поте лица…

Но найдутся, без сомнения, и тут люди, которые скажут, что причина, почему у меня не все взошло, не потоки воды, разнесшие мои семена, не ледяная кора, покрывавшая слишком долго землю, и даже не саранча, которая закопалась еще до меня, а то, что я начал обрабатывать мои поля не по прежней рутине и слишком скоро заменил крепостной труд свободным»[162].

Да, Николаю Ивановичу постоянно приходилось бороться с рутиной, полновластно царившей в стране с ее крепостными порядками. Однако не может не вызвать удивление та, пусть и ограниченная, свобода, имевшаяся в царской России, которая позволяла различным слоям общества открыто выражать свои гражданские чувства восхищения и благодарности человеку, отстраненному государственной властью от успешной и полезной деятельности на ниве образования.

Вечером 15 апреля 1861 г. Пирогов на лошадях выехал из Киева в свое имение «Вишня», расположенное вблизи Винницы, тогда еще входившей в Подольскую губернию.

На другой день он посетил в Бердичеве училище, где ему была оказана теплая встреча. В речи при прощании с еврейской общиной Пирогов говорил, что сочувствие еврейскому народу – вовсе не заслуга его: «…Это лежит в моей натуре. Я не мог действовать против себя самого. С тех пор как я вступил на поприще гражданственности путем науки, мне всего противнее были сословные предубеждения, и я невольно перенес этот взгляд и на различия национальные. Эти убеждения, выработанные целою жизнью, сделались для меня второю натурою…»[163]

Руководитель русской научной смены

Однако Пирогов недолго пробыл в своем имении, где он был утвержден мировым посредником Винницкого уезда Подольской губернии, принимая участие в решении спорных вопросов, возникших в период проведения крестьянской и земельной реформ 1861 г. Вскоре сельскохозяйственные заботы и общественные дела по уезду ему пришлось отложить на будущее.

В марте 1862 г. по инициативе министра народного просвещения А. В. Головнина, сменившего на этом посту Е. П. Ковалевского, было принято правительственное постановление об отправлении молодых ученых за границу для подготовки к должности профессоров и преподавателей российских университетов. Новый министр, который, так же как и предыдущий, испытывал глубокое уважение к Николаю Ивановичу и высоко ценил его педагогические достижения, выдвинул Пирогова на пост руководителя молодых русских ученых, командируемых за границу. Император Александр II согласился с министром, и 17 марта Пирогова назначают на эту должность. В «Журнале Министерства народного просвещения» (март, 1862) появляется сообщение: «О командировании тайного советника Пирогова за границу», где извещается, что «Государь император, по всеподданнейшему докладу управляющего Министерством народного просвещения, высочайше соизволил на командирование члена Главного правления училищ тайного советника Пирогова за границу на четыре года для исполнения разных трудов по учебной и педагогической части»[164].

Между новым министром народного просвещения и Пироговым быстро возникли доверительные отношения, основанные на взаимном уважении. Александр Васильевич Головнин, занимавший пост министра народного просвещения в 1862–1866 гг., был одним из видных прогрессивных представителей российских «либеральных демократов». Ближайший помощник великого князя Константина Николаевича, Головнин, не занимая формально высоких постов, в период подготовки реформы по освобождению крестьян от крепостной зависимости оказал большое влияние на ее подготовку и проведение. Став министром народного просвещения, он смог произвести значительные преобразования. При нем было вдвое увеличено бюджетное ассигнование, был открыт Новороссийский (Одесский) университет, приняты новый университетский устав и положение о начальных народных училищах, созданы учительские семинарии. Головнин был убежденным сторонником проведения реформ во всех сферах государственной и общественной жизни, справедливо считая, что это позволит избежать социальных потрясений и укрепит государственную стабильность[165].

В Пирогове Головнин видел сторонника проведения своих преобразований в Министерстве народного просвещения. Когда известный журналист М. Н. Катков, ставший в 60-х годах XIX века одним из вдохновителей контрреформ, выступил с критикой работы Пирогова как руководителя подготовки молодых ученых, Головнин резко выступил в защиту Николая Ивановича. «Н. И. Пирогов, – писалось в отповеди Министерства народного просвещения, – принявший на себя, как известно, руководство занятиями кандидатов, занимающихся за границей, постоянно свидетельствовал об их усердии и ревностной любви к науке. Его отзывы имеют для нас особенное значение, потому что едва ли найдется в России хоть один благомыслящий человек, который бы решил усомниться в правдивости того, о чем свидетельствует Н. И. Пирогов»[166].

В июне 1862 г. Пирогов уезжает из Петербурга за границу. Местом основного пребывания Пирогов выбрал Гейдельберг, знаменитый своим университетом, в котором сосредоточились самые выдающиеся в то время ученые по специальностям. Гейдельберг, главный город герцогства Баден, расположен в одной из прекраснейших местностей Германии, на берегу живописной реки Неккар, при выходе ее в Рейнскую равнину. Гейдельбергский университет прославился высоким уровнем преподавания и был особенно популярен среди русских, желавших получить образование за рубежом. В 60-х годах XIX в. там училось до 100 русских студентов.

При содействии своего руководителя профессорские кандидаты в складчину выписывали книги, журналы и газеты, в том числе и из Петербурга и Москвы. Затем было снято помещение, где была устроена читальня. Там поочередно устраивались литературные и научные вечера, где молодежь выступала с докладами и научными сообщениями. Читальню посещали русские писатели, поэты, ученые. В мае 1881 г., когда отмечался юбилей Пирогова, ей было присвоено его имя[167].

У себя на квартире Пирогов так же, как в свое время в Дерпте, устраивал по субботам для молодежи встречи, где в непринужденной обстановке молодые русские ученые обсуждали волнующие их вопросы. Николай Иванович очень любил такие субботы. Это позволяло ему ближе познакомиться с молодыми людьми, узнать их устремления. Пирогов быстро завоевал уважение обучающейся молодежи, которая с восхищением смотрела на прославленного врача и хирурга. Ей импонировала его простота и доступность, несмотря на его возраст и высокий чин тайного советника. Один из профессорских кандидатов, ставший впоследствии известным русским педагогом, Л. Н. Модзалевский вспоминал: «Жизнь в Гейдельберге чрезвычайно благоприятствует ученым занятиям: ни шуму, ни развлечений, множество русских, своя библиотека со всеми русскими газетами и журналами… У нас устраивались учено-литературные вечера раз в неделю: каждый по очереди предлагает какой-либо интересный вопрос из своей специальности и старается разобрать его… Часто также собираемся у Пирогова. Это наш патриарх! Я еще не видывал человека столь человечного: так он прост и вместе с тем глубок.

Удивительней всего, как этот человек таких лет и чинов мог сохраниться во всей чистоте, и притом же у нас на Руси, переживший целое николаевское царствование» [155].

Николай Иванович после приезда в Германию провел большую организаторскую работу по созданию необходимых условий для занятий молодых ученых. Он не ждал, когда подопечные ему молодые ученые, занимавшиеся в 25 зарубежных университетах, обратятся к нему с просьбами или пришлют свои отчеты. Пирогов выезжал из Гейдельберга в Швейцарию, Италию, Францию, Англию, где подготавливались будущие русские профессора, переписывался с учеными, которые были научными руководителями российских стипендиатов в разных странах. Посещая европейские университеты, он знакомился с системой преподавания многих дисциплин, приобретал программы курсов различных университетов и обеспечивал ими всех, кто занимался в «профессорском институте».

В апреле 1865 г. Пирогов обратился в Министерство народного просвещения с предложением наградить орденами немецких ученых, создавших должные условия для занятий его подопечным. Среди мотивов, побудивших сделать такое предложение, Пирогов указывает, что награждение «принесет несомненную пользу и нашим кандидатам, да и вообще русским, посещавшим Германию с научной целью. Оно возбудит немецких ученых… обратить более внимания на наших молодых людей». Ходатайство Пирогова нашло понимание в Петербурге, и орденами были награждены свыше тридцати немецких ученых – представителей различных отраслей знаний.

Помимо выполнения большой по объему и значению организаторской работы Пирогов опубликовал ряд статей по педагогике, среди которых были «Университетский вопрос», «Замечания на проект устава общеобразовательных учебных заведений и на проект общего плана устройства народных училищ», «О воскресных школах», а также ряд писем, посвященных различным педагогическим вопросам. Из них особенно ценны письма по вопросам подготовки молодых людей к профессорской деятельности.

Все это лишний раз свидетельствует о неравнодушном отношении Пирогова к состоянию образования в России и его желании как можно лучше использовать все положительные стороны преподавания различных наук в Западной Европе на своей родине. Нельзя также не заметить, что Министерство народного просвещения того времени действительно радело о подготовке научных кадров для российских университетов, посылая научную молодежь своей страны в лучшие зарубежные научные центры. И это со временем принесло свои плоды, позволившие российской науке уже на рубеже XIX–XX вв. занять высокий уровень, достойный великой страны.

Руководство молодыми учеными, как и ожидалось, было очень плодотворным, тем более что Пирогов сам прошел в свое время эту стадию в своей научной подготовке. Научные отчеты его подопечных печатались в журналах Министерства народного просвещения, и, по словам министра, почти во всех отчетах можно было найти следы серьезного влияния Пирогова на ход их научных исследований.

Среди молодых людей, готовившихся к научной и профессорской деятельности в период руководства их подготовкой Пироговым, было немало таких, которые впоследствии стали выдающимися представителями науки. О многих из них можно найти сведения в российских энциклопедиях, изданных как до революции, так и в настоящее время. Учеными с мировым именем стали естествоиспытатели И. И. Мечников, И. М. Догель, Н. О. Ковалевский. Физик А. Г. Столетов, профессор Московского университета, знаменит своими исследованиями по магнетизму и фотоэлектрическим явлениям. Он смог определить величину давления т. н. солнечного ветра, представляющего собой истечение плазмы солнечной короны в межпланетное пространство. В. И. Ламанский, в последующем академик, вернувшись на родину, издал совместно со знаменитым путешественником П. П. Семеновым-Тян-Шанским руководство «Россия. Полное географическое описание нашего отечества» (1899–1914). Профессор истории Московского университета В. И. Гертье организовал известные в Москве женские курсы (Курсы Гертье). О филологе А. А. Потебне в энциклопедии Брокгауза и Ефрона сказано, что это был «глубокомыслящий, оригинальный исследователь русского языка, самобытный деятель русской мысли и науки». Вот таких молодых талантов, ставших титанами русской науки, пестовал Николай Иванович.

Крупнейшими российскими юристами, профессорами Московского и Петербургского университетов стали Н. С. Таганцев, В. И. Сергеев и А. А. Думашевский. Почетный академик Российской АН и сенатор Н. С. Таганцев – автор капитальных трудов по уголовному праву. Его книги, одно время преданные забвению, снова появились на полках научных библиотек. К сожалению, имя маститого ученого получило иную широкую общероссийскую известность после пресловутого дела В. Н. Таганцева, сфабрикованного в 1917 г. Петроградской ЧК. В. Н. Таганцев – профессор-географ Петербургского университета был сыном академика Н. С. Таганцева…

Один из этих молодых людей, ставший известным физиологом и ректором Казанского университета, – профессор Н. О. Ковалевский привел интересные черты личности выдающегося ученого, характеризующие его не только как наставника молодых русских ученых, но и их друга, товарища: «53-летний маститый ученый, которому на наших глазах европейские знаменитости оказывали все видимые знаки глубокого уважения, человек, поражавший широтою эрудиции, философской глубиною мысли и феноменальной памятью, был юноша, нам ровня в погоне за новым знанием. Горячо и с увлечением искал он его всюду, где только мог. С жадностью просматривал демонстрируемые ему препараты и учено-учебные пособия по всем отраслям изучения природы, вступая в оживленную беседу с нашими заграничными наставниками и с нами, учащимися, он отовсюду извлекал для себя что-либо новое… Юношескою горячностью к приобретению знания он просто заражал нас» [156].

Министр народного просвещения Головнин всегда шел навстречу тем или иным обоснованным предложениям или просьбам Пирогова. Он никогда не отказывал в назначении стипендии тем молодым людям, которые самостоятельно поехали за границу для научных занятий и нуждались в материальной помощи и за которых ходатайствовал Николай Иванович.

Выдающийся ученый Илья Ильич Мечников, один из корифеев не только российской, но и мировой науки, получивший в 1908 г. Нобелевскую премию за фагоцитарную теорию иммунитета, также оставил свои воспоминания о Пирогове в период его руководства молодыми учеными за рубежом. Мечников после окончания Харьковского университета в 1864 г. отправился за границу на маленький остров Гельголанд с целью изучать мир морских животных. Там один из зоологов посоветовал ему познакомиться на съезде немецких естествоиспытателей со знаменитым зоологом того времени – Лейкартом.

После знакомства с Лейкартом и другими учеными у Мечникова возникло пламенное желание остаться в Германии для продолжения научной работы. Но он не мог рассчитывать на помощь родителей и на командировку от Министерства народного просвещения, так как незадолго до этого оно направило за границу целый штат молодых ученых. Однако Лейкарт посоветовал молодому человеку обратиться к Пирогову, которого он знал лично. Пирогов отнесся с большим вниманием к рекомендациям Лейкарта и выхлопотал Мечникову стипендию Министерства народного просвещения на два года (по 1600 рублей в год). Благодаря этому будущий корифей науки получил возможность спокойно заняться наукой и в то же время поступил в число поднадзорных Пирогову молодых ученых. В качестве такового он должен был лично явиться к Николаю Ивановичу и дать отчет о своей научной работе. Это свидание состоялось в 1865 г. в Неаполе.

Вот как описывает его сам Мечников: «Пирогов принял меня очень любезно, расспрашивал о моих занятиях, о неаполитанской фауне, о моих планах на дальнейшее будущее и при этом выказал себя не начальником, а добрейшим руководителем, симпатичный характер которого запечатлелся у меня на всю жизнь» [157].

Вскоре после приезда Пирогова в Гейдельберг находившиеся там молодые русские ученые обратились к знаменитому хирургу с просьбой осмотреть и оказать помощь раненому герою национального освободительного движения Италии Джузеппе Гарибальди, который лечился в Специи, портовом городе, расположенном на севере Италии.

Гарибальди был ранен в правую ногу в одном из сражений с правительственными войсками, был взят в плен, но вскоре помилован королем Эммануэлем. Больную ногу героя лечили многочисленные отечественные и заграничные врачи. Однако рана плохо поддавалась лечению, доставляла много страданий Гарибальди, и весь синклит врачей не мог извлечь пулю, прочно засевшую в области коленного сустава. Молодые люди обратились к Пирогову с просьбой помочь Гарибальди через своего коллегу Л. Н. Модзалевского, который помогал Николаю Ивановичу в подготовке его двух сыновей – Николая и Владимира – к поступлению в Гейдельбергский университет. Николай Иванович сразу выразил согласие поехать к Гарибальди при условии, что там его согласны принять. После полученного по телеграфу благоприятного ответа Пирогов приготовился к поездке. Молодые ученые собрали ему на дорогу некоторую сумму денег, однако Николай Иванович от них отказался и предложил на собранные деньги поехать вместе с ним одному из представителей студенчества (им стал Модзалевский). Пирогов, понимая, что в этом деле имеется политическая сторона, послал сообщение министру А. В. Головнину о планируемой поездке к Гарибальди. Получив письмо от Пирогова, министр обратился к государю с докладом, на что тот сказал, что «в этом ничего худого не видит». О своем посещении больного героя Италии Пирогов написал обстоятельный отчет, напечатанный в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 2 ноября 1862 г., а затем перепечатанный во многих заграничных газетах [158].

Осмотрев рану Гарибальди, Пирогов установил, что она не является опасной для жизни, но представляется не совсем безопасной для сохранения ноги. Он не стал тревожить рану зондированием, в отличие от многих европейских хирургических светил, объяснив, что если имеется только одно входное отверстие, то пуля находится в ране: «Разве недостаточно здравого смысла, чтобы сказать, с положительной точностью, что пуля – в ране, что кость повреждена, когда имеется только одно пулевое отверстие, проникающее в кость». Нащупать ее зондом другие врачи не смогли, потому что раневой канал и пуля были прикрыты осколками кости и грануляциями. Пуля была конической, посланной из нарезного оружия. Вонзившись в кость, она должна была оставаться неподвижной до наступления остеолиза кости.

Имея большой опыт лечения раненых с огнестрельными ранениями на Кавказе и в Крыму, Пирогов теперь придерживался мнения, что поспешное удаление пули может причинить больше вреда, чем пользы. Он дал совет Гарибальди и его лечащим докторам спокойно выжидать, не раздражать рану введением зондов и других посторонних тел, зорко наблюдать за состоянием раны и окружающих ее участков раненой ноги. Когда же наблюдающему врачу станет ясно, что пуля приобрела подвижность, тогда можно приступить к зондированию, употребив его как первый акт извлечения.

В заключение Николай Иванович рекомендовал регулярно выносить раненого на свежий воздух и делать пассивные движения для тела, оставляя поврежденную ногу в покое. Кроме того, Пирогов предложил выбрать более подходящее в климатическом отношении место для дальнейшего лечения. Когда он это сказал Гарибальди, то его первое слово было – «Неаполь».

По возвращении в Гейдельберг Пирогов продолжал поддерживать связь с лечащими врачами Гарибальди. От личного друга Гарибальди доктора Рипари Пирогов получил 23 ноября 1862 г. телеграмму:

«Сплющенная берсальерская[168] пуля извлечена»[169].

Спустя три дня Николаю Ивановичу было отправлено письмо такого содержания:

«Пиза, 26 ноября 1862 г.

Милостивый государь!

Генерал Гарибальди поручил мне уведомить Вас о получении Вашего письма и благодарить за драгоценные советы, которые Вы ему послали. Удаление пули прошло очень благополучно. Без труда и почти безболезненно. Костный осколок, который закрывал пулю, отошел очень легко, Генерал будет Вам навеки признателен за проявленные к нему заботы»[170].

Помощь, оказанная Пироговым Гарибальди, получила широкий резонанс в Европе, где его борьба, его ранение и лечение с привлечением европейских медицинских светил широко обсуждались в печати. И когда Гарибальди отправился в Англию, надеясь получить не только моральную, но и материальную поддержку своей борьбы за независимость Италии, корабль, доставивший его в Лондон, встречала многочисленная толпа, представлявшая различные слои английского общества. Перед Гарибальди широко открывались двери высокосветских салонов, в которые он непринужденно и почти не хромая входил в своей неизменной camicia rossa (красной рубашке). Он был так популярен среди английских дам высшего света, «…смотревших так страстно и долго на Гарибальди», что А. И. Герцен, сопровождавший его в Англии, не удержался предположить, что «…в нынешнем году, наверно, в Лондоне будет урожай детей с его чертами»[171].

Николаю Ивановичу пришлось выехать на врачебную консультацию к умирающему сыну Александра II – цесаревичу Николаю. Это было в начале 1865 г. Когда Пирогов 11 апреля прибыл в Ниццу, то наследник был уже в безнадежном состоянии и в тот же день умер от туберкулезного менингита. Незадолго до смерти он был помолвлен с датской принцессой Дагмарой, ставшей впоследствии женой его брата, будущего императора Александра III[172].

* * *

С воцарением Александра II в общественно-политической жизни России наступила «оттепель». Были амнистированы декабристы, участники польского восстания 1830–1831 гг., петрашевцы. На три года был приостановлен рекрутский набор, списаны недоимки. Затем были проведены земская, судебная, военная и университетские реформы. Наиболее ярким событием периода царствования Александра II стала крестьянская реформа 1861 г., после которой Александр II получил неофициальное имя – Освободитель. Он считал необходимым и дальше проводить либеральные преобразования. И они последовали: 17 апреля 1863 г. в России были отменены телесные наказания (последствия этого шага для народного сознания трудно переоценить); 6 апреля 1865 г. отменена предварительная цензура; 19 октября 1865 г. введены в действие новые судебные уставы. В положении студенчества так же, как и вообще в сфере образования, происходят значительные перемены: 18 июня 1864 г. более чем вдвое увеличены ассигнования на содержание университетов и введен новый, более либеральный, университетский устав, 14 июля утверждено «Положение о начальных народных училищах», а 18 ноября введен новый устав гимназий и прогимназий. В развитии образования в России стало принимать участие не только правительство. Часть общества также разделяла его заботы. В 1860–1866 гг. российскими благотворителями было пожертвовано свыше миллиона рублей на нужды образования. Надо ли говорить, что это были немалые деньги? Было утверждено свыше 300 «вечных стипендий», в том числе почти половина – для бедствующих студентов университетов [159]. В исторической литературе советского периода эти цифры не упоминались. Писалось только о нищете и бесправии, а не о борьбе с нищетой и не о расширении прав.

