Энно Эдвард Крейе

Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 гг

Предисловие

Эту книгу не следует считать попыткой объяснить происхождение нацизма или пособием по разрешению дипломатических проблем на основе уроков, преподанных «профессором» Меттернихом. Возможно, эти уроки и представляют для нас некоторую ценность, но не они побудили меня написать эту книгу. На самом деле исследование появилось на свет в результате изучения деятельности Германского союза. Два соображения обусловили то, что труд, предпринятый вначале для отображения истории развития государственного образования, превратился вместо этого в анализ политики в отношении Германии известного австрийского министра иностранных дел. Первое соображение состоит в обнаружении того факта, что для написания взвешенной истории Германского союза необходимо чрезвычайно кропотливое изучение многих специальных вопросов. Другое соображение заключается в осознании того, что при описании государственного образования исследователя подстерегает опасность наделить онтологической реальностью абстрактные понятия и представить свои личные ценностные установки более важными, чем установки деятелей исследуемого института. Изучая Германский союз в рамках категорий: государство и общество, раздробленность и единство, тяга к прошлому и либеральные реформы, – я обнаружил, что цепляюсь за проблемы, которые мало занимали Меттерниха, Штайна, Харденберга и других государственных деятелей того времени. Понимание их амбиций и мотивов деятельности – предпосылка объективного исторического исследования Германского союза, и, поскольку роль Меттерниха в союзе была преобладающей, внимание должно было быть обращено прежде всего на эту историческую фигуру.

Сначала казалось целесообразным начать изучение предмета с Венского конгресса, на котором было провозглашено образование Германского союза. В дальнейшем, однако, обнаружилось, что политика Меттерниха в отношении Германии настолько связана с эпохой Французской революции и Наполеона, что следует начать труд отсюда.

Потребность в изучении политики Меттерниха в отношении Германии после Венского конгресса ощущалась давно. В сравнении со скудным освещением этого исторического периода в целом материал, составивший содержание этого тома, довольно основательно разрабатывался прежде. Тем не менее литература об эпохе Наполеона касалась политики Меттерниха в отношении Германии лишь эпизодически, помещаясь между историей дипломатии общего характера и специализированными монографиями по сугубо частным проблемам. При всем том, что Меттерних пользуется славой блестящего дипломата, ни его дипломатия как искусство, ни его влияние на решение крупных региональных проблем не освещались с такой скрупулезностью, как, например, деятельность Наполеона или Каслри. Многообещающее начало изучению Меттерниха было положено в конце XIX века, когда были открыты европейские архивы того периода. Это дало возможность таким беспристрастным ученым, как Адольф Беер, Эдуард Вертхаймер, Август Фурнир, Вильгельм Онкен и Федор фон Демелич, создать монографии и опубликовать документы, которые остаются до сих пор основой исследовательской работы на эту тему. Но смерть оборвала жизни многих ученых старого времени, а Первая мировая война прервала деятельность других исследователей.

Война нанесла ущерб и в другом отношении: она побудила рассматривать историю XIX столетия с точки зрения политических и идеологических споров XX века. Так, Вильтор Библ в своей книге «Меттерних, демон Австрии» (Вена, 1936) вместо объективных оценок, естественно ожидаемых с течением времени, вернулся к прежней практике обвинения Меттерниха во всех несчастьях Австрии, включая катастрофу 1918 года. Таким же образом многие немецкие писатели стали обвинять Бисмарка в крушении Германии. Генрих Риттер фон Србик, сменивший Фурнира в качестве ведущего историка Венского университета, творчески откорректировал наши представления о политических и социальных установках Меттерниха, но он перенес акцент с дипломатических на философские взгляды этого деятеля. Позже Србик способствовал тому, что изучение Меттерниха было оживлено спорами вокруг Великой и Малой Германий, которые прежде почти угасли. С точки зрения науки великогерманские доктрины, популярные в нацистском рейхе, стали причиной того, что был перенесен акцент с Пруссии прежнего времени на эти доктрины, и это способствовало написанию учеными умеренных взглядов порядочного числа ценных монографий и источниковедческих работ, которые в иных условиях могли и не появиться. Тем не менее запальчивый тон этой литературы и наблюдаемая в ней тенденция рассматривать эпоху Меттерниха с точки зрения интересов XX века помешали выполнению обещаний историков, принадлежащих к школе Фурнира.

В целом литература, затрагивающая прямо или косвенно политику Меттерниха в отношении Германии, огромна, и ряд тем разработан исчерпывающим образом. Несколько глав, касающихся роли Меттерниха в войне 1809 года, опирается в первую очередь на парламентские, имперские и государственные архивы в Вене, в иных случаях я пользовался опубликованными документами и соответствующей литературой, в отличие от второго тома, где с источниками дело обстояло иначе.

Нельзя сказать, что моя задача ограничивалась просто объединением фрагментов текста из различных работ, как это бывает при составлении картинок-загадок. Наоборот, с образованием картинки часто обнажаются формы и цвета, незаметные в отдельных фрагментах. В результате, хотя я и пользовался с благодарностью фактами, добытыми другими учеными, мне приходилось все-таки вносить коррективы в их работы. Мой метод – в той степени, в какой я допускал его несовпадение с привычными канонами исторической науки, – заключался в том, чтобы сознательно, скрупулезно и вразумительно следовать хронологии событий, а это, в свою очередь, требовало главным образом повествовательного стиля изложения. Не соглашусь, однако, с утверждениями, что такому методу недостает аналитичности. Истина состоит в том, что абстрактные рассуждения – которые невозможно выразить в повествовательной форме и нельзя перепроверить последовательностью событий, – более отвечают интеллектуальным наклонностям историка, чем объективная интерпретация исторических фактов. Немаловажно и то, что повествование включает в себя не просто внешние действия, но также их внутреннюю подоплеку, а также душевное состояние исторических персонажей.

Это замечание адресуется в качестве весьма запоздалого объяснения многим моим друзьям, коллегам, издателям и спонсорам, которые в последние годы потихоньку прекращали справляться о моем продвижении в работе. Благодарю всех их за терпение и внимание ко мне. Но особую радость я испытываю в связи с тем, что могу наконец выразить делом свою благодарность фонду Фулбрайта и ученому совету фонда имени Джона Симона Гугенхайма за финансирование моих командировок в Австрию в 1952—1953-м и 1960–1961 годах, позволивших мне завершить исследовательскую работу в Вене. Без их участия я никогда не узнал бы великодушного гостеприимства и услуг знаменитого Государственного архива Австрии. За это мне хотелось бы поблагодарить генерального директора Хофрата доктора Гебхарта Рата и его экспертную группу. Такую же благодарность я выражаю Национальной библиотеке Вены, Институту истории Венского университета, Библиотеке конгресса США, а также библиотекам университетов штатов Кентукки, Миннесота, Техас и Вирджиния. Все они неизменно оказывали мне бесценную поддержку. Я также обязан финансовой поддержкой на многих важных этапах своей исследовательской работы комитету фонда научных исследований Университета Кентукки, а также профессору Х. Клею Риду из Университета Делавэра за неординарный акт великодушия, совершенный по отношению ко мне несколько лет назад и послуживший большим стимулом для продолжения моей работы.

Рукопись этой книги была просмотрена на различных этапах ее подготовки профессорами Эмеритусом Лоуренсом Д. Стифелом из Университета Миннесоты, Карлом Б. Коуном из Университета Кентукки и Робертом А. Канном из Ратгерского университета. Без их проницательных указаний в отношении стиля и содержания книга была бы хуже, но не их вина, если она не стала лучше. Профессору Канну я особенно обязан как поощрением работы, так и своевременным советом изменить направление исследования. Я также почерпнул много пользы из руководящих указаний и советов доктора Вальтера Ляйтша и доцента доктора Фрица Фелнера из Венского университета, а также профессоров Карла Босла из Мюнхенского университета и Гильома де Бертье де Совиньи из Католического института в Париже.

Наконец, что важнее всего, я хочу публично выразить признательность своей жене и детям за помощь и терпение при подготовке этой работы. Льщу себя надеждой, что два года пребывания в очаровательной Вене послужили достаточной компенсацией за их усердие.

Лексингтон, Кентукки, июль 1963 г.

Глава 1

Клеменс Меттерних, граф Священной Римской империи

Первое, что следует знать о Клеменсе Лотаре Венцеле фон Меттернихе-Виннебурге-Байльштайне, – это то, что он был не австрийцем, но уроженцем Рейнской области. Лишь в 21 год от роду он пересек Виннервальд и впервые увидел правительственное здание Бальхаус в Вене, где провел около 40 лет в качестве министра иностранных дел Австрии. Единственной осязаемой связью семьи Меттерних с разрозненными территориями, объединенными Прагматической санкцией 1723 года (Закон о престолонаследии императора Карла VI) в государственное образование Австрия, было поместье Кенигсварт в Богемии. Причем Кенигсварт имел для Меттернихов меньшее значение, чем семейная вотчина по берегам реки Мозель на полпути между Триром и Кобленцем. Она представляла собой феодальное владение Виннебург на левом берегу реки и меньшее по размерам поместье Байльштайн на правом берегу. Вместе эти владения составляли весьма доходную собственность. Они занимали площадь в 75 квадратных миль, на которой трудились 6200 душ, и приносили годовой доход в 50 тысяч гульденов. Это позволяло семье проживать в соседнем Кобленце обеспеченно, хотя и без кричащей роскоши. (См.: С р б и к, Генрих Риттер фон. Меттерних – государственный деятель и человек. Мюнхен, 1925. Т. 1. С. 79.) Именно в Кобленце, в месте слияния Рейна и Мозели, в окружении заброшенных замков и террас виноградников, родился в 1773 году Клеменс Меттерних.

Рейнская область на закате старой системы правления в Европе содержала в себе смесь немецкой и французской культур, по крайней мере в среде двуязычных аристократических семей, одной из которых были Меттернихи. В административном отношении регион составлял часть округа Нижний Рейн-Вестфалия Священной Римской империи. Отец Клеменса, Франц Георг, был рейхсграфом, то есть имперским графом, одним из 400 представителей высшей немецкой аристократии. Они считались непосредственными вассалами императора и были представлены в Регенсбурге на августовской ассамблее, именуемой рейхстагом. Надо сказать, что Меттернихи не присутствовали там. В социальной иерархии выше их находились князья, маркграфы, герцоги и выборщики. Графы представляли нижнюю ступень представительства в рейхстаге, и не все из них принимали участие в его заседаниях. Меттернихи имели мизерную долю участия при голосовании в Регенсбурге, поскольку графы были поделены на четыре совета, каждый из которых имел лишь один голос. В совете графов Вестфалии фамилия Меттерних стояла в списке под номером 21 из 32, занесенных в список.

Без места в совете семья Меттерних входила бы в нижнюю аристократию империи, к которой принадлежали те, кто получил феодальные владения непосредственно от императора, но не был представлен в рейхстаге. Большинство из них, составлявших группу графов, 350 семей баронов и около 1500 рыцарей, принадлежали к корпоративному объединению, которое располагало многими привилегиями высшей аристократии, например свободой от выплат имперских налогов. Таким образом, они имели более высокий статус и пользовались большими благами, чем многие немецкие дворяне, обладавшие значительными поместьями, но зависевшие от князей и подпадавшие под их юрисдикцию. Тем не менее дотошный протокол увядающего феодального строя прочертил на имперском уровне четкую разграничительную черту между высшим и низшим дворянством. Благодаря этой черте Меттернихи наряду с другими графскими семьями занимали довольно сносное положение. Поднапрягшись, они могли вести роскошную жизнь, нанять лучших наставников для детей. Как представители высшего дворянства, они могли свободно общаться с самыми знатными семьями. Юный Клеменс, например, дружил в детстве с принцессами, которые стали впоследствии королевами Ганновера и Пруссии. Позднее, будучи студентом в Страсбурге, он стал близким другом будущего короля Баварии и князя Максимилиана из Цвайбрюккена. И все же жениться на девушке, принадлежавшей к более высоким сферам аристократии, представляло известную трудность. Когда Клеменс так поступил в 1795 году, это было воспринято как большая удача, результат умения Франца Георга ладить с людьми, а также привлекательной внешности и ума его сына.

Однако подлинное размежевание в дворянстве происходило на политической почве. Со времени Вестфальского мира в 1648 году около 40 ведущих имперских курфюрстов пользовались конституционным положением, освобождавшим их от юрисдикции имперского верховного суда, сделавшим их полными хозяевами подвластных территорий и позволявшим им заключать союзы друг с другом и даже с зарубежными странами. Многие из курфюрстов завели собственные армии и, несмотря на формальное выражение почтения императору, вели себя так, как если бы они были суверенами. Некоторые из князей, действительно, были монархами. Например, выборщик Ганновера был королем Англии, выборщик Бранденбурга – королем Пруссии, а герцог Холыитейна – королем Дании, не говоря уже о Габсбургах разных уровней, имевших владения в Германии. Таким образом, «вооруженные поместья» – феодальные владения с собственными армиями – стремились следовать эгоцентрическому курсу на установление в пределах своих территорий централизованного деспотизма, захватывать мелкие владения по соседству и даже заключать союзы с Францией и Россией, если это отвечало их интересам. Для таких феодальных правителей рейх был досадной обузой, анахронизмом, который мешал им прославиться. Что касается династий Габсбургов и Гогенцоллернов, то их власть в своих державах была настолько прочна, что они не обращали внимания на те случаи, когда их провинции включали в состав империи. В общепринятом смысле термин «рейх» обозначал просто часть Германии к западу от реки Эльбы и Богемского леса.

С другой стороны, для низшего дворянства рейх был не просто живой традицией, но насущной необходимостью. Он гарантировал неотчуждаемость их собственности, их формальное равенство с самыми могущественными феодальными семьями, защиту от хищных соседей и от вмешательства государства в управление их имениями. Имперскому графу, в отличие от обычного графа, не досаждали ретивые бюрократы, претворяющие в жизнь централистские идеи деспота. Лишь изредка он представал перед имперским верховным судом при разборе жалоб соседа или одного из вассалов. В то же время рейх предоставлял гораздо больше возможностей для служебного и административного роста, чем любое из феодальных владений. Император мог предложить немало постов и должностей как на имперской службе, так и в административной иерархии на территориях, подвластных Габсбургской короне, которые, отставая в культурном развитии, нуждались в способных людях из западной части империи. В рейхе имелось также большое число церковных владений, не уступающих по площади и возможностям «вооруженным имениям». Там были не только возможности занять себя. Это были епархии, домогаясь которых феодальные семьи направляли своих сыновей на церковную службу. Ко времени рождения Клеменса Меттернихи уже дали четырех выборных архиепископов, которые, в свою очередь, подняли влияние семьи на уровень, гораздо превышающий ее светский статус. Имя одного из этих прелатов, Лотара, стало частью будущего официального имени дипломата, а другие его части, Клеменс и Венцель, были взяты в честь крестного отца, бывшего архиепископом Трира.

Следовательно, семья Меттерних принадлежала к тем кругам, которые по необходимости добивались укрепления рейха. Свободу, которую наибольшие феодальные вотчины искали на пути создания собственных вооруженных формирований и проведения самостоятельной внешней политики, феодальные владения менее значительные добивались обеспечением поддержки имперского режима. Сколько бы малые и средние феодалы ни хвастали равными правами с главами могущественных кланов, их интересы более совпадали с интересами низшего дворянства, религиозных общин, свободных имперских городов, каждый из которых приветствовал императора как защитника «германских свобод».

Во второй половине XVIII века будущее германских свобод было отнюдь не радужным. Религиозные общины сталкивались с настойчивыми требованиями поборников Просвещения об их секуляризации. Они страдали и от произвола князей церкви, которые вели себя как временщики. Свободные города и малые поместья подвергались, в свою очередь, поглощению могущественными соседями, стремившимися к расширению границ своих владений, получению дополнительных средств от сбора налогов, увеличению набора рекрутов в вооруженные формирования. Рейх существовал на грани анархии, и после деморализующего эффекта Войны за австрийское наследство и Семилетней войны, завершившихся за 10 лет до рождения Клеменса Лотара Меттерниха, стало ясно, что германские свободы зависели от гарантий императора меньше, чем от противоречий между «вооруженными имениями» и особенно патового состояния в отношениях между Австрией и Пруссией.

За внутренним хаосом неизбежно следовало внешнее вмешательство. В 1788 году, когда снова разразилась гражданская война, причем Австрия в союзе с Баварией выступили против коалиции, объединявшей Пруссию, Саксонию и Мекленбург, к посредничеству между противоборствующими сторонами были привлечены пограничные державы – Франция и Россия. Для Франции посредничество в делах рейха вряд ли было чем-то необычным, России же оно давало дальнейшее усиление влияния в Европе. Почти за шесть лет до этого она отодвинула свои границы на запад посредством первого раздела Польши, теперь, по Тешенскому договору, положившему конец внутригерманской войне, она стала гарантом статус-кво в рейхе.

Через год (в 1780 году) Иосиф II начал осуществление долго вынашивавшейся программы преобразования рыхлого объединения провинций под названием Австрия в современное централизованное государство. В социальном плане реформа не удалась. Однако она имела для рейха большое значение, способствуя погружению Австрии в свои проблемы и выработке специфически «австрийского» подхода, в котором собственная территориальная консолидация и четко очерченные границы значили больше, чем органичное единство с рейхом. Кстати, именно поэтому Иосиф рассчитывал в будущем обменять далекие от Австрии Нидерланды на Баварию, как будто остатки Священной Римской империи могли распределяться по желанию разных держав. Эти остатки, называвшиеся на языке XVIII века рейхом и позднее превратившиеся в идиоматическое выражение «третья Германия», страдали вакуумом власти, являя собой западноевропейский вариант одряхлевшей Польши на востоке.

Но жизнь в Швабии, Вестфалии, Франконии и Рейнской области, где карликовые государства кучковались друг с другом, развивалась путями, соответствовавшими своему времени. Среди поборников империи было много деятелей не менее способных, чем Франц Георг Меттерних, но ни один из них не был настолько привержен имперским традициям. В 1768 году он поступил на службу к выборщику Трира. До 1771 года Франц Георг был представителем выборщика в Вене, затем его отозвали в Кобленц, столицу архиепископства, и назначили на пост советника и министра иностранных дел. Нет необходимости добавлять, что иностранные дела архиепископства редко выходили за рамки дипломатического протокола, и здесь Франц Георг показал себя с наилучшей стороны. Он всегда был безукоризненно одет, приветлив и вежлив, обходителен с окружавшими его восхитительными женщинами, среди которых блистала его супруга Беатрис, очаровательная и талантливая женщина, урожденная Кагенек из Брайсгау. Рейхсграф Меттерних идеально подходил для пышной придворной жизни карликового немецкого феодального владения XVIII века. Эта жизнь не претерпела существенных изменений, когда в 1773 году он поступил на службу к императору. В качестве имперского министра при дворах Трира и Кельна, а позднее и при дворе выборщика Майнца, а также в округе Нижний Рейн-Вестфалия он по-прежнему проживал в семейной резиденции Меттернихов в Кобленце. Там он воспитывал своих детей: дочь Паулину 1772 года рождения, Клеменса, появившегося на свет годом позже, и другого сына – Иосифа 1774 года рождения.

С добродушным отцом и матерью, плохо скрывавшей особую любовь к первенцу сыну, Клеменс Меттерних мог легко вырасти в ленивого и избалованного юнца. Возможно, он и был таким до известной степени. По крайней мере в его складе характера не было ничего прусского и пуританского. Он унаследовал в полной мере знаменитую привязанность рейнцев к жизни на широкую ногу, добавив к этому свою собственную склонность к покою и комфорту. Его рассеянность и медлительность приводили в отчаяние всех, кто имел с ним дело, иногда же он обнаруживал нерешительность и капризность, которые в человеке менее обаятельном обличали бы фатовство. Однако в Меттернихе эти свойства становились чертами характера, присущими облику важного сановника, который чувствовал себя вполне уверенно в изысканном аристократическом обществе феодального режима. К тому же он жил в эпоху, поощрявшую способность сочетать тягу к удовольствиям с умением делать карьеру. Меттерних не избежал ее влияния. Живость ума и интеллектуальная дисциплина делали его скупым на внешние проявления жизненной энергии. Хладнокровие же, выглядевшее порой как апатия, прикрывало его деловую сосредоточенность.

Интеллект, а также любознательность Клеменса, которая всю жизнь влекла его к знакомству с различными областями знания, были унаследованы от матери. Однако надо отдать должное и Францу Георгу. Он, видимо, располагал большим запасом здравого смысла, который человек заурядный использует для воспитания своих детей. С самого начала Франц Георг готовил Клеменса к дипломатической карьере. Хотя и невозможно определить, насколько его замысел повлиял на воспитание сына, он создал для карьеры Клеменса даже в условиях той космополитической эпохи богатые и разносторонние предпосылки. Понимая значение знания языков, он убедил сына не пренебрегать немецким, в то время как тот предпочитал разговаривать со своей матерью по-французски. Он позаботился также о том, чтобы юноша приобрел первые навыки на политическом поприще, добившись для него некоторых мелких поручений во время коронации Леопольда во Франкфурте в 1790 году в качестве императора Священной Римской империи и затем во время коронации Франциска II двумя годами позже. Эти поручения, по крайней мере внешне, имели целью настроить молодого Меттерниха на то же ревностное служение рейху, какое было присуще его отцу.

Однако в наибольшей степени влияние Франца Георга сказалось на образовании юноши. Вслед за двумя католическими наставниками при дворе Меттернихов появился деист Йохан Фредерик Симон, который внедрил в семью не только новейшие педагогические методы воспитания, но и дух Просвещения в целом. Симон был не просто педагогом. Когда началась Французская революция, он отправился в Париж, где служил ряду революционных правительств и поддерживал режим террора. Пребывание якобинца в феодальной семье было по меньшей мере аномалией. Любопытно, что именно графиня Меттерних, наиболее образованный представитель семьи, резко критиковала его идеи, в то время как Франц Георг оставался невозмутимым. Что касается юного Клеменса, то он уважал своего учителя и за шесть лет почти ежедневного общения, несомненно, приобрел от него привычку к рациональному мышлению, которое позже определяло его деятельность. Если и был парадокс в том, что учитель поддерживал революционные идеи, а ученик стал защитником просвещенного деспотизма, то причина коренилась в самом Просвещении, передавшем миру свое амбициозное наследие.

В 1788 году Франц Георг внес своих сыновей в списки студентов Страсбургского университета, отправив их туда в сопровождении частного преподавателя. Хотя состав студентов включал в основном французов и немцев, в то время университет привлекал студентов из всех стран Европы и из многих социальных слоев. Университет находился в процессе постепенного возрождения после Семилетней войны, сделавшей учебу в Германии временно недоступной для иностранцев. В результате Меттерних встретил там представителей самых разных национальностей, включая таких будущих партнеров, как князь Павел Строганов и граф Андрей Разумовский из России, а также корсиканец граф Поццо ди Борго. Тому случайному обстоятельству, что свита Меттерниха проживала в кварталах города, где снимали жилье студенты-стипендиаты, он обязан общением с простым народом. Впрочем, это мало повлияло на его политические взгляды и личную жизнь. Он по-прежнему шиковал, занимался ездой верхом и фехтованием, совершал визиты в дома знатных особ.

Одной из дисциплин, преподававшихся в то время в Страсбурге, было право, в частности германское право. Его изучали даже французские студенты в надежде сделать карьеру в судебной системе рейха. Люди, обучавшие Меттерниха, особенно Кристофер Вильям Кох, выражали идеи обновленной Геттингенской школы. В ней господствовал светский рационалистический дух. Здесь поощрялось изучение позитивного права и его исторического развития, чтобы дать студентам необходимые знания о законах. Однако никто не рассчитывал набраться мудрости от этих занятий или обнаружить в самом существовании института права признаки божественной воли. Справедливость считалась естественным правом. Она обнаруживалась посредством разумных аргументов и достигалась наилучшим образом усилиями просвещенной человеческой воли, одним словом, посредством деспотической воли феодальных князей. В свете универсальной идеи христианства упадок рейха как органичного института не мог не вызывать сожаления. Согласно этой концепции, рейх представлял собой лигу отдельных государств, изначально светских образований в центре Европейского континента. И если в идее рейха и имелась какая-то особая ценность, то она заключалась в опоре на баланс сил. Потому что обосновывалось это тем разумным доводом – а разум в то время был мерой всех вещей, – что в Европе, более или менее однородной в культурном отношении, но разделенной политически на эгоцентричные государственные образования, единственной альтернативой хаосу является учет баланса сил. Поскольку равновесие считалось принципом организации Вселенной и поскольку в течение века дипломаты усматривали в равновесии сил прагматичное решение своих проблем, баланс сил как регулятор международных отношений казался логически естественным. Не случайно в Страсбурге Меттерних почти ежедневно погружался в споры о необходимости европейского равновесия. (См.: С р б и к. Меттерних… Т. 1.)

То же продолжалось в 1790 году, когда молодой студент, осваивавший науку государственного управления, перевелся на учебу в университет Майнца. Там он слушал лекции по истории Германской империи Николаса Фогта и подружился с этим видным ученым на всю жизнь. Философия Фогта не была столь механистична, как у Коха. Она уделяла больше внимания исторической эволюции правовых институтов и их органической связи с иерархией социальных отношений, начиная с семьи, переходя затем – через епархии, поместья и королевства – к Европейской республике. Тем не менее равновесие и здесь сохраняло всеобъемлющее значение. Однако для Фогта баланс сил был не просто проблемой отношений между суверенными государственными образованиями, как у Коха, но воодушевляющим принципом всех человеческих отношений, всего общества и даже всей Вселенной. Для Фогта это было выражением божественной воли. Там, где доктрина Коха стремилась применительно к Священной Римской империи оправдать абсолютизм и амбиции крупных феодалов, философия Фогта утверждала органичную гармонию целого и важность всех входящих в него институтов, больших и малых, светских и религиозных.

Таким образом, в университете Майнца Меттерних нашел философию, которая соответствовала не только существовавшим стандартам интеллектуального достоинства, но также традициям и жизненным интересам его семьи. Неудивительно, что он не уставал почитать Фогта и после смерти ученого, похоронив его останки в поместье Меттернихов в Йоханнисберге. Однако, хотя Меттерних и признавал Фогта своим учителем больше, чем Коха, последнего все равно нельзя было сбрасывать со счета. Потому что – даже если в студенческие годы Меттерних этого и не предвидел – оба профессора теоретически сформулировали главную проблему его будущей политики в отношении Германии: должна ли эта страна в эпоху после Наполеона воссоздаваться в виде иерархий имперских владений или как лига суверенных государств.

Между тем Французская революция преподала в сфере искусства управления государством уроки, с которыми по накалу эмоций не могли сравниться никакие академические лекции. Молодому Клеменсу революция доставила и сугубо личные переживания. Всего лишь через неделю после падения Бастилии он увидел, как разъяренная толпа штурмовала здание городского собрания в Страсбурге, грабила знаменитый винный погреб города и устраивала пьяные оргии и бесчинства, положить конец которым смог лишь полк охраны князя Макса. Позже, к досаде молодого человека, он узнал, что его старый учитель Симон стал редактором революционного еженедельника в городе и местным переводчиком Декларации прав человека. Далее, как представлялось испуганному, но завороженному студенту, революция с самого начала была обагрена кровью и созидание в ней сводилось на нет разрушением.

Несмотря на отвращение, которое, возможно, Меттерних питал к июльским актам насилия, он продолжал учебу и провел в Страсбурге еще один год. Лето 1790 года застало его уже во Франкфурте на коронации Леопольда II, которая значила больше, чем простой ритуал. Она выглядела как освящение прошлого. Затем последовали два года жизни в Майнце, а в июле Меттерних был снова во Франкфурте на коронации Франциска II. Если предыдущая коронация продемонстрировала цепкость прошлого, то вторая была призвана отметить его полный триумф. В это же самое время у Кобленца сосредоточивалась прусская армия под командованием герцога Брунсвика и готовилась начать наступление, с которым были связаны большие надежды на разгром революции, причем не только надежды самих немецких князей, но в особенности многих французских эмигрантов, прибывших на коронацию. После коронации Меттерних в состоянии благодушия присоединился к массам дворян, возвращавшихся в Кобленц в ожидании вестей о победе.

Эти вести так и не поступили. 20 сентября наступление было остановлено в Вальми. Началось отступление, долгое отступление со сдачей в следующие четыре месяца революционным армиям Майнца и Франкфурта и открытием пути к еще большим бедам. И куда только делось это общество «естественного равновесия»? Французские поместья были ликвидированы, королевская семья казнена, установилась террористическая диктатура. Фогт говорил о дарованном Богом равновесии между любовью и ненавистью. Откуда было взять любовь, которая сдержала бы поток ненависти, несшийся из Парижа, перебравшийся через Рейн и приготовившийся поглотить мирные Виннебург и Байльштайн, до которых оставалось каких-то 50 миль?

Возвращение в Майнц стало невозможным. И потом, как можно было думать о гармонии Вселенной, когда революция каждый день заставляла сомневаться в ее существовании? Теперь Меттерних сменил обучение практической деятельностью, помогая отцу и служа курьером между армией и австрийскими властями в Нидерландах. В 1791 году Франц Георг пошел на повышение, заняв пост министра-резидента в австрийских Нидерландах и Бельгии. Позже Клеменс хвастал, что отец был своего рода премьер-министром, разве что подчинялся приказам имперской канцелярии в Вене, которая управляла территориями, подвластными Габсбургской короне. Теперь Франц Георг находился на службе Австрии, а не Священной Римской империи, как это было прежде в Майнце. Вскоре эта разница в положении стала очевидной.

Подверженный имперским предрассудкам Франц Георг воспринимал Нидерланды и Бельгию скорее как округ рейха, чем как часть австрийской территории. Он горячо сочувствовал хозяевам дворянских поместий, их стремлению к независимому существованию, их нежеланию платить налоги в пользу далекого австрийского двора.

Необходимо сказать несколько слов о политике Франца Георга, поскольку в 1789 году хозяева поместий подняли восстание против власти Иосифа II, пытавшегося упразднить устаревшую конституцию. С этого времени местные феодалы стали колебаться в выборе между злом Французской революции и политикой централизации Габсбургов. Тем не менее, поскольку начальники Меттерниха в Вене были большей частью централистами по убеждениям и относились к Нидерландам и Бельгии с недоверием по печальному прошлому опыту, они противились его соглашательской политике и постоянно вмешивались в его административную деятельность.

Осенью 1793 года Франц Георг без согласования с Веной оказал содействие местным феодалам в их попытках укрепить территориальную милицию путем вооружения крестьян и сформировать добровольческие корпуса для отражения наступления французов. Эти поступки привели в ужас венскую канцелярию, и не столько потому, что она боялась вооружения народа – ранее Австрия обращалась к рейхстагу с призывом провести массовую мобилизацию в вооруженные силы по всему рейху, – сколько потому, что она сомневалась в лояльности бельгийских и нидерландских феодалов. Когда же в 1794 году Бельгия была оккупирована французами и страна с поразительной поспешностью дезертировала из Австрии, Франца Георга было очень легко сделать козлом отпущения. В начале июля австрийцы покинули Брюссель и рассерженный кайзер упразднил пост Меттерниха.

Для семьи Меттерних это было время испытаний, Клеменс тяжело переживал унижение. Благодаря остаткам отцовского влияния он получил назначение в Англию. Удалившись из зоны насилия, он теперь располагал временем оценить критически ситуацию в разорванной на клочки Европе и защитить политику отца. В памфлете, написанном в августе 1794 года, он подверг резкой критике «твердолобых» дипломатов старой школы, «которые смотрят на современную войну как на любую другую, а на революцию как на детскую игру, которые наблюдают всеобщий пожар с хладнокровием лекаря…». Именно эти люди, пояснял Меттерних, побоялись вооружить массы. «Монархов застращали, показав им пугало, и решительные действия правительства Нидерландов были запрещены». Но истина состояла в глубоком различии между понятиями «толпа» и «народ». Последний состоял из собственников и был готов драться за свою собственность, «сколь ни мала была она… Из числа вооруженного народа я исключаю, следовательно, класс неимущих, столь опасный для государства, людей, ничего не имеющих и всегда готовых к мятежу…». Важно мобилизовать массы «граждан» и «йоменов», готовых выступить против вооруженных орд, рожденных революцией – революцией, которая угрожала «разрывом социальных уз, разрушением всех принципов и уничтожением собственности».

Первый публицистический опыт Меттерниха на политическую тему крайне интересен. Он произнес первое слово в своей продолжавшейся всю жизнь полемике против революции, – произнес со страстностью, присущей молодости. Революция, считал он, не являлась политикой в обычном понимании, то есть состязанием в рамках взаимно оговоренных правил. Это скорее демоническая сила, угрожающая самой цивилизации. Внешне проблема проста: ведется борьба собственников и неимущих. Монархические правительства и экспроприируемые собственники должны ясно осознать тот факт, что они вовлечены в классовую борьбу. Они должны оставить свои мелочные споры и соперничество ради коллективного противодействия необузданным стремлениям революционных сил.

Это было весьма красноречивое отрицание революции, но то, что Меттерних утверждал, было тоже важным. Оно состояло в страстной защите политики отца в Нидерландах, в энергичной поддержке идеи создания народной милиции, которая не имела бы ничего общего ни с голодной бандой наемников, ни с необузданной ордой фанатиков. Его трактат проповедовал философию «третьей силы», противостоявшей в лице феодалов абсолютизму, в то время как революция противостояла ему с другой стороны. За полемикой против революции таилась поддержка имперским графом рейха как органичного государственного образования, отчаянный призыв не оставлять левый берег Рейна Франции. Осуждение «твердолобых» было в конечном счете проявлением удрученности – он снова и снова говорил о непостижимом, – удрученности, вызванной тем, что монархия, на которую больше всего надеялись аристократы, оказалась столь слепа в отношении своих жизненных интересов. Это было традиционное выражение недовольства бойцов передней линии штабом, оно имело мало общего с универсальностью мышления, как оценивает Генрих Риттер фон Србик содержание памфлета в своей знаменитой биографии Меттерниха. Точка зрения, высказанная в памфлете, по существу страдала местничеством. Борьба Меттерниха против революции, какое бы философское обоснование она ни получила, началась фактически как попытка привлечь Габсбургов к защите рейха по всем направлениям.

Если Меттерниха в то время более всего тревожила судьба Виннебурга и Байльштайна, то эта тревога имела под собой основания. В октябре пал Кобленц, в январе 1795 года в руки французов попала вся Рейнская область, за исключением Майнца. Меттернихи перестали быть просто бойцами «передней линии» в борьбе с революцией, теперь они были беженцами-эмигрантами – это положение лишь растравливало их души. Без должности на государственной службе, вынужденный полагаться на скромные доходы с имения Кенигсварт, Франц Георг привез свое семейство в Вену. В ноябре 1794 года впервые увидел эту столицу Клеменс Лотар. Цель съезда родственников на берегах Дуная была троякой: подыскать работу Францу Георгу, невесту для Клеменса и, насколько это возможно, повлиять на политику с целью не допустить сдачи французам Рейнской области.

Ситуация была довольно скверной. Постороннему было очень трудно прорваться сквозь сомкнутые ряды австрийской аристократии, а для обедневшего Франца Георга Меттерниха препятствия становились непреодолимыми. Он восстановил против себя большинство влиятельных сановников, включая министра иностранных дел, барона Франца фон Тугута. Его повсюду, хотя, возможно, и несправедливо, порицали за поражение в Нидерландах, и, кроме того, он оставался приверженцем рейха в столице, которая помимо Германии имела много других интересов. Для Франца Георга не нашлось работы. Однако Клеменс преуспел больше. Менее чем через год после прибытия в Вену он возбудил пересуды столичной публики в связи с женитьбой на княжне Элеоноре, единственной дочери князя Эрнста фон Кауница и внучке самого великого канцлера. Удачный брак имел место не без влияния связей и личных усилий графини Меттерних, но главной его причиной был, конечно, сам молодой Клеменс. Он завоевал сердце юной княжны обходительными манерами, острым умом и привлекательной внешностью, взяв верх над соперниками из монархических семей Лихтенштейн и Палфи. Это была важная победа не только над замкнутостью венской аристократии, но и над зависимостью от собственной семьи. После свадьбы в сентябре 1795 года Меттерних поселился в доме тестя в Аустерлице, и, несмотря на личную антипатию ко многим из своих новых родственников, он воздерживался от всего, что могло уронить репутацию Кауницей. С этих пор благополучие дома Меттернихов зависело больше от него, чем от отца. Теперь Меттернихи были связаны с Австрией столь же прочно, сколь и с Рейнской областью. (См.: К о р т и. Меттерних и женщины. Т. 1. С. 30–44.)

В ситуации, когда Франц Георг был дискредитирован, а Клеменс почти не выезжал из Аустерлица, австрийская политика проводилась прежними неуклюжими методами и без того, чтобы пользоваться советами рейнских эмигрантов. Клеменс обвинял Тугута в проведении политики, отвечающей узкоавстрийским интересам, но не принципам идеологической борьбы против революции. Это не означало, однако, что Тугут воспринял потерю Нидерландов с легким сердцем или преднамеренно саботировал курс на укрепление рейха. Наоборот, он стремился к возврату под власть Австрии бельгийских территорий, хотя бы для обмена их на соседнюю Баварию. Более того, рейх представлял для Австрии большую ценность, особенно из-за коммерческих связей с имперскими свободными городами и исключительного права набирать рекрутов в армию в небольших курфюршествах (княжествах), не располагавших собственными вооруженными формированиями. Почти половину численного состава каждого так называемого «немецкого полка» в австрийской армии (в отличие от венгерских и хорватских боевых единиц) рекрутировали таким способом. Процент же унтер-офицеров был еще выше, поскольку в западной части Германии грамотность тоже была более высокой. Наконец, рейх укреплял моральный дух, и, хотя опора была шаткой и малоосязаемой, сбрасывать ее со счета не следовало бы. В марте 1793 года Тугут в последнем воззвании к духу имперского патриотизма убеждал рейхстаг объявить имперскую войну Франции и велеть «вооруженным поместьям» мобилизовать военные контингенты численностью втрое большей, чем обычная. Даже выборщик Палатинат-Баварии выделил требуемую численность войск, хотя во всем остальном он продолжал соблюдать пакт о нейтралитете, подписанный с Францией.

Таким образом, рейх был все еще необходим Габсбургам. И если бы их интересовала только Германия, то, вероятно, даже Меттернихам было бы не на что жаловаться. Главным препятствием, к преодолению которого постоянно стремилась имперская политика, был польский вопрос, снова обострившийся летом 1792 года усилиями российской императрицы Екатерины. «Я ломаю голову над тем, – признавалась она, – как найти способ побудить монархии Вены и Берлина заняться французскими делами. Хочу вовлечь их в эти дела, чтобы развязать себе руки». Послав армию в Варшаву, Екатерина сломала деликатный трехсторонний баланс сил, сложившийся на востоке, и бросила прямой вызов австрийской политике сохранения Польши в качестве буфера в отношениях между Пруссией и Россией. Тем не менее Тугут и император Франциск, оба только что заступившие на свои посты, продолжали считать Западный фронт главным, оговорив себе долю во втором разделе Польши, который эти две восточные державы совершили в январе 1793 года. В ответ Пруссия и Россия обязались продолжать войну против Франции, помочь возвратить Австрии Нидерланды и поддержать ее план по обмену Нидерландов на Баварию.

Со стороны Австрии сделка не была удачной. Помощь России на западе была ничтожной, а Пруссия, чей аппетит разожгли польские территории, могла позволить себе рискнуть потерей собственных земель на Рейне (Клеве и Гелдерланд) в надежде на более значительные территориальные приобретения на востоке. Надежда была вполне реальной, поскольку остатки Польши находились в состоянии, близком к анархии. И Пруссия вскоре нашла повод для оккупации еще большей территории. К несчастью для Австрии, земли, захваченные Пруссией, включали район Кракова, где находились Моравские Ворота – широкий проход, ведущий прямо к Вене. Перед лицом этой угрозы, которая, в отличие от проблематичной опасности со стороны Франции, выглядела конкретной и близкой, Тугут отбросил свою политику невмешательства и объединился с Россией с целью вытеснить пруссаков из районов, где они представляли угрозу, и произвести раздел Польши к выгоде Австрии и России. В марте 1795 года монархия в Берлине ответила на это подписанием сепаратного мира с Францией в Базеле. По базельскому договору Пруссия признала французские претензии на Бельгию и левый берег Рейна. Выйдя из затруднительного положения на западе, она активизировала свою политику в Польше и спустя шесть месяцев получила свою долю в окончательном разделе этой страны.

Такова была реальность, требовавшая от австрийских стратегов жесткого выбора. Теоретически Меттерних был, без сомнения, прав, когда предостерегал против революции как главной опасности и призывал к прекращению текущих политических распрей. Но эти предостережения и призыв мало что значили без поддержки монархиями континента внутри и за пределами рейха. Поскольку Россия навязала польскую проблему, у Тугута не оставалось выбора, кроме как держать значительную часть армии на востоке, где Вена была уязвима для внешней угрозы. Не его вина, что Пруссия дезертировала с Западного фронта и что Саксония, Ганновер и Гессен-Кассель тоже замирились с Францией, оставив в состоянии противоборства с ней лишь правителей курфюршеств, расположенных по левому берегу Рейна. То, что молодой человек в возрасте 21 года упустил эти факты из виду, неудивительно. Примечательно другое: через несколько лет Меттерних, будучи уже в зените своего могущества, как ни в чем не бывало продолжал порицать министерство Тугута за «беспрерывную серию ошибок и просчетов». Причем даже в это время он говорил только о французском вторжении, упуская из виду польский вопрос. Но ведь так часто относятся к тем, у кого учатся.

Австрия противостояла французам в Германии не без успеха, и, только когда война была распространена на Италию, куда вторглись французские армии под командованием Наполеона Бонапарта, Тугут предложил мир. В октябре 1797 года в Кампоформио был подписан мирный договор. По его условиям Австрия уступила Франции бельгийские провинции, получив в качестве компенсации итальянские территории Венеции, Истрии и Далмации. Вывод земель короны, входивших в рейх, за имперские границы продемонстрировал яркий пример политики: «Австрия превыше всего». Но это было еще не все. В секретных статьях Австрия соглашалась уступить французам большую часть левого берега Рейна. В обмен Франция гарантировала свою поддержку в приобретении Австрией части Верхней Баварии, а также внушительного архиепископства Зальцбург. Последняя акция предусматривала одобрение принципа секуляризации, который австрийцы долго отвергали из опасения потери некоторых важных опор империи.

Ирония состоит в том, что договор Кампоформио, который имел такие ужасные последствия для семьи Меттернихов, стал причиной того, что и отец и сын вернулись наконец в политику. Поскольку формально Франция и рейх оставались в состоянии войны, договор предусматривал проведение в Раштатте конференции для обсуждения условий мира с участием обеих сторон. Представлять имперский округ под названием Австрия был назначен граф Людвиг фон Лербах, а граф Людвиг фон Кобенцль, подписавший договор в Кампоформио, стал послом императора Франциска, выступавшего в качестве короля Богемии и Венгрии. Оставался вакантным пост полномочного представителя императора Священной Римской империи, и его занял Франц Георг Меттерних при содействии своего друга Кобенцля, который благодаря заключению мирного договора неожиданно повысил свой политический вес. Молодой Клеменс был снова назначен представителем графов Вестфалии, как во время коронации 1792 года.

Если бы Франц Георг был политиком более проницательным, он мог бы даже в своих стесненных обстоятельствах усомниться в целесообразности принятия назначения, которое требовало от него делать все возможное для блага рейха, не мешая при этом Кобенцлю и Лербаху реализовать секретные статьи договора Кампоформио. В самом деле, имеется сильное подозрение, что Тугут рассматривал это назначение как расплату Франца Георга за неудачу в австрийских Нидерландах. Он систематически держал полномочного представителя императора в неведении относительно государственных секретов, которыми щедро делился с Кобенцлем и Лербахом. Вызывает большие сомнения, что Меттернихам вообще было что-либо известно об обязательствах, взятых рейхом в Кампоформио. Клеменс, к несчастью, был более близок к истине, чем предполагал, когда говорил об отцовском назначении, что «ни один пост не соответствовал ему больше и никто не соответствовал этому посту больше, чем он».

Как бы то ни было, но, когда в январе 1798 года открылась конференция, Франц Георг оказался в беспомощном состоянии, зажатый между инструкциями рейхстага, предполагающими возвращение к положению до сложившегося статус-кво, и требованиями французских представителей, выходящими за рамки договора в Кампоформио, о передаче Франции всего левого берега Рейна без исключений. В конце концов он был вынужден следовать линии Кобенцля и Лербаха, которые не только уступали французским требованиям, но также побуждали другие курфюршества рейха делать то же самое в счет компенсации за это на правом берегу. Средством защиты рейха, признался в итоге Франц Георг делегации представителей немецкого дворянства, было одно лишь «звонкое слово».

Молодой Меттерних не разделял отцовскую сентиментальность и стоическую гордость. Перед тем как договор Кампоформио похоронил надежды на левый берег Рейна, он предпринял уже в Раштатте, где формально участвовал в работе конференции, меры по обеспечению адекватной компенсации за потерю поместья Меттернихов. «Не хочу, чтобы меня цитировали, – писал Клеменс жене, – но, согласно моему видению ситуации, все пошло к чертям, настало время спасти хоть что-нибудь из-под развалин». Через четыре месяца, когда конференция приняла принцип компенсации, он уже подобрал подходящее поместье и выдвинул на него претензии. На более высоком политическом уровне он смотрел скорее вперед, чем назад. Оценивая французскую программу полной секуляризации, против которой, по его мнению, будет неизбежно возражать австрийский суд, Меттерних предпочел середину между двумя крайностями. Когда программа была одобрена конференцией, он выражал недовольство постоянными и бесполезными, по его убеждению, возражениями против этого решения отца.

В то время как Франц Георг упрямо защищал территориальную целостность рейха, а более реалистичный Клеменс выторговывал компенсации за потерю имущества, реальной проблемой в Раштатте стало бы решение вопроса о том, как крупные державы разделят третью Германию. Гипотетически представлялась возможность разделить территорию рейха так же, как Польшу: Франции достался бы левый берег Рейна, Пруссии – Северная Германия, а Австрии отходила бы южная часть территории Баварии. Кое-что из этого расклада действительно составляло суть решения, которого добивалась старая дипломатия со времен Вестфальского мира, – некоторые называли это решение «полонизацией Германии», – и, если бы принципы старой дипломатии взяли верх, так могло бы и произойти.

Но так не случилось. Тугут не позволил Пруссии осуществить желаемую консолидацию территорий, а французы не ограничили свои аппетиты левым берегом Рейна. Плохо то, что они возвели секуляризацию в универсальный принцип. Еще хуже была их программа перераспределения земель, которая игнорировала существование двух немецких держав и была нацелена на создание промежуточных феодальных владений в надежде, что Пруссия и Австрия удовлетворятся формальным лидерством в рейхе. К тому же французы планировали передать церковные земли трех выборщиков светским династиям Гессен-Касселя, Вюртемберга и Оранг-Нассау. Лишь во время Реформации возникал такой же ажиотаж вокруг захвата земель, который охватил теперь немецких князей. Во главе с ландграфом Гессен-Касселя и маркграфом Бадена они ринулись в Париж и Раштатт, выпрашивая милостей у французских победителей. «Французы навязали свой закон, – комментировал события Клеменс Меттерних, – причем с высокомерием и самоуверенностью, кажущимися невероятными для тех, кто не знает тайных устроителей наших бед».

В это время одним из главных французских империалистов был сам Бонапарт. Он лично явился в Раштатт. Его солдафонские глаза излучали тайное желание завладеть потенциалом живой силы рейха, а острый политический ум предвкушал выгоды политики «разделяй и властвуй». Он предвосхищал раздачу вознаграждений друзьям и наказаний врагам, покуда Франция эксплуатирует эффект своей уникальной и устрашающей способности формировать многочисленные армии. Наполеон пробыл в Раштатте недолго, покинув его за несколько дней до прибытия туда Меттерниха, слава которого была уже громкой, а влияние на политику Франции значительным. Меттерних был крайне раздосадован тем, что разминулся с Наполеоном, и он чутко прислушивался к разговорам о неминуемом возвращении прославленного генерала на конференцию. Однако тот больше не приезжал. Таким образом, борьба за Германию началась, когда оба антагониста так и не могли свидеться.

Возможно, это и к лучшему. Встреча между героем войны и малоизвестным представителем графов Вестфалии не могла бы произойти на равных. Да и почти не было внешних признаков того, что будущий министр иностранных дел набирается опыта. Во время пребывания в Раштатте Меттерних постоянно посещал балы, спортивные игры, казино и концерты, к тому же он получил скандальную известность из-за флирта с актрисами и шумного поведения во время игры симфонического оркестра. Внутренне он стал приобретать «хладнокровие лекаря», которое некогда резко порицал. Он усваивал австрийский взгляд на политику. Если он и выражал сожаление по поводу потери левого берега Рейна, то не потому, что разделял отцовские чувства в отношении рейха, но потому, что не мог выносить мысли о захвате его дома «этими негодяями». Тем не менее разногласия с отцом носили тактический, но не принципиальный характер. Он опасался, что упрямое сопротивление переменам закончится потерей левого берега Рейна без компенсации. Ни один из Меттернихов не желал бы этого. Как институт, рейх все еще служил их интересам, независимо от размеров его территории и местопребывания их семьи. В душе Клеменс Меттерних оставался рейхсграфом, почтительным сыном своего отца.

Глава 2

Упадок и крушение Рейха

Летом 1798 года в Раштатте к Меттерниху присоединились жена и маленькая дочь. Во всем остальном в его жизни ничего не изменилось. На конференции были приняты принципы секуляризации церковных владений и компенсации за утраченные поместья. Но сложности их практического осуществления затягивали переговоры до бесконечности. В начале следующего года стало ясно, что война будет продолжаться. В марте, когда пребывание в таком пограничном городе, как Раштатт, стало внушать беспокойство, Клеменс Меттерних вместе с родными вернулся в Австрию. Все еще не наладив отношения с Тугутом, он вел частную жизнь, чередуя увлечения наукой в Аустерлице с посещениями в столице аристократических салонов, где обсуждалась политика. Лишь после отставки Тугута из-за катастрофического мира в Луневиле в феврале 1801 года Меттерниху предоставилась возможность продолжить дипломатическую карьеру.

В эти два года он наблюдал события, связанные с войной Второй коалиции. Вопреки надеждам, которые питал Меттерних во время пребывания в Раштатте, конференция превратилась в «заранее спланированную игру», исход которой определялся не столько переговорами, сколько действиями двух отсутствовавших держав. Одной из них была Великобритания, которая продолжала войну и поэтому отвлекала внимание Бонапарта от Германии к Египту. Другой державой была Россия, которую встревожили амбициозные планы французов в Центральной Европе, обеспокоила судьба Баварии, Вюртемберга и Бадена, ее подопечных в империи. Россию возмущало то, что ее права как гаранта статус-кво в Германии совершенно игнорировались. Император Павел I стремился воссоздать коалицию европейских союзников, подорванную сепаратными мирными договорами с Францией. Он предупредил Директорию, что не потерпит враждебных действий против «нашего союзника, императора Священной Римской империи, или действий, ведущих к уничтожению Германской империи».

Если Первая коалиция погибла из-за поражения, то Вторая была рождена победой. Разгромив французскую армию на Ниле, Британия оказалась в положении соперницы России в Восточном Средиземноморье. Аналогичный характер приняли отношения между Россией и Австрией. После ряда долгожданных побед в Италии венское правительство стало тяготиться присутствием русских войск в Центральной Европе и чинить препятствия дальнейшему сотрудничеству с Россией. Однако император Павел, заподозрив, что австрийцы прибегают к уловкам с целью вовлечь Россию и Францию в губительную войну, отвел свои армии на родину и начал политику примирения с Францией. На этом пути Россия добилась посредством переговоров того, чего не смогла достигнуть при помощи войны, – влияния в решении проблем Германии, Италии и Леванта.

Изменение политики России поставило перед «фланговыми державами» в Центральной Европе ряд выборов. Выбор Австрии тем не менее был прост: либо препятствовать делу укрепления рейха, когда оно близилось к успеху, либо добиваться его полного успеха, чтобы затем обнаружить себя в подчинении более сильного союзника. Выбрав первое, она обрекла себя на поражения от французов 14 июня 1800 года при Маренго и 3 декабря того же года при Гогенлиндене. После этого Австрия запросила мира. На этот раз французские представители настаивали на том, чтобы Франциск Габсбург подписывал мирный договор и от имени рейха. Они не хотели повторять опыт Раштатта, когда Франц Георг отказывался от имени императора уступить то, что Кобенцль соглашался отдать от имени короля Венгрии.

По Люневильскому договору от 9 февраля 1801 года Австрия согласилась уступить все, о чем шла речь в Кампоформио, и даже больше. Был подтвержден принцип секуляризации церковных владений в Германии, аннулирована статья договора Кампоформио относительно Клевса и Гелдерланда, причем таким образом, чтобы Пруссия получила компенсацию в Восточной Европе за свой нейтралитет. Теперь весь левый берег Рейна, включая сильную крепость Майнц, был французским де-факто и де-юре. Между тем уничтожение всех укреплений на правом берегу оставляло Южную Германию на милость французов, а путь через Дунайскую долину к Вене – незащищенным. От Кампоформио в наследство остался также план удаления дяди Франциска, герцога Мадены, в Германию. Теперь он был подтвержден. Такая же судьба была уготована брату Франциска, Фердинанду, великому герцогу Тоскании. Реализация этой затеи не только покончила с австрийским влиянием в Италии. Это вынудило также Австрию содействовать перекройке территории рейха, иначе родственники Франциска не получили бы ничего.

Однако в Люневиле даже не упоминалось о компенсации Австрии потерь за счет Верхней Баварии и Зальцбурга, что составляло внутреннюю мотивацию договора Кампоформио. Причиной перемены в позиции Франции было желание Бонапарта умилостивить Россию, самозваную защитницу курфюршеств Южной Германии. Потому что Наполеон стал в это время первым консулом Франции, а российского императора Павла сменил Александр I. Этот государь еще энергичней, чем его предшественник, требовал своего участия в реорганизации Германии. 10 октября 1801 года граф Аркадий Марков от России и князь Шарль Талейран от Франции подписали совместную конвенцию, согласно которой Франция и Россия должны были сообща диктовать условия политического устройства Германии и Италии. Заранее предполагалось, что они отнесутся к Баварии, Вюртембергу и Бадену с особой благосклонностью. За этим снова последовала отчаянная конкурентная борьба курфюршеств империи за благожелательное отношение извне, но на этот раз они обращались за покровительством как к Маркову, так и к Талейрану, а некоторые из них направили своих лоббистов в Санкт-Петербург. Трехстороннее соперничество за «третью Германию» превратилось в четырехстороннее.

И снова беда Австрии обратилась личной выгодой Клеменса Меттерниха. Барону Тугуту, к которому в Вене все чаще обращались как к барону Тунихтгуту, пришлось заплатить своей должностью за неудачи Австрии, хотя он лучше других, возможно, представлял себе проблемы континентальной, удаленной от моря страны, того выбора, который стоял перед Россией, и понимал ненасытные амбиции Наполеона. Его преемником стал граф Кобенцль, старый друг Франца Георга, которому последний был обязан своим дипломатическим постом в Раштатте. Кобенцль и теперь пришел на помощь. Благодаря ему Клеменсу не только был предложен пост в министерстве иностранных дел, но и выбор места службы между Дрезденом, Копенгагеном и Регенсбургом. Для молодого человека без дипломатического опыта это было большое достижение. Обычно в таких случаях можно было рассчитывать лишь на пост секретаря посольства. Но Кобенцль был близок к Кауницам и Лихтенштейнам, а его сестра, графиня Ромбек, особенно симпатизировала рейнцу, который, очевидно, очаровывал всякого гостя на ее званых вечерах. Как бы то ни было, поступление Меттерниха на государственную службу обусловили не только личные связи, но и признание его таланта.

Хотя Меттерних получил назначение в феврале 1801 года, бюрократические проволочки не позволили ему выехать в Дрезден до ноября. Между тем Клеменс использовал свое новое положение, чтобы получить доступ к официальным документам в Вене и под опекой опытного эксперта Карла Дайзера фон Силбаха проводил месяцы за изучением подоплеки австрийской политики. Как это бывает, он стремился поскорее освоить то, на что требовались годы службы карьерного дипломата. Меттерних подвел итоги своим трудам в тщательно продуманном меморандуме, который надеялся захватить с собой в Дрезден в качестве руководства. Тот факт, что документ не был использован по назначению, не умаляет его ценности как свидетельства образа мышления дипломата-энтузиаста в мрачное время, последовавшее за Луневилем.

Подвергая анализу в меморандуме «современное состояние европейской политики», Меттерних все еще усматривал во Французской революции причину всех происходивших перемен, гораздо более важных, чем те, которые были вызваны «тремя великими войнами прошлого века». Тем не менее он обращает основное внимание не столько на социальные потрясения, сколько на развал европейской государственной системы. Явно демонстрируя свой «австрийский» взгляд на дипломатию, он усматривает немало «косвенных преимуществ» как в потере Нидерландов, «самой отдаленной и самой дорогостоящей в смысле обороны нашей территории», так и в территориальных компенсациях в Италии, которые имели следствием выдвижение на передний план торгового превосходства вместо контроля над Адриатикой. Сам Тугут не смог бы обосновать лучше отечественные интересы. Однако в документе было еще одно, что отличало Меттерниха как от Тугута, так и от Кобенцля. Речь идет о его убеждении, что благополучие Австрии зависит гораздо больше от европейского равновесия, чем от ограниченных территориальных приобретений. Вот почему он не был удовлетворен существованием статус-кво, усматривая в нем лишь возможность восстановить силы, привести в порядок внутренние дела Австрии и найти новых союзников для военного противоборства.

Необходимо решительно подчеркнуть, что с потерей Виннебурга-Байльштайна и отсутствия по-прежнему всякого намека на компенсацию интересы семьи Меттерних взывали к постепенному возобновлению войны с Францией. Очевидно также и то, что рекомендации Клеменса имели здоровую основу и опирались на объективный анализ действительности. Они оставались сутью политики Меттерниха многие годы спустя после того, как он расстался с мечтой вернуться в Рейнскую область и стал воплощением австрийского государственного деятеля. Симптоматично для все более бесстрастного суждения Меттерниха, что он считал ответственной за разрушение баланса сил не только Францию. Разумеется, территориальные захваты нужно было у Франции изъять, но и Англия сделала так много завоеваний, что мир может быть обеспечен лишь в том случае, если эта держава откажется от них. Раздел Польши он характеризовал как «противоречащий всем принципам здоровой политики», ставший возможным только из-за «слепого стремления к территориальной экспансии» в Берлине и Санкт-Петербурге. В схожей манере он оценивал рывок России на запад. «Располагая ресурсами, которыми не владеет ни одна другая цивилизованная страна, – писал он почти с завистью, – способная по собственному произволу покончить с любым альянсом и любой войной, просто отведя свою армию, неуязвимая для вторжения извне, Россия, благодаря своему географическому и политическому положению, всегда опасна, и особенно под властью правительства, которое действует совершенно беспринципно, исходя из выгоды момента».

Больше других он порицал за разрушение баланса сил Пруссию. Хотя Меттерних сомневался в том, чтобы выгоды от ее территориальных приобретений превышали риск иметь слишком протяженную общую границу с Россией, он осуждал прусские планы распространения гегемонии на Северную Германию и предостерегал саксонский двор от опасного союза с Пруссией. Он делал вывод, что надеждой Саксонии, окруженной Пруссией с трех сторон, должна быть Австрия. Только в этой связи он говорил с долей сентиментальности о конституции рейха. В конце концов он больше ничего не мог сказать курфюршеству, которое не менее, чем Пруссия, стремилось поглотить карликовые княжества рейха, заручившись поддержкой Франции и России.

Во всем этом было смутное ощущение того, что идеологическая борьба, начатая Французской революцией, переходила в похожие стычки между великими державами. Так всегда считали и «твердолобые» в Вене. Что бы ни значила революция для отживших социальных институтов Европы, ранние суждения о ней Меттерниха с его склонностью сводить все к конфликту между революцией и консервативным режимом являются поверхностными. Скорее ситуация складывалась так, как если бы эгалитарная Франция, либеральная Англия, автократическая Россия, бюрократическая Пруссия и династическая Австрия, которые глубоко различались своим внутренним устройством, вовлеклись в бескомпромиссную борьбу за контроль над более слабыми государственными образованиями старой Европы и ее колониальными придатками. У каждого из соперников были свои преимущества: у Франции – беспрецедентная энергия революционных масс, у Англии – военно-морская мощь, у России – ее удаленность от Центральной Европы, у Пруссии – неприхотливость и упорство, хотя ее нельзя было сравнивать по мощи с перечисленными выше державами. Лишь Австрия, кажется, не располагала набором отличительных свойств, за исключением ее положения в центре Европы. Извлечь выгоду из этого можно было только в такой Европе, где было бы восстановлено равновесие сил.

Этот новый акцент на соперничестве государств, а не доктрин вовсе не означал, что Меттерних отрекся от консерватизма своих студенческих идей. Наоборот, во время пребывания при дворе Саксонии он начал продолжительное и интеллектуально полезное сотрудничество с Фридрихом фон Генцем, одним из ярких последователей Эдмунда Берке, которого Меттерних встречал в Англии. Генц был склонен превращать консерватизм в догму. Он противопоставлял его всем революционным доктринам, как если бы это противопоставление отражало глобальную борьбу между добром и злом. Меттерних, со своей стороны, продвигался к более широкому взгляду. Этот взгляд состоял в том, чтобы не подвергать революцию остракизму, но включать ее в набор явлений политической жизни, которые государственный деятель должен расчетливо принимать во внимание и использовать к своей выгоде. Когда Меттерних говорил о своих принципах, он ссылался не на политические догмы или проекты совершенного общественного устройства, но на максимы, которые раскрывали метод, заключавшийся в суждении по существу дела. «Я начинаю всегда со спокойного обдумывания проблем этого мира», – сформулировал он свой метод через много лет. К этому времени, надо сказать, его метод скатывался к неприкрытому цинизму, который подстерегает всех, кто одержим одним лишь методом.