Однако разночинная интеллигенция и отдельные представители мелкопоместного дворянства, находившиеся под влиянием идей, представленных в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?», считали проведенные реформы недостаточными. Они, конечно, были недостаточны, но это был уже огромный шаг вперед по сравнению с недавним николаевским временем. Но очень хотелось все сразу и быстрее. Целое поколение российской интеллигенции подрастало, привыкая к конфронтации с властью, проникаясь убеждением, что порядочный человек обязан быть в оппозиции к правительству. Наиболее радикальные из них пришли к идее цареубийства, полагая, что это приведет к народной революции, а затем к свободе, равенству, братству… В результате на царя-освободителя стали совершаться покушения. Первое покушение на Александра II было совершено 4 апреля 1866 г., когда он вместе с герцогом Лейхтенбергским и принцессой Марией Баденской вышли из Летнего сада на набережную Невы. В царя стрелял Дмитрий Каракозов, дворянин, студент, исключенный из Казанского университета. Царя спас крестьянин Осип Комиссаров, успевший ударить по руке покушавшегося. Будучи арестован, Каракозов заявил, что он хотел отомстить за народ, обманутый кажущимся освобождением. Каракозова казнили[173].

Выстрел Каракозова эхом прогремел по России. Александр II пошел на уступки охранительному курсу, выразившиеся в назначении на высшие государственные посты представителей консервативных взглядов, противников либерализации страны. В стране прокатилась волна репрессий.

Пост министра народного просвещения вместо А. В. Головнина занял махровый реакционер обер-прокурор Священного синода граф Д. А. Толстой.

Нежелание Пирогова лично явиться в Петербург в Министерство народного просвещения новый министр счел за вызов. В докладе Александру II Д. А. Толстой писал: «Принимая во внимание, что наши университеты преимущественно нуждаются в профессорах по наукам филологическим, я нахожу, что пребывание за границей Н. Пирогова как специалиста по наукам медицинским не представляется существенно необходимым для наших профессорских кандидатов, и поэтому полагал бы освободить тайного советника Пирогова от возложенного на него поручения» [160].

Николай Иванович не без основания считал, что новый министр, поднимая перед царем вопрос об освобождении Пирогова от наставничества научной молодежи за рубежом, выставил его перед монархом как недостаточно надежного в государственном отношении человека. Много лет спустя в письме И. В. Бертенсону Пирогов с возмущением вспоминает, что «обидно и не для одного самолюбия то, что личность, обязанная своим высоким положением только одному несчастному случаю[174], имела право сильно унизить и заподозрить перед главою государства достоинство человека, посвящавшего всю жизнь бескорыстному служению истине и отечеству» [161].

Более того, граф Толстой лишил Пирогова и дополнительной пенсии, которая была положена Пирогову и обещана Головниным, как члену Главного управления училищ, состоящему при Министерстве народного просвещения. По этому поводу Николай Иванович в том же письме Бертенсону пишет, что «после такого неблаговидного поступка со мной графа Толстого я предпочел поступить как тот итальянский монах, который, уходя из протестантской Германии, взошел на пригорок, спустил штаны и изрек: “Aspice denudatos barbara terra natos!”»[175].

После такой «государственной благодарности», проявленной к одному из выдающихся людей России, Николай Иванович удалился в свое имение «Вишня», где начался очередной его славный этап жизни и откуда он снова был затребован для выполнения своего долга мирового лидера военно-полевой хирургии.

Глава восьмая. Военно-медицинская доктрина Н. И. Пирогова

Заграничная командировка Н. И. Пирогова в 1862–1866 гг. вошла в историю русской науки не только как время плодотворного руководства молодыми русскими учеными, проходящими подготовку к профессорской деятельности в европейских университетах, но и как время написания ряда педагогических трудов, вошедших в сокровищницу отечественной педагогики. Этот период жизни великого врача остался в истории хирургии и как время создания одного из его капитальных трудов, который поныне представляет собой свод фундаментальных положений современной военно-полевой хирургии.

В 1863 г., когда Германия готовилась к войне с Данией, затеваемой Бисмарком за овладение Шлезвиг-Голштинским герцогством, к Пирогову обратился один из лейпцигских книгоиздателей. Он предложил ему записать и опубликовать свой богатый хирургический опыт, почерпнутый на Кавказской и Крымской войнах, полагая, что эта книга – в преддверии новой германской войны – будет востребована немецкими хирургами.

Руководство занятиями профессорских кандидатов, работа над статьями, посвященными педагогике, оставляли Пирогову достаточно времени, и Николай Иванович с увлечением приступил к работе над монографией, в которой хотел изложить свои взгляды на госпитали, медицинскую администрацию, перевязочные пункты и лечение ран.

Пирогов полагал закончить работу в короткий срок, но тема, о которой он мог так много рассказать, настолько увлекла и захватила его, что составление монографии затянулось. В письме министру народного образования Головнину о занятиях по руководству молодыми русскими учеными Пирогов ставит его в известность о работе над монографией, сообщая: «Занятия мои почти в течение целых 8 месяцев состояли преимущественно в составлении моей военной хирургии. Хотя этот труд не может быть отнесен к исполнению моих прямых обязанностей, но я считал окончание его нравственной обязанностью в отношении той науки, которой я занимаюсь с успехом более 35 лет моей жизни. Сидячая жизнь в течение этих 8 месяцев так расстроила мое здоровье, и без того не крепкое, что я после того едва мог оправиться через 4 месяца» [162].

Летом 1864 г. Николай Иванович вместе с семьей отдыхал в Италии, а затем в сентябре – декабре продолжал работу в Берлине и выезжал на отдых «на морские воды»[176].

В конце 1864 г. труд Пирогова был издан в Лейпциге на немецком языке под заглавием «Основы общей хирургии войны» (или «военной хирургии»): Grundzűge der allgemeinen Kriegschirurgie, Leipzig (1863–1864).

После появления монографии на немецком языке был поднят вопрос об издании ее на русском языке. Однако частные отечественные издательства не решались выпустить большое по объему специальное сочинение. И только после того как министр народного просвещения А. В. Головнин устроил через близкого ему товарища, министра финансов М. Х. Рейтера, ссуду в 2500 руб., книга была издана, а военно-медицинское ведомство приобрело весь тираж русского издания. Таким образом, ссуда была возвращена казне[177].

Для отечественного издания Николай Иванович переработал книгу, и она вышла на русском языке в двух томах (частях) под другим заглавием: «Начала общей военно-полевой хирургии, взятые из наблюдений военно-госпитальной практики и воспоминаний о Кримской[178] войне и о Кавказской экспедиции». Работа была напечатана в Дрездене в типографии Э. Блохмана и сына (первая часть – в 1865 г., вторая – в 1866 г.)[179].

В советское время вопрос об издании монографии Пирогова был поднят накануне Великой Отечественной войны. Тогда с момента первого выхода в свет этого труда Пирогова прошло 75 лет, и книга стала библиографическим раритетом. Однако выпуск нового издания первой части монографии Пирогова задержался в связи с блокадой Ленинграда немецко-фашистскими войсками. Медицинское государственное издательство (Медгиз) сочло необходимым закончить издание и выпустить одновременно обе его части (1941–1944).

В этом издании работе Н. И. Пирогова предшествуют две обширные статьи – академика Н. Н. Бурденко, тогда главного хирурга Красной армии, и начальника ее Главного военно-санитарного управления – генерал-полковника Е. И. Смирнова. Эти статьи в известной степени могут рассматриваться как два научно-практических конспекта работы Пирогова, предназначенные для современных хирургов и организаторов военно-медицинской службы, написанные с учетом успехов военно-полевой хирургии и военно-медицинской службы, достигнутых к 40-м годам XX века.

Интересно, что основные положения своего учения о военно-медицинском деле, представленные в «Началах общей и военно-полевой хирургии», Николай Иванович затем кратко изложил в двадцати пунктах «Основных начал моей полевой хирургии» во второй части книги «Военно-врачебное дело» (1879 год).

Первое положение, приведенное в «Началах общей военно-полевой хирургии», – знаменитый афоризм Пирогова: «Война – это травматическая эпидемия. Как при больших эпидемиях всегда недостает врачей, так и во время больших войн всегда в них недостаток»[180].

Пирогов в данном случае рассматривает войну с точки зрения хирурга-организатора на театре войны. Действительно, современные войны, во время которых применяется все более совершенное оружие, приводящее к большим потерям, совершенно справедливо могут быть названы «травматической эпидемией». Однако такое определение, сделанное в середине XIX века, когда личный состав армии погибал больше от эпидемических заболеваний, чем от огнестрельного оружия противника, по словам знаменитого организатора военной медицины Е. И. Смирнова, «нужно признать прозорливым, далеким предвидением». Это положение Пирогова целиком и полностью подтвердила уже Первая мировая война, при которой во всех армиях число умерших от ран резко возросло, а число умерших от болезней значительно снизилось. Учитывая эти изменения в структуре санитарных потерь в современных войнах, Е. И. Смирнов совершенно справедливо заявляет, что «…этот первый пункт основных положений Пирогова нужно серьезно учитывать при организации санитарной службы военного времени».

Другое важное положение «Начал» Пирогова посвящено свойству ран, смертности и успеху лечения. Он дал исчерпывающее описание различного рода осложнений ран. Пирогов считал, что цифра смертности при всех травматических повреждениях в общей сложности постоянна: «Я даже убежден… что наши врачебные средства и пособия едва колеблют общую цифру смертности».

В этом вопросе Пирогов остался на уровне состояния медицинской науки своего времени, когда хирурги были бессильны в борьбе с инфекцией ран, не знали ее природы, когда не было никакого понятия об асептике. Смертность в период хирургической деятельности Пирогова после операций была высока, свирепствовали гангрена, рожа, пиемия и септицемия. Нужно отдать должное его внимательности и настойчивости в поиске мероприятий, часто эмпирических, но способных снизить смертность после проведения оперативных пособий. Пирогов смог заметить условия и обстоятельства, при которых инфекция передается от одних больных и раненых к другим. Среди них он обратил внимание на то, что матрацы, на которых лежат пиемики, заразительны: «Матрацы играют важную роль в распространении госпитальных зараз, и поэтому необходимо зараженных выносить вместе с койкою, матрацем и подушкою. Не отвергая летучесть и газообразность миазм, уничтожаемую вентиляцией, я убежден, однако же, что они легко делаются прилипчивыми, оседают на все окружающие предметы и распространяются чаще посредством корпии, перевязок, матрацев, платья и постельного белья»[181]. Там же он пишет, что «врач пиемического и гангренозного отделения должен обращать особое внимание на свое платье и руки». Пирогов считал, что производным всех гнойных и септических осложнений хирургических ран являются «миазмы»[182], представляя их как «ферменты», прилипчивые, заразительные и способные к размножению.

Таким образом, Пирогов в своем определении миазмов совсем близко подошел к понятию о патогенных микробах. Он признавал за миазмами органическое происхождение, способность размножаться и накапливаться в помещениях лечебных учреждений, особенно переполненных ранеными и больными. В то же время он не отказывался полностью и от старых представлений, связывая массовое возникновение раневых осложнений с метеорологическими или сезонными изменениями в природе. Так, в своих «Началах» Пирогов пишет: «Мы почти ничего не знаем о натуре госпитальных миазм; не зная натуры, мы не знаем и никаких рациональных средств, а те, которые мы знаем эмпирически, не можем употребить в военное время, не имея их под руками или встречая на каждом шагу препятствия к их употреблению»[183]. Пирогов, видя неблагоприятное развитие раневого процесса у раненых, находящихся в скученных и неблагоприятных в гигиеническом отношении госпитальных помещениях, стал настойчиво требовать и проводить рассеивание раненых и больных по небольшим и хорошо вентилируемым помещениям и палаткам. Наибольшие успехи при лечении послеоперационных больных он наблюдал впоследствии, когда стал практиковать в своем имении «Вишня». Там после операций больные распределялись по крестьянским хатам, находились без особого ухода и тем не менее грозных пиемических и рожистых осложнений он не наблюдал.

В подтверждение своих предположений о развитии внутригоспитальных пиемических осложнений, связанных со скучиванием хирургических больных и отсутствием полезного проветривания больничных помещений и коек, Николай Иванович в «Началах общей военно-полевой хирургии» приводит свой опыт первых лет работы руководителем хирургической клиники в Дерптском университете. Этот фрагмент «Начал» интересно привести полностью, потому что он не потерял своего значения и ныне.

«Когда я учился в Дерпте, то в течение 5 лет я видел в клинике покойного проф. Мойера только один случай пиемии. Вся эта клиника состояла из 4 комнат, из которых только в одной помещалось 10 кроватей. Из 20 кроватей вообще только половина была замещена больными, остальные оставались порожними. Ежегодно во время вакаций клиника прекращалась на 6 недель; все здание внутри чистилось и белилось, койки и матрацы выносились. Когда я сам сделался в 1837 г. директором, то на другой же год показались различные формы пиемии и несколько случаев госпитальной нечистоты в ранах. Я описал это тогда, как новость для меня (см. мои Annal. d. Dorp. Klin. Jahrg., II). Только после я понял, почему развились при мне так скоро госпитальные миазмы в маленькой клинике. Мало того что я как ревностный новичок в искусстве заместил все 20 кроватей оперированными, я прибавил еще несколько коек, не желая лишить себя наблюдений интересных случаев. Потом, несмотря на ежегодное опоражнивание клиники в вакационное время, я уже не мог из нее выжить заразы, и она обнаруживалась при первом удобном случае»[184].

Интересно, что в 80-х годах минувшего века на одном из собраний профессорско-преподавательского состава Военно-медицинской академии, на котором присутствовал автор, состоялась неожиданная дискуссия между акад. А. П. Колесовым, руководителем известной хирургической клиники им. П. А. Куприянова, и нач. политотдела академии. Колесов в своем докладе о предупреждении внутригоспитальной инфекции предлагал не заполнять все койки хирургического отделения больными, «проветривая» их от выписанных больных. Начальник политотдела никак не мог вникнуть в суть вопроса и предлагал, считая, что он идет навстречу интересам профессора, уменьшить количество коек в клинике, но все они должны быть заполнены больными (в то время показатель коечного оборота считался одним из важных показателей работы больничного учреждения). Вот, оказывается, что еще не так давно был, а может быть, еще и сейчас не всем понятен смысл наблюдений великого хирурга.

Фактически Пирогов был на пороге современного учения о хирургической патологии, он шел к открытию важнейшего метода предупреждения хирургической инфекции. Да, Пирогов был на правильном пути, однако смог его пройти до конца и прийти к своему открытию англичанин Джозеф Листер, создатель хирургической асептики и антисептики.

«Пирогов, – по словам В. А. Оппеля, – стучался в ту самую дверь, за которой был и простор хирургии, он носился с мыслями о предупреждении инфекционных заболеваний, но он не сделал окончательного вывода. Дверь, за которой сиял ослепительно новый свет, дверь в новую историю хирургии все-таки открыл не гениальный Пирогов, а гениальный Листер» [163].

Именно тогда, в период Крымской войны, когда у Пирогова, несмотря на исключительно виртуозную хирургическую технику, послеоперационная смертность была неприемлемо велика, и зародился пессимизм, который нашел свое отражение в известном письме к К. К. Зейдлицу из Севастополя, упоминавшемся ранее[185].

Тогда же у него появилось желание оставить академию и заняться педагогикой. Пирогов захотел принять участие в подготовке новых поколений российских ученых, которые смогут расширить горизонты науки и привести к грядущим успехам медицину.

В следующем положении «Начал» утверждается, что не медицина, а администрация играет главную роль в деле помощи раненым и больным на театре войны. Пирогов пишет: «От администрации, а не от медицины зависит и то, чтобы всем раненым без изъятия и как можно скорее была подана первая помощь, не терпящая отлагательства»[186]. Об этом он писал еще в 1855 г. военному министру после возвращения из первой командировки в Крым и Севастополь. Трудно переоценить значение этого утверждения для санитарного обеспечения современных войн, успехи которого являются одним из главных факторов снижения общих санитарных потерь. Пирогов справедливо утверждает: «Врачебная помощь разделена бывает неравномерно. Между тем как раненым, которые больше других воют, подается безотлагательная помощь, другие, не менее страдающие, остаются долго без всякого призрения… Безнадежным раненым, которым гораздо нужнее духовная, чем врачебная, помощь, расточают нередко медицинские пособия без всякой для них пользы, отнимая у врачей время и силы, которые могли бы быть употреблены с большей помощью для других, еще подающих надежду на выздоровление… Врачи от беспорядков на перевязочных пунктах истощают уже в самом начале свои силы, так что им невозможно делается помочь последним раненым, а эти-то раненые, позже других принесенные с поля битвы, и нуждаются всех более в пособии»[187].

Как уже было сказано ранее, убедившись, что простая распорядительность и порядок на перевязочном пункте гораздо важнее чисто врачебной деятельности, Пирогов сформулировал одно из важнейших положений военно-полевой хирургии, относящихся к сортировке раненых: «Не приступать к операциям тотчас при переноске раненых на эти пункты, не терять времени на продолжительные пособия, а главное – не допускать беспорядка в транспорте, не дозволять толпиться здоровым, не допускать хаотического скучивания раненых и заняться неотлагательно их сортировкою»[188].

Это правило неоднократно подтверждало свою справедливость не только в дни войны. Оно оказалось крайне важным и ныне, в мирное время, при оказании медицинской помощи раненым и пораженным при стихийных бедствиях, техногенных катастрофах и террористических акциях.

К этому важнейшему принципу военно-полевой хирургии – сортировке раненых – Пирогов шел еще с 1847 г., когда участвовал в войне на Кавказе. Эта мысль созревала у него в Крыму в 1854 г., когда он столкнулся в Симферополе – главном эвакуационном пункте Крымской войны – с массой эвакуированных раненых и больных, нуждавшихся в оказании неотложной медицинской помощи. И, наконец, в полной мере и впервые Пирогов применил этот принцип в Севастополе, на главном перевязочном пункте в помещении Дворянского собрания. Это было во время второй массированной бомбардировки, которая началась 28 марта 1855 г., продолжалась 9 дней и сопровождалась массовым поступлением раненых.

Надо заметить, что, когда Пирогов писал о значении администрации на войне, он имел в виду не только правильную организацию оказания помощи раненым на перевязочном пункте, но и организацию военно-медицинской службы вообще, подробно описывая ее, начиная с так называемых мелочей, которых, как известно, в медицине не бывает.

С положением Пирогова «Не операции, спешно произведенные, а правильно организованный уход за ранеными и сберегательное (консервативное) лечение, в самом широком размере должно быть главной целью хирургической и административной деятельности на театре войны» нельзя в настоящее время полностью согласиться. Безусловно, правильный уход за ранеными имеет большое значение для их быстрого выздоровления. Но что касается консервативного поведения по отношению к раненому, то оно находится в противоречии с современными достижениями хирургии. Одной из важнейших доктрин военно-полевой хирургии считается своевременное проведение первичной хирургической обработки огнестрельных ран как единственно надежного средства борьбы с инфекцией. Что же касается удаления инородных тел (пуль, осколков), то оно зависит от их локализации, от степени нарушения физиологических функций поврежденной области, наконец, от боевой (оперативной) обстановки. В те времена, когда любое оперативное вмешательство было чревато осложнениями, приводящими к летальному исходу, наблюдательный Пирогов заметил, что сдержанный, консервативный подход при лечении огнестрельных ранений может оказаться более успешным, чем чрезмерная оперативная активность.