Меттерних предпочел Дрезден Регенсбургу, месту заседаний рейхстага, из желания быть ближе к процессам, происходившим в Восточной Европе. Этот выбор лишил его возможности находиться в горниле политической жизни Германии, поскольку именно в Регенсбурге должны были начаться важные переговоры относительно перестройки рейха. Но в связи с печальным опытом отца, принявшего неблагодарное назначение в Раштатт, понятно, что у его сына не было ни малейшего желания «наблюдать раболепство элиты Германской империи» и (что можно смело предположить) вероятный крах многообещающей карьеры дипломата. После позорного Люневильского мира добиться славы и успеха в столице Священной Римской империи было невозможно. Таким образом, Меттерних не принимал прямого участия в подготовке имперской депутации, выбранной рейхстагом для переговоров с французскими и российскими посредниками. Отсутствовал он и при утверждении 25 февраля 1803 года знаменитого постановления имперской депутации, или Имперского эдикта, крайне важного для понимания политической жизни эпохи Меттерниха.

Имперский эдикт заложил основы современной Германии не в смысле упрочения ее единства, а в смысле ликвидации остатков церковных и муниципальных средневековых институтов и распространения власти современных земельных правительств. Владения церкви были напрочь экспроприированы, а большинство имперских городов аннексировано, то есть подчинено политической власти светских князей более крупных государственных образований, которые отныне стали связующим звеном между этими городами и императором. Были и некоторые исключения, дань традициям прошлого и уступка практическим потребностям настоящего. Карл Теодор фон Дальберг, архиепископ выборного Майнца и главный канцлер империи, сохранил свой статус и получил в награду земли у Регенсбурга за сотрудничество с Наполеоном. Он и великий магистр ордена тевтонских рыцарей были единственными из правителей церковных владений, кто сохранил свои территории и власть. Сохранили свободу шесть городов: Аугсбург, Нюрнберг, Франкфурт, а также города Ганзейского союза – Любек, Бремен и Гамбург. На время перенесли бурю имперские рыцари, бароны и графы, потому что Бонапарт решил благоразумно придержать часть клиентуры для будущих распределений земель и имущества. А может, потому, что он еще не решил, каким образом реорганизовать третью Германию.

Для Австрии Имперский эдикт был неприемлем. Но сопротивляться ему было физически невозможно из-за обескровленной армии и пустой казны. Чтобы получить компенсацию за великое герцогство Тосканию, ей пришлось отказаться от своих претензий на Зальцбург, Берхтесгаден и Пассау, земли которых обеспечивали ей действительно надежную границу. Великое герцогство принадлежало брату Франциска Фердинанду, но это не гарантировало, как станет ясно позднее, постоянных связей его владений с Австрией. Хуже того, единственный способ обезопасить герцога Мадены состоял в отказе от Ортенау и Брайсгау, последних оплотов Австрии на Рейне и, по совпадению, территорий, где находились родовые имения матери Меттерниха. В компенсацию за них Австрия получила Трент и Бриксен в Южном Тироле. Это как-то восполняло потери в Италии, но не перевешивало утрат на Рейне. Изменения конституции рейха были еще более болезненными. Маркграф Бадена и герцог Вюртемберга заменили в коллегии выборщиков архиепископов Трира и Кельна, дополнительный избирательный округ был создан для Гессен-Касселя. В этом округе, так же, как и во всем рейхстаге, большинство теперь составляли протестанты. В случае новых выборов Габсбурги не имели шансов на победу.

В некотором отношении последнее обстоятельство играло наиболее важную роль в формировании дальнейшей политики Австрии. Разве Габсбурги что-либо значили без имперского титула? Они стали бы для Европы просто королями Венгрии. Внутри рейха они считались бы не более чем эрцгерцогами Австрии и королями Богемии, вассалами тех, кто пришел бы им на смену в качестве императоров. Не могло быть никакого «королевства Австрии», поскольку австрийскую монархию создала отнюдь не Прагматическая санкция. Она лишь обеспечила союз территорий на основе личной связи, причем ни одна из территорий не пользовалась статусом великой державы. Юридически сама Прагматическая санкция, о чем говорит ее название, стояла на сомнительном фундаменте политической целесообразности. Ей однажды уже бросал вызов Фридрих Великий, и оспорить ее в дальнейшем могли все, кого она не устраивала. Лишившись влияния в рейхе, свалившись с вершин могущества, династия могла столкнуться с трудностями в удержании земель, сплотившихся под ее короной. Таким образом, хотя Имперский эдикт касался только рейха, он оказывал влияние и на внутреннюю обстановку в Австрийской империи, ставя перед Франциском проблемы, сопоставимые с теми, что досаждали Карлу VI.

Эти напасти дома Габсбургов опять же послужили к выгоде Меттернихов. Избирательные округа церковных владений в целом голосовали в рейхстаге за Австрию, теперь же, когда они были ликвидированы, венский двор лихорадочно искал другие способы упрочения своего влияния. Граф Франц фон Колоредо, вице-канцлер по имперским делам (и в этой должности дополнявший Кобенцля, который был вице-канцлером по делам двора и государства), крайне нуждался в беженцах из Рейнской области. Где только возможно, он ходатайствовал за предоставление их новым владениям статуса княжеств вместо графств, рассчитывая, что они дадут в рейхстаге голоса, утраченные из-за ликвидации церковных владений. В результате Франц Георг Меттерних не только получил бывшее аббатство Охсенхаузен, к югу от Ульма в Швабии, которое в имущественном отношении значительно превышало Виннебург-Байльштайн, но также был пожалован титулом князя и, возможно, собственным голосом в рейхстаге. В финансовом отношении состояние семьи Меттерних значительно укрепилось. Но поскольку титул относился к владению, а не к семье, то носить его мог только Франц Георг. Клеменс оставался графом.

Задача Клеменса Меттерниха состояла между тем в том, чтобы склонить двор Дрездена к принятию нового австрийского толкования рейха. У протестантской Саксонии больше не было оснований возражать Австрии, особенно в связи с тем, что выборщик Саксонии был единственным представителем имперской депутации, не вовлеченным в территориальный передел. С другой стороны, Австрия, доказывал Меттерних, была единственной опорой Саксонии в защите от притязаний Пруссии, рейх же оставался плацдармом для акций, выгодных всем. Меттерних добился, однако, лишь минимального успеха. Выборщик стремился всячески умиротворить Пруссию и заигрывал с Францией. В связи с проблемами голосования в рейхстаге он дал ясно понять, что, хотя и разделяет взгляды Австрии на эти проблемы, тем не менее не будет голосовать в ее пользу. На это Меттерних возражал, «что конституция рейха неизбежно рухнет, если главные княжества займут пассивную позицию в столь важных вопросах». Всем, что сохранилось от ее престижа, Австрия была обязана искусству Меттерниха в вопросах протокола, но и здесь были сбои, когда вмешивался французский министр иностранных дел.

Падение австрийского влияния в Германии, несомненно, было предопределено изменением соотношения сил на континенте. И все-таки большинство германских князей, даже тех из них, которые получили большие выгоды от Имперского эдикта, предпочитали держать нейтралитет в отношениях между Францией и Австрией, если их материальные интересы не требовали занять иную позицию. Главной проблемой стало определение статуса имперских рыцарей и графов, владения большинства из которых в силу нового порядка частично или полностью были окружены более крупными владениями князей. Группа последних во главе с Максимилианом Иосифом Баварским (приятелем Меттерниха по учебе в Страсбурге) и Фридрихом Вюртембергским провозгласили вскоре сюзеренитет над сотнями мелких владений в Швабии, Франконии и прирейнских землях. Для Австрии была особенно важна Швабия, поскольку Вена сама рассчитывала на конфискацию здесь значительной собственности, предложив взамен ее владельцам выгодные посты на австрийской службе. Кобенцль был вынужден действовать решительно, поскольку на карту были поставлены престиж австрийской монархии, пополнение армии рекрутами и будущее перераспределение владений рейха. Прежде всего он направил армию к баварской границе. Затем в январе 1804 года он получил постановление Совета личных консультантов императора в Вене, аннулировавшее все акты аннексий. Своей способностью реализовать постановление он был обязан главным образом Бонапарту, который не желал обострять обстановку в Германии и рекомендовал князьям быть сдержанными.

Имперский совет в своем постановлении ограничился лишь легкой критикой Фридриха, который оставался лояльным Австрии даже после выхода в свет Имперского эдикта, конфискационные решения которого не нанесли Австрии ущерба. Тем не менее Фридрих тоже постепенно занял в отношении венского дворца Хофбург враждебную позицию. Долгое время Вюртемберг славился законопослушностью входящих в него феодальных владений, которым удавалось сдерживать «старым добрым законом», как его ласково называли в Вене, напор абсолютистских тенденций века. Фридрих был часто не в ладах с феодальными владениями, а летом 1804 года он бросил им вызов, отказавшись утвердить одного из их представителей для голосования в рейхстаге. Это был также вызов Австрии, поскольку он противоречил тому, что осталось от имперского закона, и курфюрсты немедленно пожаловались в Имперский совет, где прежде уже находили поддержку. В ответ на жалобу совет постановил 16 августа, чтобы выдвинутый в рейхстаг представитель курфюршеств был утвержден. Фридрих отказался выполнить постановление, обратившись за поддержкой к Франции. Несмотря на родственные связи с русским царем, он стал одним из самых надежных союзников Бонапарта.

Австрия снова выступила в защиту курфюршеств. Ее интересы более чем когда-либо совпали с интересами низшего дворянства, с интересами как промежуточных феодальных владений в герцогствах, так и курфюршеств самого рейха. С учетом необходимости сплотить курфюршества усеченного рейха решение Имперского совета было, несомненно, правильным. Однако в долговременной перспективе связи с небольшими курфюршествами в Германии при разрыве отношений с крупными княжествами стали серьезной помехой австрийской политике, помехой, которую Меттерних, занявший наконец место Кобенцля, старался обходить.

Стремление Кобенцля поддерживать малые курфюршества было отчасти данью традиционной политике, но здесь присутствовало также желание укрепить связи Австрии с рейхом. Лишь несколькими месяцами раньше, в мае 1804 года, французский сенат провозгласил Наполеона императором и добивался теперь от Австрии признания этого акта. Ответом Кобенцля было требование в обмен на это предоставить Австрии право превратить власть в рейхе в наследственную монархию Габсбургов, чтобы устранить таким образом раз и навсегда опасную неопределенность в отношении исхода будущих выборов в рейхстаге. Только после отказа в этом требовании он решился на более радикальный план: создание новой подлинной Австрийской империи, включающей земли, которые были присоединены к ней одной лишь Прагматической санкцией. Наполеон в конце концов согласился на это, очевидно полностью отдавая себе отчет в том, сколько трудностей встретит австрийская корона на пути реализации этого плана. Потому что австрийская корона ставила под свой суверенитет земли, бывшие владениями других курфюршеств. Это был зловещий пример для всех промежуточных феодальных владений, которые стремились обрести суверенитет.

Разумеется, отдавал себе отчет в этом и Кобенцль, но он исходил из предпосылки, что в данных условиях Франциск будет последним Габсбургом, который носит корону императора Священной Римской империи, независимо от того, какова будет судьба рейха. Если рейх продолжит существование под властью другой династии (какая из них будет хуже: Бонапарты или Гогенцоллерны?), тогда будет еще больше оснований связать германские и негерманские земли такими же узами, какими были прежние узы Австрии с Германией, или даже более прочными. Таким образом, вице-канцлер заранее соглашался с достойным выходом Австрии из рейха. Вопреки мнению восторженных памфлетистов, Кобенцль лишь выполнял свой долг, и, надо сказать, из двух империй, основанных в 1804 году, его империя пережила наполеоновскую на 100 лет.

Приближалось время, когда Меттерних в большей, чем Кобенцль, степени обеспечивал политику создания новой Австрийской империи. Во время же ее основания он всей своей душой был на стороне рейха – по крайней мере решительно возражал против признания Наполеона императором. Положа руку на сердце следует признать, что он отвергал большую часть политики Кобенцля. Если вице-канцлер считал германских князей «достойным сожаления приложением» к Франции, то Меттерних считал их повальное дезертирство из рейха «непостижимым». Если Кобенцль считал Наполеона укротителем революции, деятелем, с которым можно иметь дело, то Меттерних следовал доктрине Генца, усматривавшего в корсиканце инструмент революции. Если Кобенцль склонялся к осторожному сближению с Россией ради воздействия на Францию, то Меттерних выступал за всесторонние связи с ней с целью образования единого фронта против Франции. Короче говоря, Кобенцль стремился к примирению и миру, Меттерних же хотел войны. Возможно, Кобенцль отдавал себе отчет в этом, поскольку в инструкции от ноября 1803 года подчеркивал необходимость того, чтобы посол «был полностью согласен с нашими целями и действиями».

Упомянутая инструкция послужила наставлением общего характера для нового назначения Меттерниха – послом в Берлине. В сравнении с южногерманскими курфюршествами Саксония, придерживавшаяся нейтралитета, позволяла Клеменсу Лотару показать себя в выгодном свете. «Граф Меттерних молод, но тактичен», – отзывался о Клеменсе Колоредо. И в начале февраля 1803 года вопрос о назначении Меттерниха был решен. Назначение было вызвано тем, что Имперский эдикт нормализовал австро-российские отношения и повлек за собой перевод посла в Берлине, графа Филиппа Штадиона, в Санкт-Петербург. И снова хорошо известная бюрократическая волокита сыграла свою роль. Меттерних задержался в Дрездене на три месяца, несколько месяцев еще проводил отпуск в Охсенхаузене и лишь в ноябре отправился в прусскую столицу.

Первоначально от него требовалось влиять на позицию Пруссии в европейских делах. Нейтралитет этой державы в целом отвечал целям политики умиротворения, проводимой Кобенцлем. Меттерниху поручалось поддержать усилия Штадиона по формированию союза Австрии с Россией. Достигнуть этого было проще простого. Россия уже давно стремилась к такому союзу, так как политика Наполеона в отношении Германии полностью игнорировала ее установку на нейтрализацию германских курфюршеств. На этой почве между Россией и Францией возникала уйма конфликтов. Когда царь Александр предложил свое посредничество по совместному с французами решению в Вене спорных вопросов Австрии и Баварии, Наполеон направил это предложение на рассмотрение рейхстага в Регенсбурге, где пожелания России не были приняты во внимание. Когда Александр несколькими неделями позже осудил насильственный захват на территории Бадена бурбонского герцога Энгиенского, Наполеон объявил о том, что франко-российское посредничество в Германии закончено. Когда Россия направила по этому поводу протест в рейхстаг, за рассмотрение его осмелились высказаться только два представителя курфюршеств, опекаемых крупными державами (Ганновер, связанный с Англией, и Померания, связанная со Швецией). Самое большее, чего они добились, состояло в том, что вопрос с русским протестом был положен под сукно, вместо того чтобы быть отвергнутым сразу. Когда снова разразилась война между Францией и Англией, Наполеон занял Ганновер и свободные ганзейские города, чтобы воспрепятствовать торговле курфюршеств, расположенных между Эльбой и Вислой, с англичанами. Это было тоже вызовом России. Подобно другим наполеоновским креатурам – Батавской, Швейцарской и Цизальпинской республикам, – Германия была нейтральной только по названию. Теперь Россия была заинтересована больше всего в том, чтобы привлечь на свою сторону и Австрию, и Пруссию, то есть сформировать Третью коалицию.

Меттерних ликовал в связи с таким поворотом событий. Под влиянием Генца он выступил за союз Австрии с Пруссией и, убежденный в том, что «на политику прусского кабинета может повлиять лишь держава, внушающая Германии страх», он считал, что давления одной лишь России на Пруссию будет достаточно. Поэтому он делал ставку на безоглядное сотрудничество с представителями Санкт-Петербурга, будь то барон Максимилиан фон Алопеус, или специальный посланник, генерал Фердинанд Винцингероде, или сам царь, который лично прибыл в Берлин в октябре 1805 года, чтобы повлиять на Фридриха Вильгельма собственной персоной.

Однако проблема состояла в том, что министерство Кобенцля – Колоредо делало различие между союзом ради войны и поисками мира. Более того, Кобенцля тревожили практические соображения, которыми его посол в Берлине был склонен, кажется, пренебречь. Речь идет о непосредственной военной угрозе, которая могла бы исходить от Баварии, если бы Макс Иосиф присоединился к Наполеону. Это было весьма вероятно. Расположенная по обоим берегам Дуная, баварская армия численностью в 650 тысяч солдат могла либо преградить путь Наполеону, либо нанести удар по Вене в передовых частях сил неприятеля. Командование австрийской армией не желало ждать, какая из двух возможностей превратится в реальность. Когда война наконец разразилась, Кобенцль прибег к неприкрытому запугиванию, направив Баварии ультиматум, который на деле лишь подтолкнул ее к союзу с Наполеоном. Другая проблема заключалась в непредсказуемости поведения русских армий, которые находились вдалеке и могли быть отведены в любое время в период кризиса, как это случилось в 1799 году. Очевидно, Кобенцль усматривал в русских армиях главным образом средство обуздания Пруссии. Пессимизм в оценках прусских намерений и русских возможностей был достаточным основанием для миролюбия, особенно в связи с тем, что военный совет двора в Вене во главе с эрцгерцогом Карлом сомневался в боеспособности самой Австрии. Тем не менее в перспективе решимость Наполеона господствовать в Германии не вызывала сомнений. Поэтому после заключения предварительного альянса с Россией в ноябре 1804 года Кобенцль дал указание своему послу в Берлине продолжать усилия по укреплению отношений с русскими.

Сложилась обстановка весьма благоприятная для интриг, и Меттерних быстро развил свой врожденный талант к ним. За спиной нейтрально настроенного первого министра, графа Христиана Августа Хаугвица, он сговаривался с оппонентом первого министра, бароном Карлом Августом фон Харденбергом, который, несмотря на свою роль в заключении Базельского соглашения, был человеком широких взглядов в отношении Европы. Вместе с Алопеусом он затеял интриги с целью смещения со своего поста профранцузского советника кабинета министров Йохана Вильгельма Ломбардского. Когда царь Александр безапелляционно потребовал согласия Пруссии на проход русских войск через ее территорию, Меттерних в числе первых поддержал это требование, ожидая от него подтверждения своего мнения о «влиянии страха» на берлинских политиков.

Однако в этом случае он ошибся в своих ожиданиях. Фридрих Вильгельм, более всего ценивший свободу действий своей страны, был настроен против уступок любой державе. Лишь позже, когда французская армия повторила ошибку царя вторжением в Пруссию в районе Асбаха, Берлин возобновил переговоры с русскими и австрийцами. Меттерних понимал, что ошибка такого рода легко могла стать непоправимой. Позднее он отрицал, что имел к ней какое-либо отношение. Из этого эпизода и из злосчастной бесцеремонности Кобенцля в отношении Баварии он уяснил, что слабое государство, не будучи на самом деле свободным в своих действиях, тем более склонно ценить видимость свободы и расположено к тем, кто уважает его достоинство, сколь бы оно от них ни зависело. Будучи позже министром иностранных дел, Меттерних не исключал шантажа, но он также учитывал важность выбора времени для этого и пришел к пониманию того, что угрозы и оскорбления, нанесенные вдобавок к прямому ущербу, оставляют более глубокие раны, чем постановка перед совершившимся фактом.

Помимо этой ошибки, во всем остальном Меттерних показал себя в Берлине приверженцем гибкой дипломатии, и его деятельность почти везде встретила одобрение. Его наградили орденом Святого Стефана, а Генц, несомненно предпринявший много усилий для того, чтобы внушить своему другу веру в альянс с Пруссией – не из соображений конъюнктуры, а в качестве краеугольного камня будущей австрийской политики, – считал Меттерниха единственным дипломатом, достойным занять пост министра иностранных дел. Это дорогого стоило, особенно в связи с тем, что посол в Берлине не достиг своей цели. Самое большее, чего он и царь Александр смогли добиться от Пруссии, было обещание военной поддержки, прописанное в ноябре 1805 года в Потсдамском соглашении. Оно предусматривало присоединение Пруссии со 180-тысячной армией к коалиции, если до 15 декабря Наполеон не примет мирные условия союзников. Взамен царь Александр обещал добыть, если сможет, для Пруссии Ганновер – совершенно нереальное обещание ввиду позиции Англии. Британский посол в Берлине воспринял весть об этом обещании из уст Меттерниха весьма эмоционально: он упал в обморок. (Этим послом был лорд Хэрроуби.) К условиям союзников Меттерних, очевидно по собственной инициативе, пытался прибавить статью, обязывающую Пруссию вмешаться, если австрийская армия потерпит поражение. Хотя предложение было отвергнуто, оно, по крайней мере, продемонстрировало пророческий дар Меттерниха, поскольку то, что он предполагал, свершилось на самом деле. 2 декабря при Аустерлице объединенная австро-русская армия была разгромлена в одном из самых блестящих сражений, которые дал Наполеон.

За поражением последовал ряд трагических ошибок, сводимых в конечном счете к нерешительности царя Александра, который колебался между защитой центральных государств и торгом с Францией за их счет. Когда кайзер Франц вызвался продолжать войну, если его поддержит Россия, Александр занял выжидательную позицию, отказываясь от мира с Наполеоном, но настаивая в то же время на отводе своих армий из Австрии. Фридрих Вильгельм, чьи бесхитростные решения редко увязывались с правовыми соображениями, взглянул на проблему шире. Он пришел к выводу, что проигрыш союзниками сражения не имеет ничего общего с обязательствами Пруссии по Потсдамскому соглашению. Он послал к союзникам полковника Пхула, чтобы объявить, что Пруссия будет действовать по собственному усмотрению. Между тем австрийцы, обескураженные уходом русских, потихоньку начали мирные переговоры. Граф Хаугвиц, теперь прусский посол в Париже, решив, что его правительство собирается покинуть коалицию, выступил с инициативой заключения сепаратного мира с Наполеоном. По его условиям, Пруссия должна была получить Ганновер, уступив Ансбах, Нешатель и остаток Клевса. Это происходило во дворце Шенбрунн в Вене. Со своей стороны Меттерних в Берлине предпринимал лихорадочные усилия, чтобы вовлечь в войну Пруссию. 15 декабря для его поддержки прибыл генерал Карл фон Штутерхайм, направленный Францем с единственной целью – рассеять опасения Пруссии относительно франко-австрийских переговоров.

Но именно 15 декабря Хаугвиц подписал соглашение с французами в Шенбрунне. Теперь почувствовали себя в изоляции австрийцы, и через две недели они подписали мирный договор в Прессбурге, выведший Австрию из войны. Между тем Фридрих Вильгельм в обстановке беспрецедентного замешательства делал все возможное для сотрудничества с Меттернихом и Штутерхаймом, а также с Алопеусом, несмотря на очевидные признаки того, что Россия окажет лишь символическую военную поддержку. В отсутствие вестей из Прессбурга он, возможно, и осудил бы договор, заключенный Хаугвицем. Но, оставшись с Наполеоном один на один, он ратифицировал в феврале 1806 года еще худший вариант договора, в котором к прежним условиям было добавлено требование франко-прусского союза.

Стало модным винить за австрийские неудачи робкого прусского монарха. Однако сам Меттерних никогда не опускался до этого. Беспощадный в оценках Хаугвица как деятеля и, естественно, негодующий по поводу подписания договора в Шенбрунне, Меттерних проявил достаточно «хладнокровия лекаря», чтобы осознать роль, которую сыграло в этих неудачах несовершенство средств сообщения. Более того, он имел дерзость довести до сведения своего правительства предположение, что вести о ведущихся Австрией переговорах о мире «положили конец всем действиям короля, направленным на оказание непосредственной помощи…». Если Меттерних и критиковал прусского короля, то не за то, что произошло, а как политик политика. Он считал, что в интересах самой Пруссии король должен был навязать свою помощь Австрии, а не дожидаться, когда оттуда поступит призыв о помощи, который так и не поступил из-за того, что австрийские руководители тоже не отличались решительностью. Такая зрелость мысли уже не могла быть свойственна дилетанту, и Клеменс Меттерних уже действительно им не был. Пребывание в Берлине, ставшем в те дни центром европейской дипломатии, сделало его профессионалом. «Я повзрослел на 30 лет», – писал он Генцу о своем пребывании в Берлине. Он пришел здесь к основному выводу, что реальное значение событий 14 июля 1789 года во Франции состояло в том, что они привели к Аустерлицу. Не революция, а мощь Франции имела реальное значение.

Договор в Прессбурге нанес Австрии тяжелейший удар. Она уступила Итальянскому королевству Венецию, Далмацию и Истрию. Виттельсбаху были переданы Бриксен, Третин, Форарлберг, Тироль, включая Бреннерский перевал, что сделало Баварию крупнейшим альпийским государством. Разбросанные в Швабии австрийские владения, бывшие основной связующей нитью Австрии с рейхом, поделили между собой Вюртемберг и Бавария. Правда, в качестве компенсации Австрия получила наконец Зальцбург и Берхтесгаден, а великий герцог Фердинанд приобрел Вюрцбург. Но герцог Модены, которому по Имперскому эдикту отошли Ортенау и Брейсгау, теперь утратил эти два оплота на Верхнем Рейне и не получил никакой компенсации, хотя его право на нее было подтверждено. Определенное значение имела передача Австрии собственности тевтонских рыцарей вместе с учреждением великого магистра ордена, которое переходило к Габсбургам. С другой стороны, Бавария и Вюртемберг признавались суверенными государствами. В договоре они упоминались под претенциозными названиями членов Германского союза, хотя рейх еще не был официально распущен.

Никогда раньше, ни во время нападения толпы на здание городской ратуши в Страсбурге, ни во время бесплодных переговоров в Раштатте, Меттерних не был настолько удрученным. «Мир рушится, – жаловался он. – Европа погибает в огне, только из ее пепла возникнет новый порядок». Его отчаяние вполне понятно. Его первая важная дипломатическая миссия завершилась не просто провалом, но полным крахом. Хотя Меттерниха трудно было винить в этом, но в его адрес уже раздавалось достаточно критики со стороны русофобов и нейтралистов в Вене, а также со стороны вечных недоброжелателей семьи Меттерних. Более того, к неудачам на службе прибавились личные неурядицы. С потерей Швабии курфюршество Охсенхаузен подлежало неминуемой аннексии Вюртембергом. В то же время в Аустерлице Наполеон выбрал себе в качестве штаб-квартиры не что иное, как новый дом Меттернихов, дворец Кауницев – его мебель, библиотеку, белье и все остальное. Кажется, нигде нельзя было избавиться от алчных французов.

Проигрыш в войне произвел ошеломляющее воздействие на Австрию. Как ожидалось, Кобенцль и Колоредо ушли в отставку. Пост министра иностранных дел был передан графу Филиппу Штадиону, послу в Санкт-Петербурге. В отличие от австрийцев Тугута и Кобенцля, Штадион был рейхсграфом, впервые занявшим пост руководителя австрийской дипломатии как внутри Германии, так и за ее пределами. Выходец из Швабии, он не принадлежал, как Меттернихи, к обездоленным эмигрантам. С рейхом его связывали прочные материальные и эмоциональные узы. Его назначение свидетельствовало о решимости императора Франциска держаться в рейхе возможно дольше. Штадион сохранял надежду, что даже сейчас возможно создание новой коалиции, способной спасти для Франциска корону Священной Римской империи, а для Австрии право набора рекрутов в рейхе. В противном случае, полагал он, Бонапарт сам воспользуется этой короной и создаст «наполеоновскую империю в Германии» – к чему его призывал главный канцлер Дальберг.

Меттерних разделял некоторые из надежд Штадиона. Он поверил Генцу свое убеждение, что политическая система, созданная Наполеоном, должна быть свергнута. «Именно свергнута, – пояснял он, – ибо в нынешних условиях одного сопротивления ей мало». Он тоже надеялся на воссоздание коалиции с присоединением к ней на этот раз Саксонии и с уведомлением заранее Пруссии о передаче ей Ганновера и формировании не обычного союза государств, а постоянной системы коллективной безопасности с координирующим учреждением для самообороны – Конфедерацией Востока, как он предлагал его назвать. Но на этом сходство взглядов Меттерниха и Штадиона заканчивалось. В короткой перспективе Меттерниха занимали чисто оборонительные задачи: создать противовес западному блоку государств, сколоченному Наполеоном, посредством объединения восточных стран за линией, проходившей по Висле через леса Тюрингии и Богемии, рекам Инн и Таглиаменто к побережью Адриатического моря. Меттерних понимал, что Франция победила в борьбе за «третью Германию» и что Австрия, выдворенная оттуда, а также из Италии, должна признать этот факт. «Не следует противиться федеральной системе на западе Европы во главе с Францией», – говорил он. На языке Прессбургского договора федеральная система означала исчезновение рейха. Вот почему вместо поисков лазеек в договоре, которые позволили бы спасти остатки старого порядка, к чему стремился Штадион, Меттерних добивался территориальных изменений, необходимых для формирования его линии демаркации. В качестве компенсации он предлагал отречение от короны Священной Римской империи на условиях ее окончательного упразднения.

Эти соображения, подытоженные в меморандуме от января 1806 года, знаменуют новые этапы в его осмыслении германского вопроса. Хотя Меттерних, видимо, никогда не разделял сентиментальный имперский патриотизм отца, он не сомневался в ценности рейха и для Австрии, и для соседних курфюршеств. Теперь в свете жестких фактов и по трезвом размышлении он был готов оставить княжество Охсенхаузен на произвол властей наполеоновской «федеральной системы». В то время, несомненно, это представлялось Меттерниху вопросом тактики, временным решением на основе трезвого анализа обстановки при одновременных усилиях по созданию противовеса, который при благоприятных условиях помог бы восстановить рейх. Но даже в тактическом плане его анализ представляет собой образец ясного мышления, демонстрацию объективности, до уровня которой поднялись лишь немногие представители аристократии его поколения. У многих из них эта объективность вызывала язвительные насмешки. Обнаружилось также, что Меттерних превосходил в интуиции Штадиона, который придавал мистическое значение выражению «Германский союз» в Прессбургском договоре.

Здесь уже упоминалось о попытках Дальберга сохранить прекрасные поместья (включая его собственное поместье главного канцлера) посредством предложения короны рейха императору Франции. Однако, вопреки всем ожиданиям, Наполеон, пожертвовавший своей популярностью в Европе ради титула императора, не пожелал принять еще один такой титул. Коронация во Франции обеспечила ему друзей среди герцогов и выборщиков в Германии. Титул императора рейха мог повлечь за собой их утрату. В отличие от Габсбургов, история не принуждала Наполеона раздражать сильных ради защиты слабых. Тем более, что он воображал, будто в каждом замке на германской территории по другую сторону Рейна сидит австрийский секретный агент. В Германии он больше всего нуждался в союзниках, связанных с ним личной корыстью и способных поставлять рекрутов для формирования целых дивизий или даже корпусов. Для этих целей аристократы рейха, в прошлом герои многих кавалерийских атак, уже давно не представляли интереса. Бонапарту были необходимы 30 тысяч солдат или около этого из Баварии, 12 тысяч – из Вюртемберга, 8 тысяч – из Бадена и т. д. Ради этого он был готов пожертвовать двумя главными атрибутами рейха: короной и сотнями феодальных владений в придачу.

Наполеоновский вариант решения проблемы воплотился в учреждении, известном как Рейнский союз, и, поскольку постепенно оно стало отправным пунктом и моделью трактовки Меттернихом германского вопроса, на нем следует коротко остановиться. Рейнский союз был, по существу, лигой суверенных государств, представленных своими дипломатическими представителями в центральном органе, именуемом Федеральным парламентом. Парламент был поделен на две курии. Одна – для королевств, другая – для государств рангом пониже. В рамках своеобразного компромисса, призванного уважать чувства новых королей Баварии и Вюртемберга, других королевств не создавалось. Но представители Бадена, Гессен-Дармштадта и созданного Наполеоном в последний момент Берга заседали в королевской курии в ранге представителей великих герцогств. Председателем курии «монархов» становился бывший главный канцлер рейхстага, которого теперь называли князем-примасом. Он назначался императором Франции. В соответствии с этой процедурой Дальбергу удалось сохранить свой пост, хотя и в чисто светском виде. Основные функции парламента состояли в регулировании отношений между государствами союза и поддержании контактов с Наполеоном, который принял титул протектора.

Новые титулы приобретались преднамеренно. Все заинтересованные в них, за исключением Дальберга, стремились демонстративно порвать с прошлым. Если бы новый союз создавался как юридический преемник рейха, то приоритет государственного законодательства над законодательством рейха мог быть еще оспорен. Теперь же государства – члены Рейнского союза порознь и вместе были накрепко связаны с Францией соглашениями о наступательном и оборонительном союзе. Соглашения делали правительства этих государств подотчетными Парижу в вопросах комплектования вооруженных сил необходимой численности. Таким образом Наполеон мог быть уверен в своей способности контролировать внешнюю политику и военный потенциал германских государств даже в том случае, если бы позже союз был реорганизован или вовсе распущен.

Далее, Бонапарт был достаточно проницательным, чтобы понять, что, оказывая покровительство малым феодальным владениям, он держит на привязи суверенов крупных государств гораздо надежнее, чем в том случае, когда позволил бы последним поглотить малые владения. Это давало Наполеону возможность назначать цену за право аннексии малых владений. Она заключалась в признании норм федерализма в качестве принципа взаимоотношений с жертвами аннексии. В отличие от церковных владений, которые в 1803 году были попросту ликвидированы и присоединены к территориям светских владений, аннексированные малые владения были поставлены под суверенитет княжеских династий. Суверенитет определялся как «право на законотворчество, высшую юридическую власть, а также на военный призыв, набор рекрутов и взимание налогов». В понятие суверенитета не входило право на доходы от частных владений или преимущественное право на приобретение сеньоральных феодальных привилегий, таких, как право на местную юрисдикцию или предоставление поместьям льгот в пользовании пастбищами, лесами, рудниками, мельницами и т. п. В части налогообложения аннексированные феодалы несли те же издержки, что и князья. В части уголовного преследования их могли судить лишь равные по статусу лица. Аннексированные феодалы имели право свободного выбора проживания в любом месте союза или на дружественной территории. Последнее положение было ударом по таким деятелям, как Штадион и Меттерних, хотя последнего оно мало затрагивало, пока здравствовал Франц Георг. По крайней мере, договор давал некоторые гарантии того, что доходы от имения в Охсен-хаузене не будут конфискованы.

В этих преобразованиях имелось некоторое противоречие. С одной стороны, они выглядели как перераспределение власти. Права кайзера и ассамблей старых избирательных округов передавались новым суверенам, но с ограниченными прерогативами. С другой стороны, право суверена на законотворчество могло означать что угодно, особенно потому, что оно не предусматривало наличие земств или парламентов, ограничивающих верховную власть. Как обстояло дело, например, с крепостным правом, жгучей проблемой того времени? Подпадало оно под юрисдикцию суверена или считалось нерушимым правом владельцев имений? Последующие события показали, что Наполеон рассматривал наделение аннексированных владений привилегированным статусом как промежуточную меру в развитии централизованных, эгалитарных учреждений по французскому образцу. Его клиенты, однако, возражали против внешнего диктата и упорно сопротивлялись ему.

В самом деле, когда 12 июля неожиданно, как ультиматум, был объявлен Акт о создании Рейнского союза, это вызвало оцепенение. Фердинанд, брат императора Франциска и новый герцог Вюрцбурга, был в принципе против присоединения к союзу, что от него и не требовалось по Прессбургскому договору. Фридрих Вюртембергский и Макс Иосиф Баварский, прежде давшие указания своим представителям подписать акт, призадумались. В совете монархов они рассчитывали стать лидерами союза. Теперь же они должны были разделить свои прерогативы с так называемыми великими герцогами. Без абсолютного контроля над аннексированными территориями перестройка теряла для них привлекательность. Внезапно Макса Иосифа осенило, что его главное оружие – возможность использовать Францию против Австрии, обмененную по новому договору на некоторые привилегии, – выбивается из его рук. Он спешно направил в Париж нового посла, барона Карла фон Гравенреса, с поручением отвергнуть союз, который, по его словам, «сделал менее знатных князей судьями королей» и наделил протектора властью «более обширной, чем власть любого германского кайзера».

Редкая дипломатическая акция была менее бесплодной. В Раштатте Гравенрес повстречался с курьером, везшим текст Акта о создании Рейнского союза в Мюнхен с первой подписью баварского представителя. В Страсбурге его так долго задерживала французская пограничная стража, что когда он наконец прибыл в Париж, то счел нецелесообразным знакомить французов с новыми взглядами баварского короля на Рейнский союз. Затем документ подписали все другие суверены – король Вюртемберга, их светлости великие герцоги Гессен-Дармштадта, Бадена, Берга, главный канцлер и девять менее знатных князей. Даже Фердинанд Вюрцбургский через несколько месяцев присоединился к союзу, когда стало ясно, что он будет обойден в ходе приобретения аннексированных территорий. 25 сентября его приняли в союз в ранге великого герцога и предоставили ему место в коллегии монархов. Только такими грубыми методами Наполеону удалось наконец сколотить Рейнский союз.

Поскольку Наполеон вел переговоры в обстановке повышенной секретности, неудивительно, что Штадион отчаянно стремился выяснить его намерения. В первую очередь он нуждался в кандидатуре опытного посла в Париже. Этот пост оставался вакантным. Даже поверенный в делах барон Карл Винсент был генералом, посланным во французскую столицу с незначительным поручением по военной линии. Первый выбор Штадиона, опытный Филипп Кобенцль, оказался персоной нон грата из-за его роли в вымогательстве признания Австрийской империи. Наполеон, не устававший ссылаться на прежнюю франкофильскую политику Австрии, требовал вместо Кобенцля кого-нибудь из «подлинно австрийской семьи Кауницей».

Оставалось тайной, почему Наполеон счел бывшего рейнца, чье владение в Охсенхаузене подлежало аннексии, королем Вюртемберга, способным смотреть на вещи как «истинный австриец». В то время Меттерних относил приглашение на пост посла в Париже на счет стараний своего друга, графа Александера де Ларошфуко, временного поверенного Франции в Вене. Донесения ла Форе подтверждают это по крайней мере в том смысле, что они изображали Меттерниха личностью, допускавшей экстравагантные жесты доброй воли в отношении Франции, как только новости о заключении Прессбургского договора достигли Берлина. Это его поведение отвечало настроению, с которым был написан в то же время упомянутый выше меморандум о расколе Европы. Как бы то ни было, откликаясь на требование Парижа, Штадион вызвал Меттерниха в Вену. Он поставил берлинского посла перед выбором – либо ехать послом в Санкт-Петербург, куда его приглашал царь Александр, сотрудничавший ранее с Меттернихом в Берлине, либо отправиться в Париж умиротворять завоевателя. Но ведь Париж оставался Парижем!

Выбор Меттернихом Парижа определяли два обстоятельства: гордость, как он хвастал, оттого, что «превзошел в карьере всех коллег своего возраста», и прекрасное ежегодное жалованье в размере 90 тысяч гульденов. Эта сумма превышала в два раза доходы от имения Виннебург. В других отношениях он испытывал некоторую дрожь. В Санкт-Петербурге он мог бы трудиться над созданием Восточной конфедерации, в Париже он мог быть только просителем.

Генц сочувствовал Меттерниху, хотя последнего больше забавлял, чем радовал обычный выспренний стиль письма друга. «Столь чистой и возвышенной душе, как у тебя, – писал Генц, – не следовало бы соприкасаться с обителью, где много преступлений и ужаса». У нового посла было мало оснований восхищаться разработанными для него инструкциями. Предлагая дружбу Австрии, он должен был пояснять, что любое сближение зависело от проявления Наполеоном доброй воли. Доказательством этого было бы буквальное соблюдение им Прессбургского договора, косвенно признающего рейх и право Австрии производить в нем набор рекрутов. Но если суждено было случиться худшему, то Меттерниха предупредили, что на кон ставилась корона, хотя ему самому не позволялось вести торг по этому вопросу.

Не ведая совершенно о намерениях Наполеона, Штадион и император едва ли могли действовать решительно. Но официальная позиция – бессмысленная демонстрация уязвленной гордости, апелляция к справедливости в сопровождении завуалированного предложения уступок – противоречила взглядам Меттерниха, который считал, что необходим решительный разрыв с прошлым, что не следует ханжески умиляться текстом договора, а необходимо настойчиво искать разумную и взаимовыгодную корректировку условий договора. Хуже того, хотя инструкции для Меттерниха были готовы 8 июля, он медлил и не выезжал из Вены до 12 июля, до того самого дня, когда вступил в силу пакт о Рейнском союзе. Когда же Меттерних добрался до Страсбурга, его задержали так же, как и Гравенреса. Для задержки были определенные причины: Наполеон не желал, чтобы какие-нибудь внешние помехи затормозили «энергичную работу политического механизма в последние две недели июля». Как утверждал Меттерних много лет спустя, Наполеон строил козни из опасений, что новый австрийский посол станет свидетелем осложнения франко-русских отношений и окажет неблагоприятное влияние на неопытного русского посланника графа Убриля. В действительности Париж был озабочен больше всего укреплением Рейнского союза и роспуском рейха. Очевидно, Наполеон не знал в подробностях содержания инструкций, данных Меттерниху или Гравенресу, однако он догадывался, что ни тот ни другой не были уполномочены признавать Рейнский союз, какими бы мотивами это ни обосновывалось. Да, пакт о союзе был подписан, но на предварительных условиях и по принуждению. Процесс окончательной ратификации договора был отнесен на 25 июля в Мюнхене. Курфюршества имели в запасе время для дезавуирования подписей своих представителей. Вот почему Наполеон закрыл 14 июля границу для всех иностранцев, собиравшихся перебраться через Рейн. 22 июля он заявил Винсенту, что если Франц не отречется от трона к 10 августа, то французские войска форсируют реку Инн. Достойный ответ на такое заявление мог бы дать только человек, сам возглавляющий армию. Винсент дал такой ответ. Это был дерзкий отпор, хотя и от своего только имени. В Мюнхене 25 июля имел место обмен ратификационными грамотами участников Рейнского союза. 29 июля Меттерних освободился из заточения в Страсбурге и 2 августа прибыл наконец в Париж, встретив весьма холодный прием. Наполеон соглашался принять Меттерниха в качестве посла Австрии, но не как дипломатического представителя Священной Римской империи в соответствии с верительными грамотами.

Это было тяжелое испытание. Да, кое-чего подобного он ожидал, но отнюдь не перспективу сойти со сцены во время кульминации германской драмы и после того, как наконец получил в ней главную роль. Это было равносильно провалу дипломатической карьеры и остро переживалось Меттернихом. Работа в австрийском посольстве в Париже всегда была кошмаром «для любого дипломата, преданного интересам службы, – сообщал он в депеше по ознакомлении с обстановкой при помощи Винсента и сотрудников посольства. – Но никогда прежде она не осуществлялась в условиях, менее благоприятных для представителей нашего государя, чем во время моего пребывания».

Австрия теперь попала в то же незавидное состояние, в котором находились малые государства. В Вене не ощущалось того боевого задора, который продемонстрировал Винсент. Часть политиков стремилась продолжить торг, чтобы добиться гарантий прав брата императора, Фердинанда, на присоединение ряда аннексированных земель к Вюрцбургу. В тех условиях это был бы уже не торг, а попрошайничество, и, к чести Штадиона, он не стал заниматься ни тем ни другим. Он настаивал лишь на том, чтобы император, объявив о своем отречении, декретировал роспуск рейха. Иначе Наполеон мог бы присвоить корону или, того хуже, передать ее королю Пруссии. В любом случае Габсбурги были бы низведены до уровня вассалов, чего опасался некогда Кобенцль. Другим основанием этого курса была незаконность одностороннего провозглашения того, что империя остается в силе, что обусловило бы ее легкую ликвидацию в будущем. 6 августа Франц II, 54-й император, считая от Карла Великого, и 20-й из династии Габсбургов, сложил с себя корону и положил конец политической бигамии династии.

Та самая судьба, что забросила Меттерниха в Дрезден, когда был принят Имперский эдикт, в Страсбург, когда был создан Рейнский союз, и в Париж, когда был распущен рейх, хранила его во французской столице, когда на далеких полях сражений при Йене и Фридланде решалась участь Германии. Он провел в Париже чуть больше месяца, когда Бонапарт отбыл на фронт. Тогда Меттерних запросил разрешения Штадиона сопровождать французских руководителей до Майнца. В этом ему было отказано, и он был вынужден приспосабливаться к повседневной жизни в Париже, следя в течение оставшейся части года за развитием событий в Германии издали.

Поражение Пруссии в сражении при Йене завершило завоевание Францией «третьей Германии», и Наполеон, все еще продолжавший войну, принял меры по реорганизации этой территории. Чтобы не оставалось сомнений в его стремлении к абсолютной власти, он бесцеремонно сместил выборщика Гессен-Касселя и герцога Брунсвика, правителя, который в 1792 году возглавил поход на территорию революционной Франции. Территории этих государств оставались оккупированными французами, пока через год не были присоединены к королевству Вестфалия. Владения ряда князей были аннексированы, другим же было позволено вступить в Рейнский союз в качестве суверенов, часто на том основании, что они поддерживали с Парижем дружественные отношения или способствовали кредитованию французов.

Первым присоединился к союзу Фридрих Август Саксонский. Он приобрел титул короля и взял на себя обязательство предоставить Наполеону 20 тысяч солдат, уступив в таком обязательстве лишь Баварии. За Фридрихом Саксонским в союз последовали пять герцогских семей по саксонской линии (Саксе-Веймар, Саксе-Гота, Саксе-Майнинген, Саксе-Хильдбургхаузен и Саксе-Кобург), которые вошли в объединение на одинаковых условиях и с обязательством объединить усилия для формирования единого воинского контингента в 2800 солдат. В апреле следующего года к союзу присоединилось еще больше князей: три герцога из семьи Анхальт, четыре князя из семьи Ройс, князья из семей Липпе-Детмольд и Липпе-Шаумбург, князь Вальдек и князья семей Шварцбург-Зондерхаузен и Шварцбург-Рудольфштадт. Как и в случае с саксонскими герцогами, эти князья выставляли общий воинский контингент небольшого состава. Новые соглашения уравнивали католиков с представителями других религий, что отражало стремление Наполеона умилостивить католическую Европу и преодолеть раскол, вызванный на континенте Реформацией, так как Рейнский союз входил в протестантский Север.

Во время этих событий Австрия оставалась нейтральной, частично из-за истощения средств, частично из-за отсутствия ясных решений в Вене. Катастрофа вызвала в столице жаркие дебаты, которые неизбежно сопровождались глубокими переменами во внешнеполитических связях страны. Внешне дебаты велись вокруг поддержки Штадионом идеи вооруженного вмешательства в северную войну и предложения эрцгерцога Карла сохранять полный нейтралитет. По сути же дебаты выражали противоречия между сторонниками ориентации на Францию и сторонниками ориентации на Россию, которые в то время вызывали смутную тревогу. Выступая за вооруженное вмешательство, Штадион в действительности собирался помочь двум восточным державам освободить Германию. С другой стороны, Карл, командующий армией и председатель Военного совета двора, опасался русской агрессии на Балканах. По его мнению, три восточные державы в любом случае не могли бы сотрудничать в Германии достаточно долго, даже если бы добились победы над Наполеоном.

Со времени роспуска рейха Карл стал, как и большинство других генералов, «австрийцем до мозга костей», если воспользоваться популярным тогда выражением. Пресечение связей с рейхом освободило генерала от многих обязательств, правда, и от набора рекрутов для австрийской армии. Карл не принадлежал к франкофилам, но он считал, что постоянная угроза исходит от России, в то время как французское преобладание носит временный характер и обречено на исчезновение после смерти Бонапарта. Между тем наилучшей политикой Австрии была экономия ресурсов и реформа армии, чтобы выждать время для выступления в качестве преобладающей силы, независимо от других держав. Карл считал бессмысленным оспаривать господство Бонапарта прежде, чем Австрия не будет уверена, что именно она, а не северные державы будет определять восстановление Германии.

Сомнения Карла на этот счет вскоре подтвердились. В апреле 1807 года Россия и Пруссия подписали конвенцию, в которой провозглашались их военные цели. Подчеркивая, что восстановление рейха было бы «опасной ошибкой», они декларировали свое намерение создать «конституционную федерацию» государств под руководством Австрии и Пруссии, каждая из которых будет действовать «в рамках ограничений, установленных соглашением». Это означало раздел Германии между Пруссией и Австрией. То, что Хаугвиц пытался добиться при помощи Франции, новый министр иностранных дел Харденберг рассчитывал получить, опираясь на Россию. С этого времени антипрусские настроения в Вене приобрели двойственный характер. Это была традиционная антипатия к Пруссии как к сопернику в Германии, а также настороженность к этой стране как инструменту русского влияния в Германии.

По этой причине программа Бартенштайна только укрепляла решимость Австрии оставаться нейтральной и таким образом проложила путь к победе Наполеона при Фридланде и последующему Тильзитскому миру. Вместо приобретения гегемонии в Северной Германии Пруссия превратилась во второразрядное государство со 42-тысячной армией, равной по численности баварской. Ее территория к западу от Эльбы стала оплотом совершенно нового государства, королевства Вестфалии, в котором правил брат Наполеона Жером, в то время как ее польские земли, включая Западную Пруссию, отошли к Великому герцогству Варшавскому, присоединившемуся к Рейнскому союзу через родственные связи с королем Саксонии. Снова возродилось Польское государство, представлявшее постоянную угрозу участникам раздела Польши как в военном отношении, так и в смысле взрывного характера польского национализма. По другим статьям Тильзитского мира Данциг превращался в свободный город, содержавший за свой счет французский гарнизон. Пруссия была принуждена терпеть иностранную оккупацию до тех пор, пока не выплатит контрибуцию в 120 миллионов франков. Для Гогенцоллернов это был действительно катастрофический мир. Он мог быть еще хуже, если бы Наполеон не пожелал сделать несколько уступок «в пику его величеству, императору всех русских» – издевательская фраза, на включении которой в текст договора настоял Наполеон.

Россия не понесла таких потерь. Территориально она даже выиграла, аннексировав пограничный польский район Белостока. В некоторых отношениях Александр даже сравнялся с Наполеоном в могуществе. Два императора заключили пакт о взаимопомощи в борьбе против третьих стран. И если Александр подключился к войне против Англии до принятия последней французских условий, то Наполеон согласился поддержать русские претензии в отношении Турции. В сущности же Россия потерпела поражение стратегического характера. Оно состояло в сокращении влияния России за пределами ее границ. Санкт-Петербург был вынужден признать Великое герцогство Варшавское, уйти с побережья Далмации и из Придунайских провинций на Балканах, признать Рейнский союз и все последующие добавления к нему. Если русское влияние и ощущалось где-либо в Германии, то главным образом в герцогствах Ольденбургском, Мекленбург-Штрелиц и Мекленбург-Шверин, традиционно связанных с Россией династическими узами. Теперь даже они были вынуждены отдать свои порты под контроль французов, а годом позже присоединиться к Рейнскому союзу.

Тильзитский мир вновь продемонстрировал противоречия между центральными и фланговыми державами. Уйдя из Центральной Европы, Россия, казалось, была застрахована от внешнего вторжения. Поэтому она сохраняла возможность ограничить гегемонию Бонапарта, даже если он и находился теперь в более благоприятных условиях, чем во время действия Имперского эдикта. С другой стороны, Австрия и Пруссия были изолированы. Линия обороны по Висле и Тюрингским лесам, которую год назад Меттерних рекомендовал удерживать любой ценой, была взломана. Правый фланг Австрии оказался абсолютно беззащитным. Вена стала уязвимой для ударов с востока через Дунайскую долину и с юга – через Моравские Ворота. «Рейнский союз охватывает нас с двух сторон. Любая война с Францией сразу началась бы у наших границ по рекам Инн и Величка». Такова была оценка Меттернихом Тильзитского мира, когда вести о нем дошли до Парижа в конце июля 1807 года.

Через год он все еще размышлял над затруднительным положением, в которое попала Австрия. «Наше положение отличается от того, в которое мы попали перед последней войной с Пруссией. Мы больше не располагаем возможностью принять предварительные меры, которые прежде предшествовали началу военной кампании. У Наполеона нет необходимости готовиться к войне. Он держит перед нами на наших флангах и в нашем тылу войска численностью в 200 тысяч солдат. Ему не нужно перебираться через Рейн с войсками, чтобы напасть на нас. Он может войти в Галицию, прежде чем мы узнаем о начале войны…» «Прежде чем мы узнаем» – в этом была суть проблемы. В силу ограничений, обусловленных той эпохой, своевременное предупреждение о войне можно было получить только при наличии буферных государств на границах. Державой, подпадавшей под определение «великая», была та, которая могла вести войну на иностранной территории. До Аустерлица под такое определение подпадала и Австрия. Теперь же у нее не было буферных территорий, за исключением турецких владений к югу. Австрийцев угнетало унизительное ощущение того, что их страна сама стала буферной территорией.

Глава 3

Война за восстановление Рейха

Триумфальное возвращение Наполеона из Тильзита имело для Меттерниха то преимущество, что он смог заняться нормальной дипломатической деятельностью, которая была прервана продолжительным отсутствием императора в столице Франции. Главная цель миссии Меттерниха в Париже состояла в обеспечении австрийских прав по Прессбургскому договору и, если возможно, внесении благоприятных для Вены изменений в условия договора. С образованием Рейнского союза некоторые цели становились невыполнимыми, например сохранение имперской короны и прав на набор рекрутов в курфюршествах рейха. По поводу других претензий можно было вести переговоры – особенно по вопросам определения четкой границы по реке Исондзо в Италии, эвакуации французских войск из Браунау, города на австрийском берегу реки Инн, и, кроме того, по вопросу передачи Австрии имущества Тевтонского ордена в Мергентхайме, которое было обещано габсбургскому наследнику. Но в возбуждении, охватившем умы в связи с гибелью рейха, все будничные дела казались не важными. В отсутствие же императора Париж охватила апатия, не располагавшая к деятельности.

Но в августе 1807 года городу было не до скуки. Ничтожный Шампаньи заменил Талейрана в качестве министра иностранных дел. Меттерних возобновил свои попытки достичь соглашения, без которого нельзя было нормализовать отношения между Францией и Австрией. Браунау больше не представлял серьезной проблемы. Война с Россией закончилась, военная база к востоку от реки Инн во многом утратила свое значение, и Наполеон с готовностью эвакуировал ее. С проблемой реки Исондзо дело обстояло сложнее. Весь сентябрь Меттерних упорно добивался ее решения, трижды прерывая переговоры перед тем, как сделать уступку, уничтожившую сильный фланг Австрии на Адриатике. Особенно чувствительной была уступка военной дороги, связывавшей Итальянское королевство с Далмацией. Соглашения были включены в конвенцию, которую Меттерних подписал 10 октября в Фонтенбло почти по принуждению.

Однако вопрос о Мергентхайме не был разрешен. Прессбургский договор предусматривал, что земли Тевтонского ордена, разбросанные по Южной Германии в качестве владений ордена со столицей в Мергентхайме, должны быть переданы наследнику Габсбургов, которого назовет кайзер Франц. Кайзер назвал своего младшего брата эрцгерцога Антуана – выбор вполне естественный с учетом того, что Антуан являлся великим магистром ордена. Для удобства эрцгерцог предпочитал жить в Вене и тем самым поставил себя в положение (аналогичное положению Штадиона и Меттерниха) служителя австрийской короне с имуществом на территории Рейнского союза. Отличие же Антуана состояло в том, что он был суверенным князем и по Прессбургскому договору не был обязан присоединяться к Рейнскому союзу. Он и не желал к нему присоединяться вопреки примеру своего брата эрцгерцога Вюрцбургского, который вошел в союз с прочными позициями. Но как раз на членстве в союзе и настаивал Наполеон, который не собирался терпеть «иноземных князей на пространстве между реками Инн и Рейн». Так, во всяком случае, он сам заявлял. Однако то обстоятельство, что Бонапарт продолжал придирки даже после того, как Штадион 5 октября уполномочил Меттерниха уступить на переговорах, заставляет предположить иную цель у французского императора. Он вел старую игру, направленную на удержание под своим контролем сокращающегося числа феодальных владений, чтобы приманивать ими своих германских клиентов. Так выглядел, во всяком случае, итог развития событий, когда в 1809 году вновь разразилась война между Францией и Австрией. Протектор распорядился распустить старинный орден, не просто аннексировав его земли, но вознаградив ими тех суверенов, во владениях которых эти земли находились. Само княжество Мергентхайм отошло Вюртембергу.

Поведение Наполеона ни в коем случае нельзя сводить к проявлению дурной воли по отношению к Австрии. Судьба Мергентхайма была частью более крупной проблемы – ревизии Акта о Рейнском союзе, который он всегда рассматривал как временный документ, предваряющий подлинное урегулирование состояния дел на континенте. Давление в пользу реформ было внушительным. Пока князь-примас докучал протектору просьбами о преобразовании союза в Германскую империю современного типа на основе малых государств, французские идеологи во главе с поверенным в делах во Франкфурте Тебальдом Жаком Бахером собирались – во время возвращения Наполеона из Тильзита – отправиться в Париж с копиями проекта создания Федерального верховного суда, постоянного парламента и подлинного «главы» федерации.

Однако даже на этом этапе своей карьеры, достигшей пика во многих отношениях, Бонапарт не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы пренебречь настроениями князей, которым он торжественно обещал «полный и совершенный суверенитет» и которые своим дезертирством могли вовлечь однажды Восточную Европу в новую войну. Одно время он склонялся к ублажению Баварии, наиболее серьезного противника реформ. Бонапарт планировал отделить ее от Рейнского союза, чтобы развязать себе руки для поглощения оставшихся малых государств. Однако в конце концов он решил, что должен ублажать их всех. Поэтому до поры до времени Наполеон оставил попытки реформировать надстройку союза и сосредоточился на поддержании порядка внутри государств союза. На этой стадии сопротивление реформам было минимальным. Большинство германских монархов и министров видели в революционном праве средство консолидации своих неоднородных территорий и подавления внутренней оппозиции, особенно в аннексированных владениях. Но даже при таком подходе они сопротивлялись внешнему принуждению, считая реформы, проводимые таким образом, столь же неприемлемыми, сколь уступки, требуемые от них мятежными провинциями. Вот почему Максимилиан Иосиф, например, ярый критик политики Наполеона в вопросах укрепления Рейнского союза, ввел в Баварии конституцию раньше, чем ее бы навязал стране парламент во Франкфурте.

Частью скопированная с основного закона Вестфалии, частью вобравшая в себя ранние реформы Карла Теодора, конституция Баварии предусматривала упразднение крепостного права, свободу совести, равенство перед законом, разделение юридической и административной властей, ликвидацию податей дворянству и открытие государственных учреждений для талантливых людей всех сословий. Старые провинции заменились административными округами, были упразднены провинциальные ассамблеи, их место заняла Национальная ассамблея. Германские юристы обычно называли эту систему «фиктивным конституционализмом», так как обещания введения парламента никогда не были выполнены. Тем не менее то, что включалось в конституцию, в последующем было начертано на знамени либерализма.

В других государствах аналогичные результаты были получены средствами неприкрытого абсолютизма. Были, конечно, варианты. В Бадене Карл Фридрих действовал осторожно и с таким тактом, что даже владельцы аннексированных земель были до определенной степени умиротворены. С другой стороны, в Вюртемберге король Фридрих предпринял осуществление жесткой программы регламентации жизни. Он был единственным монархом, который осмелился посягнуть на экономическую и социальную структуру аннексированных владений, конфискуя их по ничтожнейшему поводу. Что касается владений Меттерниха и Штадиона, то он воспользовался положениями Акта о Рейнском союзе, чтобы и их конфисковать. Только в центральной и северной частях Германии, где произошли минимальные территориальные изменения и традиционный образ жизни пострадал в незначительной степени, старая феодальная иерархия сохранила свою жизнеспособность. Основным исключением был Саксе-Веймар, который принял в 1809 году централистскую с послаблениями конституцию.

Однако, несмотря на различие проблем и способов их решения, суверены Рейнского союза – по крайней мере, на уровне королей и великих герцогов – преследовали одну общую цель: укрепить власть над своими владениями, причем своими собственными методами, а не посредством французских моделей, а также защитить свой суверенитет от посягательств федеральных органов. Со своей стороны, Бонапарт, хотя и был удовлетворен промежуточными результатами реформ, думал о будущем, когда все государства союза примут фактически идентичные конституции по образцу французской под мощным давлением федеральной власти во Франкфурте.

Меттерних, видимо, не заметил этих потенциальных и реальных неувязок в Рейнском союзе. Империя Наполеона казалась ему несокрушимой силой, а успехи Бонапарта в подчинении германских князей не вызывали сомнений. Протектор как-то говорил ему: «От союза мне нужны только люди и деньги». Ради этого Наполеон позволял более сильным князьям диктовать условия слабым, и Меттерних поймал его на слове. Он сделал вывод, что Бонапарт, в свою очередь, диктовал условия сильным князьям и каждый день приносил новые подтверждения этому. Например, протектор пренебрегал федеральной конституцией, производил наборы солдат путем прямых приказов князьям или заставлял короля Баварии покрывать издержки от прохождения французских войск через баварскую территорию. Целью французов, докладывал Меттерних, было «распространение права протектора набирать солдат, взимать налоги и пошлины на все государства союза». Баварская конституция, провозглашенная 1 мая 1808 года, казалась лишь естественным продолжением династического брака 1806 года между принцессой Августой и Евгением Богарне, вице-королем Италии, а также декретов от декабря 1807 года, укрепивших связи между Баварией и Итальянским королевством. Одним из декретов брат Бонапарта Жером становился королем на берегах реки Инн и приводился в действие кодекс Наполеона у границ Австрии. «Никто, – горько заметил Меттерних, узнав о введении баварской конституции, – не осмелится назвать правителями этот сброд коронованных префектов, которые, будучи обязанными Франции самим существованием, теперь платят деньгами и кровью своих подданных за свои сомнительные привилегии». В этом высказывании нет ничего от вкрадчивой объективности профессионального дипломата. Здесь бурлит неприязнь имперского графа к губителям рейха.