Принципиально важным вопросом во времена Пирогова было лечение огнестрельных переломов больших костей. Тогда считалось, что для предупреждения летальных исходов абсолютно показана так называемая первичная ампутация. При встрече Пирогова, когда он был еще профессором Дерптского университета, с Ларреем знаменитый французский хирург поведал ему, что он только на Бородинском поле произвел 200 ампутаций. Ларрей считал, что оптимальный срок ампутаций – первые 24 часа после ранения. Однако Пирогов уже на Кавказской войне, а затем и во время обороны Севастополя пришел к выводу, что «ампутации бедра не дают наилучших надежд на успех». Поэтому начатое им сберегательное лечение огнестрельных ранений переломов бедра, а также резекции локтевого и коленного суставов, сопровождающиеся гипсовой иммобилизацией поврежденных конечностей, впервые примененные Пироговым на театре войны, должны считаться истинным прогрессом военно-полевой хирургии.

Очевидно, великим достижением следует считать и применение обезболивания при хирургических операциях, которое впервые Пирогов ввел в военно-медицинскую практику еще в 1847 г., во время войны на Кавказе, и широко применял в Севастополе.

В «Началах общей военно-полевой хирургии» Пирогов, разбирая вопросы о сотрясениях, контузиях, травматических болях, судорогах, параличах, об общем ступоре, оставил непревзойденное описание различных клинических картин ранений. Сюда нужно отнести и наблюдение Пирогова над ранеными, находящимися в шоковом состоянии, точно и образно названном Пироговым «окоченением». Николай Иванович дал классическое описание картины шока, которое до сих пор цитируется во всех руководствах, посвященных учению о шоке.

«С оторванною рукою или ногою лежит такой окоченелый на перевязочном пункте неподвижно; он не кричит, не вопит, не жалуется, не принимает ни в чем участия и ничего не требует; тело его холодно, лицо бледно, как у трупа; взгляд неподвижен и обращен вдаль; пульс – как нитка, едва заметен под пальцем и с частыми перемежками. На вопросы окоченелый или вовсе не отвечает, или только про себя, чуть слышным шепотом; дыхание также едва приметно. Рана и кожа почти вовсе не чувствительны. Но если большой нерв, висящий из раны, будет чем-нибудь раздражен, то больной одним легким сокращением личных мускулов обнаруживает признак чувства. Иногда это состояние проходит через несколько часов от употребления возбуждающих средств; иногда же оно продолжается без перемены до самой смерти. Окоченения нельзя объяснить большой потерей крови и слабостью от анемии… При окоченении нет ни судорог, ни обморока. Его нельзя считать и за сотрясение мозга. Окоченелый не потерял совершенно сознания; он не то что вовсе не сознает своего страдания, он как будто бы весь в него погрузился, как будто затих и окоченел в нем» [164].

Характеризуя это описание шока, сделанное Пироговым, Н. Н. Бурденко отметил, что «его клиническое описание настолько полное, настолько яркое и точное, что каждый из нас, хирургов, хотя бы и наблюдавший сотни случаев шока, затруднится что-либо прибавить к описанной Пироговым клинической картине»[189].

Завершая рассмотрение выдающегося труда Н. И. Пирогова, положившего начало военно-полевой хирургии, следует еще раз обратить внимание на этот важнейший раздел хирургии, который становится крайне необходимым во время любых военных конфликтов и особенно на войне, при защите отечества. И тут нельзя не привести слова основателя первой кафедры военно-полевой хирургии в нашей стране, профессора В. А. Оппеля[190], который в своей монографии, посвященной истории русской хирургии, так сказал о Н. И. Пирогове: «Великий хирург мирного времени, величайший анатом, великий ученый и экспериментатор – Пирогов был и великим военно-полевым хирургом, великим “хирургом войны”» [165].

Глава девятая. Последние годы жизни Н. И. Пирогова

Усадьба «Вишня»

Усадьбу, в которую Пирогов возвратился после отставки с поста попечителя Киевского учебного округа в 1861 г., он купил в августе 1859 г. Из нее он выезжал в европейскую командировку для руководства молодыми учеными, а также на театры Франко-германской и Русско-турецкой войн. Свое название усадьба получила от речки Вишня, вдоль берегов которой тянулись густые вишневые сады. Она была расположена за чертой Винницы, бывшей в то время уездным городом Подольской губернии. Пирогов решил навсегда поселиться вместе с семьей в этом чудесном уголке.

В первое время Николай Иванович много внимания уделял приведению в порядок довольно запущенного хозяйства своей усадьбы. Еще работая в Киеве, он тщательно изучил химический состав почвы «Вишни». Ее тучный чернозем, как и все земли Подольщины, оказался исключительным по своим агрономическим достоинствам. Вскоре в его усадьбе были разбиты огороды, посажены кусты ягод, яблони, груши, сливы. Вокруг дома благоухали цветы и редкостные декоративные растения. Николай Иванович особенно любил ухаживать за фруктовым садом и виноградником. Он с интересом занимался также селекцией пшеницы, винограда и роз. В усадьбе были проведены различные хозяйственные усовершенствования – на речке наведены две плотины, построена мельница, сооружен ледник.

В «Вишне» Николай Иванович жил с семьей довольно замкнуто, не любил ездить в гости, и у него почти никто не бывал.

Однако ведение хозяйства было не главным занятием Н. И. Пирогова. Он, конечно, не мог оставить свою лечебную деятельность. На территории усадьбы была открыта амбулатория, а в одной из сельских хат-мазанок Николай Иванович оборудовал операционную, которая соединялась с больничным помещением, рассчитанным на 30–40 коек. В 1866 г. была построена аптека, где пациенты Пирогова могли покупать лекарства. На некоторых рецептах встречалась пометка профессора «pro pauper» (для бедного). Лекарства по таким рецептам отпускались бесплатно [166].

В своей усадьбе Пирогов выращивал различные лекарственные растения, служившие сырьем при приготовлении многих лекарств в аптеке. В сельской местности Подольщины врачей почти не было, они появились лишь с развитием земской медицины. Вот почему приезд Пирогова в «Вишню», создание там больницы и аптеки, где началась его практически ежедневная врачебная деятельность, явились исключительными событиями.

К чудесному доктору, изумительному хирургу, как его называли, потянулись больные со всего юго-западного края, а также из отдаленных городов и местностей – Москвы, Петербурга, Поволжья, Урала. Такое большое количество больных, естественно, не могло поместиться в больнице и нескольких хатках-мазанках, приспособленных под больничные помещения. Прибывшие вынуждены были размещаться по крестьянским хатам соседних с «Вишней» деревень – Людвиговки и Шереметки. Эти хаты представляли собой своеобразный госпиталь. В каждой из них находились по двое-четверо больных. Но даже несмотря на такие неблагоприятные условия, Николай Иванович, делая довольно сложные по тому времени операции, получал результаты, которые значительно превосходили те, которые он имел в госпиталях. Здесь Пирогов еще раз убедился в необходимости рассеивать больных, уменьшая их взаимный контакт, о чем он впоследствии, опираясь в том числе и на результаты лечения послеоперационных больных, писал в своей монографии «Начала общей военно-полевой хирургии».

Профессор В. А. Оппель в своей книге, посвященной истории русской хирургии, утверждает, что «уход Пирогова из профессуры не остался для хирургии бесследным. Этот уход в конце концов для хирургии оказался выгодным… Благодаря уходу Пирогов провел свои наблюдения в деревне, которые имели огромное значение… Если деятельность Пирогова в госпиталях показала одну сторону доасептической медали, сторону, наиболее неблагоприятную, то работа в деревне обнаруживает другую сторону – наиболее благоприятную. Как раз в деревне Пирогов достигал того, что только было мыслимо в доасептический период. Дальше его деревенских результатов никто не шел и не мог идти. Это был предел. Вооруженный всеми знаниями науки, изумительный хирург-техник, он явился в хирургическую пустыню, как волшебник, и творил чудеса» [167].

Николаю Ивановичу приходилось почти каждый день оперировать, обходить размещенных по хатам прооперированных больных, делать перевязки, проводить амбулаторный прием и осматривать новых пациентов. Лечил Пирогов не только хирургические, но и внутренние, инфекционные, кожные, венерические и другие болезни. Как правило, он постоянно обслуживал около ста больных. Помогал ему в этом один фельдшер – Уриэль Окопник [168].

Уриэль Окопник стал работать у Пирогова с 16-летнего возраста водовозом. С раннего утра до позднего вечера он развозил по усадьбе воду, которую брал с соседнего пруда. Старая кляча, большая бочка на телеге, тяжелое ведро и длинный кнут, по-малороссийски – батог, были его нехитрыми орудиями труда. Николаю Ивановичу с самого начала понравился этот жизнерадостный паренек, распевавший без устали веселые еврейские и украинские песни, развозя воду по хозяйственным нуждам усадьбы.

Однажды Николай Иванович позвал Уриэля в свою амбулаторию. Он попросил его вымыть руки, надеть халат и подержать ногу больного. Уриэль побледнел от испуга, но профессор успокоил его, объяснив, что делать операцию будут не ему, а он, смышленый малый, должен научиться помогать профессору лечить приезжающих в «Вишню» больных людей. С этого дня жизнь молодого человека пошла по-новому. Возить воду приспособили одного из дедов из окрестных деревень, а вчерашний водовоз стал постоянным помощником Пирогова. Уриэлю понравилась новая работа. Он стал очень прилежным помощником и учеником Николая Ивановича. Каждый день Уриэль приходил на рассвете, делал приборку в амбулатории, обходил с термометром оперированных больных, для которых Пирогов нанимал квартиры или углы у местных крестьян, записывал новых пациентов на прием, готовил все к приходу профессора.

Николай Иванович очень привязался к способному помощнику. Однажды, когда Пирогов поинтересовался у Уриэля, как ему нравится новая работа, парень заявил, что она ему интересна, но признался, что не понимает надписи по-латыни на флаконах с лекарствами. Николай Иванович успокоил Уриэля и предложил приходить к нему домой по вечерам, чтобы вместе, как он выразился, «пожевать» латынь. С того вечера и пристрастился Окопник к языку римлян и ученых. Учитель был поражен удивительными способностями своего ученика, который с лету воспринимал этот «мертвый» язык. Вскоре помимо рецептурной латыни Уриэль стал осваивать римских классиков. Он легко запоминал сотни строк из поэм Овидия Назона «Наука любви» и «Лекарство от любви» и стал разбираться в сложных ораториях Цицерона.

Как-то одна из помощниц Пирогова, санитарка Катерина, от природы не очень сообразительная и неповоротливая девушка, не приготовила нужный инструмент к операции Пирогова. Уриэль с пафосом обратился к ней со словами: «Quousque tandem abutere, Катерина, patientia nostra?» (это были слова Цицерона, направленные против римского заговорщика Катилины: «Доколе же, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением?»). Николай Иванович залился смехом и обратился к Уриэлю со словами: «Отныне ты у меня не Уриэль Окопник, а Уриэль Акоста» [169].

Интересно отметить, что незадолго до этого Пирогов видел в Киеве трагедию немецкого драматурга Карла Гуцкова «Уриэль Акоста», которая шла по всей Европе и в России с большим успехом. Герой этой трагедии – Уриэль Акоста – философ-вольнодумец Средневековья, родом из Португалии, выросший в еврейской семье, принявшей католичество. Он бежал от инквизиции, царившей на Пиренеях, в Амстердам, где перешел в иудаизм. Однако и здесь он не смог принять все его догматы, за что был отлучен от синагоги и подвергся унижениям в фанатичной еврейской среде. Его возлюбленная Юдифь, единственная душа, понимавшая и любившая его, была выдана против ее воли за нелюбимого человека и покончила жизнь самоубийством. Этого Акоста перенести не смог и вслед за Юдифью добровольно принял смерть. Пьеса была невероятно популярна во всех странах Европы. На русской сцене в роли Уриэля выступали выдающиеся актеры – А. П. Ленский, А. И. Южин и К. С. Станиславский. Среди игравших Юдифь была и великая М. Н. Ермолова.

Со временем Уриэль Окопник с помощью Пирогова стал фельдшером. Он обзавелся семейством, однако не бросил «Вишню» и своего учителя. В последние годы жизни Николай Иванович не раз посылал вместо себя на вызовы своего помощника. Сотни больных, приходивших за помощью к Пирогову, осматривались Уриэлем. Он докладывал профессору о состоянии больных, а сложных и тяжелых обязательно показывал Николаю Ивановичу. Профессор ставил диагноз, и фельдшер по его указанию выписывал рецепты и выполнял его назначения.

В 1926 году, когда улеглись страсти Гражданской войны, Винница при огромном стечении народа хоронила народного врача – 80-летнего фельдшера Уриэля Окопника. На руках этого человека в своей усадьбе «Вишня» умер великий хирург[191].

За то время, что Николай Иванович прожил в имении «Вишня», ему кроме лечения больных, приезжавших из многих российских губерний, приходилось исполнять и различные общественные обязанности. Он был мировым посредником в период освобождения крестьян от крепостной зависимости; неоднократно привлекался как эксперт для решения медицинских вопросов, поставленных губернским земством, в частности по оспопрививанию и для проведения экспертного анализа ряда судебно-медицинских заключений. Как уже упоминалось, в 1862–1866 гг. он был направлен в Западную Европу в качестве наставника молодых русских ученых, проходивших подготовку к профессорской деятельности. Ему также приходилось выезжать на театры военных действий во время Франко-прусской войны (1870) и Русско-турецкой войны (1877–1878).

Вскоре после приезда Пирогова в «Вишню», 13 мая 1861 г. Сенат утвердил его мировым посредником Винницкого уезда Подольской губернии по введению положений «Манифеста об отмене крепостного права»[192]. Эта реформа стала поворотным пунктом в российской истории. Однако она не смогла удовлетворить ни интересы дворян, лишавшихся части своих вековых владений, ни крестьян, надеявшихся получить не только личную свободу, но и достаточное количество земельных наделов. Напряженное состояние различных слоев российского общества в канун реформы 1861 г. проявилось и в курьезном происшествии, произошедшем в окружении Александра II, не без основания опасавшегося недовольства дворян. Оно ярко описано В. В. Кавториным в одной из его монографий, посвященных русской истории.

«Все ждали чего-то, а чего – никто толком не понимал. Либералы ждали крестьянских бунтов, хотя никак не могли бы толком объяснить, даже друг другу, отчего это они произойдут с объявлением свободы… Верховная власть, судя по многим приметам, больше опасалась бунтов дворянских, гвардейских…

В ночь перед объявлением манифеста[193] несколько генерал-адъютантов даже явились в Зимний, чтобы в случае чего прикрыть государя своими телами. И только, не дождавшись бунта, сели ужинать, как – «ба-бах» – «Стреляют, Ваше Величество!..» После краткой суматохи, слава богу, выяснилось: никто не стреляет – снег с крыши сбрасывают! То-то смеху назавтра было…» [170].

Реформа мало соответствовала ожиданиям крестьян. Помещики сохраняли собственность на всю принадлежавшую им землю, однако были обязаны предоставить крестьянам «усадебную оседлость» за выкуп, а также полевой, т. е. земляной, надел в постоянное пользование. Крестьяне обязаны были оплатить его или отбывать барщину. Размеры этого надела и повинности должны были фиксироваться в уставных грамотах, составление которых поручалось помещикам, а проверка их – мировым посредникам. Почти повсеместно крестьяне проявляли недовольство. В ряде случаев это сопровождалось заметными крестьянскими волнениями. Только в Подольщине в течение апреля – мая 1861 г. они охватили свыше полусотни селений с 80-тысячным крестьянским населением. Эти события совпали с началом выполнения Пироговым обязанностей мирового посредника. В отчетах Николай Иванович многократно писал о недовольствах крестьян и беспорядках в уезде. Он писал о несогласии крестьян в переходе на оброк, когда они, став безземельными, вынуждены были работать на помещичьих землях.

В мировой участок Винницкого уезда, где мировым посредником был Пирогов, входило три волости, состоявшие из 13 сел и 18 общин. Помимо введения положения манифеста Пирогову приходилось следить за работой землемеров, многократно решать спорные вопросы, возникавшие между помещиками и крестьянами, проверять и вводить уставные грамоты, которые подготавливали помещики. При исполнении обязанностей мирового посредника Пирогов старался поддерживать справедливые требования, выражающие интересы той и другой стороны. При разборе жалобы одного крестьянина из села Кудиевцы на помещика, который взял леваду[194], с давнего времени находившуюся в пользовании крестьянина, Николай Иванович предложил помещику отказаться от левады. В другом случае в селе Тартаки крестьянин был уличен в ловле рыбы в помещичьем пруде, за что его подвергли третейскому суду. Улов был оценен в непомерную для крестьянина сумму – 60 руб. Обвиняемый обратился за помощью к Пирогову, объяснив ему, что будет разорен уплатой такой неподъемной для его семейства суммы. Войдя в положение крестьянина, Николай Иванович дал понять помещику, что, для того чтобы не привести обвиняемого в отчаяние, а затем и к какому-нибудь худому поступку, лучше будет, если он сделает рассрочку уплаты взыскиваемого долга либо передаст это дело на законном основании полицейскому суду[195].

Пирогов, наделенный полномочиями мирового посредника, не стеснялся принимать строгие меры к должностным лицам за вымогательство и злоупотребление спиртными напитками. Это касалось в первую очередь волостных старост, следователей и судей. Ему приходилось рассматривать многие спорные мелкие вопросы, и это не могло не раздражать. Он старался не слишком часто вмешиваться в дела волостных управлений, предпочитая наладить их правильную работу и следить за правильным исполнением обязанностей.

Поступившее приглашение стать руководителем подготовки молодых ученых за рубежом Николай Иванович принял с радостью и без сожаления уже в мае 1862 г. оставил должность мирового посредника.

* * *

Возвратившись в свое имение в 1866 г. после отставки с должности руководителя зарубежной подготовки молодых ученых, Николай Иванович испытывал неприязнь не только к новому министру народного просвещения Д. А. Толстому, но и к государственным руководителям. Он отклонял предложения своих близких товарищей, предпринимавших попытки снова привлечь Пирогова к государственной службе. В одном из своих писем Пирогов пишет: «Верно, никто не упрекнет меня в равнодушии к общественному делу или в корыстолюбии. Мое прошедшее ответит на этот упрек».

Отвечая на предложения своего старого товарища Ф. Я. Карелля[196], Николай Иванович 2 ноября 1868 г. пишет в своем письме:

«Я жертвовал довольно в моей жизни для так называемого общего блага. Я служил даром и не получал никакого вознаграждения 13 лет консультантом в четырех петербургских госпиталях и служил не для одного только вида. Я сделал экспедицию на Кавказ и прослужил почти целый год под Севастополем. Я променял выгодную практику и обеспеченное существование в имении на попечительство в двух учебных округах и на службу за границею, окончившуюся, наконец, тем, что меня попросту отставили и лишили без всяких объяснений содержания в 2000 р. с., оставив при одной прежней профессорской пенсии… Но остается еще главное – гожусь ли я теперь к занятию в должности? Не обманываешься ли ты по дружбе ко мне? Я сам, по совести, ничего не могу сказать. Замечу только, что я человек не бумажный и бумажность в службе была всегда моею слабою стороною» [171].

Участие в войнах – франко-прусской (1870–1871) и русско-турецкой (1877–1878)

Нежелание Пирогова участвовать в общественной деятельности было непродолжительным. Прошло не так много времени, и когда в Западной Европе вновь не только запахло порохом, но стала проливаться кровь на очередной германской войне, он уже не мог спокойно заниматься сельским хозяйством в своем имении и отказаться от приглашения принять участие в этой войне в качестве представителя Красного Креста от России.

Франко-прусская война, которая завершала объединение Германии под главенством Пруссии, началась в июне 1870 г. Главное управление Русского общества попечения о раненых и больных воинах, входящее в состав Международной организации Красного Креста, решило предложить свою помощь раненым и больным обеих воюющих сторон. Это международное общество, одно из достижений XIX века, было организовано на Женевской конференции в августе 1864 г. Свое первое «боевое крещение» оно получило на полях Шлезвиг-Голштейнской войны в 1864 г., к началу которой Пирогов издал свой знаменитый труд по военно-полевой хирургии на немецком языке.