Политическое образование Меттерниха сделало новый виток. Он освоил «хладнокровие» классической дипломатии только для того, чтобы обнаружить, что Наполеон вел себя по-иному. Став теперь австрийцем, он понял, что жажда личной власти может быть такой же демонической, как и революционное неистовство, против которого он направлял свой юношеский задор. «Мир и покой, – говорил он Штадиону, – не уживаются с революцией. Объявляет ли Робеспьер войну дворцам или Наполеон борется против монархических империй, тирания остается и опасность лишь разрастается». Если бы французский император действительно стремился к прочному урегулированию в Европе, он никогда бы, считал Меттерних, не создал герцогство Варшавское и не способствовал бы «исчезновению одного из знаменитых посредников».

Однако ничто не потрясло Меттерниха больше, чем вторжение французов весной 1808 года в Испанию, которое привело к свержению правящей династии Бурбонов и освобождению трона для династии Бонапартов. Оказалось, что это было правилом. Зять Наполеона Иоахим Мюрат стал герцогом Берга, братья императора заняли троны: Жозеф – в Неаполе, Луи – в Голландии, Жером – в Вестфалии. Теперь Жозеф переместился на трон в Испании, а Мюрат – в Неаполь. Нельзя упускать из виду и следующую серию браков, которая вовлекла в бонапартистскую сеть Баварию и Баден, а позднее и Вюртемберг посредством женитьбы Жерома на дочери короля Фридриха Екатерине. Сами Габсбурги никогда так бессовестно не манипулировали провинциями и не прибегали к брачным аферам. Меттерних, убежденный в том, что Наполеон решил подкрепить свое господство в Европе утверждением на старых тронах членов своей семьи и созданием для них новых тронов, пришел к выводу: теперь очередь Габсбургов. Их империя будет расчленена, провинции, вероятно, поделены между маршалами Наполеона. Война неизбежна.

Угроза трону Габсбургов была постоянной темой переписки Меттерниха и Штадиона, причем Штадион в своих представлениях кайзеру Францу неизменно изображал ситуацию под этим углом зрения. Он, например, заявлял, что «трудно усмотреть государственный интерес в политике, которая в известных обстоятельствах побудила французского императора свергать власть, уже вполне лояльную ему». Правда, к таким заявлениям следует относиться осторожно. В обращении к своему кайзеру вполне естественно подчеркивать озабоченность интересами династии, в связи с чем предыдущей осенью Штадион уже требовал от Меттерниха, чтобы тот составлял свои донесения двору именно в этом духе. «Я хочу, – указывал он тогда, – чтобы ваши донесения держали нас настороже». Реальной же опасностью оставалось присутствие французских войск в Польше и Рейнском союзе.

На практике Меттерних достаточно четко разобрался в государственных интересах Наполеона. В начале января 1808 года он услышал из уст самого французского императора кое-что из его планов относительно Леванта. Не было тайной и то, что Наполеон хотел овладеть Гибралтаром, с тем чтобы обезопасить свой тыл перед вторжением в Турцию. Нападение на Порту само по себе представляло серьезную угрозу для Австрии. Это было чревато для нее потерей последнего буферного государства и вовлечением в войну с Россией. Возникала опасность продвижения французской армии дальше по течению Дуная. Меттерних видел выход из положения в союзе с Россией и в войне с Францией вне связи с испанским вопросом. «Опасность велика, и она неминуема, – считал он. – Падение последнего трона Бурбонов не обязательно свидетельствует о ее возрастании. Это обернется огромной пользой, если возбудит повсеместно чувства негодования и убежденность, особенно среди нас, австрийцев, что мир с Наполеоном невозможен…»

Теперь Меттерних стал доверенным лицом партии войны в Вене. В соответствии с инструкциями Штадиона он стремился использовать малейший повод для ускорения подготовки Австрии к войне. Неожиданное сопротивление испанцев, доказывал Меттерних, отвлекало силы Наполеона от Германии и показывало пример, которому должны последовать австрийцы. Возможно, испанские партизаны не продержатся долго, но их борьба свидетельствует о том, что «в условиях кризиса любое правительство может всегда найти в поддержке народа огромные ресурсы. Оно должно воодушевлять людей на сопротивление и опираться на него…». Одним способом мобилизации масс была, с одной стороны, мощная пропагандистская кампания с целью распространения «правды», с другой стороны – цензура на «лживую информацию». Исходя из примера Франции Меттерних доказывал, что «общественное мнение наиболее влиятельное из всех средств. Подобно религии, оно проникает во все укромные уголки, туда, где административные средства бессильны». С этим убеждением он занялся организацией народного сопротивления, которое Штадион, эрцгерцог Йохан и Антуан фон Балдаччи готовили в Вене не менее усердно, чем Штейн, Гнайзенау и Шарнхорст в Берлине.

Ключевую проблему представляла оборона Австрии, реформирование которой горячо обсуждалось еще со времени Аустерлица. Потеря по Прессбургскому договору важных провинций, утрата прав на набор рекрутов в Германии в связи с образованием Рейнского союза и дипломатическая изоляция Австрии порождали новые проблемы, ждущие радикальных решений. 12 мая кайзер постановил придать каждому немецкому пехотному полку два резервных батальона. Через две недели он назначил эрцгерцога Йохана председателем комиссии по формированию отдельно от регулярной армии частей ландвера на основе всеобщей воинской повинности. Все мужчины в возрасте от 18 до 45 лет, не занятые на другой работе, призывались на действительную воинскую службу, лица в возрасте от 45 до 50 лет призывались на службу во вспомогательные подразделения. Вскоре под герб двухглавого орла устремились рекруты, а будущей весной было решено определить час принятия решения о войне. До этого времени не представлялось возможным довести численность армии до планировавшегося максимума в 400 тысяч человек. Как настойчиво доказывал министр финансов граф Иосиф Одонел, казна не выдержит напряжения. Такова была цена массовой армии, цена народной войны. Когда Наполеон пожаловался, что Австрия проводит чрезмерные военные приготовления, в то время как он держит всего лишь 200 тысяч солдат в Германии и Польше, Меттерних, к восторгу дипломатов, собравшихся на аудиенцию в Сен-Клу, ответил без тени волнения: «Не сомневайтесь, сир, что если вы ведете учет численности наших солдат, то мы тоже подсчитываем количество ваших».

Но пока Меттерних набирал очки своим остроумием в Париже, Штадион проигрывал в дипломатических битвах в Санкт-Петербурге и Берлине. Царь Александр предпочитал пока скорее эксплуатировать дружбу с Бонапартом, чем извлекать выгоды из его неудач в Испании. Царь решил, что безопаснее укрепить свои фланговые позиции в Финляндии и дунайских княжествах, чем идти на риск преждевременной войны с императором Запада. Поэтому он не только принял приглашение Наполеона участвовать в конференции в Эрфурте, но также предостерег Штадиона против провоцирования войны и отговаривал от участия в ней Фридриха Вильгельма. Гораздо более Наполеона он способствовал отставке в ноябре барона Штейна, уклонению Пруссии от войны за национальное освобождение, которой посвятили свои жизни Штейн и Штадион.

Эрфуртская конференция, проходившая в октябре 1808 года, представляла собой еще один блестящий дипломатический спектакль, в котором не участвовал Меттерних. Причиной этого было на сей раз стремление Наполеона более резко обозначить контраст между изоляцией Австрии и собственным всемогуществом. Самое большее, что позволил Бонапарт, было разрешение присутствовать на конференции в качестве наблюдателя барону Винсенту, далеко не знатному австрийцу, участие которого в работе форума казалось тем более малозначащим, что на него прибыли такие выдающиеся личности, как поэты Виланд и великий Гете, входивший в свиту Карла Августа Саксе-Веймарского. Роль же Меттерниха была ограничена частными беседами с Талейраном в Париже перед открытием конференции. Талейран не был согласен с курсом Наполеона. Он приватно просил Меттерниха передать в Вену предложение кайзеру Францу предстать в величественной позе в Эрфурте с заявлением, что он готов бросить на «весы справедливости» 400-тысячную армию. Тогда кайзер смог бы морально разоружить Наполеона и Александра, а следовательно, сохранить мир. Штадион отнесся к этой идее безучастно, опасаясь, что появление Франца в Эрфурте без приглашения будет воспринято как прибытие на форум еще одного из вассалов Наполеона.

Внешне конференция представала как блистательный успех, вершина дипломатических достижений Наполеона. Прогуливаясь верхом на лошадях на публике в Веймаре с Наполеоном, Александр вел себя так, как ожидалось от него в запуганной Европе. Германские суверены возносили похвалы протектору без всякой меры. Все считали, что Австрия теперь настолько загнана в угол, что мир на континенте обеспечен. За месяц до конференции Наполеон омрачил ситуацию, потребовав мобилизации армии Рейнского союза. А теперь он разогнал тучи, приказав, чтобы войска вернулись в казармы. За кулисами дело, однако, обстояло иначе. Князья Рейнского союза, осознав свое значение для Бонапарта на данный момент, более решительно, нежели прежде, отвергли его рекомендации по реформированию союза. В результате Наполеон не только отказался от реформ, но даже удовлетворил встречные требования князей по распределению земель, не попавших под их контроль после последней войны. А ведь французский император придерживал эти земли, чтобы иметь рычаг влияния на князей, неохотно проводивших реформы.

Александр тоже стал неуступчивым. Наполеон рассчитывал на совместный франко-русский ультиматум с требованиями разоружения Австрии, признания законности бонапартистских королевств в Испании и Сицилии, а также объявлением войны Англии. Царь не пошел на это, согласившись лишь поддержать Францию, если разразится война. Фактически он пошел вразрез с линией Бонапарта, заверив Винсента, что военные приготовления Австрии не вызывают беспокойства в России. У Винсента и Талейрана возникло впечатление, что в любом случае поддержка Александром Франции будет носить чисто номинальный характер. «Мне ясно одно, – сообщал в Вену Меттерних после свидания с коварным Талейраном, – итоги конференции в Эрфурте совершенно не соответствуют ее целям».

Через месяц после окончания конференции в Эрфурте события все еще развивались в благоприятном для Австрии направлении. Меттерних часто встречался с Талейраном и министром полиции Фуше, которые стремились к миру и стабильности так же, как и французский посол в Санкт-Петербурге Арман Коленкур. Меттерних находился под сильным впечатлением этих событий. Он считал, что Наполеона поддерживали только армейское ядро и незначительное число военных подрядчиков. Франция, утверждал Меттерних, «напоминает кратер разрушительного вулкана». К таким бодрым оценкам отнесся скептически даже Штадион. Он сделал выговор своему послу за чрезмерное доверие к информации Талейрана. Одно дело – платить мерзавцу за информацию, и совсем другое – верить всему, что тот сообщает. В Париже – как однажды в Майнце в студенческие дни – Клеменс Меттерних поддался влиянию ближайшего окружения.

Однако большая дальновидность не удержала Штадиона от использования доводов Меттерниха в Вене, где все еще нужно было убеждать кайзера и эрцгерцога Карла в правильности внешней политики. С этой целью, собственно, Штадион и вызвал Меттерниха в Вену для консультаций. Посла обрадовала как возможность отлучиться из Парижа в период временного затишья, связанного с отъездом Наполеона в Испанию, так и шанс повлиять на политику Австрии. Некоторое время Меттерних был основным доверенным лицом Штадиона, теперь же он становился чуть ли не заместителем министра иностранных дел.

В Вене, куда Меттерних прибыл в начале декабря, он представил три меморандума, подытожив свои наблюдения. В первом документе развивался тезис посла о том, что Наполеон утратил поддержку французского народа. Во втором меморандуме доказывалось, что из практических соображений Россия останется нейтральной, с добавлением, что «полное бездействие России по отношению к нам… более выгодно, чем бестолковая и малозначимая помощь… и день, когда нейтралитет России обозначится совершенно определенно, будет днем нашей победы». В третьем меморандуме содержался анализ боеготовности вооруженных сил Наполеона. Меттерних пришел к оптимистичному выводу, что Франция в случае войны способна выставить против Австрии не более 206 тысяч солдат, из которых 99 тысяч составляют солдаты сомнительной надежности из стран-союзников, 78 тысяч из государств Рейнского союза и 21 тысячу – из герцогства Варшавского. В целом численность вооруженных сил Рейнского союза составляла 118 500 человек, напоминал Меттерних, но воинские контингенты из Берга, Вестфалии и ряда небольших государств уже заняты в военной кампании в Испании и поэтому должны быть сброшены со счета. Выходило, таким образом, что Австрия с помощью союзников или без них обладала, как минимум, численным равенством с противником. Вот почему «мы должны, – по словам Меттерниха, – искать средства спасения в опоре на собственные силы».

К этим доводам Штадион прибавил собственную непоколебимую веру в идеологическую несовместимость между Францией и Австрией, а также тщательно сформулированную доктрину, рассчитанную на то, чтобы произвести сильное впечатление на кайзера и даже на Карла. Предпосылка, что войны невозможно избежать, способствовала тому, что в мятущейся душе Карла сомнения были побеждены. Он справился только о дате начала войны. 10 декабря Штадион изложил контуры своего курса: предполагалось отложить дипломатические переговоры в Париже и Санкт-Петербурге до марта, а затем и вовсе их прекратить. Между 15-м и 20 декабря Карл и Одонел урегулировали свои разногласия относительно выплаты жалованья войскам. 23 декабря Меттерних получил инструкции от кайзера. Послу надлежало заверить Наполеона в том, что Австрия все еще стремится к миру, но готова также к войне – этой линии он должен был держаться некоторое время. Позднее послу укажут, когда нужно будет занять более жесткую позицию. Если Наполеон хочет войны, он ее получит, если нет, Австрия сама навяжет ему войну. Если когда-либо и существовал план агрессивной войны, то это был как раз тот случай. Но разве можно было отрицать, что такая война имела все моральные основания? По возвращении в Париж Меттерних обосновывал это следующим образом: Австрию «нельзя порицать за то, что она не сдается, не дает связать себя по рукам и ногам, стремится обезопасить себя от первого удара». В беседе с русским послом Румянцевым он снова подчеркивает: «Войны проистекают не от первого выстрела… войне с оружием предшествует моральная война».

Однако если мотивировка войны состояла в самозащите, то ее цели были более амбициозны. Они заключались в изгнании французов из Центральной Европы. По этому вопросу разногласий практически не было. Даже сомнения Карла касались главным образом соображений, что произойдет, когда австрийская армия выйдет на берега Рейна. «Золотой середины» не существовало. Франция, простиравшаяся до рек Инн и Висла, господствовала на континенте, Австрия была лишена свободы действий. В союзе с Россией она могла бы некоторое время с большим трудом поддерживать баланс сил. В союзе с Францией она способствовала бы миру в Европе, основанному на преобладании одной державы. Однако в любом случае Вена оставалась младшим партнером, используемым в интересах более сильного союзника. В создавшейся обстановке, однако, Австрия стояла не перед этим выбором, а перед альянсом фланговых держав против центра, что, как доказывал Меттерних Румянцеву, представляет угрозу миру в Европе, поскольку «исходя из элементарной предосторожности эти промежуточные государства не могут не испытывать беспокойства. Мир и беспокойство – совершенно несовместимые понятия». Только с установлением независимого центра Австрия могла бы успокоиться, а Европа жить в мире.

Подтекст высказываний Меттерниха в разговоре с Румянцевым состоял в том, что цель Австрии – восстановление равновесия сил в Европе. Однако это была не вся правда. Военные приготовления Вены все более приобретали характер кампании мести суверенам Рейнского союза. Впрочем, они и не могли быть другими. Прошло всего лишь три года со времени заключения Прессбургского мира, два с половиной года со дня основания Рейнского союза и менее чем год после принятия конституции Баварии. Психологически пока еще было трудно признать незыблемость нового социального и политического устройства в Германии.

Жажда мести выглядела естественной с учетом того, что к Меттернихам и Штадионам (Филиппу и его брату Фридриху), состоявшим на австрийской службе, все больше присоединялись беглецы из наполеоновской Европы. Некоторые из них укрывались в Австрии уже давно – например, Матиас фон Фасбиндер, жертва французской оккупации Трира, или Антуан фон Балдаччи, корсиканец по происхождению, германский националист, ставший тем не менее доверенным лицом кайзеров, начиная от Иосифа II. Но наплыв беженцев после Имперского эдикта и аннексий 1806 года был совершенно новым явлением. Вновь прибывшие обнаружили в Филиппе Штадионе ревностного сторонника предоставления им постов на государственной службе. Два армейских офицера, Штутерхайм (приятель Меттерниха по Берлину) и барон Август фон Штайгентеш, начинали свою карьеру на службе в Саксонии, в то время как третий офицер, граф Людвиг Георг фон Вальмоден, зять барона Штейна, был беглецом из Ганновера. Еще один офицер, граф Максимилиан фон Мельвельдт из Вестфалии, с 1808 года служил в качестве посла в России. Барон Андреас Мериан фон Фальках, поверенный в делах Австрии в Карлсруэ, и барон Йохан Филипп фон Вессенберг, посланник в Касселе, а затем в Берлине, происходили из Брейсгау на Верхнем Рейне. Барон Генрих фон Круминен, шваб, представлял Австрию в Штутгарте, а барон Иосиф фон Буол-Шауенштайн, тиролец, был австрийским поверенным в делах в Дрездене. Тирольцами были также граф Антуан фон Тун и барон Иосиф фон Хормайр, служивший в качестве дворцового секретаря.

Все эти немецкие аристократы были сравнительно молодыми. Все они имели основания ненавидеть бонапартизм. Эти люди заново открыли страну, научились видеть в соотечественниках-немцах воплощение добродетели и достоинства, хотя прежде они видели в них всего лишь неграмотных крестьян, неотесанных ремесленников и представителей низших слоев общества. Подобно своему австрийскому современнику эрцгерцогу Йохану, изгнанники увлекались Генрихом фон Клейстом, Максимилианом фон Шенкендорфом, Эрнстом Морицем Арндтом и другими поэтами-патриотами того времени. В романтизме они черпали доводы для критики рациональных нововведений суверенов Рейнского союза и восхваления преемственности с прошлым. Они приветствовали эмигрантов из прусской военной среды, Отто Рюле фон Лилинштерна, Эрнста фон Фуля, генерала Фридриха фон Вестфалена и, наконец, знаменитого барона Штейна, который обращался к ним всем, когда говорил, что «заботливое обращение с несчастными германскими князьями продиктовано как интересами справедливости, так и разумной политики… и что в такой необычной войне, как эта, успеха можно добиться только посредством необычных мер».

Штадион с этим полностью соглашался. В начале сентября 1808 года он объяснял кайзеру, что общенациональная война необходима не только для Австрии, но также для народов Германии и других стран, завоеванных французскими узурпаторами». В соответствии с такими настроениями разрабатывались планы мятежей в Тироле, электоральном Гессе, в Брунсвике и Ганновере. Смещенный герцог Брунсвика с резиденцией в Силезии и выборщик Гессе, бежавший в Прагу с богатством, которое было накоплено за годы торговли солдатами-наемниками, обеспечили пункты сбора войск. Ожидалось, что Англия поможет деньгами и высадит экспедиционные войска с моря, Фридрих Штадион на случай вступления австрийской армии организовал свободную систему набора рекрутов, австрийские консульства в Ульме, Нюрнберге и Аугсбурге тайком занимались составлением списков добровольцев. Тироль, в частности, созрел для восстания, агент эрцгерцога Йохана барон Хомайр без труда вербовал рекрутов, во главе которых встал хозяин гостиницы в Инсбруке Андреас Хофер. На встрече этой тройки вскоре после возвращения Меттерниха в Париж были окончательно утверждены планы восстания, а его дата назначена на 12 марта.

Планы военной кампании базировались на двух предпосылках: во-первых, на активном участии Пруссии, которая неожиданно определила свою позицию на основе четких гарантий, данных в январе специальным эмиссаром Берлина, во-вторых, на нейтралитете России, который, судя по заверениям Меттерниха на Венской конференции, был обеспечен и который месяц спустя он оценивал как «ясный и математически выверенный». Чтобы убедиться в верности этих оценок, Штадион направил в феврале в Санкт-Петербург князя Карла Шварценберга, а в Берлин – барона Вессенберга. Россия, сообщил царь Шварценбергу, готова гарантировать неприкосновенность границ Австрии, дав аналогичные гарантии Наполеону, однако Александр просил австрийцев не предпринимать агрессии, ибо в этом случае он был связан обязательством выступить на стороне Франции. Единственная оговорка, которую царь сделал, заключалась в заверении, что даже если бы ему пришлось объявить войну, то и в этом случае он, по сообщению Шварценберга, сделал бы все, что было «в человеческих силах, чтобы воздержаться от войны с нами». Царь собирался действовать весьма медленно и избегать столкновений с австрийскими войсками. В Вене подобные гарантии сочли достаточными и миссия Шварценберга в Санкт-Петербурге была расценена как успех. Однако на Берлин позиция Александра произвела обратное впечатление. Незадолго до переговоров со Шварценбергом царь в том же духе давал заверения Фридриху Вильгельму, который воспринял их как серьезное предупреждение. Возвратившись в Кенигсберг, прусский король объявил свое решение. «Без поддержки России я не могу участвовать в войне», – заявил он обескураженному Вессенбергу, который теперь полагал, что только прямое обращение к народу спасет положение.

Несмотря на просчеты в своих планах, Штадион, уверенный в том, что лучшего времени не будет, решил не отказываться от войны и вести ее по собственному сценарию. Массовая армия, полная энергии и уверенности в справедливости своего дела, казалась прекрасной компенсацией отсутствия союзников. Она была поставлена во главу угла политики, она должна была или начать в ближайшее время войну, или подвергнуться роспуску из-за недостатка денег. Смелость и решительность в политике Штадиона граничили теперь с упрямством и фанатизмом. Так, он оставил без внимания предложение царя заключить соглашение о гарантиях, не придал значения и прозрачному намеку, что Россия могла бы оставаться совершенно нейтральной, если бы Австрия воздержалась от агрессии, – он даже не озаботился поисками предлога для войны. Когда австрийские войска форсировали 10 апреля Инн, ничего оригинального в оправдание войны уже нельзя было сказать. Манифест Карла, написанный Фридрихом Штадионом, не содержал каких-либо конкретных обвинений в адрес Франции. Он провозглашал только, что «мы сражаемся за укрепление независимости австрийской монархии, за восстановление независимости и национального достоинства Германии». Аналогичным образом более обстоятельное заявление, написанное Генцем и опубликованное через две недели, хотя и было блестяще аргументировано, но скорее представляло собой перечень давних обид в отношении Наполеона, чем убедительное доказательство враждебных намерений со стороны Франции.

Два возражения были выдвинуты против опрометчивой ставки на войну, но ни одно из них не прозвучало из уст Меттерниха. Одним из возражавших был эрцгерцог Карл, который сомневался в успехе мятежей, в том, что Россия заслуживает доверия, что Пруссия изменит свой политический курс, а также в том, что можно добиться победы, если она этого не сделает. Другое возражение исходило от Генца. В длинном меморандуме, составленном осенью 1808 года, он возражал против любой попытки возродить старый рейх. («Задумайтесь над вопросом: что должны делать в нынешних обстоятельствах Габсбурги, чтобы освободить Германию от иноземной власти?») Вместо этого, полагал он, следует убедить князей, что Австрия не намерена ни восстанавливать рейх, ни производить какие-либо изменения в сложившемся в Германии статус-кво. То, что Генц предлагал, не было просто пропагандой. Будучи на австрийской службе, он, чуть ли не единственный, вполне ответственно планировал послевоенное устройство Германии. Генц включил в свой меморандум проект конституции Германии, предусматривавший оборонительный союз суверенных государств, которые объединились бы на равноправной основе и действовали бы на основе решений большинства.

Документ получил заслуженную известность как предтеча Акта о Германском союзе 1815 года и, возможно, как стимул поведения Меттерниха во время войны 1813 года. Его же первоначальное значение – как руководства для австрийской стратегии в 1809 году – осталось незамеченным. В документе был опущен ненавистный устав Рейнского союза, регулировавший права аннексированных государств. Его место заняла четкая гарантия невмешательства во внутренние дела членов союза. В отличие от Бонапарта, который был протектором Рейнского союза, Австрии в новом союзе отводилась роль его участницы и партнерши, «первой среди равных». В то время как армии союза воевали в Испании и вооружались в Германии, Австрия гарантировала в пунктах о принятии решений большинством и о нераспространении юрисдикции союза на территории своих членов, выходящих за пределы объединения, что она не станет вовлекать своих партнеров в чуждые им войны. Короче говоря, во всех вопросах, кроме обороны, Австрия действовала бы в строгом соответствии с уважением принципов нейтралитета третьей Германии и невмешательства в ее внутренние дела. Неизвестно, стремился ли Генц в обхаживании германских государств целенаправленно переиграть Александра, равно как и Наполеона. Важно, однако, что этот ранний призыв к мягкому обращению с германскими государствами сопровождался крайней осторожностью в отношении восточной державы. «Бездействие России, – увещевал Генц, – не просто безразлично, но желательно для нас. Прямая помощь от этой державы нанесла бы ущерб доверию, которое Австрия стремится завоевать в Германии больше всего… она открыла бы путь опасным претензиям». Таким образом, Генц соглашался с Меттернихом, но не с Карлом, во мнении, что Россия в данный момент не представляла большой опасности.

Интересно то, что Генц, выходец из Пруссии, не был аннексированным аристократом. В противовес его здравомыслию рейхсграф Клеменс Меттерних срывался на крик в призывах к войне, поскольку он воспринял всерьез совет Талейрана, данный Австрии, – напасть на Францию раньше, чем завершится война в Испании. Какой бы довод ни использовала слабая Австрия для оправдания дружественных отношений с всемогущей Францией, сильная Австрия не могла выносить угрозу Бонапарта династии Габсбургов. Если бы австрийская монархия снова проиграла, Богемия превратилась бы в «государство-данника – как Бавария», Австрия получила бы в губернаторы французского маршала, а Венгрия, возможно, не сохранилась бы «объединенной, как отдельное государственное образование». Но Австрия не должна была проиграть. По сравнению с 1805 годом Франция выглядела слабее в моральном и финансовом отношении, Австрия же гораздо сильнее. Вместо следования «советам кабинета (то есть России), который доказал, что не способен управлять, мы теперь вправе думать сами». Не на слабых армиях, а на слабом руководстве лежала вина за прежние поражения. Теперь мы стоим перед «необходимостью вести войну и диктовать мир, как он (противник) это делает». Поэтому «давайте сражаться с врагом его же оружием, давайте отправим в этой игре шары на его половину». Предпринимая наступление до первого пушечного выстрела противника, не связывая свои цели локальными успехами, «давайте извлечем выгоду из нашей силы и не будем забывать о том, что 1809 год – последний год старой и первый год новой эры».

Эти слова звучат весьма воинственно. Даже если принять во внимание, что они произносились в пропагандистских целях, ибо Меттерних понимал значение пропаганды, что они произносились потому, что Штадион ожидал от его депеш пристрастия, нет оснований сомневаться в искренности Меттерниха. Своей убежденностью в том, что прошлые поражения обусловила ошибочная стратегия и что правильные методы ведения войны – методы самого Наполеона – обеспечат победу, он разделял взгляды братьев Штадион, эрцгерцога Йохана, Гнайзенау, Шорнхорстов и Бойенсов в Пруссии и прежде всего Штейна. Разделял ли он также их взгляды на германскую проблему? Это вопрос чрезвычайной важности, поскольку от ответа на него зависело отношение Меттерниха к героям войны за освобождение через четыре года. К сожалению, на этот вопрос нельзя ответить определенно: слишком мало фактов. Депеши из посольства в Париже в первые месяцы 1809 года не содержат ни одного важного разговора с представителями правивших дворов государств Рейнского союза, кроме того, что Меттернихом предпринимались попытки привлечь их на сторону Австрии. Ввиду свободы действий, которой Меттерних пользовался на своем посту, и близости к Штадиону, молчание по этому поводу может означать лишь то, что он считал дезертирство участников Рейнского союза из лагеря Наполеона невозможным, вероятно, даже нежелательным. Не то чтобы он недооценивал силу германских воинских контингентов. Он постоянно давал достоверную информацию об их численности и перемещениях. Содержание его венского меморандума от декабря 1808 года в целом соответствовало оценкам Дворцового военного совета, что придает ему особую важность. Исходя из этого факта можно сделать по крайней мере вывод о том, что Меттерних, подобно Штадиону, считал само собой разумеющимся участие в войне войск Рейнского союза на стороне Наполеона и не предпринимал попыток изменить ситуацию.

С другой стороны, нет никаких свидетельств о повстанческом движении в Германии и указаний на то, как Меттерних оценивал перспективы успешного восстания или формирования корпусов свободы на территории Германии. Ближайший намек на это заключается в замечании Талейрана, которое Меттерних с удовольствием цитирует: «Вся Германия поддержит вас». Под Германией Талейран подразумевал народ страны, но отнюдь не князей. Сам Меттерних высказался в аналогичном духе, когда началась война. По его словам, в отличие от обстановки 1805 года, «делами Австрии занят теперь весь народ вплоть до берегов Рейна». На основании этих случайных замечаний трудно прийти к определенному выводу. Проавстрийское общественное мнение заслуживает упоминания даже тогда, когда оно не способно сделать ничего большего, кроме как компенсировать эффективность действий противника, которой Меттерних, видимо, опасался больше всего. Когда до него доходили «правдивые или ложные слухи» о «народных восстаниях» в Северной Германии, он, вероятно, воспринимал эти события как стихийные или случайные, которые заслуживали внимания лишь потому, что мешали членам его семьи вернуться в Вену.

Но возможно, мы слишком строги в требованиях документального подтверждения своих версий. Диппочта между Веной и Парижем была неподходящим средством для обсуждения чувствительных проблем, выходивших за пределы компетенции Меттерниха. Все другие факты слишком явно свидетельствуют о его горячей поддержке программы Штадиона, чтобы оставлять сомнения в их единомыслии по основным проблемам. Несомненно, деятель, который так красноречиво выступал за мобилизацию внутренних резервов Австрии для ведения народной войны, не стал бы стесняться в средствах для поощрения революционного движения в Германии. Если он явно не поддерживал там заговоры, то и не осуждал их. Его послевоенные выпады были направлены не против Штадиона, но против скептически настроенного эрцгерцога Карла, который, в свою очередь, помещал Меттерниха в один ряд с братьями Штадион как главными виновниками несчастий Австрии. В австрийской внешней политике, сокрушался Карл позднее, господствовали деятели, пострадавшие от Наполеона, которые «сочувствовали жертвам его политики даже на иноземной территории». Они цеплялись за «предвзятые мнения, избегали серьезных дискуссий и вместо разумных доводов пользовались остротами и разными трюками…». В общем, было бы справедливо сделать вывод, что Меттерних, хотя, возможно, и отличался меньшим доктринерством и сентиментальностью, чем другие германские беженцы, все же был одним из них, рейхсграфом, одержимым лихорадкой освобождения Германии.

В связи с тесными связями Меттерниха с общенародным подъемом в Австрии в 1809 году крайне важно установить истинную природу этого подъема. Некоторые историки усматривали в военной программе Австрии революционный крестовый поход под знаменем подлинных национальных и либеральных идеалов. Этот вывод подкреплялся радикальной риторикой руководителей военной кампании – восхвалением свободы, обещаниями восстановления и реформирования государственных ассамблей, экстравагантными апелляциями к народным «добродетелям», поддержкой заговорщиков в Германии. В дальнейшем следует признать само собой разумеющимся, что аристократы-изгнанники, собравшиеся вокруг Штадиона, принадлежали к гораздо более просвещенной и энергичной когорте людей, чем их отцы, старшие братья и кузены, которые сосредоточились с мрачной решимостью на возвращении своих поместий и не нашли ничего лучшего в 1814 году, когда настало время их торжества, как предложить реставрацию их прежнего положения с буквально расписанными своими правами, в частностях и в целом.