Россия присоединилась к Женевской конвенции 3 мая 1867 г. Нельзя не напомнить, что инициатива учреждения общества Красного Креста в нашей стране принадлежит фрейлине М. С. Сабининой, к которой присоединились баронесса Фредерикс и лейб-медики – товарищ Пирогова Ф. Я. Карелль и президент Военно-медицинской академии П. А. Наранович. При этом, согласно уставу общества, его цель состояла в том, чтобы «содействовать во время войны военной администрации в уходе за ранеными и больными воинами и доставлять им по мере средств своих как врачебное, так и всякого рода вспомоществование»[197].

Николаю Ивановичу было послано письмо с предложением стать уполномоченным от российского общества в Базеле при агентстве Красного Креста. Однако Пирогов прислал ответ, в котором сообщал, что в силу своего преклонного возраста он не сможет принять на себя должность уполномоченного, но готов отправиться в командировку на театр военных действий на шесть недель. При этом Пирогов напоминал, что для открытия ему доступа к осмотру санитарных учреждений на театре войны он должен быть снабжен доверительными документами от правительства и общества Красного Креста. Должность, на которую предполагалось назначить Пирогова, было поручено исполнять известному по участию в обороне Севастополя профессору Киевского университета Х. Я. Гюббенету.

После получения разрешения от правительства и письма к прусской королеве от великой княгини Елены Павловны с просьбой оказать содействие Пирогову 13 сентября 1870 г. Николай Иванович в сопровождении доктора медицины И. В. Бертенсона выехал за границу. Иосиф Васильевич Бертенсон был известным врачом-гигиенистом и редактором «Вестника Общества попечения о раненых и больных воинах». Он так же, как и Пирогов, был выпускником Дерптского университета, что сразу сблизило их. В дальнейшем они стали близкими товарищами, и впоследствии Бертенсон стал первым биографом Пирогова. Именно Бертенсону по его просьбе 27 декабря 1880 г. (т. е. незадолго до кончины) Николай Иванович написал письмо из «Вишни», где изложил свою автобиографию[198].

Работая напряженно, Пирогов за пять недель смог осмотреть 70 военных лазаретов, развернутых во многих местах Франции и Германии. Он побывал в Саарбрюккене, Понт-а-Муссоне, Ремильи, Корни, Нанси, Страсбурге, Карлсруэ, Швецингене, Мангейме, Гейдельберге, Штутгарте, Дармштадте, Лейпциге, Берлине. При этом Пирогову и его спутнику приходилось испытывать многочисленные неудобства военного времени, пользуясь при передвижении не только вагонами третьего класса, но нередко случайными крестьянскими повозками, и спать в неприспособленных помещениях.

Николай Иванович, как всегда, вникал во все подробности организации лечения раненых и больных, его интересовала организационная деятельность Красного Креста и военно-медицинской администрации. Он с удовлетворением убеждался, что многие его предложения, основанные на опыте лечения раненых в Крымской войне, уже известны немецким врачам и они широко используют их на практике. В частности, показания к ампутациям уменьшились, шире стала применяться для иммобилизации поврежденных конечностей гипсовая повязка.

О большом авторитете, которым пользовался Пирогов, свидетельствует сопровождавший его И. В. Бертенсон: «Врачи всех без исключения национальностей – немцы, англичане, голландцы, швейцарцы – толпились у постели раненых, при которых маститый хирург наш останавливался. Нам, соотечественникам его, отрадно было видеть тот почет и то изысканное внимание, которым повсюду его окружали… Путешествие Н. И. Пирогова было скорее похоже на торжественное шествие по знакомому лагерю, составленному из всех возможных представителей медицинской науки, как бы ожидавших его прибытия… Куда ни являлся он, везде спешили ему навстречу, начиная от гордого по своим научным в медицине заслугам Берлина… и оканчивая французскими деревеньками Ремильи, Корни и др.» [172].

После возвращения из командировки на франко-прусский театр войны 19 октября 1970 г. Пирогов делает в Петербурге сообщение на заседании «Общества попечения о больных и раненых» об итогах поездки[199]. В феврале следующего года он выпускает в свет очередной свой труд – «Отчет о посещении военно-санитарных учреждений Германии, Лотарингии и Эльзаса в 1870 г.».

В «Отчете» Пирогов указал на важность и необходимость частной помощи на войне, которая становится чрезвычайно полезным дополнением военно-медицинской службы. На ее основании развертывалась большая часть лазаретов и приобретались медикаменты и перевязочные материалы. Надо сказать, что опыт оказания частной помощи на войне в дальнейшем широко использовался в войнах, в которых участвовала русская армия до 1917 г. (в т. ч. во время Русско-турецкой, Русско-японской и Первой мировой войн).

Пирогов подробно останавливается на мероприятиях, которые могут облегчить участь раненых. Он подчеркивает, что для сбора раненых с поля боя требуется создание большого числа санитарных бригад. Недостаток их во время Франко-прусской войны приводил к тому, что раненые нередко лежали без помощи в течение двух дней и часто их уносили и увозили на повозках с поля боя местные жители. И это имело место как во французской, так и в германской армиях.

Николай Иванович обратил внимание, что раненых очень часто размещали в частных домах, что способствовало снижению распространения раневой инфекции. Он отметил, что французские врачи продолжали оставаться приверженцами ранней ампутации поврежденных конечностей, в то время как немецкие врачи ампутаций делали меньше и чаще пользовались гипсовой иммобилизацией.

Поездка Николая Ивановича на Франко-германскую войну еще больше убедила его в правильности тех военно-медицинских положений, которые были сформулированы им в его «Началах общей военно-полевой хирургии».

* * *

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. была последней войной, в которой принимал участие великий русский хирург. Пять веков с XIV века, когда турецкие войска переправились через Босфор и завоевали Балканский полуостров, османские завоеватели использовали болгарские земли исходной базой своей экспансии в Европу. Все это время болгары, как и другие балканские народы, непрерывно боролись за свою свободу, но турецкий ятаган всегда безжалостно их подавлял. Последнее восстание болгар, которое вспыхнуло в апреле 1876 г., было подавлено турками с невероятной жестокостью. Болгария была залита кровью. Тридцать тысяч убитых – в большинстве женщин и детей – придали событиям трагическую окраску. Вся Европа была возмущена такой безжалостной расправой с восставшим народом в Европе. Уильям Гладстон, лидер либералов Британии и впоследствии ее премьер, издал две брошюры, переведенные на многие европейские языки: «Уроки резни, или Поведение турецкого правительства в Болгарии» и «Болгарские ужасы и восточный вопрос», в которых требовал полного освобождения Болгарии, Боснии и Герцеговины от Турции.

Россия, сочувствующая славянским народам, была готова немедленно прийти им на помощь. Однако ведущие европейские державы, в первую очередь Великобритания и Австрия, опасаясь образования сильного славянского сообщества на Балканах, тормозили ее активность (как впоследствии не позволили России в полной мере воспользоваться плодами ее военных побед). И если эхо апреля 1876 г. постепенно утихало в Европе, то в России оно звучало все сильнее и сильнее.

Осенью 1876 г. русское правительство объявило вначале частичную, а затем и всеобщую мобилизацию. Русские войска стали сосредотачиваться в Бессарабии и у границ Кавказа. В Кишиневе, где находилась ставка Главнокомандующего русской Дунайской армией великого князя Николая Николаевича (старшего), 12 апреля 1877 г. император Александр II подписал манифест об объявлении войны Турции. Он был торжественно зачитан кишиневским епископом Павлом. Война была встречена в России с воодушевлением. Немедленно начали формироваться отряды добровольцев, с каждым днем увеличивались пожертвования в фонд помощи болгарскому народу, которые только в период мобилизации к войне составили около 9 миллионов рублей[200].

Активно в этом движении участвовало и российское Общество попечения о раненых и больных воинах. На его склады поступали материальные пожертвования в виде носильного и постельного белья, госпитальных принадлежностей и перевязочных средств. Все это способствовало уверенному и обеспеченному развертыванию сил и средств «частной помощи» в районе военных действий. Общество попечения о раненых и больных воинах сумело сосредоточить на Балканском театре войны значительные медицинские силы. По данным, приведенным в журнале «Вестник народной помощи»[201], они включали: 113 врачей, 19 аптекарей, 90 студентов, 29 студенток, 35 фельдшериц, 112 фельдшеров, 658 сестер, 17 сиделок, 360 санитаров.

В период этой войны русская армия впервые была укомплектована национальными медицинскими кадрами. К службе были привлечены 2126 врачей, из них 426 пожелали исполнять свои обязанности непосредственно на месте военных действий. Кроме того, в ноябре 1876 г. в армию были направлены 538 выпускников Медико-хирургической академии и медицинских факультетов университетов. К оказанию медицинской помощи раненым и больным в полевые военно-лечебные учреждения впервые были привлечены женщины-врачи[202]. Ни в одну из войн, в которых ранее участвовала Россия, наша армия не была снабжена таким сильным врачебным составом.

Среди врачей, находившихся на Балканском театре военных действий, было немало видных ученых, среди них профессора Военно-медицинской академии – С. П. Боткин, Н. В. Склифосовский, Е. И. Богдановский, С. П. Коломнин, П. П. Пелехин, М. С. Субботин, Е. В. Павлов. Если в 1855 г. С. П. Боткин был молодым доктором, которого Пирогов по рекомендации одного из своих спутников, А. Л. Обермиллера, взял во вторую поездку в Севастополь, то теперь это уже был маститый клиницист, лейб-медик и личный врач императора Александра II.

Характеризуя медицинскую помощь на этой войне и сравнивая ее с Крымской 1854–1855 гг., Пирогов в своей речи, произнесенной в Московском университете 24 мая 1881 г., во время его юбилейного чествования, отметил, что «…более всего отличает обе войны, это научная деятельность врачебного персонала и частная помощь. Известно, что все профессора хирургии русских университетов с их ассистентами уже принимали участие в последней войне и про их деятельность можно сказать, что они превзошли самих себя»[203].

Русскую армию в этой войне возглавляли и выдающиеся военачальники, в честь которых в Болгарии названы улицы, площади и города и поставлены многочисленные памятники. Среди них – Н. Н. Обручев, автор стратегического плана этой войны; один из самых популярных русских генералов, герой Плевны и Шейново – М. Д. Скобелев; не менее известные в русской истории генералы И. В. Гурко, М. И. Драгомиров и герой обороны Севастополя талантливый инженер Э. И. Тотлебен, сумевший заключить Плевну в железный обруч русских инженерных сооружений.

В Софии имеется и «Докторский памятник», воздвигнутый в 1884 г. На блоках этого величественного монумента, сооруженного в виде пирамиды, увековечены имена 531 русского врача и медицинского работника, погибших от ранений и болезней при исполнении своего гуманного долга в Освободительной войне.

Русскую армию сопровождали и многие деятели культуры, в том числе художники. Они смогли сохранить на века картины героической Освободительной войны. На знаменитом Шипкинском перевале, в метелях и сугробах, в ледяных окопах замерзали целыми ротами солдаты генерала Ф. Ф. Радецкого. Они отстояли этот ключевой пункт всей войны, а генерал ежедневно телеграфировал знаменитые слова: «На Шипке все спокойно». Великий баталист В. В. Верещагин обессмертил спокойствие этого беспримерного подвига в своем триптихе – три небольших рисунка замерзающего на посту часового.

Еще до начала войны, в декабре 1876 г., Николай Иванович выезжает из «Вишни» в Кишинев для консультации заболевшего Главнокомандующего Дунайской армией великого князя Николая Николаевича (брата царя Александра II). Он несколько раз посещает Главнокомандующего и на длительное время задерживается в Кишиневе. Во второй половине января 1877 г. Пирогов снова в Кишиневе, откуда пишет письмо Александре Антоновне: «Вот на старости лет пришлось быть придворным – хочешь не хочешь, а делать нечего, надо ждать, сидя у моря, погоды. Слава Христу и за то, что пока все идет с нашим пациентом настолько хорошо, что он поднялся на ноги, катается со мной (непременно со мною, видишь ли, по его мнению) ежедневно по городу; а на днях я его отправляю на время в Одессу и тогда авось ускользну… По временам у вел. кн. возвращается еще колит, и я его кормлю без милосердия скипидаром и эфиром… Я уже давно подумывал улизнуть, но, с другой стороны, ведь за мной бы опять прислали»[204].

В эти дни жизни в Кишиневе Николай Иванович много беседует с генералом М. И. Драгомировым, делится с ним сведениями о военно-медицинской организации в период Франко-прусской войны.

После получения приглашения от Общества попечения о раненых и больных воинах Пирогов принимает непосредственное участие в Русско-турецкой войне – с 10 октября по 17 декабря 1877 г. Как раз там Николаю Ивановичу исполняется 67 лет.

Главное управление Общества поручило Пирогову осмотреть лазареты и другие санитарные учреждения, а также санитарные поезда, подведомственные Красному Кресту. Доктор С. С. Шкляревский, сопровождавший Пирогова в его поездке на Балканский театр военных действий, потом вспоминал: «…приняв на себя дело осмотра санитарных учреждений… Н. И. Пирогов в широких размерах выполнил трудное дело. В тылу действующей армии в Румынии и в Болгарии им осмотрены лазареты, бараки, склады, этапные пункты, санитарные поезда и пр., устроенные исключительно на средства Красного Креста, и, кроме того, все учреждения военно-медицинского ведомства, где в той или другой форме и степени Красный Крест был сопричастен к делу помощи».

При этом Н. И. Пирогов не ограничивался выполнением чисто инспекционных функций. Шкляревский далее пишет: «…исполняя свое административно-инспекторское поручение, Пирогов сделал лично множество важных и сложных операций; он везде беседовал с профессорами и врачами, высказывал свои взгляды и заключения: о свойствах ранений в эту войну, о наивыгоднейших методах операций, повязок, перевязок и лечения вообще… Кроме всестороннего внимания к нуждам и положению раненых и больных Пирогов везде осведомлялся об условиях жизни бессменных тружеников – уполномоченных врачей и фельдшеров и тружениц – сестер милосердия»[205].

За время пребывания на Освободительной войне в Болгарии Пирогов проехал на бричке и санях около 700 верст и посетил расположенные в 19 населенных пунктах 10 из 13 военных временных госпиталей, 10 дивизионных лазаретов и 3 аптечных склада[206].

Миссия Пирогова на фронте и в тылу в действительности вышла далеко за рамки обычной инспекторской поездки. Его богатейший опыт врача-хирурга и организатора военно-врачебного дела, непререкаемый авторитет превратили Пирогова фактически в верховного, хотя и нештатного консультанта по всем вопросам организации медицинской помощи Дунайской армии.

Доктор медицины Е. В. Павлов, ставший впоследствии профессором хирургии Военно-медицинской академии, выступая на заседании Русского хирургического общества 23 ноября 1903 г., вспоминал: «Я не могу не воскресить в своей памяти его образ, навсегда оставшийся замечательным после встречи во Фратешти. Объезжая со свойственной ему скромностью и простотою учреждения Красного Креста на театре военных действий, Николай Иванович являлся к нам не начальником, не инспектором или контролером, а лишь добрым просвещенным учителем и советчиком. Как много мудрых правил вынесли мы, врачи, из его замечаний у постели больного»[207].

Как уже было сказано, Пирогов лично сделал немало сложных операций, передавая при этом окружающим его врачам свою изумительную хирургическую технику. В этом же госпитале во Фратешти число больных и раненых достигало 11–12 тысяч. Среди этой массы людей появились больные, у которых была заподозрена чума. Когда Николай Иванович осматривал больных хирургического профиля, ему были показаны и больные с подозрением на чуму. По воспоминаниям студента-медика М. К. Зенца, «Николай Иванович как бы сразу превратился из хирурга в терапевта. Он стал подробно выстукивать и выслушивать этих больных, внимательно рассматривать температурные кривые и так далее и в заключение прочел лекцию о кавказских, крымских и дунайских лихорадках (малярии), иногда столь сильно напоминающих чуму»[208]. Таких больных Пирогов наблюдал в Севастополе немало и лечил их большими дозами хинина.

Находясь в Болгарии, Николай Иванович оказывал медицинскую помощь и местному населению. В этой стране до сих пор бережно хранят память о «большом русском докторе». Отмечая свой великий праздник – 100-летие со дня освобождения от пятивекового османского ига, – болгарский народ увековечил память великого врача-хирурга Н. И. Пирогова. В городе Плевен заложен парк его имени. В Болгарии установлено 26 обелисков в местах, где жил и работал Пирогов, его имя присвоено Институту скорой помощи в Софии.

По возвращении в имение «Вишня» Пирогов занимается подведением итогов своей работы по военно-полевой хирургии на Балканской войне. В апреле 1879 г. он завершает рукопись «Военно-врачебное дело и частная помощь на театре войны в Болгарии и в тылу действующей армии».

Как на положительный факт в лечебной работе перевязочных пунктов Пирогов указал на отказ от проведения первичных ампутаций, зондирования ран, извлечения осколков и пуль. Он также с удовлетворением отметил широкое применение гипсовой иммобилизации: «Наконец в нынешнюю нашу войну 1877–1878 гг. мы видим, что число наложенных на наших перевязочных пунктах гипсовых повязок уже совсем затмило цифру первичных операций, и в этом я вижу главный прогресс нашей полевой хирургии» [173].

Николай Иванович дал положительный отзыв и о работе военно-временных госпиталей, отметив их важную роль во время войны, и поэтому предложил обеспечить их самостоятельность и снабжение подвижными помещениями (шатрами или юртами), предоставить им право при необходимости временно увеличивать персонал врачей и других медицинских работников. Он также предлагал сделать госпитали «более подвижными и легкими на подъем». Аналогичные мысли Пирогов излагал в рапорте военному министру в 1855 г., после возвращения из первой командировки в Севастополь. Однако тогда его предложениям не был дан ход.

С особой теплотой Николай Иванович отзывался о работе женского санитарного персонала. «На войне, без сомнения, – подчеркивал он, – всякая помощь и все руки дороги, а женская помощь и женский уход за ранеными и больными неоцененны»[209].

Пирогов одобрял и применение частной помощи на войне. Имея негативный опыт работы в военной администрации, в том числе и на войне, он полностью разделял взгляды тех, кто доказывал необходимость полной независимости органов и средств частной помощи от военного ведомства. Он считал, что «частная помощь во время войны есть самостоятельное подспорье военного ведомства». Военно-врачебную администрацию Пирогов сравнивал с тяжелой артиллерией, а частную помощь – с легким кавалерийским отрядом, всегда и везде вовремя приходящим на помощь[210].

Из поля зрения ученого не выпали и вопросы предупреждения и борьбы с инфекционными заболеваниями. По предложению Пирогова, сделанному на совещании Одесского и Киевского управлений Красного Креста весной 1878 г., было принято решение о создании карантинных пунктов на узловых железнодорожных станциях по пути следования санитарных поездов с возвращающимися с фронта ранеными и больными. Для предотвращения заноса инфекции на территорию России морским путем Пирогов предложил оборудовать на берегу моря «изолированное помещение на 1000 и более кроватей» [174].

Такой карантинный городок вскоре был развернут. Эту заслугу Пирогова особо подчеркнули А. С. Георгиевский и З. В. Мицов: «…есть основание утверждать, во-первых, что в период Освободительной войны 1877–1878 гг. зародилась на железнодорожных и морских коммуникациях из действующей армии система противоэпидемических барьеров, являющихся прообразом будущих национально-пропускных пунктов, во-вторых, что одним из создателей этой системы противоэпидемических барьеров был Н. И. Пирогов» [175].

Труд Пирогова «Военно-врачебное дело и частная помощь на театре войны в Болгарии и в тылу действующей армии в 1877–1878 гг.» так же, как и его другие труды, сразу привлек к себе внимание читателей. Он был переведен на немецкий язык и в виде реферата – на французский.

У порога вечности

Закончив работу над составлением отчета о состоянии военно-врачебной помощи во время войны в Болгарии, Николай Иванович почувствовал необходимость оставить свои воспоминания о прожитом и пережитом, которые становятся его лебединой песнью. Его знаменитый «Дневник старого врача», начатый 5 ноября 1879 г., к сожалению, остался неоконченным, когда 22 октября 1881 г. перо выпало из его ослабевших рук.

На заглавном листе рукописи «Дневника» Пирогов напомнил, что он «писанный исключительно для самого себя, но не без задней мысли, что может быть, когда-нибудь прочтет и кто другой». В самом начале Николай Иванович, объясняя начало работы над своими мемуарами, совершенно справедливо замечает, что «…нет предмета более достойного внимания, как знакомство с внутренним бытом каждого мыслящего человека, даже и ничем не отличавшегося на общественном поприще».

Конечно, Николай Иванович, как и любой человек, приступивший к мемуарам, надеется на интерес будущего читателя. Он остается честным перед ним и не стесняется открыть все стороны своего духовного мира. А он у него был бесконечно богат. Становление Пирогова как личности с раннего детства проходило в трудовой, честной и благородной семье, в окружении любящих его родителей и близких людей, где воспитывали прежде всего человека, и это в дальнейшем помогло раскрыться его талантам, заложенным от рождения. Родители смогли дать мальчику, а потом и юноше хорошее образование, несмотря на материальные трудности, неожиданно ставшие перед семьей. А трудности, которыми судьба часто награждала Пирогова, только укрепляли его дух и волю, закаляли характер. Все это подготовило его к той смелости и твердости, которая позволила ему ставить перед собой самые высокие и значимые научные цели, нередко имеющие общегосударственное значение. Он, не обладая крепким здоровьем, часто работал до полного изнеможения, но добивался впечатляющих научно-практических результатов. Пирогов умел убеждать и получать поддержку не только своих соратников, но и лиц, занимающих ответственные государственные посты. Его достижения сделали его знаменитым далеко за пределами России, они прославили и его родину, которую он горячо любил.

В своем «Дневнике» Николай Иванович без жалости «анатомирует» и те свои поступки и мысли, за которые ему становится стыдно, – шаг, на который другие мемуаристы, возможно, и не пошли бы. Его воспоминания – это открытая исповедь человека, честно и напряженно трудившегося всю свою жизнь на самых славных человеческих поприщах: медицине и педагогике.

Приступая к своей последней работе, Николай Иванович заявляет, что он будет руководствоваться словами Ж. Ж. Руссо: «Пусть звучит труба страшного суда, я предстану с этой исповедью пред верховным судьею и громко воскликну: вот каков я был здесь, вот что я делал, вот как я мыслю!» И он не отступил от этого принципа, оставив пусть и не законченный, но замечательный памятник русской жизни и истории XIX века.

Тем временем приближался полувековой юбилей врачебной, научной и общественной деятельности Пирогова, который должен был наступить в 1881 г. и к которому стали готовиться в России и за рубежом. Еще в апреле 1879 г. Главное медицинское управление Военного министерства открыло подписку «для составления капитала в ознаменование 50-летнего юбилея государственной службы тайного советника Пирогова»[211].

Сообщения о предстоящем пятидесятилетнем юбилее ученого появились в газетах в 1880 г., поэтому некоторые частные лица и организации стали присылать поздравления Николаю Ивановичу в «Вишню». Врачебная общественность решила отпраздновать это событие.

14 апреля 1881 г. к Николаю Ивановичу приехал Н. В. Склифосовский, один из ведущих хирургов того времени. Николай Васильевич, в недавнем времени профессор Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, теперь возглавлял кафедру факультетской хирургии и был деканом медицинского факультета Московского университета. Он привез Пирогову приглашение на юбилейное торжество от имени Московского университета и Московской городской думы. Ранее, когда с Пироговым обсуждался вопрос о юбилее, он отклонил предложение о проведении его в Петербурге и выразил желание, чтобы чествование состоялось в Московском университете, его alma mater, совместно с заседанием хирургического общества.

Склифосовский целый день провел в «Вишне», общаясь с Пироговым. Они беседовали о последних достижениях в хирургии, физиологии и биологии, всегда волновавших Пирогова; не могли пройти мимо и тех событий и потрясений, которые случились в общественной жизни. Надо напомнить, что незадолго до их встречи, 1 марта 1881 г., на набережной Екатерининского канала в Петербурге был смертельно ранен император Александр II. Это событие в значительной степени повлияло на дальнейший ход истории нашей страны. Склифосовский в своих воспоминаниях об этой поездке не мог не отметить, что Николай Иванович проявил в их беседах «необычайную свежесть блестящего и острого ума, почти юношескую бодрость духа».

В Москву из «Вишни» Николай Иванович вместе женой Александрой Антоновной выехал 20 мая. В Виннице, где они сели на поезд, их вагон был украшен гирляндами цветов. Представители общественности Винницы от имени населения города тепло приветствовали своего земляка и преподнесли ему альбом и адрес, где указывалось, что его имя будет присвоено проектируемой прогимназии. Такие же проводы с благодарственными речами от врачебной общественности и от университета были устроены ученому и в Киеве.

В Москву Николай Иванович приехал 22 мая 1881 г. На Курском вокзале его встречали студенты, врачи, профессора университета и представители городской власти. И. Е. Репин запечатлел эту встречу патриарха русской медицины на картине, где среди множества людей, приветствовавших Пирогова, можно узнать и автора картины, стоявшего спиной к зрителю. Илья Ефимович – в широкополой шляпе, также аплодирует ученому, в кармане его куртки виден альбом для зарисовок. Пирогов, седобородый старец с обнаженной головой, в черных очках, стоящий в дверях вагона, монументально возвышается над головами восторженно встречающих его людей.

Николай Иванович вместе с супругой Александрой Антоновной поселился в гостинице «Дрезден» (на углу современной Тверской площади и Тверской улицы, д. 6)[212]. Именно там, в течение трех сеансов, за три дня и был написан Репиным его знаменитый портрет Пирогова, ныне хранящийся в Третьяковской галерее. Репин вылепил и бюст ученого, с которого впоследствии было сделано несколько бронзовых отливок.

Юбилейные торжества начались 24 мая 1881 г. в актовом зале Московского университета. Задолго до их начала университетский двор, лестницы, ведущие в зал заседания, были до отказа заполнены людьми, пришедшими приветствовать юбиляра, среди которых преобладала студенческая молодежь. Не только русская общественность участвовала в торжествах. В Москву прибыли представители ученого мира из многих зарубежных университетов.

В зале на отдельном столике, покрытом розовым бархатом, находились два автографа Пирогова – прошение о принятии его в Московский университет и расписка о получении шпаги, шляпы и набора хирургических инструментов.

В 13 часов Николай Иванович, сопровождаемый ректором Н. В. Склифосовским и другими официальными лицами, вошел в зал, где его встретили стоя и рукоплеща.

После вступительной речи ректора университета были оглашены многочисленные поздравления, зачитывались адреса и дипломы, преподносимые различными делегатами. Число всех приветствий превысило 200.

Была зачитана приветственная телеграмма от недавно взошедшего на трон императора Александра III, а также произведено вручение Диплома почетного гражданина города Москвы от Московской городской думы.

Московская городская дума еще 12 мая 1881 г. вынесла специальный «приговор», в котором указывалось, что за пятидесятилетие служения науке и человечеству Н. И. Пирогов признан почетным гражданином своего родного города.

Многие приветствия были подписаны выдающимися русскими и зарубежными учеными. Среди них – С. П. Боткин, И. М. Сеченов, К. А. Тимирязев, Н. В. Склифосовский, С. П. Коломнин, Ц. Людвиг, А. Куссмауль, Ф. Реклингаузен, Б. Лангенбек, Ф. Тренделенбург.

Первым был оглашен адрес от Московского университета. Университет приветствовал Пирогова как «доблестного гражданина земли Русской».

С ним перекликался адрес от Петербургского университета, который завершался словами: «Н. И. Пирогов заслужил право на самый почетный для человека титул – славного гражданина своей земли».

Санкт-Петербургская медико-хирургическая академия в своем адресе, подписанном всеми ее профессорами, подчеркнула, что научные труды Пирогова оказали влияние не только на развитие хирургии, но и на развитие многих других разделов медицинской науки. В адресе напомнили, что Пирогов вдохнул в русскую хирургию «живую душу анатомо-клинического направления».

Адрес Военно-медицинского ученого комитета, поздравлявшего Пирогова от имени всех русских военных врачей с его юбилеем, завершался замечательными словами, справедливость которых нельзя списать только на юбилейный максимализм: «Истекшее пятидесятилетие можно с полным основанием назвать пироговским периодом русской медицины».

Эти поздравления зачитывались Николаю Ивановичу Пирогову в течение четырех часов.

В своей ответной речи Николай Иванович Пирогов прежде всего посчитал своим долгом заявить, что «как верноподданный он с благоговением принял приветственную телеграмму от государя императора».

Далее он заметил: «Высокой нравственной наградой считаю я для себя и звание почетного гражданина, которым удостоила меня моя родина». При этом Пирогов с гордостью подчеркнул, что он получил это высокое звание «не за блестящие подвиги на бранном поле, не за материальные выгоды, ей доставленные, а за трудовую деятельность на поприще просвещения, науки и гражданственности».

Обращаясь к своему прошлому, Пирогов сравнил нынешний возросший уровень русской медицины и подготовки врачей в университете с тем временем, когда он выдержал «экзамен на степень лекаря, не увидев ни одной операции, сделанной на трупе, и не сделав ни одной сам». Он вспомнил и прежнее состояние 2-го Военно-сухопутного госпиталя в Петербурге, где начал свою военно-врачебную деятельность, госпиталя, который тогда представлял собой «не что иное, как огромное вместилище госпитальных миазм».

Пирогов не мог обойти вниманием и «потрясающие события с пагубными их следствиями», которые «разразились в нашем современном обществе»[213]. Он выразил свое мнение, считая, что «корни современного зла лежат глубоко, в нашем прошлом», когда «молодежь тогдашнего времени… не учили нравственным идеалам и не учили уважать человеческое достоинство», а учили «уважению более внешнему… учили бояться». Николай Иванович заметил, что «в жизни великих наций и великих государств так же, как и в жизни вселенной, бывают циклоны и ураганы». Пирогов тогда еще не мог представить, какие циклоны и ураганы придется пережить его родине.

Завершая свою речь на оптимистической ноте, он сказал: «Вы видите перед собой человека прошлого времени, стоящего в дверях вечности, который смело вас одушевляет надеждой и провозглашает благоденствие будущему в твердом уповании, что Россия, предводимая своим державным вождем, пойдет по тому великому пути, который открыт для нее бессмертными делами царя-освободителя»[214].

Трудно сказать, каким бы был путь России и ее нынешний образ, если бы не было трагического покушения на Александра II, если бы страна смогла избежать революции, а развивалась бы эволюционным путем, как, очевидно, полагал великий хирург и великий гражданин России.

26 мая Пирогов посещает Московскую детскую больницу, а вечером в зале Дворянского собрания (ныне хорошо известный зал Дома Союзов) состоялся банкет, на котором было 300 приглашенных в честь Николая Ивановича. Глубоко взволнованный и тронутый вниманием, оказанным ему в дни юбилея, Пирогов через газету «Русские ведомости» поблагодарил всех поздравивших его: «Получив ко дню празднования моего пятидесятилетнего юбилея значительное число адресов и телеграмм и не имея возможности ответить на каждое из поздравлений отдельно, приношу всем учреждениям и лицам, почтившим меня заявлением своего сочувствия, мою живейшую благодарность»[215].

Во время юбилея 24 мая Пирогова осматривает Н. В. Склифосовский и диагностирует у него раковую опухоль верхней челюсти, 25 мая вместе со Склифосовским его обследуют В. Ф. Грубе и Э. К. Вайль, а утром 26 мая они снова посещают его вместе с Э. Э. Эйхвальдом. У всех профессоров не было сомнения, что у Пирогова имеется раковая опухоль.

Еще за год до своего юбилея Пирогов стал отмечать ухудшение здоровья. Тогда же он лишился последнего коренного зуба правой верхней челюсти, однако от ношения протеза отказался, так как смог пережевывать пищу и без него. В начале 1881 г. Пирогов обратил внимание на то, что соленая и кислая пища вызывает у него справа, в области твердого нёба, раздражение слизистой оболочки и боль. По виду пораженное место сначала напоминало ссадину или ожог. Затем там образовался свищ. Пирогов прекратил курение, перестал есть твердую пищу и перешел на молочную диету.

Николай Иванович стал догадываться о развивающемся у него злокачественном процессе, однако старался избегать разговоров на эту тему и продолжал работать. Необходимо сказать, что у Николая Ивановича была хорошо известная его окружению привычка – после курения, для устранения табачного привкуса и запаха, полоскать рот горячей водой, которая, очевидно, сыграла свою негативную роль.

Плохое состояние Пирогова не могла не заметить его супруга. Она вызвала из Киева доктора С. С. Шкляревского, с которым Николай Иванович был на Балканской войне. Тогда же Пирогова посетил И. В. Бертенсон и приехавший приглашать Николая Ивановича в Москву на юбилей профессор Н. В. Склифосовский. Встревоженной Александре Антоновне Склифосовский сказал, что язва не злокачественная, но вряд ли сможет зажить. Решено было обследовать его в Москве, куда должны были съехаться многие хирурги и где в период торжеств предполагалось собрать консилиум.

У осматривавших Пирогова профессоров, как уже отмечалось, не было сомнения в злокачественности новообразования верхней челюсти. Однако, учитывая возраст Николая Ивановича и сомневаясь в успехе операции, они рекомендовали ему поехать в Вену к Теодору Бильроту.

27 мая 1881 г. Пирогов вместе с супругой и доктором С. С. Шкляревским выехали из Москвы в Вену. Выдающийся австрийский хирург, который признавал Н. И. Пирогова своим учителем, согласился с мнением русских хирургов о характере заболевания, однако также скрыл свое мнение от приехавшего пациента, считая операцию уже бесполезной. Бильрот успокоил Пирогова, сумев внушить ему, что язва у него доброкачественная. Мнение известного хирурга оказало на Николая Иванович благотворное влияние. Он стал себя чувствовать бодрым и с удовольствием пробыл в Вене около двух недель, общаясь с Бильротом. Гуляя с ним по паркам Вены, Пирогов рассказывал о ярких событиях и хирургических случаях, встречавшихся в его жизни. В знак дружбы и уважения перед Пироговым Бильрот подарил ему свою фотографию с надписью:

«Уважаемому учителю Николаю Пирогову.

Правдивость и ясность мыслей и чувств как в словах, так и в делах являются ступеньками лестницы, которая приближает человека к богам. К Вам, который должен следовать по этому, не всегда безопасному пути, как надежный вождь, всегда мое самое ревностное стремление.

Ваш искренний почитатель и друг

Т. Бильрот»[216].

15 июня Пирогов выезжает из Вены домой и вскоре посылает в Вену профессору Бильроту свой портрет также с дарственной надписью.

По приезде в «Вишню» он, чувствуя себя хорошо, ездил верхом, ухаживал за виноградником и любимыми розами, снова стал принимать больных. Его товарищ доктор И. В. Бертенсон приглашает Пирогова для лечения и отдыха на Одесский лиман, где у него была дача, и Николай Иванович вместе с Александрой Антоновной пребывают там в июле – августе. Это время в Одессе, как известно, всегда жаркое, труднопереносимое. Больные, съехавшиеся на лиман лечить свои больные суставы, буквально осаждают дом, где живет Пирогов, и ему приходится ежедневно с 10 до 12 часов проводить амбулаторный прием. В остальное время Николай Иванович, обычно сидя в кресле, слушал чтение газет и журналов, а иногда отправлялся с кем-нибудь на прогулку. Пребывание в Одессе не улучшило здоровье Пирогова, напротив, он стал себя чувствовать гораздо хуже и похудел.

По возвращении из Одессы Пирогов все более отчетливо стал догадываться о характере своего заболевания. Язва во рту заметно увеличилась и причиняла боль. Появилась припухлость на шее, вызванная увеличением местных лимфатических узлов. В сентябре, во время прогулки по своему имению, Николай Иванович простудился. Он очень ослаб и стал понимать, что дни его сочтены и он не сможет закончить свои воспоминания.

Не переставая размышлять над своим заболеванием, Николай Иванович за 26 дней до смерти окончательно приходит к твердому убеждению, что у него злокачественная опухоль верхней челюсти. И он пишет ставшую широко известной записку, ныне хранящуюся в Петербурге в Военно-медицинском музее:

«Ни Склифосовский, Вайль и Грубе, ни Бильрот не узнали у меня ulcus oris mem. cancerosus serpeginosum – иначе первые три не посоветовали бы операции, а второй – не признал бы болезнь за доброкачественную».

Утром 22 октября Пирогов, приступая к работе над мемуарами, начинает с такой записи: «Ой, скорее, скорее! Худо, худо! Так, пожалуй, не успею и половины петербургской жизни описать…»[217]

В этот день, прежде чем перо выпало из его ослабевших рук, Пирогов еще успел написать несколько страниц, где изложил знаменитый конфликт с главным доктором 2-го Военно-сухопутного госпиталя Лоссиевским (Буцефалом) и описал свою болезнь, возникшую в Петербурге после чрезмерной работы над атласом по прикладной анатомии. Он вспомнил и сближение со своей первой супругой Екатериной Дмитриевной и ее родителями – Дмитрием Сергеевичем и Екатериной Николаевной Березиными.

Тогда, получив согласие матери и отца на брак с Екатериной Дмитриевной, Пирогов предложил невесте с матерью отправиться в его любимый Ревель на морские купания, куда он должен был прибыть только через месяц. Все это время, томясь в ожидании, Пирогов страдал от любви. «В первый раз я пожелал бессмертия – загробной жизни. Это сделала любовь».

Николай Иванович не смог дописать этот рассказ из своей жизни, но последние строки, написанные рукой великого хирурга в его неоконченном «Дневнике врача», его оборвавшуюся «лебединую песню» нельзя не привести:

«Шесть-семь недель, проведенные нами в Ревеле, скоро пролетели. Но Березин так распорядился, что моя невеста с матерью остались в летней маленькой квартире до поздней осени, отчего Екатерина Николаевна еще более ослабла и заболела, чем…»[218] Кажется, обыденные строки, но они последние, вышедшие из-под пера Н. И. Пирогова, и этим ценны.

Болезнь стала быстро прогрессировать. Пирогов ослабел и слег в постель и уже не поднимался. Последний месяц жизни был особенно трудным. Его мучила невыносимая боль в области лица и шеи.

Днем 22 ноября, это был воскресный день, Николай Иванович еще мог говорить, принимал разбавленные водой херес и шампанское. Во второй половине дня сознание стало его оставлять. Умер Пирогов 23 ноября 1881 г. в 20 часов 23 минуты.

Последние дни рядом с Николаем Ивановичем были и ухаживали за ним сестра милосердия из Тульчина Ольга Антоновна, описавшая эти дни в письме Александре Антоновне, ныне хранящемся в Музее-усадьбе Н. И. Пирогова[219], и фельдшер Уриэль Окопник, верный помощник Николая Ивановича в усадьбе «Вишня»[220].

Природа не прошла мимо этого события и послала свой знак…

Сын Пирогова, Владимир Николаевич, вспоминает, что перед самой кончиной отца «началось лунное затмение, окончившееся сейчас же после развязки»[221].

* * *

Незадолго до смерти Пирогова Александра Антоновна обратилась с письмом к петербургскому хирургу Д. И. Выводцеву, видному специалисту по бальзамированию трупов:

«Милостивый государь, Давид Ильич, извините великодушно, если я Вас обеспокою моим печальным письмом. Николай Иванович лежит на смертной постели. Вы прислали ему ко дню юбилея Вашу книгу о бальзамировании. Могу ли я надеяться, что Вы предпримете труд бальзамирования его тела, которое я бы желала сохранить в нетленном виде. Если Вы согласны, то уведомите меня…»

Свой оригинальный метод бальзамирования Выводцев описал в монографии «Бальзамирование и способы содержания анатомических препаратов и трупов животных», изданной в 1881 г. и подаренной Пирогову. Очевидно, желание забальзамировать тело Николая Ивановича – неожиданное для православной традиции – возникло у Александры Антоновны под воздействием присланной Николаю Ивановичу книги Д. И. Выводцева и письма, сопровождавшего эту книгу. В письме Выводцев приводит случай успешного бальзамирования по его методу тела китайского посла, умершего в Санкт-Петербурге. Благодаря этому оно сохранялось практически неизменным в течение нескольких месяцев [176].