Любая реставрация, однако, является реформой, по крайней мере в той степени, в какой она стремится ликвидировать причины первоначальной катастрофы. Но способны ли были на реформы люди, рисковавшие имуществом и самим образом жизни, не имевшие возможности выполнить взятые на себя обязательства, остается весьма проблематичным. Главное – отсутствовало согласие по вопросу о том, что представляет собой нация. Фридрих Штадион, Штейн и эрцгерцог Йохан смутно представляли себе германскую нацию как совокупность людей, объединенных общей культурой. Однако большинство других деятелей, включая Филиппа Штадиона и Меттерниха, усматривали в ней народ, который, как и в других государствах, противопоставлен власти. Для них так называемый национализм существовал в реальности в виде провинциального патриотизма, выработанного неприятием централистской и бюрократической практики бонапартизма, или в виде острой ностальгии по старому рейху, тоски по учреждениям, неожиданно приобретшим романтический ореол, после того как они перестали существовать. Например, из Хормайра и Андреаса Хофера вряд ли могло получиться что-либо иное, кроме стойких борцов за автономию Тироля – этаких Вильгельмов Теллей позднего времени. В основе германского национализма того времени, подобно его польскому варианту, лежало кредо аристократов, которые жили мечтами о прошлом – в одних случаях 1803 годом, в других – 1772-м. Хотя национализм в некоторых отношениях и ориентировался на реформы, он все-таки мало напоминал этический национализм и либерализм среднего класса более поздних поколений. Поступало мало серьезных предложений о преобразовании корпоративных земств в современные парламенты, упразднении крепостного права или радикальном изменении социальной и экономической организации феодального поместья.

Наоборот, в отношении аристократии разного статуса проявлялась чрезвычайная заботливость, в том числе к суверенам всеми поносимого Рейнского союза. За исключением явных узурпаторов чужих владений, герцога Берга и короля Вестфалии, всем князьям разрешалось сохранить, как минимум, свои «наследственные земли», а некоторые (подобно самой Австрии) могли сохранить за собой вознаграждения в виде церковных владений, полученные по Имперскому эдикту. В этом смысле «легитимные» претензии подопечных Наполеона могли быть совмещены с процессом реставрации аннексированных владений. В самом деле, инструкции, с которыми в 1809 году Валмоден прибыл в Лондон, а Шварценберг – в Санкт-Петербург, совершенно определенно провозглашали целью Австрии «восстановление законных прав каждого собственника на владение земель, принадлежавших ему до времени узурпации Наполеона».

Что касается Германии, то трудно избежать впечатления, что конечной целью Штадиона была реставрация старого рейха. Ни он, ни кто-либо еще из его окружения не составил плана на будущее, сравнимого с тем, который составил Генц. Почему? Потому что в Австрии не было нужды будоражить умы, потому что разговоры о неминуемой реставрации способствовали бы лишь укреплению связей суверенов Рейнского союза с Наполеоном, потому что они лишь укрепляли бы стремление Пруссии к соблюдению нейтралитета. Вследствие этого заявления, исходившие из дворца Хофбург, отличались уклончивостью и противоречивостью. Манифест в связи с объявлением войны подтверждал, что кайзер никогда не будет «вмешиваться во внутренние дела других государств или позволять себе выносить оценки их системам управления, правовым нормам, административным решениям, программам развития вооруженных сил». Но манифест не гарантировал суверенитета государств союза, не дезавуировал намерения восстановить рейх, на чем настаивал Генц. Вместо этого в документе роспуск рейха расценивался как одно из преступлений Наполеона, как причина войны и еще кое-чего, с чем Австрия была вынуждена временно примириться.

Наполеон никогда не уставал напоминать германским суверенам, что конфронтация продолжалась в силу двух причин: английского золота и интриг имперских аристократов на австрийской службе. Он был прав до определенной степени. С ним был согласен в известном смысле и эрцгерцог Карл. Но даже если бы Наполеон и не был прав, он сделал для князей Рейнского союза до смешного легким выбор между амбициозными призывами Штадиона и его собственными скандальными действиями. 8 марта он потребовал от суверенов принять законодательные акты, обязывающие аннексированных князей, графов и рыцарей проживать внутри Рейнского союза. 24 апреля «Монитор» сообщил о решении конфисковать имущество тех, кто оставался на австрийской службе. Конфискации (хотя и с компенсацией) подлежало также имущество тевтонских рыцарей и Мергентхайм, который, как уже упоминалось, был сразу же передан Вюртембергу. Со стороны Наполеона это выглядело мелочной местью, но конфискации играли для него определенную роль в сложных ситуациях: во время каждого европейского кризиса ему приходилось одаривать своих германских ставленников.

Итак, противоборство с Наполеоном снова повлияло на личную судьбу, и Меттерних поспешил заверить кайзера в своей лояльности. «Судьба семьи зависит от августейшего дома Австрии, – торжественно провозглашал он, сообщая об акции Наполеона, – члены моей семьи никогда не предадут своих государей. Они могут потерять имущество, но никогда не уступят преступным намерениям». В этих принципах, добавлял он, «я воспитываю своего единственного сына». (Сына звали Виктор, 1803 года рождения.) С этим подтверждением преданности он наблюдал приближение войны, для развязывания которой приложил столько усилий. Он покинул посольство в Париже с тем же самым убеждением, с каким прибыл – верой в то, что власть Наполеона должна быть уничтожена, а не просто встречать сопротивление. Он уехал из Франции таким же, каким приехал сюда – пленником Бонапарта.

Глава 4

Война и мир: Становление Меттерниха как Министра Иностранных Дел

Однако Меттерниху сразу не удалось уехать – его задержал в Париже Наполеон. В отличие от заточения в Страсбурге во время подписания Акта об образовании Рейнского союза эта задержка, кажется, не преследовала скрытых мотивов. Это был просто ответ на задержание в Вене нескольких французских дипломатов. Причины задержки Меттерниха на вполне ясны. В автобиографических мемуарах она объяснялась задержанием французских дипломатов, вызвавшим ответную реакцию французских властей. В официальном же отчете, сделанном вскоре после своего освобождения, Меттерних связал свое задержание с «делом Шерлока». Это был французский эмигрант, проживавший в Вене. С приближением войны он был выслан, но затем арестован как шпион. В силу таких неурядиц Меттерних оказался в стороне от событий (фактически он не знал о них), определивших обстановку, с которой он столкнулся по возвращении в Австрию. Но поскольку это существенно не только для уяснения его роли в мирных переговорах, но также его будущей политики в отношении Германии, необходимо сделать небольшое отступление.

10 апреля 1809 года эрцгерцог Карл послал войска за реку Инн и началась война. 22 апреля он был разбит под Регенсбургом – отброшен от ворот самого города, где некогда заседал рейхстаг. Без взятия Регенсбурга было невозможно рассчитывать на восстановление рейха. В самом деле, этот вопрос превратился вскоре в проблему сохранения империи Кобенцля, поскольку войска французов и рейнских союзников, непрерывно преследуя отступающие австрийские войска, вошли 13 мая в Вену. В свете этого факта представляется малосущественным то, что небольшой контингент войск под командованием зятя Франца, эрцгерцога Фердинанда, правившего в Модена-Есте, захватил между тем Варшаву.

Не меньше разочарования принес провал запланированного выступления германских повстанцев. Штадион связывал это с военными неудачами Карла, но дело заключалось в том, что австрийская пропаганда была нацелена главным образом на аристократов – «людей, составляющих так называемое «светское общество», как выразился французский посол в Мюнхене, – а эти люди не были склонны рисковать своими головами в опасных предприятиях. Мятежники, кроме того, плохо координировали свои действия и не отличались дисциплинированностью. Несмотря на усилия Наполеона, этого революционного гения, преподнести повстанцев царю как якобинцев, заговорщики на самом деле являлись в душе романтиками-любителями – «неловкими энтузиастами и ветреными прожектерами», согласно насмешливой характеристике, данной им Генцем, предсказавшим провал их выступлений. Героическим исключением стал Тироль. Там недовольство баварским правлением вылилось в массовое повстанческое движение, его лидеры добились полного успеха, и 1 июня они уже управляли провинцией от имени Австрии.

Поколением раньше, в разгар кабинетной войны, потеря столицы почти несомненно привела бы к окончанию войны. Теперь все происходило иначе. В течение года Наполеон владел Мадридом, но не Испанией. Сейчас, утвердившись в Вене вдали от своих баз, французский император понимал, что перед тем, как продиктовать условия мира, он должен сначала разгромить австрийскую армию. А Карл искусным отходным маневром вывел ее на сильно укрепленные позиции на левом берегу Дуная близ Вены. Вопреки протестам Штадиона и представителей военной партии Карл ожидал атаки войск Наполеона вместо нанесения удара первым. 20 мая атака началась. Проведя блестящую контратаку и проявив при этом личную храбрость, Карл нанес Наполеону поражение. Выбитый из спорных городов – Асперна и Эсслинга, Наполеон укрылся в Лобау, острове на Дунае.

Непосредственным следствием победы стал подъем энтузиазма в Австрии. Асперн казался магическим кристаллом, который поможет вовлечь в войну Пруссию и Россию, а также стимулировать германское восстание. Штадион, полный надежд, отправил в Берлин полковника Штайгентеша только лишь для того, чтобы узнать, что пруссаки все еще требовали в качестве цены за свое участие в войне контроль над Северной Германией и соглашались выступить в любом случае только при поддержке России. Александр в такой поддержке отказал, хотя относился к Австрии более благосклонно, чем Пруссия.

Выполняя свои обещания, царь воздерживался от нанесения серьезных ударов по австрийцам. В самом деле, он действовал так медленно, что эрцгерцог Фердинанд, как упоминалось, смог овладеть Варшавой и нанести несколько поражений националистической польской армии во главе с князем Иосифом Понятовским. Французы перешли от подозрений к ярости, однако Александр, хотя и не хотел гневить Наполеона, все же еще больше опасался воскрешения Польши под покровительством Франции. Если бы Понятовскому удалось отнять у Австрии Галицию, то поляки почти несомненно потребовали бы возвращения своих провинций, находившихся под властью России. На службу Понятовскому уже поступили добровольцы из Подолии и Волыни. Довольно часто польский вопрос превращался из яблока раздора восточных держав в их связующую нить.

Однако оставалось истиной и то, что Александр все еще стремился завоевать Финляндию и придунайские княжества, прикрываясь союзом с французами. До тех пор, пока его армии не освободились для новых сражений в Центральной Европе, царь не желал, чтобы на континенте происходили перемены, направлявшиеся Францией и Австрией. Решение, которое наконец выбрал Александр, оказалось неожиданным даже для него самого. Он вознамерился занять Галицию своими войсками, создав из них буфер между австрийцами Фердинанда и поляками Понятовского с надеждой избегнуть сражений с любой из сторон. С территории Кракова и верховьев Вислы царь мог бы контролировать подходы к Вене через Моравскую долину и предпринимать дальнейшие действия в зависимости от развития событий. Вести о захвате Карлом Асперна и о том, что терпение Наполеона достигло предела, поступили в Санкт-Петербург в самом начале июня, а 4 июня царь приказал своей армии под командованием князя Сергея Голицина вступить в пределы спорной провинции.

Едва ли такого поворота событий ожидали Штадион, Генц или Меттерних – кроме, возможно, эрцгерцога Карла, – когда они оптимистично оценивали несколько месяцев ранее депеши Шварценберга из Санкт-Петербурга. Тогда предполагалось, что, если Александр вообще вмешается в войну, то в качестве вполне надежного союзника Австрии, да еще с Пруссией в придачу. Они совершенно не предвидели промежуточного курса политики Александра в духе Макиавелли, лавировавшего между союзом с Францией и обязательствами по отношению к Австрии. Больше всего раздражало то, что никто не мог предсказать определенно, каковы будут последующие действия России.

Между тем основная проблема, которая занимала австрийскую штаб-квартиру в Волькерсдорфе после взятия Асперна, состояла в том, как распорядиться победой. С течением времени и бездействием французов росло нетерпение Штадиона и Балдаччи, стремившихся воспользоваться психологическим эффектом победы при Асперне. Их нетерпение еще больше подстегнуло взятие в начале июня Дрездена и Байреса, а также поразительный успех восстания в Тироле, которое перекинулось в Форарлберг. Еще одна победа – и Россия выступит против Наполеона, Пруссия объявит ему войну, а Германия поднимется против Рейнского союза. Штадион надеялся на это. Однако действительный герой сражения при Асперне, эрцгерцог Карл, снова советовал начать переговоры. То, что раньше считалось политическими разногласиями между двумя деятелями, теперь превратилось в открытый разрыв, который проник во все гражданские и военные учреждения и углубил недоверие Карла к беженцам из бывшего рейха. Несмотря на это, Карл гораздо больше, чем Штадион, способствовал завершению становления Меттерниха в качестве государственного деятеля.

Как и другие, Карл участвовал в дебатах вокруг перспектив войны и приводил свои аргументы, возможно с излишней горячностью, в пользу мира. По сути аргументы Карла опирались не столько на обоснование шансов победить или проиграть сражение, сколько на трактовку последствий этого. Если победа принесет большие выгоды, а поражение – незначительные потери, то стоит продолжать войну. Но Карл был убежден в обратном – в том, что даже в случае победы Австрия не получит выгод. По истечении некоторого времени Меттерних снова предостерег из Парижа, что целью Наполеона была ликвидация династии Габсбургов. Сам Наполеон из садового комплекса Шенбрунн громогласно провозгласил, что намерен расчленить австрийскую империю. «Это больше не гипербола, – предупреждал Карл кайзера в меморандуме от 23 июня, – это правда: первое проигранное сражение будет означать смертный приговор монархии и нынешней династии». Армия не сможет уйти от преследования, поскольку войска Голицына зашли ей в тыл. Она должна будет в случае поражения удовлетворить любые требования Бонапарта. Таким образом, в то время как Наполеон ничем не рисковал, кроме отступления в Германию, Австрия могла потерять все.

Таковы были бы последствия поражения. Сердцевиной же позиции Карла, источником пессимизма, который критики относили на счет малодушия командующего армией, было убеждение, что Австрия не сможет воспользоваться плодами победы. Причиной этого опять же была Россия. Ранее однажды, в 1807 году, он выступал за нейтралитет главным образом потому, что считал распад коалиции Австрии, Пруссии и России неизбежным еще до того, как ее войска дойдут до Эльбы, не говоря уже о Рейне. Он принадлежал, как уже объяснялось ранее, к партии, считавшей Францию меньшим из двух зол, и с тех пор не изменил своего мнения. Александр угрожал Австрии в устье Дуная. Если он не вел пока крупномасштабную войну, то только потому, что считал поражение Австрии неизбежным в любом случае. Когда царь ответил на единственную победу Австрии вторжением в Галицию, Карл увидел в этом подтверждение правильности своей позиции, состоявшей в том, что Россия, сколь бы она ни относилась к Австрии дружелюбно, когда та делала уступки, не позволит Габсбургам извлечь выгоду из победы. Чтобы нанести поражение Наполеону, Австрии необходимо вести войну на два фронта, а такой конфликт, не ограничивающийся просто боями местного значения по берегам Дуная, монархия, по убеждению Карла, не переживет. «Для Австрии физически невозможно вести одновременно войну с Россией и Польшей на одном фронте и с Францией, Италией и Германией – на другом», – настаивал Карл. С перспективой ничего не выиграть и все проиграть было глупо ввязываться в сражение, невзирая на складывающуюся обстановку, особенно в связи с тем, что она была не столь благоприятной, сколь представлял ее себе министр иностранных дел. Карл считал аргументы Штадиона «не заслуживающими даже презрения», объяснимыми лишь наличием корыстных интересов бывшего рейхсграфа в Германии.

С учетом всего этого Карл считал за лучшее повышать боеспособность своей армии, последнего прибежища государства. Хотя не предпринималось никаких переговоров, он держался своего правила ожидания атаки противника вместо нанесения ему удара первым. 5 июля атака противника наконец последовала, достигнув кульминации на следующий день у немецкого Ваграма. Там победил Наполеон. Был ли бы исход сражения иным, если бы командовавший левым флангом генерал князь Франц Сераф Розенберг, действовал успешнее или если бы подошли вовремя войска эрцгерцога Йохана из Венгрии, – на этот вопрос ответ должны дать специалисты по военной истории. Значимо здесь лишь то, что исход битвы, равно как и последующее поведение Карла, по крайней мере отчасти, были связаны с его политической ориентацией. Основной целью Карла было сохранение армии. Он планировал ее отступление так же тщательно, как и развертывание в боевые порядки перед битвой. Поскольку русские контролировали проходы в соседние Моравию и Венгрию, Карл решил отступить в Богемию, то есть совершить маневр, который требовал из-за большой удаленности от Богемии скорейшего выхода из сражения у немецкого Ваграма.

Неделей позже (12 июля) Карл после кровавых сражений у богемского города Цнайм собственной властью подписал перемирие. По его условиям Франция получила право оккупировать Форарлберг, Тироль и некоторые районы Штирии. В остальном противоборствующие стороны удерживали приблизительно те же территории, какие контролировали до перемирия. Срок действия перемирия был определен в четыре недели с оповещением за две недели о его прекращении. Карлу казалось, что этим способом он задержит русские войска в Галиции, предотвратит их продвижение для соединения с Наполеоном и выиграет время для вывода собственной армии из потенциальной западни. За это он заплатил потерей всех преимуществ, которые Австрия ранее имела в Германии. Карл велел даже эвакуировать Байрес и Дрезден, хотя условия перемирия не предусматривали срочности этой акции.

В имперской резиденции в венгерском городе Коморн перемирие вызвало замешательство. Карлу, возможно, простили бы его вмешательство в сферу политики, но реальные условия соглашения о перемирии не позволяли это сделать. Для кайзера поддержка Андреаса Хоффера и его сторонников в Тироле была вопросом чести. Для Штадиона это, наряду с удержанием Байреса и Дрездена, было обязательным условием германского восстания. С этими осязаемыми активами Карл расстался с обескураживающей легкостью и только потому, что утратил веру в победу. Так казалось тем, кто не понимал глубинного смысла действий Карла, кто все еще исходил из первоначальной предпосылки, будто Россия ждала от Австрии лишь еще одной победы, чтобы присоединиться к ней в войне с Наполеоном. В этих условиях кайзер, хотя и не осуждавший перемирие, был почти принужден принять дисциплинарные меры в отношении брата. Он отстранил его от командования вооруженными силами. В ответ Карл подал в отставку со всех постов, которая была принята 31 июля.

В бурных спорах вокруг ведения Австрией войны отсутствовал голос Клеменса Меттерниха. До 23 мая ему не позволяли вернуться домой. Ирония состоит в том, что Вена в то время находилась в руках французов и он был отослан в австрийскую столицу для обмена на задержанных французских дипломатов. 26 мая в сопровождении князя Пауля Эстерхази и других сотрудников посольства в Париже он отправился в поездку, с нетерпением ловя свежие новости о войне. Ему давно надоело читать «Монитор» и информационные военные бюллетени, в которых содержались пропагандистские выпады против него лично. В Шалоне он имел беседу с военнопленными австрийцами. В Люневиле до него дошли первые слухи о поражении французов. В Страсбурге весть о победе при Асперне была подтверждена такой авторитетной знатной особой, как сама императрица Жозефина, которая в то время проживала в этом эльзасском городе. Воодушевленный этой вестью, Меттерних продолжил поездку и прибыл в Вену 5 июня.

В Вене французы предприняли все возможное, чтобы выглядеть радушными хозяевами, в то время как Меттерних с равным усердием играл роль пленника. Не получив разрешения на свободу перемещения в городе, он остановился в летней резиденции своей матери в пригороде Вены, расположенной на холме, который соседствовал с дворцом Шенбрунн, где квартировал сам Наполеон. В интервью от 6 июня Шампаньи удосужился принести извинения за личные оскорбления Меттерниха, содержавшиеся в информационных бюллетенях. Он отмел их как издержки пропаганды в военное время и заверил посла, что его снова ждут в Париже. Через девять дней нанес визит генерал Савари. Прозрачно намекая на возможность мирных переговоров, он предположил, что если бы Меттерних посетил Шенбрунн, то нашел бы Наполеона в прекрасном расположении духа. Посол отказался от визита. Он напомнил, что является пленником, а «пленники в моем случае, когда они имеют чувство долга, считают себя мертвецами». Он вел себя правильно как с политической точки зрения, так и исходя из требований протокола. Не представляя себе в то время военную обстановку, он не должен был брать на себя ответственность за начало пересмотра политики, пусть даже негласное. Тем не менее Меттерних счел зондаж французов заслуживающим внимания и не сомневался, что санкционировал его сам Наполеон. Савари удалился, и последующие контакты Меттерниха с французами были сведены к обсуждению деталей его передачи австрийцам. Она была осуществлена 2 июля после ряда проволочек с австрийской стороны. На следующий день Меттерниха уже обнимал в Волькерсдорфе кайзер Франц.

Таким образом, Меттерних возвратился в резиденцию верховной власти Австрии накануне Ваграма. Он застал кайзера полным решимости, Штадиона – в отчаянии. Министр иностранных дел ждал лишь окончания сражения, чтобы подать в отставку. Само сражение он имел возможность воочию наблюдать через подзорную трубу, находясь рядом с кайзером, а не черпать сведения о нем из информационных бюллетеней Наполеона. Через день после битвы Меттерних встретился со Штадионом и Францем, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Поражение развеяло все иллюзии. Франц зачитал депешу от Карла, признававшего, что только 35 тысяч солдат были способны в тот момент выполнять боевые задачи. Меттерних прокомментировал свою беседу с генералом Савари, которая, хотя и утратила свою актуальность после Ваграма, все же оставляла надежду на заинтересованность Наполеона в мире. Поэтому они решили направить к Наполеону еще одного героя Асперна, князя Йохана Лихтенштейна, для выяснения условий мира. Это решение разительно отличалось от тех, которые они принимали на эпохальном заседании в Вене семь месяцев назад. На следующий день в Цнайме Штадион подал в отставку. Тогда же и там же кайзер предложил пост министра иностранных дел Меттерниху.

Штадион оправдывал свою отставку тем, что его имя продолжительное время связывалось с политикой подготовки войны и теперь это может повредить мирным переговорам. Это объяснение, справедливо оно или нет, весьма типично для его простодушной политической концепции: сначала демонстрировать добрую волю, а затем добиваться почестей за это. Реакция Меттерниха на отставку была отрицательной. Она свидетельствовала о том, что в имперской штаб-квартире утверждается здоровая атмосфера. Во-первых, говорил он, не было никаких гарантий заключения мира, но если бы война продолжалась, то было бы более важным заручиться доверием сторон в Лондоне, Берлине и Константинополе, нежели в Париже. Поэтому нахождение Штадиона у руля управления государством было крайне необходимым. С другой стороны, уход Штадиона со своего поста не принес бы никакой пользы. Вреда бы это не нанесло, но противник получил бы сигнал о том, что Австрия готова на любые условия мира. Было бы лучше иметь на руках все козыри и готовиться к возобновлению войны. Во время переговоров будет достаточно времени для демонстрации доброй воли. За такую уступку, как уход Штадиона, можно будет тогда получить соответствующую компенсацию. Обильно уснащая свои аргументы признаниями собственной малоценности, Меттерних убедил кайзера не принимать отставку Штадиона. Последний, поняв, что располагает союзником, который не допустит безусловной капитуляции, согласился на компромиссный план. Официально он останется министром иностранных дел и, будучи прикомандированным к штаб-квартире эрцгерцога Карла, будет курировать отношения с Пруссией, Англией и заговорщиками в Северной Германии. Меттерних между тем будет находиться в резиденции кайзера и руководить политикой в отношении Франции. Хотя Меттерних руководствовался, несомненно, бескорыстными мотивами, подобная комбинация принесла ему определенные выгоды, сделав подарок, о котором мечтают политики, – он получил власть без необходимости нести за нее ответственность. Потерял от этой комбинации только Штадион – несмотря на свой официальный пост, он был низведен на уровень пешки в австро-французских переговорах.

Как только была заключена сделка, стороны были вынуждены эвакуироваться из Цнайма. Штадион отправился в штаб-квартиру Карла на северо-западе, Меттерних же и кайзер поехали в Венгрию, в замок Тотис близ Коморна. У Цнайма 10-го и 11 июля произошли новые кровопролитные схватки с войсками Наполеона, а 12 июля эрцгерцогом Карлом было заключено перемирие. Там же князь Лихтенштейн встретился наконец с Наполеоном и выслушал условия мира. Они были чрезвычайно суровы. Франц должен был отречься от престола – или монархия будет упразднена. Лихтенштейн, прямолинейный человек, привыкший доверять словам, был так ошеломлен, что немедленно удалился в свое поместье в Моравии. Вместе с тем он предпринял еще одну попытку добиться приемлемых условий мира и отправился в Вену, после того как Наполеон вернулся из Цнайма. К своему удивлению, он нашел Наполеона в доброжелательном настроении. Император был готов вести переговоры и больше не угрожал расчленением монархии. Теперь французы настаивали на территориальных уступках Австрии минимум до Прессбурга, что означало потерю земель с населением в три-четыре миллиона человек. Лихтенштейн испытал облегчение, но вряд ли был удовлетворен в такой степени, как иногда изображают. Ведь Наполеон, скорее всего, продолжал требовать отречения Франца. Мнения источников по этому вопросу расходятся, но, судя по тому, что Меттерних в докладе от 20 июля 1809 года явно исключил отречение Франца из списка приемлемых условий, видимо, Наполеон в это время выдвигал подобное требование. Позднее Меттерних утверждал, что Наполеон пообещал Лихтенштейну за отречение Франца не только возвращение к положению «до статус-кво», но также Тироль и другие земли. Как бы то ни было, атмосфера была дружелюбнее и Лихтенштейн мог сообщить монарху о возможности созыва мирной конференции.

Одновременно через личное письмо от Шампаньи и, возможно, через Лихтенштейна Наполеон заявил о своем предпочтении видеть в качестве полномочного представителя Австрии Меттерниха. Можно бесконечно гадать о причинах этого, но самая прозаическая из них, вероятно, самая реальная. Дело вот в чем. Поскольку представителем самого императора был министр иностранных дел Шампаньи, австрийская сторона, если ее вовремя не поправить, могла в ответ сделать своим представителем Штадиона. Другая причина, возможно, состоит в том, что Наполеон под впечатлением, произведенным на него Меттернихом во время пребывания в плену, считал бывшего посла наиболее предпочтительным эмиссаром на переговорах по вопросу о франко-австрийском примирении. В любом случае это требование было излишним, потому что Франц не имел намерения поступать иначе. Меттерних же, без сомнения, считал возникшую ситуацию идеально соответствующей его способностям, и это было действительно так. Единственное затруднение состояло в титуле, который бы определил официальный статус Меттерниха. По предложению Меттерниха оно было устранено тем, что его сделали просто государственным министром без портфеля. Генерал граф Лаваль Нугент, прямодушный солдат ирландского происхождения, был назначен его военным советником.

В случае с подачей Штадионом прошения об отставке Меттерних продемонстрировал способность продать с выгодой то, что другие отбрасывали как ненужную вещь. Вскоре он обнаружил, что Наполеон поступал так же: если австрийцы захотели мирной конференции, пусть они заплатят за это принятием ряда условий. Вместе с назначением 22 июля Шампаньи своим представителем на конференции император выдвинул следующие требования: упразднение ландвера, сокращение наполовину армии и устранение со службы австрийской короне французских и немецких эмигрантов. Вопрос об уступках обсуждался на основе принципа «как ты владеешь» (формула, означающая, что соответствующая сторона может сохранить за собой то, что она захватила). Единственный способ, посредством которого Австрия могла вернуть любую из потерянных провинций, заключался в передаче другой стороне земель, которыми она владела. Это был жесткий принцип. Когда французская нота, содержащая это требование, была доставлена 25 июля в Коморн, австрийский двор пришел в уныние. На следующий день Меттерних дал на нее ответ. В ответе говорилось, что Австрия не может предрешать проблемы, которые возникнут в ходе мирной конференции, Наполеону адресовался упрек в предумышленных проволочках с решением вопроса о проведении конференции. Предлагалось открыть ее 3 августа. Однако Бонапарт не откликнулся на это предложение до 3 августа и не назвал дату открытия конференции, его устраивающую. Вместо этого он стал чинить новые препятствия переговорам, особенно в части чрезмерных требований разоружения Австрии. На этот раз Франц послал к французам своего адъютанта, генерала графа Фердинанда фон Бубну, еще раз объяснить, что их требования уместны лишь как часть повестки дня мирной конференции. Наконец французы согласились со сроком и местом проведения конференции. Она была назначена на 15 августа в Альтенбурге. Однако было очевидно, что французская сторона не особенно торопится начать переговоры.

Наполеон действительно не спешил, причем по самой банальной причине. Он не знал, какие следует выдвинуть условия. Австрия была лишь одним фактором его большой политики. Он затруднялся определить, какая из политических комбинаций будет отвечать создавшимся условиям наилучшим образом. Чтобы усилить психологическое воздействие победы при Ваграме на Европу, он добивался от Австрии не меньших жертв, чем в Прессбурге. Поскольку Бонапарт был связан обязательствами перед суверенами Рейнского союза, Австрия должна была уступить больше своих территорий в Германии. Так как поляки самоотверженно сражались в Испании и Польше, Австрия должна была уступить им всю Галицию или ее большую часть. Поскольку продолжалась война с Англией, Австрия должна была присоединиться к континентальной блокаде Британских островов. Чтобы Вена не могла уклониться от этого, она должна была уступить побережье Адриатики с портами Триест и Фиум.

Все эти соображения были, однако, чреваты осложнениями для французов. Утрата трех-четырех миллионов подданных (по формуле Прессбурга) вместо уничтожения Австрии разъярила бы ее. Австрия, обуреваемая местью за унижение, стала бы не лучше Пруссии или номинально союзной России. Не так-то было просто, как представляется на первый взгляд, вознаграждать и суверенов Рейнского союза. Опыт убедил протектора, что в Германии не будет покоя, пока не разрешатся территориальные проблемы. Но с их разрешением он утратит контроль над своими клиентами, потеряет рычаг воздействия, позволяющий привлекать рекрутов для военной службы в Испании и Германии, а также для постепенного реформирования союза.

Между тем ничто из того, что он мог бы сделать, не послужило бы к всеобщему удовлетворению. Потому что территориальные приобретения одного государства, члена Рейнского союза, обернулись бы потерями и разочарованиями для другого. Те самые зависть и распри суверенов, которые он так успешно использовал во время завоевания Германии, в период ее стабилизации были неуместны. Можно разделять и завоевывать, но нельзя разделять и управлять. Перспектива возобновления распрей и интриг, которые последовали за Прессбургом, Тильзитом и до некоторой степени Эрфуртом, была нежелательной, и Наполеон уже замечал признаки этого. Еще не прошла неделя после перемирия, как Вену стали навещать эмиссары южногерманских дворов с письмами и меморандумами, содержавшими территориальные чаяния их государей. Как и ожидалось, многие из этих чаяний взаимно исключали друг друга. Меттерних тогда стал наиболее приятным гостем, ведь единственное его пожелание состояло в том, чтобы его считали пленником.

Главным объектом беспокойства Наполеона была Бавария. Поскольку она граничила с Австрией, то должна была считаться наиболее удобным и важным претендентом на территориальные вознаграждения за счет соседки. Если бы Бавария приобрела Зальцбург и Берхтесгаден, а также районы рек Инн и Хаусрюк, то она обеспечила бы рубеж, необходимый для защиты Мюнхена от австрийского нападения. В меморандуме от 29 июля баварский министр граф Максимилиан Иосиф фон Монтгелас потребовал провинцию Южная Богемия и, рассчитывая на уступки Австрии, выдвигал претензии на Штирию, Каринтию и ряд районов Верхней Австрии, а также рассчитывал аннексировать Байрес и Регенсбург, которые Баварии не раз обещали. Таковы были главные требования баварцев, хотя, возможно, и не слишком чрезмерные, если иметь в виду угрозы Наполеона по роспуску Австрийской монархии. У баварцев появились надежды, что династия Виттельсбахов может наконец возобладать над Габсбургами.

Если Монтгелас пытался своими требованиями убедить Наполеона в том, что Бавария была естественным оплотом на юго-востоке его политического устройства Европы, то это не производило на императора впечатления. Для этого подошло бы правительство безукоризненной преданности и бесспорной эффективности в военном и административном отношении. Бавария не соответствовала этим критериям. Хотя она, согласно Акту о Рейнском союзе, выставляла довольно значительный воинский контингент численностью в 30 тысяч солдат, Наполеон считал ее роль в европейских делах посредственной. Он находил порочной саму основу военной организации Баварии. Ведь Мюнхен слишком легко капитулировал перед наступавшими войсками Карла, ее генералитет в лице графа Карла Вреде и кронпринца Людвига оказался бездарным. Наполеон был шокирован разгромом баварцев в Тироле, усматривая в этом признак политической некомпетентности династии Виттельсбахов, ее сомнительной способности управлять любыми новыми провинциями, которые она могла бы получить во владение.

Аналогичные сомнения вызывала лояльность Баварии. Кронпринц, считавшийся некогда дезертиром, теперь, накануне мирной конференции, старался заинтересовать Меттерниха сделкой, которая позволила бы ему жениться на эрцгерцогине Луизе Габсбургской и править Тиролем и Форарлбергом как провинциями Австрийской империи. Монтгелас и король Максимилиан Иосиф на самом деле не замышляли изменять Наполеону, но едва ли они были преданны ему всем своим существом. Даже в начале войны они пытались получить в Санкт-Петербурге «специальные гарантии» на случай неблагоприятного исхода кампании. Однако граф Румянцев заявил в ответ, что Россия не желает оспаривать монополию на это протектора. Во время войны правители Баварии поручили своему посланнику в России графу Брэю в случае неблагоприятного поворота военных действий убедить эту державу не оставаться равнодушной к судьбе Баварии и включить в соглашение о сепаратном мире, который Россия заключит, условия, учитывающие интересы Баварии… Даже после победы Франции они продолжали обращаться к царю с призывами поддержать их требования в послевоенной обстановке. Остается лишь догадываться о степени осведомленности Наполеона относительно этих интриг, но, как правило, он знал, что происходит и, должно быть, сомневался в преданности Людвига, чьи проавстрийские симпатии были секретом Полишинеля. В общем, сколько бы Наполеон ни передал Баварии территорий в дальнейшем, он делал это не в знак благодарности и не за ее заслуги. Вюртемберг представлял собой совершенно противоположный пример. Он выставлял 25 тысяч солдат (контингент, вдвое превышающий квоту), он умело провел военную кампанию в Форарлберге и никогда не жаловался на налоги, установленные Наполеоном, в мирное время.

В то время как германская проблема складывалась для Наполеона из массы мелких затруднений, польский вопрос сводился к одному решающему обстоятельству – судьбе Галиции. Ничто не удовлетворило бы Наполеона больше, чем согласованная политика с царем Александром, которая вновь продемонстрировала бы жизнеспособность союза, образовавшегося в Тильзите. Поэтому его первым шагом после заключения перемирия с Австрией было приглашение России на мирную конференцию, в которой она имела право участвовать как союзник Франции. Через своего посла в Санкт-Петербурге Коленкура Наполеон также предложил русским выступить со своей собственной инициативой по послевоенному урегулированию. Но Александр был уклончив. Поскольку любое его предложение встретило бы негативную реакцию либо Франции, либо Австрии, царь предпочел отдать инициативу Наполеону. Он хотел вынудить императора открыться, что для него важнее – Россия или Польша. Сообщение тогда занимало много времени, и даже через месяц после перемирия Наполеон все еще не знал не только о мнении русских относительно Галиции, но даже о том, согласятся ли они участвовать в конференции. Именно в этом заключались причины промедления Наполеона, на которое жаловался Меттерних.

Пока в Вене ожидали начала конференции, Наполеон придумал компромиссное решение. Он решил разделить Галицию, передав четыре пятых ее герцогству Варшавскому, а одну пятую – России. Если бы Россия воспротивилась этому, он оставил бы часть Галиции Австрии, отняв у нее взамен какую-нибудь другую из ее земель. Германский и польский вопросы снова перемешались. Наполеону не хотелось брать на себя инициативу, но он решил, что ждать больше нельзя, и 12 августа поручил Коленкуру огласить русским его план. Поскольку ответ от них нельзя было получить раньше чем через 20 дней, а конференция в Альтенбурге должна была начаться через три дня, перспективы плодотворного диалога между Шампаньи и Меттернихом представлялись весьма туманными.

Между тем французский император обдумал два радикально отличных выхода из этой дилеммы. Первый состоял в действительном расчленении Габсбургской монархии, которое он давно угрожал осуществить. С приобретением благодаря этому большой территории для распределения он не испытывал бы затруднений в отношении своих союзников и даже своих маршалов. Но здесь существовало серьезное препятствие: расчленение предполагало необходимость завершить войну, которая не пользовалась популярностью во Франции и успешный исход которой не был гарантирован. Ведь Ваграм сильно отличался от Йены, и Наполеон, в отличие от Штадиона, оценил умение Карла беречь армию. Австрию следовало прежде разгромить, чтобы Франция могла навязать ей безусловную капитуляцию. Более того, трудно было предвидеть, какой хаос мог бы возникнуть вслед за внезапным образованием в Восточной Европе вакуума власти и как бы повели себя в этом случае Россия, или Турция, или сами австрийцы. По этим соображениям Наполеону следовало держать этот план в резерве на случай, если бы Австрия отвергла его условия.

В долговременной перспективе более предпочтительной была, следовательно, альтернатива этому плану, состоявшая в превращении самой Австрии в юго-восточный оплот задуманного Наполеоном политического устройства Европы. Вместо обескровливания австрийцев Наполеон решил завоевать их расположение отказом от выдвижения каких-либо требований, с единственным, возможно, исключением. Они уступят Галицию в обмен на территориальную компенсацию. В обмен на это Австрия вступит в союз с Францией и присоединится к новой континентальной системе. Таким образом Бонапарт избежал бы многих неприятных коллизий в Германии, не связывался бы с ненадежной Баварией и либо сохранил бы в Польше статус-кво, либо изменил бы там обстановку к своей выгоде, а не к выгоде Александра. Такой, по сути, была цепь рассуждений, которая позволила сформулировать его предложение, сначала высказанное Лихтенштейну, а затем неоднократно повторявшееся. Речь идет о восстановлении положения статус-кво при условии отречения от престола Франца.

Но почему Бонапарт выдвигал это требование отречения? Потому что он мог позволить себе риск сохранения сильной Австрии только в том случае, если бы полностью доверял ее правителям и если бы великодушный мир предстал перед Европой в обличье силы, а не слабости. Он должен был продемонстрировать всем, что не взял у Австрии провинции только потому, что предпочел сместить кайзера. Австрия должна была признать свое поражение и продемонстрировать свою лояльность смещением человека, ополчившегося на Францию. И кто подходил больше на роль преемника Франца, чем Фердинанд фон Вюрцбург, подружившийся с молодым французским офицером в Тоскании, проявивший себя как надежный суверен Рейнского союза, который всегда выполнял указы о мобилизации и не имел ничего общего с заговорами?

Нет нужды сомневаться в серьезности намерений Наполеона. Его план был не только реалистичен, он давал единственный выход в том случае, если бы Александр проявил неуступчивость в польском вопросе. Короче говоря, когда Наполеон требовал отречения Франца, когда он настаивал на высылке французских эмигрантов (в число которых он включил беженцев из Рейнского союза), то это не было капризом. Он всерьез стремился заинтересовать Австрию в таком решении. На самом деле это был вариант формулы создания Рейнского союза: вознаграждение землями в обмен на непоколебимую политическую лояльность. В 1806 году Бонапарт предусматривал проведение такой политики в отношении Пруссии. Возможно, он сожалел, что переключился вместо этого на Саксонию.

Пока Наполеон проигрывал свои многочисленные политические комбинации, Меттерних использовал время для анализа сложной ситуации, в которой оказался. Предстоящие переговоры, сами по себе трудные, еще более осложнялись для него, поскольку он продолжительное время был оторван от отслеживания основного потока событий. «Трехмесячная изоляция от мировых дел сделала меня чужаком в этой сфере, – писал Меттерних 25 июля матери. – Я мечусь между старыми и новыми проблемами». Его первым шагом была исчерпывающая инвентаризация активов и пассивов Австрии. Он был потрясен тем, что обнаружилось в политическом балансе. Наполеон требовал, чтобы условия мира были, как минимум, столь же суровы, как в Прессбурге. Однако в 1805 году, когда в Прессбурге был подписан мир, фланг и тыл Австрии защищали Россия и Пруссия, а статус Франции в Германии считался статусом страны-узурпатора и «мог быть доказан, как таковой, единственным успешным сражением» ее противников. Тогда Австрия располагала еще обширной территорией, и уступка некоторых земель могла ослабить, но не уничтожить ее. Теперь все обстояло по-другому. Пруссия была нейтрализована, Россия состояла в союзе с Францией, Франция хозяйничала в Германии, а Рейнский союз в форме приложения к ней и герцогство Варшавское «недавно появились в австрийском тылу, оснащенные революционными потенциями». Уже ослабленная Прессбургом монархия попала в положение, когда «любая территориальная уступка угрожала политическому существованию государства».

Внутреннее положение Австрии было столь же обескураживающим. В финансовом отношении она была истощена до предела необходимостью военной подготовки и вооружения армии. В оккупированных провинциях Наполеон взимал поборы на содержание своих армий. Он проводил политику, означавшую, что перемирие поддерживалось за счет Австрии по обе стороны от линии разъединения войск. Чтобы добавить к ущербу унижение, Бонапарт дал гарантии голландским банкирам, что их кредиты Австрии будут оплачены последней. Более серьезной проблемой был, однако, развал системы государственного управления, по крайней мере в высших эшелонах. По сравнению с отлаженной работой эффективной бюрократической машины, подчинявшейся руководству гения, которую Меттерних наблюдал три года в Париже, в Коморне господствовал хаос. Члены правительства жили на чемоданах и тюках, между главнокомандующим вооруженными силами и министром иностранных дел происходило яростное противоборство. На деятельность правительства пагубно влияли разные дилетанты, чье право быть рядом с кайзером определялось скорее родственными феодальными связями, чем способностью решать насущные проблемы. Трудно сказать, что было хуже – малодушные призывы эрцгерцога Райнера к капитуляции или визгливые требования Балдаччи сражаться до победного конца? Как и эрцгерцог Карл, Меттерних понимал, что Австрии недоставало твердого централизованного руководства. Он забрасывал кайзера меморандумами, в которых содержалась тщательно завуалированная мольба крепче держать власть. «Одному лишь монарху дано право выбирать путь между несчастиями и опасностями, – говорил он Францу. – Никто, кроме вашего величества, не может сделать выбор между миром и войной».

В перечислении всех изъянов Меттерних не назвал ничего, чего бы раньше не упоминал Карл. Точно так же его перечень активов включал большую часть того, что Штадион уже упоминал в своих докладах кайзеру. Внутри империи настроения людей никогда не были столь благоприятными для власти. То же можно сказать о других народах Европы. Испанцы продолжали сопротивление, вдохновленные победой англичан над маршалом Сультом. В Германии и Италии население было готово к восстанию. Возможно, 20–30 тысяч англичан уже готовы высадиться на берегах Вислы. Турция, хотя еще и сохраняет нейтралитет в австро-французской войне, создала серьезные трудности для русских в Молдавии и Валахии. Что касается русских войск в Галиции, то они продвинулись там, кажется, настолько, насколько могли. По крайней мере, Россия «теперь служит нашему делу больше, чем Франция». В изложении всего этого Меттерних выглядел более оптимистичным, чем Штадион, насколько это было возможно, конечно. Но между ними была существенная разница: там, где Штадион выдвигал аргументы в пользу продолжения войны, Меттерних давал разъяснения, почему сохранялась надежда на терпимый мир для Австрии, если она правильно поведет переговоры. Его замечания относились больше к определению уязвимых мест у Франции, чем к нахождению сильных сторон у Австрии.

То же направление прослеживается в его оценке основного актива монархии – армии. «Самая великолепная армия в мире», – называл ее Меттерних. Он определял ее численность в 250 тысяч человек. Эта оценка выглядела на удивление завышенной по сравнению с оценкой Карла. Она казалась проявлением казенного оптимизма, что вынуждало эрцгерцога включить Меттерниха в число дилетантов при дворе, отличавшегося от других, по словам Карла, «только большей хитростью и гибкостью». Однако гибкость – неплохое свойство, и Меттерних, чей излишний энтузиазм, возможно, способствовал развязыванию войны, теперь был убежденным и энергичным защитником собственной политики Карла, состоявшей в использовании армейского фактора в переговорах о мире. В этих целях было вполне допустимо включать в оценки потенциальную силу, чтобы произвести впечатление на противника. Во всяком случае, Меттерних, как и любой другой государственный деятель, понимал, что чем боеспособнее армия, тем больше пользы выйдет от переговоров. Поэтому он постоянно предупреждал кайзера о необходимости готовиться к возобновлению войны. В итоге он часто выглядел более воинственным, чем Штадион, и по-прежнему причислялся к партии войны. Тем не менее переговоры оставались первоочередной задачей. «Чем более критическим становится положение наших дел и чем более мы нуждаемся пока в заключении мира, который даст нам передышку, – доверительно делился Меттерних своим мнением со Штадионом, – тем более мы вынуждены опираться ради своего спасения на собственные материальные ресурсы». Если его что-либо и огорчало в Карле, то только неумелое проведение переговоров о перемирии. Австрия лишилась также возможности установить контроль над стратегически важным Тиролем. Как раз его утрата и обеспечила соглашение о перемирии. Оно лишало Австрию возможности использовать ключевую провинцию в качестве предмета «политического торга» еще до начала переговоров о мире. Это была «преступная близорукость».

В изобретательной политике Меттерниха, направленной на обеспечение, как он выражался, «потенциала торга» для переговоров, определить место Пруссии не просто. После сбивающей с толка миссии Гольца в феврале и отрезвляющих переговоров Штайгентеша с Фридрихом Вильгельмом в июне имелись все основания для настороженности в отношении Пруссии. Меттерних нигде не упоминал ее в качестве полезного фактора. Тем не менее прибытие в Коморн 8 августа другого эмиссара из Берлина, полковника Карла Фридриха фон дем Кнезебека, произвело на Меттерниха впечатление. В избытке рвения, заносившего Кнезебека дальше, чем было положено по предписанию, он объявил, что Австрия может рассчитывать на поддержку Пруссии даже в том случае, если Россия останется с Францией. В ответ, чтобы дать Пруссии возможность развернуть войска, не вызывая подозрений Наполеона, Меттерних одобрил поручение Вессенбергу в Берлине выразить протест против военных приготовлений Пруссии, якобы направленных против Австрии. Кроме того, он доложил кайзеру свое мнение о визите Кнезебека. По словам Меттерниха, прусский эмиссар был столь «искренним и прямодушным», что «у меня нет оснований сомневаться в его заявлениях».

Обманывался ли Меттерних? Можно ответить на этот вопрос лишь исходя из сопоставлений подготовки к мирным переговорам и военных приготовлений. Для первого была полезна даже демонстрация прусской поддержки. И Меттерниха обвинили бы в преступной небрежности, если бы он не воспользовался этим. Вряд ли, однако, он сделал бы ставку на возобновление войны с участием Пруссии, особенно с учетом того, что, чем дальше Кнезебек оставался в Австрии, тем становилось яснее, что Пруссия больше заинтересована в уравнивании влияния в Германии, чем в военной конвенции с Австрией. «Кайзер Австрии и король Пруссии, – гласила статья проекта конвенции, который предложил полковник, – объявляют себя… главами ведущих держав и управляющими германскими делами таким образам, что Австрия станет ведущей и управляющей державой Южной Германии, а Пруссия – Северной Германии». Когда Кнезебек отбыл 25 сентября на родину, Фридрих Вильгельм все еще оставался нейтральным.

К России Меттерних относился тоже неоднозначно. Поскольку в отношениях между участниками соглашения в Тильзите сохранялась напряженность, он не считал армию Голицына в Галиции непременно враждебной для Австрии силой. По его расчетам, эта армия не станет продвигаться дальше. Тем не менее прежний печальный опыт, воспоминания о котором теперь причиняли столько горечи, убеждал его, что нейтралитет России был «математически выверенным». Армия Голицына вообще не должна была оставаться в Галиции. Она уже способствовала заключению катастрофического перемирия, и ее присутствие сыграло бы на переговорах роль в пользу Наполеона. Никто, кроме самого Александра, не мог положить конец неопределенности. Поэтому Меттерних решил еще раз связаться с Санкт-Петербургом. 30 июля он направил личное письмо Александру за подписью кайзера, выразив надежду, «что интересы Австрии никогда не придут в столкновение с российскими интересами». В отличие от военных, таких, как эрцгерцог Фердинанд, предпочитавших сдать русским всю Галицию, Меттерних не желал отдавать им ничего. «У меня нет иллюзий, – писал он Штадиону, направив последнему копию письма. – Мой доклад от 20 июля раскрывает позицию, на которой я стою». Вот почему, в отличие от своего противника в Альтенбурге, который был вынужден назначить время конференции, ожидая вестей из Санкт-Петербурга, Меттерних имел основания (в других отношениях они были в равном положении) начать серьезные переговоры немедленно. Пока имелись сомнения в намерениях России, Наполеон должен был обращаться с Австрией осторожно. Следует повторить, что русский фактор действовал больше в направлении ослабления позиции Франции на переговорах, чем усиления позиции Австрии.

Взвесив ситуацию, Меттерних пришел к выводу, что у Австрии слишком мало «плюсов», чтобы добиться признания статус-кво, но слишком много, чтобы оправдать капитуляцию. Конечно же будут уступки, но, чтобы их определить, переговоры должны начинаться с учета всей довоенной территории Австрии, а не положения «как ты владеешь», как того требовал Наполеон. В этом случае Австрия могла бы пойти на тактические жертвы ради укрепления своих позиций в долговременной перспективе. Если дело дойдет до уступок, то Меттерних пожертвовал бы в первую очередь Западной Галицией, так как она имела наименьшую экономическую и военную ценность и, возможно, усилила бы трения между Францией и Россией. Зальцбург или район реки Инн, занимавшие выгодное стратегическое положение, но дававшие незначительные налоговые сборы, он уступил бы прежде, чем отказаться от побережья Адриатики, которое считал важным для торговых отношений Австрии. Ни при каких обстоятельствах он не уступил бы все четыре провинции. В ответ на требования Наполеона о разоружении он сократил бы регулярную армию, которую и так было трудно содержать, но сохранил бы ландвер – резерв будущей военной мощи. И самое последнее, в чем он пошел бы на уступки, были компенсации. Он был намерен настаивать, чтобы задолженность аннексированных провинций перешла на их новых хозяев. В окончательных инструкциях, которые кайзер дал Меттерниху 14 августа, уступки были видоизменены. Западная Галиция уступалась только в обмен на Тироль, Истрию и Далмацию. Была подчеркнута также важность выяснения намерений России. Невозможно установить, кем были инициированы эти изменения – Меттернихом, другими советниками или самим Францем. Во всяком случае, хотя они и отличались от известных рекомендаций Меттерниха, они отнюдь не противоречили им. Возможно, их добавили потому, что Меттерних желал показать Шампаньи более жесткий документ, чтобы продемонстрировать твердость австрийской стороны.

Среди докладов Меттерниха кайзеру, сделанных незадолго до начала мирной конференции, был один от 10 августа, в котором рассматривалось послевоенное положение монархии. Австрия, доказывал он, больше не в состоянии брать на себя ответственность за европейские дела, как это было, когда она считалась великой державой. Страна больше не может обеспечивать свою свободу и безопасность посредством усилий, направленных на благосостояние всего континента. «Каковы бы ни были условия мира, – заключал он, – результат останется тем же – мы сможем обеспечивать свою безопасность, приспосабливаясь к господствующей французской системе». Австрия должна войти в новое континентальное устройство и признать законным захват Испании. Как бы это ни было неприятно, Вена должна научиться искусству «смены политического курса, лавирования и лести». С неизбежным невозможно спорить. «Без помощи России нельзя и помышлять о сопротивлении всеобщему угнетению, – добавлял он, – и можно только надеяться, что, увидев нас в качестве равных конкурентов в борьбе за благосклонность Франции, великая восточная держава, возможно, откажется от своего непостоянства».

Меморандум, долгое время представленный в сборнике опубликованных документов Меттерниха, замечателен искренней, можно даже сказать, классической декларацией его политического курса в период с 1809 года до нашествия Наполеона на Россию в 1812 году. Кроме исчерпывающей оценки династического брака представителей Габсбургов и Бонапартов, в нем все изложено эскизно: союз с Францией, участие в континентальной системе, замена России в качестве основного союзника Наполеона и даже прогноз перемен, которые произойдут наконец в политике России. И все же главное в документе – его дата. Прежде всего, документ свидетельствует, что даже тогда Меттерних разделял антирусскую ориентацию эрцгерцога Карла, хотя это, возможно, не относится к озабоченности Карла армией Голицына. К тому же чувство пессимизма документа и униженности капитуляцией, которые он демонстрирует, совершенно расходится с известными взглядами Меттерниха того времени. Ведь это был совершенно неподходящий момент для фатальных мыслей о послевоенных перспективах.

Ответ опять же заключается в стремлении Меттерниха продать то, что другие отбросили бы за ненадобностью. В данном случае речь идет о закладной на будущее Австрии. Если союз с Францией необходим в любом случае, почему бы не сделать его предметом торга на переговорах, пока имелась возможность извлечь из этого выгоду? Сильная Австрия была бы более желательным союзником, чем слабая. Идея была ничуть не фантастична. Из-за возможности этого Александр хранил молчание относительно Галиции, из-за возможности этого Фридрих Вильгельм послал Кнезебека в Коморн. Возможность этого, вероятно, упоминалась даже Шампаньи или Савари, когда Меттерних был пленником в Вене, хотя это не зафиксировано в стенограммах тех переговоров. Во всяком случае, Наполеон сам предлагал пощадить монархию, если бы отрекся Франц, и Меттерних понимал, что это предложение было продиктовано важными, хорошо продуманными интересами Франции. Так драматически обстояли дела, и предложение Австрии о союзе в обмен на сохранение ее территориальной целостности имело неплохие шансы на успех. Разрешения сделать такое предложение он как раз и добивался своим докладом от 10 августа. Внешне этот документ несколько пессимистичен, но по сути он дерзал быть оптимистичным. Например, в нем говорилось о закрытии Австрией всех портов для захода британских судов, но в мирном соглашении, подписанном Австрией, этого положения уже не было вовсе.

Серьезным препятствием было французское требование об отречении кайзера. В этом отношении требовалась чрезвычайная деликатность. С одной стороны, необходимо было тщательно продумать, как преподнести этот вопрос Францу, с другой – необходимо было иметь дело с предубеждениями Наполеона, а обсуждать предубеждения всегда гораздо труднее, чем обсуждать интересы. Должно быть, Меттерниху приходило в голову, что отречение было бы на самом деле самым легким выходом из положения. Однако, по крайней мере на начальной стадии переговоров, он решительно возражал против этого, частью из-за того, что рассчитывал завершить переговоры, не жертвуя своим государем, частью из-за того, что считал отречение актом, унижающим монархию в глазах Наполеона и ставящим ее на один уровень с низкопоклонствующими государствами Рейнского союза. Его линией в Альтенбурге станет обеспечение взаимной безопасности через франко-австрийский союз и разоружение, но не позорные односторонние уступки Австрии.

Как же тогда гарантировать достойное поведение Австрии на переговорах? Отчасти предложением о союзе, но, кроме того, Меттерних надеялся, что Наполеона удовлетворит роспуск партии войны. В этом свете его реакция на попытки Штадиона уйти в отставку приобретает дополнительное значение: министр иностранных дел будет принесен в жертву вместо кайзера. Когда Штадион подал в отставку 22 июля во второй раз, Меттерних энергично возражал против нее и снова убедил кайзера воздержаться от ее принятия. «Если мне удастся оставить Штадиона на своем посту, – писал он вскоре после этого матери, – я буду счастливейшим человеком на свете». Вместе с тем он предостерегал ее от того, чтобы она «вымолвила хотя бы слово об этом кому бы то ни было: родственникам Штадиона или любому другому человеку. От этого могли бы пострадать переговоры». Внешне отставка министра и отречение кайзера не выглядели сопоставимыми. Но Меттерних, постигший проблемы Наполеона так же глубоко, как и сам император, считал, очевидно, что Бонапарту достаточно будет показать негативное отношение Франца к французским и немецким эмигрантам, а также то, что отныне австрийская политика будет вершиться деятелем, принявшим новый порядок. Следовательно, одна из его задач в Альтенбурге – убедить Наполеона в том, что Меттерних сам принадлежит к числу таких деятелей, несмотря на свою бытность в прошлом рейхсграфом, несмотря на свою роль в подготовке войны. Ведь он мог обратить свое прошлое в преимущество. Кто способен был лучше символизировать новые настроения в Австрии, чем человек, оставивший в руках французов свои родовые поместья и вместе с тем согласившийся простить их и заново строить с ними отношения?

Никого из членов австрийской делегации особенно не удивило, что Шампаньи прибыл в Альтенбург на два дня позже или что первым его шагом после открытия конференции 18 августа было требование принятия австрийской стороной принципа «как ты владеешь» в качестве основы переговоров. По расчетам Наполеона, Меттерних в ответ на это сделал бы контрвыпад. Он затеял бы дебаты, которые завершились бы приблизительной оценкой численности населения австрийской территории, подлежавшей аннексии. Это маневр дал бы австрийской стороне выигрыш времени. Он создал бы иллюзию продвижения переговоров при одновременном ожидании вестей от Александра, которые бы помогли определить, какие именно земли можно уступить. Вместо этого Меттерних перехватил инициативу. Включает ли принцип «как ты владеешь», спросил он, территорию, удерживавшуюся союзниками Наполеона? Шампаньи ответил на этот вопрос утвердительно. Он сказал, что этот принцип подразумевает и оккупацию Россией Галиции. «Нам неизвестно, находимся ли мы в состоянии войны с ними», – последовал ответ австрийской стороны. К этому было прибавлено, что если французская сторона уполномочена говорить от имени русских, то почему Шампаньи не представил подтверждающих документов на этот счет? Молчание Шампаньи было более красноречиво, чем любой ответ: как и предполагал Меттерних, франко-русские отношения находились в состоянии неопределенности. Таким образом был расчищен путь для борьбы за основную цель Австрии вместо мелочных споров об отдельных провинциях.

Почему Меттерних продолжал переговоры, сулившие такой суровый исход, меж тем как Россия, потерпевшая поражение, приобрела в Тильзите и территорию, и союз с Францией? Австрия устала быть третьим лишним в помещении, где двое других флиртовали. Это, по словам Меттерниха, было «истинной причиной нынешней войны». Австрия могла бы стать более надежным союзником, чем Россия: «Когда мы войдем в вашу систему, вы будете полностью уверены в нас».

Теперь уже нельзя установить, кто первый произнес слово «альянс». Шампаньи высказывался по этому поводу следующим образом: «Вы говорите о союзе, месье Меттерних, но, перед тем как обдумать это предложение, мы должны сначала заключить мирный договор».

Согласно же Меттерниху, Шампаньи спросил его, хочет ли Австрия союза с Францией, на что он ответил: «Слово «союз» преждевременно… даже когда будет заключен мир. Но союз должен стать продолжением мира». На первый взгляд, эти свидетельства выглядят не чем иным, как стремлением заработать похвалу за находчивый ответ. По сути же, эти противоречивые версии ответов обнажили важную проблему: будет ли предложение о союзе использовано, как надеялся Меттерних, в качестве средства достижения мира, или, как подразумевал Шампаньи, Австрия будет вовлечена в союз с Францией независимо от этих условий. Какое из двух применений предложения о союзе будет реализовано, зависело в значительной степени от России и разрешения проблемы Галиции.

Чтобы произвести впечатление на Санкт-Петербург, Наполеон теперь требовал ведения подробнейших протоколов заседаний конференции. Он рассчитывал посредством соответствующей редактуры протоколов выставить французскую сторону великодушным партнером по переговорам. Меттерниха бесили протоколы о начальных заседаниях конференции, которые представлял Шампаньи. Однако он в конце концов соглашался их признать при условии, что ему будет позволено поправлять текст заявлений оппонентов, не соответствующих истине. «Респектабельные министры собираются не для того, чтобы сочинять романы», – жаловался Меттерних. Он предупреждал Франца, что к протоколам следует относиться как к документам, «содержание которых совершенно не отвечает действительности». В остальном же Шампаньи продолжал, опираясь на принцип «как владеешь», интересоваться, какие провинции готова уступить австрийская сторона в обмен на Вену. Меттерних же неизменно отвечал, что кайзер не может вести торг вокруг провинций, которые и так ему принадлежат. Бонапарта на самом деле интересовало в этом вопросе то, на какое место в перечне своих приоритетов Австрия ставит Галицию. Чтобы выяснить это, он наконец поручил Шампаньи 25 августа неофициально предложить Баварии Энс за Зальцбург и Верхнюю Австрию, ожидая от австрийской стороны ответного хода. Меттерних, однако, снова промолчал. Хотя австрийский министр не без оснований считал, что Западная Галиция, которая, по его мнению, была самой затратной провинцией Австрии, обречена на передачу герцогству Варшавскому, он не соглашался на ее уступку до тех пор, пока не станет ясной судьба территории Галиции, занятой войсками Голицына, – отойдет ли она к России или будет использована таким образом, чтобы предоставить России, как выразился Меттерних, «честь посодействовать увеличению территории Польши». Отсюда его приверженность к первоначальной позиции: Франция должна сначала предъявить все свои требования, тогда Австрия выдвинет контрпредложения.