Выводцев ответил согласием, обратив при этом внимание Александры Антоновны на необходимость получения соответствующего разрешения от церковных властей. Это разрешение было получено. Иерархи Русской православной церкви поддержали просьбу епископа Подольского и Браиловского, к которому обращался местный священник, дав разрешение на длительное сохранение тела ученого, «дабы ученики и продолжатели благородных и богоугодных дел раба Божьего Н. И. Пирогова могли лицезреть его светлый облик».

Д. И. Выводцев смог приехать в «Вишню» только на четвертый день после смерти Пирогова поздним вечером 27 ноября и безотлагательно приступил к бальзамированию тела умершего, сумев устранить наступившие к началу бальзамирования посмертные изменения. После завершения своей работы он произвел биопсию злокачественной опухоли. В декабре того же года препараты были доставлены в Санкт-Петербург, где к их изучению приступил профессор кафедры патологической анатомии Военно-медицинской академии Н. П. Ивановский. В конце 1881 г. он опубликовал результаты своего исследования в газете «Врач». По мнению этого видного ученого того времени, у Пирогова был «характерный роговой рак».

Еще задолго до смерти Николай Иванович выразил желание быть похороненным в своей усадьбе. Сразу же после его кончины семья подала просьбу об этом в Петербург. В полученном ответе указывалось, что это желание может быть удовлетворено лишь в том случае, если наследники дадут подписку о перенесении тела Пирогова из усадьбы в другое место в случае перехода имения к новым владельцам. Члены семьи с этим предложением не согласились. Поэтому забальзамированное тело Пирогова 29 ноября 1881 г. было перенесено из дома в деревянную церковь сельского кладбища соседнего села Шереметки. Там оно оставалось до похорон, покоясь на привезенной Пироговым из Болгарии походной кровати, задрапированной черной материей.

В начале декабря 1881 г. на приобретенном Александрой Антоновной участке сельского кладбища было начато строительство склепа, в котором предстояло навеки упокоиться телу Н. И. Пирогова. Земляные работы при его сооружении из-за зимнего времени продвигались медленно, что вызывало затягивание похорон. Одновременно в Вене был заказан металлический гроб, верхняя крышка которого позволяла видеть покойного во весь рост.

Похороны Н. И. Пирогова состоялись 24 января 1882 г., несмотря на то что склеп еще не был полностью готов. В этот день погода, по воспоминаниям современников, выдалась пасмурной, мороз сопровождался порывистым ветром. Кроме родных и близких Николая Ивановича, а также депутатов с венками и другими регалиями на похороны пришло большое количество жителей окружающих «Вишню» сел и деревень. После отпевания и прочувственной речи винницкого протоиерея, рассказавшего «о заслугах и делах покойного», гроб с телом Н. И. Пирогова был вынесен на руках из церкви и отнесен к дверям склепа. Здесь в окружении огромного количества народа продолжались молитвы и речи. После прощального слова, сказанного С. С. Шкляревским, личным врачом Пирогова на протяжении последних лет, гроб с телом покойного был помещен в склеп, где состоялось последнее прощание родных и близких с усопшим.

С именем Пирогова

Еще задолго до юбилейных торжеств у передовых российских врачей появилось желание увековечить имя Н. И. Пирогова созданием в честь великого врача и ученого медицинского общества. Накануне и в дни торжеств, когда вместе встретились ведущие российские врачи, это стремление получило свое практическое разрешение. При этом было принято решение создать не одно, а два общества – «Санкт-Петербургское русское хирургическое общество Пирогова» и «Московско-Петербургское общество русских врачей в память Н. И. Пирогова».

Инициатива создания хирургического общества Пирогова родилась в среде близких соратников Н. И. Пирогова, многие из которых были членами Пироговского кружка (ферейна). В начале 1881 г. А. Л. Эберманом, одним из ближайших учеников и последователей Пирогова, был составлен проект устава хирургического общества. Этот проект обсуждался и нашел поддержку среди хирургов, учеников и последователей Пирогова – П. П. Заблоцкого-Десятовского, Н. В. Склифосовского, А. Л. Обермиллера, Н. Ф. Здекауэра, Э. В. Каде, Я. И. Крассовского и др. Затем он был направлен в «Вишню» к Н. И. Пирогову с просьбой высказать свое суждение.

Николай Иванович прислал ответ Александру Леонтьевичу Эберману, в котором выразил благодарность за желание организовать общество, носящее его имя. Он согласился с содержанием проекта устава будущего общества, заявив: «…в уставе я не нахожу ничего, требующего доработки. Девиз… можете сами выбрать; я же предлагаю Гиппократов: «Judicium difficile, experiential fallax (Суждение трудно, опыт обманчив)».

Устав был утвержден 13 января 1882 г., незадолго до похорон Пирогова. Первое общество, которому в России было присвоено имя великого хирурга, стало называться «Русское хирургическое общество Пирогова» (РХОП). Однако датой его основания считается 24 мая 1881 г. – день проведения юбилея Н. И. Пирогова, когда собрался весь цвет российской хирургии. Первым председателем общества единогласно был избран профессор Императорской Санкт-Петербургской медико-хирургической академии Петр Петрович Заблоцкий-Десятовский. К сожалению, он не смог приступить к исполнению своих обязанностей, т. к. летом 1882 г. скончался[222].

Тогда же, во время юбилейных торжеств, профессор Киевского университета В. А. Бец[223] предложил создать еще одно научное общество, более широкое по своему врачебному составу, которое должно ежегодно проводить съезды в Москве и Петербурге. Его поддержали и организаторы хирургического общества. Устав его был разработан Н. В. Склифосовским и А. Н. Соловьевым и утвержден в конце 1883 г. Правление этого общества смогло организоваться только в марте 1885 г. Оно же начало подготовку первого съезда врачей. Съезд состоялся в декабре 1885 г. На нем было признано необходимым переименовать общество, и начиная с 1886 г. оно стало называться «Обществом русских врачей в память Н. И. Пирогова».

Общество стало периодически созывать всероссийские съезды врачей, получившие название пироговских. На съездах обсуждались не только чисто медицинские проблемы, но и вопросы социального характера и улучшения общественного здоровья в России. Они проводились до 1917 г. На этих съездах впервые стали собираться русские врачи различных специальностей и организовываться отдельные научные секции. Если на Первом съезде их было восемь, то на Втором уже шестнадцать. На этих съездах почетным председателем был Н. В. Склифосовский. Избранный почетным председателем третьего пироговского съезда выдающийся русский гигиенист Ф. Ф. Эрисман в своей речи подчеркнул, что «съезды русских врачей имеют огромное значение не только для нас, медиков, но и для России вообще… потому что на этих съездах обсуждаются вопросы… которым нет ничего подобного в Западной Европе, – вопросы нашей общественной медицины»[224].

Со временем это всероссийское общество привело к созданию новых российских научно-медицинских обществ по различным специальностям, которые сами стали проводить свои научные съезды.

Так имя Пирогова, положившее в России начало не только хирургическому, но и общеврачебному сообществу, явилось одним из важнейших стимулов развития отечественной медицины.

Русское хирургическое общество Пирогова стало инициатором множества акций, направленных на увековечивание всенародной памяти о жизни и деятельности Н. И. Пирогова.

Первыми и наиболее известными в этом направлении достижениями были открытие в 1897 г. памятника Н. И. Пирогову в Москве и хирургического музея Н. И. Пирогова в Санкт-Петербурге. На их создание понадобились многолетние усилия и целеустремленная настойчивость незаурядных членов общества, глубоко преданных памяти патриарха отечественной хирургии. Для создания этих памятников был организован сбор народных пожертвований.

Московский памятник Н. И. Пирогову был выполнен скульптором В. О. Шервудом, известным своим памятником Героям Плевны в Москве. Памятник Пирогову был установлен на Большой Царицынской улице (ныне – Большая Пироговская улица), в районе нынешнего клинического городка Московской медицинской академии им. И. М. Сеченова.

Хирургический музей Н. И. Пирогова в Санкт-Петербурге (архитектор В. А. Шретер) был построен на месте военного провиантского склада на Выборгской набережной на берегу Большой Невки. Во время празднования столетия Военно-медицинской академии в 1898 г. набережная Большой Невки от Литейного до Гренадерского моста решением городской думы Санкт-Петербурга стала называться Пироговской. На нее выходят фасады Военно-медицинской академии, в т. ч. корпуса бывшего 2-го Военно-сухопутного госпиталя и место, где построили здание музея Н. И. Пирогова.

Музей представлял собой красивое двухэтажное здание, в центре которого находился восьмиугольный вестибюль с надстроенным над ним третьим этажом. В здании музея были размещены не только залы, посвященные памяти Пирогова и истории развития русской хирургии, но также и помещения для проведения научных заседаний РХОП и других медицинских обществ столицы, а также всероссийских съездов по различным медицинским специальностям. Так, в декабре 1908 г. там состоялся Первый всероссийский съезд отоларингологов. Для этого имелся большой зал на 600 человек, а также малый зал для заседаний правления общества. Над залами были устроены хоры. Кроме того, были предусмотрены дополнительные научные и хозяйственные помещения, а также квартиры для главного хранителя (консерватора) музея и для обслуживающего персонала.

В музее были собраны многочисленные исторические раритеты, связанные с именем Пирогова и историей русской хирургии. Первыми экспонатами музея стали фрагмент злокачественной опухоли Пирогова и несколько его микроскопических препаратов, которые были переданы доктором Д. И. Выводцевым, бальзамировавшим Пирогова, еще 18 декабря 1882 г. на заседании РХОП.

Одним из ценнейших экспонатов стал единственный экземпляр пироговского атласа по топографической анатомии, содержавший подлинные рисунки его анатомических таблиц. Они использовались для изготовления литографских камней, применявшихся для тиражирования копий атласа. Эти литографические камни, в количестве 158, переданные из академии, также демонстрировались в музее.

К сожалению, музей Н. И. Пирогова, который играл большую роль в развитии отечественной медицины, в 30-е годы прошлого века был расформирован.

В 1893 г. Винницкая городская дума приняла решение об увековечении памяти великого ученого названием его именем улицы, которая ведет в «Вишню». Теперь это одна из наиболее живописных и благоустроенных улиц Винницы, где находится известный медицинский институт Украины, носящий имя ученого.

Усадьба Пирогова перенесла лихие годы революции, послереволюционного периода, оккупации во время Великой Отечественной войны. В 1947 г. село Вишня решением Совнаркома было переименовано в село Пирогово, а в усадьбе был организован филиал Военно-медицинского музея, получивший название «Филиал по изучению научного наследия Н. И. Пирогова». Большая работа по организации музея была выполнена известным отечественным топографо-анатомом и хирургом профессором А. Н. Максименковым, признанным знатоком творчества Н. И. Пирогова, и профессором В. Г. Герасименко, ставшим начальником созданного музея. В 1956 г. Музей-усадьба Н. И. Пирогова был передан Министерству здравоохранения Украины.

В последующие годы было произведено ребальзамирование тела Пирогова. В 1988 г. для него был специально изготовлен новый саркофаг.

В настоящее время Музей-усадьба Н. И. Пирогова указом президента Украины объявлен национальным достоянием. Вся его территория и все музейные объекты представляют собой идеальный музейный комплекс, где царит культ и дух великого врача и хирурга. За годы своего существования музей-усадьба превратился в важное культурно-просветительное учреждение. Каждый год его посещают многие десятки тысяч людей. Для врачей это святое место – это их настоящая «медицинская Мекка».

Имя Н. И. Пирогова – великого русского ученого, врача, хирурга, анатома, основоположника хирургической топографической анатомии и военно-полевой хирургии, сыгравшего выдающуюся роль в истории педагогической мысли и народного образования России, увековечено в названиях площадей и улиц. Многочисленные памятники и бюсты Н. И. Пирогова находятся в Москве, Санкт-Петербурге, в других городах нашей страны, а также за рубежом – в Виннице, Севастополе, Одессе (Украина), Софии (Болгария), Тарту (Эстония). Его имя носят несколько высших медицинских учебных заведений, крупные больницы, поликлиники и лечебно-профилактические учреждения в нашей стране и за рубежом.

Н. И. Пирогов продолжает оставаться одним из самых известных врачей России. Его жизнь и деятельность навсегда останутся ярким примером для всех поколений российских медиков. Это подтверждается неиссякаемой популярностью его имени и его трудов, постоянно изучаемых и сейчас, спустя более чем двести лет со дня рождения этого великого человека.

Навсегда останутся справедливыми оптимистические слова другого знаменитого россиянина, К. Д. Ушинского, сказавшего, что «народ, из среды которого выходят такие личности, какова личность Н. И. Пирогова, может с уверенностью глядеть на свою будущность».

Литературные источники

1. Толстой А. К. История государства Российского от Гостомысла до Тимашева. – Собр. соч. в 4 томах, М.: 1969. – Т. 1. – С. 371–386.

2. Малис Ю. Г. Пирогов и Булгарин// Ист. вестн. 1902. – Т. 87. – С. 923–950.

3. Оппель В. А. История русской хирургии. – Вологда, 1923. – С. 9.

4. История Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии за сто лет (1798–1898). – СПб., 1898. – С. 313.

5. Там же. С. 310.

6. Там же. С. 315.

7. Там же. С. 342.

8. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. – Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 335.

9. Там же. С. 134.

10. Там же. С. 134.

11. Там же. С. 150.

12. Там же. С. 154.

13. Там же. С. 193.

14. Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 13–14.

15. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. – Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 207.

16. Там же. С. 205.

17. Там же. С. 215–216.

18. Там же. С. 224.

19. Там же. С. 223–224.

20. Порудоминский В. И. Пирогов. – М.: Молодая гвардия, 1969. – 272 с.

21. Третьяков М. П. Императорский Московский университет (воспоминания), 1799–1890)// Русская старина. – 1892. – Т. 55, август. – С. 307–345.

22. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. – Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1958. – Т. 8. – С. 219.

23. Аникин Т. И. Ефим Осипович Мухин (1766–1850) // Клинич. мед. – № 1. – С. 89–92.

24. Михайленко А. А., Фомин Н. Ф., Заболотский Н. Н. Питомец военно-медицинской школы – учитель Н. Н. Пирогова и И. В. Буяльского (к 240-летию со дня рождения Е. О. Мухина// Вестн. Росс. военно-медицинской академии. – 2007. – № 2 (18). – С. 143–148.

25. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 8. – С. 220.

26. Там же. С. 193.

27. Там же. С. 220–221.

28. Там же. С. 225.

29. Там же. С. 225.

30. Там же. С. 226.

31. Там же. С. 226.

32. Там же. С. 222.

33. Там же. С. 228.

34. Юрьевский университет // Энцикл. словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1904. – Т. 81. – С. 435–437.

35. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – С. 227.

36. Там же. С. 234.

37. Там же. С. 234.

38. Афанасьев В. В. Жуковский. – М.: Молодая гвардия, 1986. – С. 155.

39. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. – Т. 8. – С. 241.

40. Там же. С. 241.

41. Там же. С. 236.

42. Там же. С. 237.

43. Афанасьев В. В. Жуковский. – М.: Молодая гвардия, 1986. – С. 399.

44. Брежнев А. П. Пирогов. – М.: Молодая гвардия, 1990. – С. 78.

45. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. Т. 8. – С. 238.

46. Максименков А. Н. Н. И. Пирогов: его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 10–11.

47. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. Т. 8. – С. 224.

48. Там же. С. 245.

49. Максименков А. Н. Н. И. Пирогов: его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 17.

50. Фомин Н. Ф. Анатомия Пирогова. – СПб.: ВМедА, 2004. – С. 15.

51. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. Т. 8. – С. 253.

52. Там же. С. 306.

53. Там же. С. 310.

54. Там же. С. 312.

55. Пирогов Н. И. О пластических операциях вообще, о ринопластике в особенности// Военно-мед. журн. – 1836. – Ч. 28. – № 2. – С. 3–36.

56. Шимановский Ю. К. Операции на поверхности человеческого тела. – Киев, 1865. – С. 171.

57. Геселевич А. М. Комментарии к лекции Н. И. Пирогова «О пластических операциях вообще, о ринопластике в особенности»// Н. И. Пирогов. Собр. соч. в 8 томах. – М.: 1957. – Т. 1. – С. 202–206.

58. Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976. – С. 22.

59. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. Т. 8. – С. 316.

60. Там же. С. 320.

61. Там же. С. 320.

62. Там же. С. 322.

63. Максименков А. Н. Н. И. Пирогов: его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л., 1961. – С. 67.

64. Там же. С. 69.

65. Фомин Н. Ф. Анатомия Пирогова. – СПб.: ВМедА, 2004. – С. 17.

66. Пирогов Н. И. Хирургическая анатомия артериальных стволов с подробным описанием положения и способов перевязки их // Пер. с нем. Я. Блейхмана, пересмотр. исправ. автором. – СПб., 1854. – 296 с.

67. Фомин Н. Ф. Анатомия Пирогова. – СПб.: ВМедА, 2004. – С. 17–18.

68. Академия наук Императорская// ЭС. Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1890. – Т. 1. – С. 266.

69. Брежнев А. П. Пирогов. – М.: Молодая гвардия, 1990. – С. 156.

70. Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1971. – С. 23.

71. Там же. С. 23.

72. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. – Т. 8. – С. 323.

73. Там же. С. 324.

74. Брежнев А. П. Пирогов. – М.: Молодая гвардия, 1990. – С. 151–153.

75. Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1971. – С. 24.

76. Белогорский П. А. – СПб., 1898. – С. 10.

77. Военно-санитарное дело// 1935. – № 8.

78. Белогорский П. А. 1898. – С. 8–9.

79. Там же. С. 10.

80. Там же. С. 10.

81. Там же. С. 11.

82. Там же. С. 11.

83. Там же. С. 16.

84. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Дневник старого врача. – Т. 8. – С. 338.

85. Там же. С. 339.

86. Брежнев А. П. Пирогов. – М.: Молодая гвардия, 1990. – С. 172.

87. Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 17.

88. Максименков А. Н. Николай Иванович Пирогов. Его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 79.

89. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1968. – Т. 8. – С. 345.

90. Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 30.

91. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 342.

92. Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 107–110.

93. Максименков А. Н. Николай Иванович Пирогов. Его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 86.

94. Максименков А. Н. Николай Иванович Пирогов. Его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 88.

95. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 347.

96. Максименков А. Н. Николай Иванович Пирогов. Его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 92.

97. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8 – С. 351.

98. Пирогов Н. И. Севастопольские письма (1854–1855) // Под. ред. Ю. Г. Малиса. – СПб., 1907. – Примечания. – С. 199–200.

99. Шабунин А. В. Дело об Анатомическом институте Медико-хирургической академии. – СПб., 1997. – 32 с.

100. Шабунин А. В. Там же.

101. Таренецкий А. И. Кафедра и музей нормальной анатомии при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии в С.-Петербурге за 100 лет. Исторический очерк. – СПб., 1895. – С. 197. (343 с.)

102. Жоров И. С. Проблема обезболивания в трудах Н. И. Пирогова. – Пирогов Н. И. – Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 443–463.

103. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 15.

104. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 83.

105. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 70.

106. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 70.

107. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 86.

108. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 77–78.

109. История Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии за сто лет (1798–1898). – СПб., 1898. – С. 370–371.

110. Малис Ю. Г. Пирогов и Булгарин // Истор. вестник, 1902. – Т. 87, март. – С. 923–950.

111. Малис Ю. Г. Пирогов и Булгарин// Истор. вестник, 1902. – Т. 87, март. – С. 923–950.

112. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1962. – Т. 8. – С. 248.

113. Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 107–110.

114. Шевченко Ю. Л., Козовенеко М. Н. Музей Н. И. Пирогова. – СПб.: Наука, 2005. – С. 20.

115. Пирогов Н. И. Вопросы жизни. Избранные педагогические сочинения // Сост. А. А. Алексюк, Н. Г. Савенок. – М.: Педагогика, 1985. – С. 51.

116. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1959. – Т. 3. – С. 316.

117. Дыскин Е. А. Комментарии к монографии Н. И. Пирогова «Налепная алебастровая повязка» // Н. И. Пирогов. – Собр. соч. в 8 томах. – М., 1959. – Т. 3. – С. 498–506.

118. Бисенков Н. П. – Пирогов Н. И. – Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз 1959. – Т. 3. – С. 507–517.

119. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1961. – Т. 5. – Ч. 1. – С. 471.

120. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 394.

121. Воропай А. В. Н. И. Пирогов и Крастнокрестное движение. 2-е изд. – М.: Медицина, 1985. – С. 11.

122. Блудова А. Цит. по Белякову Н. А., Михайловичу В. А., Хмельницкому О. К. и др. – Императорский Клинический институт Великой княгини Елены Павловны (1885–1917 годы). – СПб., 1999. – 384 с.

123. Кони А. Ф. Памяти основательницы Клинического института (1807–1873) // В кн.: Беляков Н. А. с соавт. Императорский Клинический институт Великой княгини Елены Павловны (1885–1917 годы). – СПб., 1999. – С. 58–72.

124. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 318.

125. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 320.

126. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 5. – С. 21.

127. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 323–325.

128. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 424.

129. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 332.

130. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 5. – С. 481.

131. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 427.

132. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 329.

133. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 335.

134. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 335.

135. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 422.

136. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 388.

137. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 381.

138. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 349.

139. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 5. – С. 523–524.

140. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 5. – С. 42.

141. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 5. – С. 42.

142. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 5. – С. 584.

143. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 366.

144. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 364.

145. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 360.

146. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 371.

147. Шатковский Е. К. Причины ухода Н. И. Пирогова из академии// Вестник Российской военно-медицинской академии. – 2008. – № 1 (21). – С. 170–174.

148. Оппель В. А. История русской хирургии: критический очерк. – СПб., 1923. – С. 409.

149. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1961. – Т. 6. – С. 381–393.

150. Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9 томах. – М.—Л., 1961. – Т. I. – С. 493.

151. Стоюнин В. Я. Избр. пед. соч. – М., 1954. – С. 273.

152. Пирогов Н. И. Избранные педагогические сочинения // Сост. А. Н. Алексюк, Г. Г. Савенок. – М.: Педагогика, 1985. – С. 176–184.

153. Пирогов Н. И. Избранные педагогические сочинения // Сост. А. Н. Алексюк, Г. Г. Савенгок. – М.: Педагогика, 1985. – С. 411.

154. Герцен А. И. Киевский университет и Пирогов. – Собр. соч. в 30 томах. – М., 1958. – Т. 15. – С. 103.

155. Цит. по: Кульчицкий К. И., Кланца П. А., Собчук Г. С. Н. И. Пирогов в усадьбе «Вишня». – Киев: «Здоров’я», 1981. – С. 46.

156. Ковалевский Н. О. Н. И. Пирогов// Известия и ученые записки Казанского университета. – 1881, май – июнь. – С. 6–7.

157. Мечников И. И. Страницы воспоминаний. – М.: Изд. АН. СССР, 1946. – С. 65–66.

158. Штрайх С. Я. Письмо Н. И. Пирогова о ране Jouseppe Garibaldi // Русский врач. – 1916. – № 10. – 217–220.

159. Кавторин В. В. Петербургские интеллигенты. – СПб.: Изд. «Образование – Культура», 2001. – С. 275.

160. Цит. по: Пирогов Н. И. Избранные педагогические сочинения / Сост. А. Н. Алексюк, Г. Г. Савенок. – М.: Педагогика, 1985. – С.13.

161. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 54.

162. Штрайх С. Я. Николай Иванович Пирогов. – М.: Воениздат, 1949. – С. 118.

163. В. А. Оппель. История русской хирургии. – Вологда, 1923. – С. 193.

164. Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М.—Л.: Медгиз, 1941. – С. 56–57.

165. Оппель В. А. История русской хирургии, Петроград, 1923. – С. 253.

166. Кульчицкий К. И., Кланца П. А.. Собчук Г. С. Н. И. Пирогов в усадьбе «Вишня». – Киев: «Здоров’я», 1981. – С. 10.

167. Оппель В. А. История русской хирургии. – Вологда, 1923. – С. 226–227.

168. Симний С. Уриэль Акоста // Газета «Медицинский работник». – 1940. – № 102 (317).

169. Геселевич А. М., Лубоцкий Д. Н. Примечания к тексту. Пирогов Н. И. – Начала общей военно-полевой хирургии. – М. – Л.: Медгиз, 1944. – Ч. II. – С. XXVII.

170. Кавторин В. В. Петербургские интеллигенты. – СПб.: Изд. «Образование – Культура», 2001. – С. 226.

171. Пирогов Н. И. Севастопольские письма и воспоминания. – М.: Изд-во АН СССР, 1950. – С. 572.

172. Пирогов Н. И. Севастопольские письма и воспоминания. – М.: Изд-во АН СССР, 1950. – С. 545–546.

173. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 7. – С. 290.

174. Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 7. – С. 207.

175. Георгиевский А. С., Мицов З. В. Медицинская общественность и военная медицина в Освободительной войне на Балканах в 1877–1878 гг. – М.: Медицина, 1978. – С. 177.

176. Шевченко Ю. Л., Козовенко М. Н. Музей Н. И. Пирогова. – СПб.: Наука, 2005. – С. 11.

Об авторе

Алексей Сергеевич Киселёв родился в 1938 году в г. Москве. Заслуженный врач РФ, доктор медицинских наук, профессор Военно-медицинской академии. Автор более 350 научных работ (статей и монографий) по различным проблемам отоларингологии, а также по истории науки и медицины. Среди монографий: «Академик В. И. Воячек. Портрет ученого на фоне эпохи» (СПб., 2010. – 176 с.); «Н. И. Пирогов. Страницы жизни великого хирурга» (СПб., 2010. – 380 с.); «Профессор Константин Львович Хилов (1895–1975). Сквозь годы счастья и лихолетья» (СПб., 2014. – 254 с.); «Максимилиановская лечебница и русская отиатрия. Два портрета» (СПб., 2015. – 112 с.).

Иллюстрации

Карточки из азбуки И. И. Теребенева «Подарок детям в память о событиях 1812 года», по которой учился читать Николай Пирогов

Профессор Юстус Христиан Лодер, заведовавший в Московском университете кафедрой анатомии. Гравюра Ф. Мюллера по картине И. Ф. А. Тишбейна. 1798 г.

Профессор и декан медицинского факультета Императорского Московского университета Ефрем Осипович Мухин. Гравюра резцом А. Флорова. 1830 г.

Здание Московского Императорского университета. Фотография XIX в.

Дерптский университет. Открытка XIX в.

Берлинская клиника «Шарите», где много работал Пирогов, занимает несколько зданий. На снимке представлен один из старых корпусов

Берлинский университет. Современный вид

Здание Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии (в 1881 г. переименована в Военно-медицинскую)

Панорама Клинического военного госпиталя на берегу Невы, где находилась госпитальная хирургическая клиника Н. И. Пирогова

Экспонаты музея патологической анатомии Медико-хирургической академии

Набор медицинских инструментов образца XIX в.

Сосудисто-нервный пучок подмышечной полости. Рисунок с препарата Н. И. Пирогова

Вид Севастополя с Малахова кургана. Фотография Джеймса Робертсона. 1854(?) г.

Здание музея-панорамы «Оборона Севастополя»

План окрестностей городов Севастополя, Камыша и Балаклавы в 1854 и 1855 годах, составленный штабс-капитаном Мотковым

Панорама «Оборона Севастополя». Фрагмент, где изображен в том числе хирург Николай Пирогов. Худ.: Ф. А. Рубо. 1901–1904 гг.

Николай Иванович Пирогов в 1861 г. Фотография, подаренная студентам Киевского университета

Усадьба в имении «Вишня»

Здание аптеки в имении «Вишня»

Портрет Николая Ивановича Пирогова. Худ.: И. Е. Репин. 1881 г.

Примечания

1

Воспитательные дома, принимавшие подкидышей и беспризорных младенцев, имели целью воспитать свободных людей для создания в России третьего сословия. Однако, как и большинство других начинаний в дореволюционной России, они не достигли своей цели (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1903. – Т. XXXVIII. – С. 467–468).

2

Соответствует церковному правописанию.

3

Сассапарель – дикорастущий в тропиках кустарник, кора которого, содержащая смолу, горькие экстрактивные вещества и органические кислоты, применялась в медицине (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1900. – Т. XXVIII. – С. 456).

4

Безопасно, быстро, приятно (лат.).

5

Молодость должна отбушеваться (нем.).

6

Инфантерия – пехота. Вероятно, Н. И. Пирогов имел в виду профессоров, которые ходили на работу из-за нехватки средств пешком.

7

Воспаление слизистой оболочки желудочно-кишечного тракта (лат.).

8

Штейн М. Г. Ульяновы и Ленины. Тайны родословной и псевдонима. – СПб.: ВИРД, 1997. – С. 70–71.

9

Исторические кладбища Петербурга. – СПб.: Изд. Чернышева, 1993. – С. 560–562.

10

Языков Дмитрий Иванович (1773–1845) – русский писатель и переводчик.

11

Князь Ливен Карл Андреевич – министр просвещения с 1828 по 1833 г., с 1819 г. – попечитель Дерптского учебного округа.

12

После 1917 г. эти доски почета, как и мемориальные доски, в память погибших врачей и студентов академии, были сняты, а их мрамор использован под электрические щиты в первые годы выполнения знаменитого плана электрификации всей страны, известного как план ГОЭЛРО.

13

Педель – в дореволюционной России доносчик, следивший за поведением учащейся молодежи (в университетах, гимназиях, юнкерских, кадетских училищах и пр.).

14

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 260.

15

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 8. – С. 263.

16

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 8. – С. 263.

17

Там же. – С. 266.

18

Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм. – М.: Политиздат., 1951. – С. 281.

19

Талер – золотая и серебряная монета, впервые отчеканенная в 1518 г. в Богемии. В Германии 1 талер = 3 золотым маркам (1871). Изъят из обращения в 1907 г. (БЭС, М., 1997).

20

Калью П. И. Практическая хирургическая деятельность Н. И. Пирогова в Тартуском университете (1836–1841) // Вестник хирургии. – 1955 – № 6. – С. 143–144.

21

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 8. – С. 280.

22

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1957. – Т. 1. – С. 141.

23

Лубоцкий Д. Н. Комментарии к монографии Н. И. Пирогова «О перерезке ахиллова сухожилия как оперативно-ортопедическом средстве лечения» // Пирогов Н. И. Собр. сочинений в 8 томах. – М.: Медгиз, 1957. – Т. 1. – С. 212.

24

Павленко Н. И. Петр Первый. 2-е изд. – М.: Молодая гвардия, 1966. – С. 348–349.

25

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1962. – Т. 8. – С. 330.

26

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1962. – Т. 8. – С. 330.

27

Фон Глазенап Богдан Александрович в 1860–1871 гг. был главным командиром Николаевского порта и командовал Черноморским флотом после Крымской войны // Российский Черноморский флот. Исторический очерк. – Симферополь, 2008. – С. 699.

28

Первым был Петербургский Николаевский военный госпиталь.

29

Напоминанием о том, что клиники академии развертывались на базе клинического госпиталя, может служить и сохранившаяся бронзовая доска на фронтоне клиники горловых, носовых и ушных болезней (ныне клиники отоларингологии).

30

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 27.

31

Медицинские инструменты, сделанные на заводе в период работы Пирогова, бережно хранятся в музее кафедры оперативной хирургии и топографической анатомии Военно-медицинской академии. Они и ныне вызывают неподдельное восхищение.

32

Максименков А. Н. Николай Иванович Пирогов. Его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 118.

33

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медиздат, 1962. – Т. 8. – С. 66.

34

Ретирадник – туалет (уст.).

35

Меркуриальные препараты – старинное название лекарств, содержащих ртуть.

36

От лат. fonticulus – родничок.

37

История военной медицины России. Т. I. VII–XVII вв. – СПб., ВМедА. – С. 101.

38

Пирогов Н. И. Начала общей и военно-полевой хирургии. – М.—Л.: Медгиз, 1944, – Ч. II. – С. XXVII.

39

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 8. – С. 13.

40

Буцефал – дикий конь, по преданию усмиренный Александром Македонским и долго ему служивший. Очевидно, Н. И. Пирогов намекает на то, что в конечном счете Лоссиевский так же вынужден был склониться перед ним и прилюдно просить у него прощения.

41

Неммерт Петр Юльевич (1818–1858) стал со временем одним из ближайших помощников и ассистентов Н. И. Пирогова. После его ухода из академии стал руководить кафедрой госпитальной хирургии.

42

В отличие от общего понятия «дежурный», дежурный генерал есть постоянная штатная должность. До преобразования учреждений военного министерства, последовавшего в 60-х гг. XIX в., дежурным генералом именовался директор инспекторского департамента военного министерства, а равно начальник дежурства в армии (Энц. словарь Брокгауза и Ефрона. – СПб., 1893. – Т. X. – С. 280).

43

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 31.

44

Штрайх С. Я. Н. И. Пирогов. – М.,1933. – С. 76.

45

Оппель В. А. История русской хирургии: Краткий очерк в 2 частях. – Вологда: Изд. Вологодского облиздательства. – 1923. – С. 153.

46

Штрайх С. Я. Н. И. Пирогов. – М., 1933. – С. 86.

47

Описывая в письме И. В. Бертенсону (1880 г.) свою работу в Медико-хирургической академии, Н. И. Пирогов упоминает, что, приняв на себя обязанность читать курс патологической анатомии, он в течение 14 лет произвел вскрытие 11 000 трупов. // Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. Т. 8, – С. 57.

48

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М. – Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. 17.

49

4-й дом по Гагаринской улице у тогдашней Гагаринской пристани расположен напротив Арсенальной набережной, что ныне соответствует дому № 8 по Шпалерной улице. (Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976).

50

Это очень красивые, но и очень печальные вещи (нем.).

51

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976. – С. 30.

52

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 57.

53

Черниговцами Н. И. Пирогов называл профессоров Медико-хирургической академии – воспитанников академии, происходивших из Черниговской губернии.

54

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 32.

55

Шульц Георг-Юлиан Христофорович (1808–1875) окончил медицинский факультет Дерптского университета в 1835 г. Под руководством Н. И. Пирогова в 1836 г. защитил докторскую диссертацию, посвященную ринопластике.

56

Максименков А. Н. Николай Иванович Пирогов. Его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 45.

57

Голубов С. Г. Багратион. М., 1943. – С. 265.

58

Вот так надо оперировать, мои господа (нем.).

59

Друг здоровья, 1847. – № 8. – С. 60.

60

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 35.

61

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976. – С. 36.

62

Ссылка на царя в «Отчете о путешествии по Кавказу» была необходимой формой политеса. Однако не следует приуменьшать значение этого «Высочайшего повеления». Оно давало Пирогову много полномочий, прав и достаточное материальное обеспечение экспедиции.

63

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1959. – Т. 3. – С. 66.

64

Сулак – одна из крупных рек Дагестана, впадающая в Каспийское море.

65

Военные экспедиции, проводившиеся на Кавказе, – это локальные боевые походы, имевшие ограниченные частные задачи.

66

Военная энциклопедия И. Д. Сытина. – СПб., 1913. – Т. XIII.

67

Подаренный князем М. С. Воронцовым ковш был передан в Хирургический музей Н. И. Пирогова его женой/ Шевченко Ю. Л., Козовенко М. Н.: Музей Н. И. Пирогова. – СПб.: Наука, 2005. – С. 218.

68

Мюриды – последователи суфизма (одного из течений ислама), беспрекословно подчинявшиеся духовному руководителю (шейху, имаму). Мюриды принимали активное участие в движении горцев Северного Кавказа во время Кавказской войны 1817–1864 гг. /БЭС. – СПб.: Изд. «Норит», 1997. – С. 775.

69

Капуа (Capua) – древний город Италии на берегу р. Вальтурно, отличающийся особой живописностью.

70

Пирогов Н. И. О ученых действиях профессора Пирогова на Кавказе// ВМЖ. – 1847. – Ч. 49. – № 2. – С. 353–363.

71

Военно-медицинский журнал// 1847. – Ч. 50. – № 1. – С. 1–50.

72

«Современник» // 1850. – Т. 20. – Отд. VI. – С. 170.

73

«Отечественные записки»//1850. – Т. 72. – № 10, отд. VI. – С. 84.

74

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 34.

75

Фаддей (Тадеуш) Венедиктович Булгарин, имевший польско-литовское происхождение, в молодости был корнетом русского лейб-гвардии Уланского полка, из которого за дисциплинарное нарушение был уволен. Затем он поступил в Польский легион армии Наполеона. Участвовал в боях в Испании и Италии. В 1812 г. в составе корпуса маршала Удино воевал против русских войск. В 1814 г. был взят в плен. В том же году Манифестом Александра I был помилован [Отечественная история в 5 томах. – 1994. – Т. I. – 306–307]. В биографии Булгарина был и поступок исторического уровня. При переправе отступающих французских войск через Березину именно Булгарин, как местный житель, смог указать на брод, которым воспользовалась французская армия и через который переправилась карета с Наполеоном. Позже, уже в 1813 г., за эту услугу Наполеон приказал произвести Булгарина в звание капитана уланов [Рейнблат А. И. Булгарин и Наполеон // Нов. лит. обозрение. – 1999. – № 40. – С. 87–93]. Имея такую биографию, Булгарин, став литератором, сумел тем не менее войти в тесный контакт с III отделением. Официально на службе жандармского корпуса он не состоял, но был, по существу, его литературным агентом и неофициальным доносчиком.

76

Как-то в гостях у знакомого помещика, где присутствовал один из студентов университета, Булгарин начал насмехаться над профессорами и университетскими порядками. Тогда корпорация студентов Дерптского университета решила наказать Булгарина кошачьим концертом (милый XIX век!). Около 600 студентов с горшками, тазами и разной посудой оказались у его мызы. Но прежде чем начать концерт, к нему послали депутатов, которые потребовали от него извинений. Булгарин, как пишет Пирогов, чтобы не уронить свой польский гонор, вышел к студентам, раскуривая трубку. Не поздоровавшись, он начал говорить с ними, не снимая шапки. «Műtze herunter! Шапку долой!» – послышалось из толпы. Наглый литератор, не ожидавший такого вызова, быстро снял шляпу, убрал трубку, а затем начал извиняться, уверять и клясться, что он не имел никакого намерения унизить и оскорбить достоинство высокоуважаемого им Дерптского университета и его студенчество [Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М., 1962. – Т 8. – С. 248].

77

Летопись русской хирургии. – 1897. – Т. 2. – С. 21–22.

78

Пирогов Н. И. Собр. сочинений в 8 томах. – М., 1960. – Т. 4. – С. 499 (комментарии).

79

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 39.

80

Во введении к атласу «Патологическая анатомия азиатской холеры» Н. И. Пирогов пишет, что его «посильный труд есть результат вскрытий с лишком 500 трупов. Вскрытия были деланы мною в начале эпидемии, в самом разгаре и делаются еще теперь» [Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М., 1960. – Т. 4. – С. 143.]. Очевидно, данные, приводимые Геселевичем, говорят об общем количестве вскрытых Пироговым холерных больных.

81

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1960. – Т. 4. – С. 130.

82

Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии 1798–1898. – СПб., 1898. – С. 78.

83

Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 41.

84

1 линия равна 1/10 дюйма.

85

Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 79.

86

Продольные разрезы женских тазов (нем.).

87

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1960. – Т. 6. – С. 343.

88

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1960. – Т. 6. – С. 345.

89

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 59.

90

Фомин Н. Ф. Анатомия Пирогова. – СПб.: ВМедА, 2004. – С. 44.

91

Шабунин А. В. Дело об Анатомическом институте Медико-хирургической академии. – СПб.: ВМедА, 1997 – С. 17.

92

Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 41.

93

Эберман А. Л. (1830–1902) – доктор медицины. Будучи студентом Казанского университета, перевелся в Медико-хирургическую академию, чтобы учиться у Пирогова. Был ординатором Обуховской больницы, консультантом которой состоял Пирогов. Один из учредителей Русского хирургического общества Пирогова (1882).

94

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976. – С. 41.

95

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 43.

96

Пирогов Николай Николаевич (1843–1891) – русский физик. Окончил Гейдельбергский университет. Некоторое время занимался коммерцией. Научную работу начал вести с середины 1880-х годов. Основные научные труды посвящены статистической физике. Одновременно с австрийским физиком Л. Больцманом дал оригинальное статистическое доказательство второму началу термодинамики. Пирогов более строго обосновал закон Максвелла распределения скоростей и распространил его на многоатомные газы. Разработал собственную теорию критического состояния вещества задолго до голландского физика Я. Ван-дер-Ваальса. Подчеркнул важность учета сложных столкновений молекул. В 1889 г. поставил и решил задачу о равновесном распределении частиц газа в пространстве (БСЭ, 2-е изд., 1955. – Т. 33).

97

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976. – С. 48.

98

Н. А. Степанов (1807–1877) – русский скульптор, известный своими карикатурами российских чиновников-бюрократов, которые пользовались большой популярностью среди русской интеллигенции. Ему принадлежат также бюсты А. В. Суворова, И. А. Крылова, М. И. Глинки, А. С. Пушкина и др. В числе сделанных бюстов был также и портрет Н. И. Пирогова. Однако о его судьбе никаких сведений не имеется. В 1855 г. Степанов выпустил большой альбом иллюстраций, посвященный Крымской войне. Один из зачинателей политической журналистики. Вместе с В. С. Курочкиным основал сатирический журнал «Искра» (1859–1864), где было опубликовано большинство его наиболее острых карикатур.// БСЭ, 3-е изд., М., 1976. – Т. 24, кн. I., а также.: Н. И. Пирогов. Собр. соч. в 8 томах, 1959. – Т. 3. – С. 524.

99

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. А. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976. – С. 46.

100

Восточный вопрос – принятое в исторической литературе название группы противоречий и проблем в международных отношениях последней трети XVIII в. – нач. 1920-х гг. Одно из главных внешнеполитических интересов России. // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 гг. – М.: БРЭ, 1994. – Т. I. – С. 468.

101

Поводом к войне послужил спор между православным и католическим духовенством о праве на «Святые места» в Палестине. Позицию первых поддерживал император Николай I, позицию вторых – император Наполеон III, что привело к обострению отношений с Францией, а потом и с Англией. В начале 1853 г. в Константинополь с чрезвычайной миссией был направлен князь А. С. Меншиков с задачей добиться от султана решения спора о «Святых местах» в пользу Православной церкви. Высокомерное и оскорбительное для турецкой стороны поведение Меншикова стало одной из причин срыва переговоров, что вскоре привело к разрыву отношений и началу Крымской войны. // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года. – М.: БРЭ, 2000. – Т. 3. – С. 177, 549.

102

Меншиков после сражения при Альме отвел русские войска к северу от Севастополя, в район Бахчисарая, оставив Севастополь фактически беззащитным, так как город был укреплен только со стороны моря. По мнению военных специалистов, если бы союзники в этот период напали на северную сторону города, они могли бы при огромном перевесе сил легко ею овладеть и отрезать город от страны; тем самым была бы решена судьба Севастополя. Но союзное командование совершило грубую ошибку, направив свои войска мимо северных укреплений и обогнув город, стали лагерем против южной его стороны. После неудачной бомбардировки 5 октября союзники убедились, что город ускоренной атакой взять невозможно, и стали готовить долговременную осаду, которая продолжалась почти год.// Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 6. – С. 420 (комментарии).

103

Чверткин Е. И. Незабытый Севастополь. – Севастополь: Телескоп, 2008. – Ч. I. – С. 41.

104

Файштейн М. Ш. Писательницы пушкинской поры (историко-литературные очерки). – Л.: Наука, 1989. – 175 с.

105

До наших дней в Великобритании поминают соотечественников, погибших в этом сражении, чтут марш легкой кавалерии, регулярно исполняемый в Британии в день ее гибели, а «долину смерти», покрытую виноградниками, посещают потомки погибших кавалеристов. Неоднократно здесь бывали члены королевской семьи. Во время Ялтинской конференции в 1945 г. Балаклавскую долину посетил У. Черчилль.

106

Толстой Л. Н. Севастопольские рассказы.

107

Толстой Л. Н. Севастопольские рассказы.

108

Маджара, или мажара, – крымская большая арба, верблюжья парная телега (В. И. Даль. – Толковый словарь живого великорусского языка).

109

После гибели «Принца» разнесся слух, что на корабле было золото для оплаты английских военных, и по окончании войны предпринимались многочисленные попытки отыскать золото. Эта несерьезная тяга к кладоискательству, продолжавшаяся и после 1917 г., создала вполне серьезную и необходимую для страны организацию ЭПРОН – Экспедицию подводных работ особого назначения, созданную в конце 1923 г. приказом Ф. Э. Дзержинского по ОГПУ. ЭПРОН только на Черном море к началу Великой Отечественной войны подняла более 100 военных кораблей и торговых судов.

110

Впоследствии, по возвращении Пирогова в Петербург из Крыма, доклад флигель-адъютанта Шеншина о положении на театре войны вследствие плохого руководства главнокомандующего князя А. С. Меншикова произвел в придворных и правящих кругах крайне плохое впечатление. В Петербурге знали и отзывы Пирогова, характеризовавшего Меншикова как бездарного военного руководителя (Комментарии к т. 6 собрания сочинений Н. И. Пирогова в 8 томах, М., 1961. – С. 419).

111

Должность генерал-штаб-доктора как руководителя медицинской службы была введена еще в XVIII ст. Госпитали не подчинялись генерал-штаб-доктору, а находились в ведении директора госпиталей, назначавшегося из строевых генералов. Оба они подчинялись дежурному генералу (см. примечания, сделанные ранее), а через него начальнику главного полевого штаба и главнокомандующему. Такая сложная и архаическая система препятствовала оперативным руководствам госпиталей.

112

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 6. – С. 421 (комментарии).

113

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 55.

114

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 6. – С. 421 (комментарии).

115

Правильное название этого дома, который был возведен в 1843–1844 годах по проекту архитектора А. П. Брюллова, – Дом флагманов и капитанов, или Морское офицерское собрание, в котором с высочайшего разрешения помещалось Благородное, или Дворянское, собрание // Чверкин Е. И. Незабытый Севастополь. – Севастополь: Телескоп, 2008. – Ч. I. – С. 26.

116

Дом купца И. Я. Гущина был расположен на Большой Морской улице, теперь пр. Нахимова, 47. // Чверткин Е. И. Незабытый Севастополь. – Севастополь: Телескоп, 2008. – Ч. I. – С. 212.

117

Харон – в греческой мифологии перевозчик умерших через реки подземного царства до врат Аида.

118

Чверткин Е. И. Незабытый Севастополь. – Севастополь: Телескоп, 2008. – Ч. I. – С. 212.

119

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1961. – Т. 6. – С. 425.

120

Тогда у Пирогова на фоне переутомления было какое-то лихорадочное состояние, которое после кризиса и горячей ванны, а затем и обливания холодной водой закончилось выздоровлением (см. выше).

121

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 52.

122

В литературе имеется много свидетельств современников в подтверждение слухов о самоубийстве Николая I, который не хотел подписывать унизительный мир после ожидаемого поражения в Крымской войне и предпочел самоубийство. По требованию императора, который после простуды стал выздоравливать, его лечащий врач Мандт дал ему яд (комментарии к 6-му тому собрания сочинений Н. И. Пирогова. С. 423).

123

Павловский мыс – длинный и плоский мыс, огибающий с северо-запада Корабельную бухту. Название ему дал линейный корабль «Св. Павел», который подошел к нему и бросил якорь в 1785 г. Им командовал будущий знаменитый адмирал Ф. Ф. Ушаков. На этом мысу ныне расположен Главный Военно-морской госпиталь Черноморского флота им. Н. И. Пирогова.

124

Е. М. Бакунина была дочерью петербургского губернатора. Когда формировалась община сестер милосердия, Бакунина, жившая в Москве, долго не могла получить согласие на включение ее в состав этой общины. Тогда она вновь написала письмо в Петербург, где были такие замечательные слова: «…Внучка адмирала Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова желает ходить за матросами, то странно, кажется, отказывать ей в этом…»// Максименков А. Н. Николай Иванович Пирогов. Его жизнь и встречи в портретах и иллюстрациях. – Л.: Медгиз, 1961. – С. 141.

125

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1961. – Т. 5. – С. 579.

126

Непременное условие (лат.).

127

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М., 1961. – Т. 5. – С. 582.

128

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М., 1961. – Т. 5. – С. 579.

129

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М., 1961. – Т. 7. – С. 424.

130

Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 г. Энциклопедия в 5 т. – М.: БРЭ, 1996. – Т. 2. – С. 59.

131

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М., 1961. – Т. 6. – С. 614.

132

Военная энциклопедия И. Д. Сытина. – СПб., 1911. – Т. V. – С. 178–179.

133

Толстой Л. Н. Севастополь в августе 1855 г.

134

16 сентября 1855 г.// Русская старина, 1883. – № 11. – С. 370–372.

135

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 6 – С. 426.

136

Бакунина Е. М. Воспоминания сестры милосердия Крестовоздвиженской общины, 1854–1860 // Вестник Европы. – 1898. – № 3–4. – С. 521.

137

Смирнов Е. И. Идеи Н. И. Пирогова в дни Великой Отечественной войны// Военно-санитарное дело, 1943. – № 1. С. 3–11; Хирургия, 1943. – № 2–3. С. 3–11.

138

Файнштейн М. Ш. Писательницы пушкинской поры (историко-литературные очерки). – Л.: Наука, 1989. – С. 100.

139

За труды, понесенные Пироговым в Севастополе, Высочайше повелено считать каждый месяц, проведенный в Севастополе, за год выслуги и по ученой части, в виде особого изъятия. На этом основании в 1856 г. исполнилось с лишком 30 лет ученой службы Пирогова, и он был возведен в звание заслуженного профессора с получением пенсии на службе ежегодно по 1849 руб. // Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 40.

140

Оппель В. А. История русской хирургии: критический очерк. – СПб., 1923. – С. 142.

141

Шатковский Е. К. Причины ухода Н. И. Пирогова из академии// Вестник Российской военно-медицинской академии. – 2008. – № 1 (21). – С. 170–174.

142

Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 41.

143

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 57.

144

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М.—Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. XLVIII.

145

Белогорский П. А. Госпитальная хирургическая клиника при Императорской Военно-медицинской (б. Медико-хирургической) академии. – СПб., 1898. – С. 40.

146

Лопатенок А. А., Шабунин А. В. К. О. Розенбергер – реформатор военно-морской медицины в России// Военно-медицинский журнал. – 1994. – № 4. – С. 70–72.

147

Шевченко Т. Г. Поэма «Кавказ». – «Од молдованина до фiнна/ На всiх язиках все мовчить/ Бо благоденствуэ».

148

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1897. – Т. XXI. – С. 375.

149

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1899. – Т. XXVI. – С. 842.

150

Камеральный – от camera (лат.), дворцовая казна, совокупность адм. и хоз. знаний по ведению камерального (дворцового и в широком смысле государственного) хозяйства, преподававшиеся в университетах России. (БЭС. – М., 1997.)

151

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1895. – Т. XVА. – С. 501.

152

Пирогов Н. И. Избранные педагогические сочинения / Сост. А. Н. Алексюк, Г. Г. Савенок. – М.: Педагогика, 1985. – С. 179.

153

Здесь А. И. Куприн поспешил назвать Пирогова стариком. В Киеве Николаю Ивановичу, родившемуся в 1810 году, было всего лишь около 50 лет.

154

Киевский и Галицкий митрополит Петр Симеонович Могила (1596–1647) – видный деятель украинской православной церкви, покровительствовал писателям, художникам и книгопечатанию. Запечатлен среди других иерархов на памятнике Тысячелетию России, установленном в Новгороде в 1862 г. по проекту М. О. Микешина.

155

Киiв. Энциклопедичний довiднник/ За редакцiэю А. В. Кудрицкого. Киiв, 1981. – С. 442.

156

Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 г. Энциклопедия. – М., 1994. – Т. I. – С. 463.

157

Там же. – С. 463.

158

Пирогов Н. И. Избранные педагогические сочинения/ Сост. А. Н. Алексюк, Г. Г. Савенок. – М.: Педагогика, 1985. – С. 410–411.

159

Цит. по: Пирогов Н. И. Избранные педагогические сочинения / Сост. А. Н. Алексюк, Г. Г. Савенок. – М.: Педагогика, 1985. – С. 12.

160

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 65.

161

Пирогов Н. И. Собр. соч. – Киев, 1910. – С. 812.

162

Цит. по: Красковский А. А. Педагогические идеи Н. И. Пирогова. – М.: Учпедгиз, 1949. – С. 86–87.

163

Цит. по: Штрайх С. Я. Николай Иванович Пирогов. – М.: Воениздат, 1949. – С. 101–102.

164

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медгиз, 1976. – С. 67.

165

Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 г. Энциклопедия. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. – Т. I. – С. 584.

166

Красковский А. А. Педагогические идеи Н. И. Пирогова. – М.: Учпедгиз, 1949. – С. 90.

167

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 68.

168

Берсальеры – стрелки итальянской пехоты.

169

Белкин М. С. Новое о лечении Н. И. Пироговым Джузеппе Гарибальди // Воен. – мед. журн. – 1960. – № 11. – С. 36.

170

Там же.

171

Герцен А. И. Былое и думы. – М.: Художественная литература, 1969. – Т. 2. – Гл. 10. – С. 206–237.

172

Дом Романовых. – СПб., 1992. – С. 147.

173

За спасение императора Комиссаров был награжден званием потомственного дворянина. Л. Барриве в книге «Общественное движение в царствование Александра Второго» приводит диалог двух собеседников, опубликованный в одной немецкой газете: «Вы слышали, что в Петербурге в русского царя стреляли? – Да, слышал. А не знаете ли, кто стрелял? – Дворянин. – А кто его спас? – Крестьянин. – Чем же его наградили за это? – Сделали дворянином». Цит. по: Дом Романовых. – СПб., 1992. – С. 95–96. Комиссаров не был принят в среду дворян, он уединился в своем имении и заглушал обиду водкой.

174

Здесь Н. И. Пирогов имеет в виду покушение Каракозова на Александра II в 1866 г.

175

Полюбуйся, варварская страна, на обнаженные ягодицы! (лат.)

176

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 69–70.

177

Штрайх С. Я. Николай Иванович Пирогов. – М.: Воениздат, 1949. – С. 117–118.

178

Так у Н. И. Пирогова.

179

Геселевич А. М. О «Началах общей военно-полевой хирургии» //Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М. – Л.: Медгиз, 1941. – С. LIV.

180

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М. – Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. 19.

181

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М.—Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. 17.

182

Миазмы (греч. miasmasis) – согласно представлению старинных врачей, ядовитые, болезнетворные испарения, содержащиеся в воздухе и распространяющие заразные болезни.

183

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М.—Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. 6.

184

Н. И. Пирогов. Начала общей военно-полевой хирургии. М. – Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. 13–14.

185

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 6. – С. 381–393.

186

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М. – Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. 22.

187

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М. – Л., 1941. – Ч. I – С. 23.

188

Пирогов Н. И. Начала общей военно-полевой хирургии. – М. – Л.,1941. – Ч. I. – С. 24.

189

Бурденко Н. Н. Н. И. Пирогов – основоположник военно-полевой хирургии// В кн.: Н. И. Пирогов. Начала общей военно-полевой хирургии. – М.—Л.: Медгиз, 1941. – Ч. I. – С. XVII.

190

Кафедра военно-полевой хирургии была учреждена в Военно-медицинской академии в 1931 г.

191

Сомний С. Уриэль Акоста// Газета «Медицинский работник». – 1940. – № 102 (317).

192

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 65.

193

Манифест об освобождении крестьян от 19 февраля 1861 г. правительство, опасаясь возможных волнений, опубликовало во время Великого поста, который проходил с 7 марта по 2 апреля. (Отечественная история: История России с древнейших времен до 1917 года: Энциклопедия. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. – Т. 3. – С. 116–120).

194

Левада – луг (укр.).

195

Цит. по: Кульчицкий К. И. с соавт. Н. И. Пирогов в усадьбе «Вишня». – Киев: Здоров, я, 1981. – С. 37.

196

Ф. Я. Карелль (1806–1886) – выпускник медицинского факультета Дерптского университета, доктор медицины, лейб-медик и главный врач лейб-гвардии конного полка. Тайный советник. Предложил организацию санитарных рот в русской армии.

197

Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. – СПб., 1895. – Т. XVI А. – С. 561.

198

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 53–64.

199

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 74.

200

Воропай А. В. Н. И. Пирогов и Краснокрестное движение. – М.: Медицина, 1985. – С. 26.

201

Вестник народной помощи. – 1877. – № 1. – С. 9.

202

Воропай А. В. Н. И. Пирогов и Краснокрестное движение. – М.: Медицина, 1985. – С. 24.

203

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 66.

204

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 77.

205

Цит. по: Воропай А. В. Н. И. Пирогов и Краснокрестное движение. – М.: Медицина, 1985. – С. 25.

206

Мицов З. В. Николай Иванович Пирогов. – София: Медицина и физкультура, 1971. – С. 70.

207

Труды и протоколы Русского хирургического общества Пирогова за 1903–1904 гг. – СПб., 1905. – С. 33–34.

208

Практический врач. – 1907. – № 2. – С. 10.

209

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 7. – С. 181.

210

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – Т. 7. – С. 151.

211

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 81.

212

Геселевич А. М. Летопись жизни Н. И. Пирогова. – М.: Медицина, 1976. – С. 83.

213

Здесь Н. И. Пирогов, очевидно, имел в виду покушение на Александра II, совершенное 1 марта 1881 г.

214

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медицина, 1962. – Т. 8. – С. 65–67.

215

Цит. по: Кульчицкий К. И. и соавт. Н. И. Пирогов в усадьбе «Вишня». – Киев: Здоров,я, 1981. – С. 78.

216

Экспонат № 3964 музея-усадьбы Н. И. Пирогова.

217

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 342.

218

Пирогов Н. И. Собр. соч. в 8 томах. – М.: Медгиз, 1962. – Т. 8. – С. 352.

219

Экспонат № 2181 Музея-усадьбы Н. И. Пирогова.

220

Симний С. Уриэль Акоста // Газета «Медицинский работник». – 1940. – № 102 (317).

221

Музей-усадьба Н. И. Пирогова, фонд С. Я. Штрайха, св. 13, п. 13, л. 30–31.

222

Профессора Военно-медицинской (Медико-хирургической) академии (1798–1998). – СПб.: Наука, 1998. – С. 70.

223

Бец Владимир Алексеевич (1834–1894) – выдающийся отечественный анатом, один из основоположников архитектоники головного мозга. Описал крупные пирамидные клетки коры головного мозга, получившие название гигантских пирамидных клеток Беца.

224

БМЭ. – 2-е издание. – М.: Изд. «Советская энциклопедия», 1962. – Т. 24. – С. 443–462.

Content

Алексей Киселёв
Николай Пирогов. Страницы жизни великого хирурга

Предисловие

Глава первая. Москва. Детство, отрочество, университет (1810–1828)

Детские годы, училище Кряжева

Московский университет

Глава вторая. От Дерпта до Дерпта (1828–1839)

Дерптский университет

В Берлине

Снова в Дерпте

В Петербург за званием профессора Дерптского университета

Профессор хирургии Дерптского университета

В Париже

Глава третья. Приглашение в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию (1840–1841)

Глава четвертая. Медико-хирургическая академия

Первые конфликты и первые победы

Анатомический институт

Эфирный наркоз

На театре военных действий Кавказа

Конфликтный треугольник

Пироговский ферейн

Холера

Анатомический шедевр – атлас «Топографическая анатомия распилов через замороженное тело человека»

Клинические приоритеты Н. И. Пирогова

Глава пятая. Крымская война. Севастопольская эпопея

Глава шестая. Уход Н. И. Пирогова из академии

Глава седьмая. На ниве народного образования

Попечитель Одесского учебного округа

Попечитель Киевского учебного округа

Руководитель русской научной смены

Глава восьмая. Военно-медицинская доктрина Н. И. Пирогова

Глава девятая. Последние годы жизни Н. И. Пирогова

Усадьба «Вишня»

Участие в войнах – франко-прусской (1870–1871) и русско-турецкой (1877–1878)

У порога вечности

С именем Пирогова

Литературные источники

Об авторе

Иллюстрации

Примечания