Вместе с тем внимание Меттерниха привлекало возрастание в Галиции третьей силы – «фанатичной» армии Понятовского. Когда сотрудники разведслужбы Австрии оценили в середине августа численность этой армии в 60 тысяч солдат, при том что войска Голицына насчитывали 55 тысяч, Меттерних пришел к выводу, что вся энергия Александра будет направлена на сдерживание поляков, даже если русский царь и ответит положительно на французское послание. «Какая-либо помощь нам находится за пределами их возможностей», – отзывался Меттерних о русских войсках в Галиции. Обстановка складывалась как нельзя лучше. Поворот к худшему случился бы только в том случае, если бы Россия решила, что у нее нет выбора, кроме умиротворения Наполеона и сотрудничества с поляками. И в самом деле, согласно донесениям генерала Мохра, получившего 19 августа от Франца поручение снестись с командованием русских войск в Галиции, эта перспектива выглядела наиболее реальной. Большинство русских офицеров продолжали выражать симпатии к австрийцам, но признавались, что имеют приказ следовать в Венгрию, в то время как поляки проникали в Моравию и Богемию. В любом случае обозначился режим благоприятствования для поляков.

На этом фоне появился еще один примечательный меморандум, который Меттерних направил кайзеру приблизительно 23 августа. В меморандуме Меттерних поднял вопрос о возможности привлечения поляков к реализации «общего австро-прусского дела» как с целью «лишения Наполеона больших преимуществ», так и с целью развязывания им рук в борьбе против русских в Галиции. Это означало бы уступку всей Галиции, за исключением небольшой территории, необходимой для пограничных укреплений Австрии. Но Меттерних указывал, что Австрия уже обходилась без ресурсов этой провинции, а «ее завоевание немыслимо без нанесения ряда поражений мощной французской армии». Он предлагал заинтересовать поляков программой из шести пунктов, в которых предусматривались бы отказ Пруссии от своих претензий к Варшаве, а Австрии – к Галиции, восстановление Польши под властью короля, заключение союза между Австрией, Пруссией, Англией, Турцией, Испанией, Португалией и Сицилией, компенсация Австрии за потерю Галиции территориями Германии или Италии, немедленный переход польской армии под австрийское командование.

По очевидным причинам этот план обычно расценивается как пустое фантазерство, нечто от временного помешательства вполне здорового и трезвого дипломата. Штадион полагал, что план мог бы послужить главным образом в качестве средства давления на Россию, хотя Меттерних подчеркивал в своем меморандуме, что время для подобного рода дипломатических маневров ушло. В действительности в плане Меттерниха не было ничего невероятного. Чтобы сыграть на противоречиях Франции и России, желателен был контакт с третьей стороной, бывшей объектом спора двух держав. В этом случае Меттерних располагал бы наилучшими шансами для использования озабоченности Наполеона созданием польского буфера против России. Контакты с Понятовским позволили бы ему представить любую уступку Наполеона России как провокацию против поляков. Для установления таких контактов прежде всего необходимо было иметь программу, способную заинтересовать поляков. Также было необходимо, чтобы были разумно совместимыми отношения Австрии с другими странами – например, с Пруссией, которую вряд ли можно было назвать сторонницей «общего австро-прусского дела». От Польши Меттерних ожидал того же, что и от Пруссии, – выжидательного, потенциально дружелюбного отношения к Австрии, которое можно было бы использовать в торге с Наполеоном. Если бы Понятовский согласился с планом, было бы отлично, если бы нет, то Наполеон, узнав о содержании плана, имел бы объективное свидетельство того, что Австрия, в отличие от России, не была помехой реставрации польской государственности. Меттерних нередко возвращался к этой идее в последующие годы, но всегда без успеха. К сожалению, свидетельств, подтверждающих его мотивы, слишком мало. Но очевидно, что проект Меттерниха имел более глубокую, нежели лежавшую на поверхности, цель, раз он был представлен на рассмотрение Франца. Этот проект стал важной частью секретной поездки князя Дитрихштайна в резиденцию Понятовского и при первой же возможности передан на ознакомление польскому лидеру.

1 сентября в Вене спешился русский полковник, граф Александр Чернышев, который доставил в австрийскую столицу две депеши от царя. Первая была копией ноты Наполеону, сообщавшей, что Россия вместо участия в конференции вверяет свои интересы попечению Франции. Другая депеша представляла собой ответ на австрийскую ноту от 30 июля и попросту информировала, что Россия считает позицию французской стороны совместимой со своими интересами и интересами Австрии. По сути, это был отказ Австрии в помощи. Он поверг в уныние резиденцию кайзера в Коморне, куда Чернышев доставил ответ царя 3 сентября. Однако Наполеон тоже был разочарован вестями из Санкт-Петербурга, поскольку царь не обозначил свою позицию относительно Польши. Не оставалось ничего больше, кроме надежды, что очередная депеша Коленкура прояснит дело. Между тем из опасения, что Австрия не станет больше терпеть проволочек, Бонапарт велел Шампаньи отложить обсуждение вопроса о Галиции и ускорить переговоры по вопросам о Зальцбурге, Верхней Австрии, побережью Адриатики и нескольким землям в Богемии. Добившись успехов в этой части переговоров, Франция могла бы умерить свои требования относительно Галиции и таким образом уменьшить риск разрыва с Александром.

Меттерних был готов к новому повороту событий и находил в нем определенные выгоды. Он сделал правильный диагноз, что новая ситуация на переговорах стала «результатом вестей из Санкт-Петербурга» и имела целью умиротворение России. Изъятие из ежедневных протоколов о ходе переговоров упоминаний о Галиции, сообщал он кайзеру в письме от 5 сентября, «служит точкой опоры для ведения переговоров о Польше» и дает возможность Австрии использовать вопрос о Галиции в качестве клина, вбиваемого в отношения между Францией и Россией. Когда Шампаньи неофициально назвал вопрос о Галиции «второстепенным» и пообещал, что его решение никогда не будет иметь целью реставрацию польской государственности, Меттерних небрежно ответил, что судьба польской короны не беспокоит Австрию, но Польша могла бы стать «надежным и полезным союзником». В соответствии с этим австрийское контрпредложение, которое он внес на обсуждение 9 сентября, содержало добровольную уступку Австрией территории Западной Галиции. Что касается непольских провинций, то Австрия отказывается от уступок побережья Адриатики и богемских земель при любых обстоятельствах, но согласна уступить Зальцбург и районы, прилегавшие к реке Инн, – при условии компенсации за счет Тироля, желательно за счет аннексии ряда его территорий, и, в случае необходимости, передачи этой провинции во владение эрцгерцога Антуана, который все еще ожидает земельного возмещения после того, как Мергентхайм был присоединен к Вюртембергу. Для усиления австрийской позиции на переговорах Меттерних попросил у кайзера разрешения обострить вопрос о сроках перемирия.

В Коморне между тем требования Наполеона породили атмосферу безнадежности. Внешне это выглядело как решимость. В резиденцию кайзера вызвали Штадиона. 3 сентября Наполеон предложил продлить перемирие, но Франц отверг предложение. 10 сентября Фридрих Штадион выступил с призывом довести войну до победного конца, советуя кайзеру аннексировать всю Южную Германию. Вести о высадке британского десанта и распространявшийся миф о том, что русские отказали Австрии в помощи только потому, что она проявила нерешительность, стали основанием для возрастания надежд. Но на этот раз энтузиазм был вымученным. Под верховным командованием князя Лихтенштейна армия была еще менее боеспособна, чем при эрцгерцоге Карле. Раньше партия войны была наивно самоуверенной, теперь она хваталась за соломинку, появившуюся на поверхности, по словам Штадиона, просто потому, что Наполеон предложил выбор между немедленной гибелью и медленным удушением.

В создавшихся условиях едва ли можно винить кайзера за последовавший шаг. Прежде чем принять окончательное решение продолжить войну, он попытался еще раз добиться почетного мира, отрядив для этого на личную беседу с Наполеоном генерала Бубну. Бонапарт усматривал в миссии генерала попытку заверения Веной, что сохранение Штадионом своего поста министра иностранных дел не помешает Австрии быть верным союзником Франции. Поэтому в первой же беседе французский император постарался опровергнуть эту посылку. Франц, заявил Наполеон, всегда прислушивался к самому последнему совету, который обычно давал Штадион, а Штадион всегда слушал своего «нетерпеливого брата». По мнению императора, Фердинанд и Карл более заслуживали доверия. Тем не менее Наполеон не стал открыто требовать отречения Франца в качестве цены за союз с Францией, и, хотя император отказался изменить свои территориальные требования, он все же отступил от принципа «как ты владеешь» в качестве основы переговоров. Французская позиция заметно смягчилась.

Но она не оставалась неизменной. 12 сентября прибыла долгожданная депеша Коленкура. В ней сообщалось, что Александр согласился наконец уступить кое-что полякам, хотя все еще не давал знать, удовлетворится ли он территорией меньшей, чем получат поляки. Как ни скудна была информация, Наполеон решил действовать дальше. В ходе своей последней беседы с Бубной 15 сентября он поставил Австрию перед выбором: мир без территориальных уступок, если Франц отречется в пользу Фердинанда, или мир с территориальными уступками, эквивалентными потерям в Прессбурге, – в этом случае территории с двухмиллионным населением в Германии и на побережье Адриатики будут переданы в его распоряжение, а территория с равным населением в Галиции будет поделена между Россией и герцогством Варшавским. Это означало, что Наполеон умерил свое требование о передаче в его распоряжение территории с населением в четыре миллиона человек, что соответствовало формуле Прессбурга. Пока Бубна отвозил новое французское предложение в Коморн, Наполеон отправил депешу Шампаньи в Альтенбург, поручив ему выдвинуть эти территориальные требования официально в качестве «умеренного ультиматума». Что касается отречения, то Наполеон велел своему послу довести до сведения Меттерниха, что, если нынешний кайзер пожелает под каким-либо предлогом передать трон великому герцогу Вюрцбургскому, то он сохранит монархию. Даже предлог о подагре мог бы быть использован, чтобы уход Франца выглядел менее унизительным, сказал Бонапарт.

Неделя пребывания Бубны в ставке Наполеона была для Меттерниха неприятным периодом времени. Пока он пытался усилить давление на Наполеона, обнажилась слабость позиции австрийской стороны и свела на нет психологический эффект от возвращения Штадиона к своим служебным обязанностям. Что более важно, она выбила инициативу из рук Меттерниха как раз тогда, когда перспективы заключения союза с Францией стали многообещающими. Короче говоря, это была тактическая ошибка, в связи с чем дипломат чувствовал себя оскорбленным и не скрывал своих горьких чувств. «Мне больно видеть, – писал он кайзеру по ознакомлении с первыми сообщениями о миссии Бубны, – что граф Бубна относится недостаточно осторожно к адресованным ему словам». Кроме того, добавлял Меттерних, не было никаких оснований изменять ход переговоров, поскольку «наша линия вплоть до настоящего времени была абсолютно правильной».

Сам же Меттерних не изменял этой линии. Так называемый «умеренный ультиматум» он считал обычным трюком, предупреждая, что то, что Наполеон умерил свои требования в отношении территорий, подлежащих выводу из-под власти австрийской короны, еще ничего не значит, пока конкретно не указано, о каких территориях речь, так как они имеют различный военный и экономический потенциал. Он не прекращал также призывать к более энергичным военным приготовлениям, и на этот раз его призывы были услышаны. Возмущенный резким ультиматумом, Франц велел Меттерниху отвергнуть его и объявить о прекращении действия перемирия. Однако Меттерних, в отличие от Балдаччи и Штадиона, которые всерьез выступали за продолжение войны, продолжал считать военные приготовления в первую очередь средством достижения своей подлинной цели – сохранения территориальной целостности Австрии в обмен на союз с Францией. То, что этой же цели следовал Наполеон, сейчас более чем очевидно. Оставалась еще проблема отречения, и в этом отношении Меттерних первое время колебался. 18 сентября он заявил Шампаньи, что кайзер достаточно благороден, чтобы не держаться любой ценой за трон при условии, что будет уважаться независимость и целостность монархии. Расценив это как просьбу не требовать больше от Австрии присоединения к Рейнскому союзу, Наполеон немедленно велел Шампаньи дать соответствующие гарантии.

Затруднение для Меттерниха состояло в том, что у него не было полномочий говорить от имени кайзера. Он считал, что по такому деликатному вопросу ни один министр не даст ему дельного совета. Поэтому, когда через четыре дня эта проблема была поднята на переговорах вновь, он попросту отреагировал на ее антимонархические аспекты. Большего Меттерних не мог себе позволить до тех пор, пока в Коморне не было принято на этот счет решения. Оно было согласовано там на встрече Штадиона, Лихтенштейна, Беллегарда и кайзера. Они решили, что не должно быть никакого отречения. Вместо этого князь Лихтенштейн отправится в Вену, чтобы принять ультиматум как основу для переговоров. Однако ему предписывалось добиваться изменения довольно туманных условий ультиматума в лучшую для Австрии сторону.

Хотя Франц не намеревался прерывать переговоры Меттерниха, этому способствовала, однако, миссия Лихтенштейна. Сделав остановку в Альтенбурге на пути в Вену, князь, ссылаясь на полученные неограниченные полномочия, дал указание Меттерниху вернуться в Коморн, не прерывая, однако, работы конференции. Государственный министр был шокирован. Жалуясь, что в Коморне не понимают ситуации, он предрекал провал миссии Лихтенштейна и предупреждал Франца, что, независимо от австрийских намерений, Наполеон непременно отзовет Шампаньи. В этом прогнозе он оказался прав. Подвергнув Лихтенштейна одной из своих знаменитых вспышек гнева, Бонапарт объявил мирную конференцию законченной и предупредил, что, если мир не будет подписан в Вене, он не будет подписан никогда. Между тем Франц, встревоженный предупреждениями Меттерниха, велел Лихтенштейну заявить, что Австрия считает конференцию перенесенной в Вену. Наполеон ответил, что больше не желает иметь дело с Меттернихом, и заклеймил его как одного из подстрекателей к войне.

Это был довольно неожиданный переход от симпатии к антипатии, учитывая прежнее отношение Наполеона к государственному министру, присутствия которого в Альтенбурге он лично добивался. Некоторые усматривали причину этой резкой перемены в желании Бонапарта устранить столь искусного оппонента в переговорах, другие, включая самого Меттерниха, объясняли это ловкими интригами с целью держать Лихтенштейна, главнокомандующего армией, в стороне от реальных военных приготовлений. Более вероятно, однако, что резкая перемена в отношении Бонапарта к Меттерниху стала следствием решения Франца не отрекаться от престола. Поскольку Австрия предпочла принцип: мир ради сохранения территориальной целостности, логично было ожидать на месте главного переговорщика деятеля, наиболее приверженного этому принципу. С другой стороны, отказавшись от союза с Австрией, Наполеон отказался и от наиболее последовательного адвоката этого союза с австрийской стороны. И в самом деле, не надо долго объяснять, что со времени заточения в Вене отношения Меттерниха и Наполеона определялись этой единственной идеей. С отказом от нее государственный министр был исключен из дальнейшего переговорного процесса. По иронии судьбы на этом пути Меттерниха постигла та участь, которую он уготовил Штадиону: государственный министр был принесен в жертву для умиротворения противника.

С отходом Меттерниха от переговоров были заброшены и цели его дипломатии. Искусное маневрирование его в Альтенбурге зависело от использования нескольких карт, играть которыми уже было нельзя: вероятность войны, вероятность отречения и некоторое время неосведомленность Наполеона о намерениях России. В этом свете следует оценивать дипломатию Лихтенштейна. Предложение о мире, которое он внес 14 октября в Шенбрунне, фактически удовлетворяло всем требованиям Наполеона. Австрия уступала свои германские земли Зальцбург, Берхтесгаден, район реки Инн, часть района реки Хаусрюк. Они были переданы Наполеону, «чтобы стать частью Рейнского союза и быть отданными во владение суверенов союза». В связи с этим Наполеон известил короля Баварии, что приобретение им австрийских провинций зависит от уступок Баварией каких-либо территорий суверенам, которые не могли участвовать в дележе австрийских провинций в силу удаленности от их границ. В стратегическом отношении территориальные уступки хоронили оборонительные рубежи Австрии со стороны Рейнского союза и придвигали его границу на опасно близкое расстояние к Вене. Галиция делилась в соответствии с формулой, предварительно обсуждавшейся на переговорах. Западная Галиция вместе с Краковом присоединялась к герцогству Варшавскому, русская часть провинции, включавшая район Тарнополя и одинаковая по размерам с польской, отторгались от Восточной Галиции. Остаток этой территории вместе с половинной долей участия в эксплуатации соляных копей в Величке сохранялся за Австрией. В районе Адриатики Наполеону передавались Герц, Карниола, Виллах, Хорватия, австрийское побережье с Триестом и венгерское побережье с Фиумом. Они превращались в провинцию Иллирию под непосредственным управлением Франции.

По другим статьям договора, Австрия отказывалась от поддержки претензий эрцгерцога Антуана на Мергентхайм, признавала законность роспуска Тевтонского ордена и конфискации его собственности в пользу Рейнского союза, позволяла Наполеону завершить взимание налогов с населения оккупированных провинций и предоставляла полную амнистию польским повстанцам в сохраненных за собой землях Галиции. В ответ Наполеон амнистировал повстанцев Тироля. Ряд секретных статей продолжил печальный список потерь Австрии. В дополнение к существовавшей задолженности на нее была наложена контрибуция в 85 миллионов гульденов. Численность вооруженных сил Австрии, включая все типы милицейских формирований, была сокращена до 150 тысяч человек. Наконец, самым унизительным условием договора, затрагивающим суверенитет Австрии, хотя и не особенно тяжким, было, очевидно, требование французского императора уволить с австрийской службы всех тех, кто родился в старой Франции, в Пьемонте или Венеции, а также выдавать их по требованию Парижа. В целом австрийская монархия лишалась около 3,5 миллиона подданных, а также провинций, дававших большие налоговые сборы. Она теряла возможность морской торговли, включая торговлю с Англией.

Несмотря на суровость требований Наполеона, в ходе переговоров он неожиданно возвращался к практике заигрывания с Австрией и даже выдвинул идею династического брака представителей семей Бонапартов и Габсбургов. Оборотная сторона этого заигрывания была горькой, ибо она свидетельствовала о том, что Бонапарт желал примирения, и подкрепляла тезис Меттерниха, что мир без уступок был возможен. Вместе с тем она подразумевала, что в послевоенном мире возможности для сторонников франко-австрийского сближения не были исчерпаны. Несомненно, что именно поэтому Наполеон не протестовал против назначения Меттерниха министром иностранных дел. Это, возможно, объясняет и то, почему уроженцы Рейнской области не были включены в список лиц, увольнения которых требовали условия договора. Таким образом, бывший рейхсграф сохранил кое-что из своего дипломатического багажа на конференции в Альтенбурге: свой личный разрыв с партией войны. То, что он смог завоевать определенную степень доверия Наполеона, несмотря на причастность к развязыванию войны, было данью его творческому воображению. То, что одновременно он избежал позора, связанного с заключением унизительного мира, было для него явной удачей, частичкой везения, которое Меттерних из-за своего самодовольного убеждения в том, что он смог бы добиться на переговорах лучшего, так и не оценил. 6 октября Штадион официально подал в отставку, а Меттерних через два дня стал министром иностранных дел. Годы ученичества ушли в прошлое. Они завершились испытанием, которое пришлось перенести лишь немногим дипломатам, – борьбой за само существование государства.

Глава 5

1809–1812 годы: Приостановка противоборства

С выгодной позиции исторической перспективы мирные передышки в эпоху Наполеона, естественно, выглядят как периоды подготовки к новой войне. Однако люди той эпохи полагали в конце каждого конфликта, что они живут в послевоенном мире. Это особенно справедливо по отношению к Австрии 1809 года, поскольку и масштаб военных усилий, и суровые условия мира имели до этого мало прецедентов. Настроения австрийцев того времени напоминали настроения на юге США в 1865 году, во Франции в 1871 году или в Германии в 1919 году. Это был страх перед будущим и осуждение прошлого. Можно было бы возразить, что армия не была разбита, но предана дипломатами за столом переговоров. Но это были аргументы скорее гражданской партии войны, нежели самих генералов. И огромный военный долг, и тяжелые репарации должна была нести на себе экономика, ослабленная на 37 процентов по сравнению с довоенной. Пока не был выплачен первый взнос, оккупационная армия оставалась на австрийской территории.

Дальнейшие платежи могли быть обеспечены только увеличением налогового бремени, что настроило бы против центральной власти отдельные провинции и поставило бы под вопрос лояльность земель, объединенных Прагматической санкцией. Здесь находилась ахиллесова пята старого монархического режима Австрии: нельзя было ввести централизованные, эффективные учреждения, требуемые временем, без риска потерять части исторически сложившейся территории государства. Это было уроком для Иосифа II: именно это имел в виду Штадион, когда говорил, что мирный договор означал медленное удушение в противовес быстрой гибели. Именно поэтому Меттерних считал договор средством, при помощи которого Бонапарт стремился расчленить монархию, когда это не удалось сделать посредством оружия. Страх перед неминуемым развалом, как оказалось, был преувеличенным, но искренним. Страх появлялся, подобно министру без портфеля, на каждом государственном совещании. Учет этого страха так же важен для понимания политики Меттерниха в промежутке между войнами, как для оценки курса Кобенцля после Имперского эдикта.

По престижу короны был нанесен удар статьями договора, касающимися ее чести: Австрия должна была удалить со службы и, возможно, выслать группу лояльных служащих, простив нелояльных элементов в Галиции. Разумеется, в ответ были амнистированы сторонники Австрии в Тироле, но поскольку не существовало надежных средств гарантировать эти права, то кайзер ничего не мог предпринять, когда Андреаса Хофера, например, казнили в Мантуе в начале 1810 года. Теснее, чем когда-либо, вокруг Австрии затянулась петля международной изоляции. Мирный договор, потребовавший от нее присоединения к континентальной блокаде Англии, нисколько не способствовал заключению Веной альянса с Францией и не упразднил франко-русский союз, созданный в Тильзите. Наполеон имел выигрыш и в Германии. Ничто, кроме его смерти или какой-нибудь непредвиденной катастрофы, не могло способствовать возобновлению войны.

Настолько мрачной была обстановка, когда Меттерних взялся за выполнение своих обязанностей в Бальхаузе. Едва ли лучше было его собственное положение. Некоторые сановники, такие, как эрцгерцог Карл или князь Лихтенштейн, знали его только как главного сторонника войны. Другие, например Балдаччи, сожалели о его профранцузской ориентации. Повсеместно распространялись сплетни, будто он «подсидел» Штадиона. К чести бывшего министра, тот отвергал эту версию. В дипломатических кругах Меттерних считался ловким интриганом, но также деятелем, уступавшим Штадиону в силе характера. Даже закадычный друг Меттерниха Генц отнесся к нему критически, порицая его за кажущееся легкомыслие, с которым министр иностранных дел принялся за решение серьезных задач. Для всех, следовательно, благосклонность кайзера Франца к Меттерниху казалась еще более поразительной, чем благосклонность к нему Наполеона.

Франц имел веские основания для выбора Меттерниха. Кроме бывших министров – некоторые даже хотели призвать на службу отставного Тугута, – Меттерних считался наиболее опытным дипломатом на действительной службе, профессионалом в летах, способным давать дипломатические поручения генералам. Он начал службу не только до проведения аннексий 1806 года, но даже до Имперского эдикта 1803 года. Брак Меттерниха с представительницей дома Кауницев во многом способствовал тому, что он больше не отождествлялся с немецкими эмигрантами, на которых Наполеон и Карл возлагали ответственность за войну. Более того, во время мирных переговоров, когда Штадион, например, допускал, как минимум, возможность отречения Франца, Меттерних сохранял молчание, демонстрируя личную преданность кайзеру и чувство приличия, которые Франц не мог не оценить. Очень вероятно также, что Франц выбрал Меттерниха просто потому, что считал его программу действий более предпочтительной, чем все остальные.

Программа Меттерниха была отображена в значительной степени в меморандуме от 10 августа, как раз перед началом конференции в Альтенбурге. Если «приспособление к господствовавшей французской системе» было разумным для дееспособной и относительно сильной Австрии, какой он ее в то время себе представлял, то тем более это было необходимо теперь, когда монархия была слабой, а Наполеон откровенно не доверял ее правителям. Прежде всего необходим был период передышки, который позволил бы Австрии поправить финансы, реорганизовать армию и унифицировать хаотическую административную систему. Гарантировать безопасность от внешних угроз был способен только Наполеон, он же мог облегчить положение, смягчив условия договора. Не исключено также, что соображения, побудившие его некогда предлагать сохранение территориальной целостности монархии, все еще играли определенную роль в его планах. Отсюда стержнем послевоенной политики Меттерниха было примирение с Францией. Осуществлению этой цели он подчинил свои усилия внутри страны и на международной арене. Он держал русскую колонию в Вене под постоянным полицейским наблюдением и выслал из страны российского дипломата, графа Карла Поццо ди Борго, корсиканца, наиболее непримиримого врага Наполеона. Он постарался удалить из окружения кайзера наиболее твердолобых представителей старой партии войны и издал директиву для всех госслужащих, запрещавшую публичную демонстрацию ими своих политических взглядов.

Что касается общественного мнения, то Меттерних обнаружил, что для общества изжить дух шовинизма гораздо труднее, чем насаждать его. В течение нескольких недель пребывания в должности он был вынужден в связи с этим принять меры. В конце ноября одна пьеса Венского театра спровоцировала антифранцузские демонстрации. Это немедленно стало известно в Париже и возбудило гневные речи против Австрии. Убежденный в том, что ничто не должно омрачать франко-австрийские отношения, Меттерних ввел жесткую цензуру театрального репертуара, запретив любые намеки на текущую политику. Даже «Вильгельм Телль» Шиллера был отредактирован таким образом, чтобы исключить всякие параллели с Тиролем. Возможно, это незначительный эпизод, но с него началась, несомненно, крайне одиозная практика в его карьере – подавление свободы слова в интересах внешней политики.

Было бы несправедливо судить о рейнском аристократе на основе критериев устоявшегося свободного общества. Не просто в том смысле, что от такого человека можно было ожидать меньшего рвения в подавлении свободы, но также и меньшего пренебрежения им возможности протестов за рубежом против его действий. Как абсолютная монархия, Австрия была лишена характерных преимуществ устойчивого либерального общества, в котором раскованное и многообразное общественное мнение часто служит внешней политике, окутывая ее этакой завесой многословия, которое приводит в ярость врагов. Сам Наполеон, опытный манипулятор общественным мнением, без сомнения, рассматривал вспышки антифранцузских настроений как отражение политики властей, но не частных мнений. Если Австрия действительно не находилась в состоянии войны, ее положение нельзя было считать нормальным, само ее существование, с точки зрения Меттерниха, зависело от успеха его дипломатии. Те самые мотивы, которые прежде диктовали пропагандистские выпады против Франции, теперь требовали подавления этих выпадов.

Первым большим успехом политики Меттерниха стал брак дочери Франца, Марии Луизы, с Наполеоном. Хотя главным мотивом Наполеона в браке было получение наследника, несомненно, вслед за этим мотивом в выборе невесты много значили и политические соображения. Когда Бонапарт во время подписания договора в Шенбрунне предпочел Австрии Россию, он также предпринял зондаж в Санкт-Петербурге относительно возможности брака с великой княжной Анной Павловной, дочерью царя. Однако для страховки ему пришлось подумать и об альтернативах этому браку. Любой из князей Рейнского союза был бы рад посодействовать Наполеону, но в брачном союзе такого рода не было никаких политических выгод. Наоборот, здесь заключалось много неудобств, характерных для сделок с суверенами Рейнского союза, когда предпочтение одного из них вызывало зависть и вражду обделенных вниманием. Исключение, возможно, составлял дом Виттинов в Саксонии, который пользовался подобием европейского статуса из-за унии с герцогством Варшавским. Но брак с представительницей этого дома возбудил бы опасения Александра относительно Польши. Следовательно, единственной альтернативой браку с русской великой княжной было сватовство к представительнице династии Габсбургов. Осенью 1809 года Наполеон стал намекать об этом Вене.

Для Меттерниха выгоды от такого брака были столь очевидны, что он, несомненно, сделал все возможное для его осуществления. То, что Бонапарт вначале уже сделал выбор в пользу Анны Павловны, заставило Меттерниха действовать решительно: он должен был воспрепятствовать сделке, увековечивающей тильзитское партнерство. Точно так же, как страна приносит свою свободу в жертву внешней политике, кайзер должен был пожертвовать своей дочерью. С помощью жены, графини Элеоноры, которая во время войны оставалась в Париже, Меттерних развернул кампанию закулисных интриг и обычных дипломатических переговоров, которые, в конце концов, увенчались успехом. Когда 7 февраля 1810 года Наполеон объявил свой выбор в пользу Марии Луизы, преемник Меттерниха в Париже, князь Шварценберг, поспешил оформить соглашение об этом, не ожидая согласия Франца. Дело было слишком важным, чтобы позволить отцу невесты помешать ему. И для того, чтобы убедиться в его благополучном завершении, Меттерних сам сопровождал княгиню в Париж на встречу с супругом.

Хотя брак стал, несомненно, личной удачей Меттерниха, его значение состояло больше в том, что он предотвратил, чем в том, что он принес. Брак предотвратил франко-русский династический союз и поддержал французской мощью неустойчивый австрийский трон, помог укрепить власть Франца над землями, которые война поставила на грань распада. Тогда и в дальнейшем Меттерних считал, что австрийский кайзер столь же нуждался в престижном доверии Наполеона, сколь Наполеон нуждался в древней родословной Габсбургов. Выгоды от брака оказались, однако, мизерными. Основной целью поездки Меттерниха в Париж стало использование свадебной атмосферы для смягчения тяжелых условий мира. Особых успехов он не добился. Наполеон предоставил австрийским купцам некоторые льготы в провинциях Иллирии, однако он не отдал под австрийский суверенитет ни одной из аннексированных территорий. Были несколько уменьшены платежи по контрибуции, некоторые из взносов были отсрочены, но Австрия должна была выплачивать пени, и общая сумма контрибуции оставалась той же, какой она была определена договором, – 85 миллионов гульденов. Предложенное Меттернихом торговое соглашение в Вене сочли настолько неприемлемым, что оно так и осталось нератифицированным. Несмотря на свадьбу, Наполеон, как очевидно, не собирался идти на послабления в выполнении договора. Примирение и пересмотр некоторых его статей – не одно и то же.

Как ни странно, но по одной проблеме, не имевшей никакого отношения к договору, Меттерних добился успеха «гораздо большего, чем можно было ожидать», как он сам высказывался об этом. Речь идет о возвращении аннексированной в апреле 1809 года собственности дворян на австрийской службе. Наполеон отменил указ о ее конфискации на условии, что владельцы собственности признают суверенитет правителей соответствующих государств Рейнского союза и согласятся передать свою собственность другим членам семей, если те пожелают остаться в Австрии. Хотя эти условия явились не чем иным, как подтверждением статей Акта о создании Рейнского союза, они порадовали членов семьи Меттерниха. Пока был жив Франц Георг, Клеменс мог служить в Австрии, не подвергая опасности фамильное имение в Охсенхаузене. Штадион был менее удовлетворен достижением Меттерниха. На том специфическом основании, что поместье Штадионов в Ходеншлоссе всегда входило в административное подчинение Вюртемберга и, следовательно, прямо не относилось к Рейнскому союзу, король Вюртемберга отказался восстановить их собственность. Наполеон не стал вмешиваться в это дело. Возможно, он хотел преподать на примере Штадиона урок, который он ранее преподал на примере герцога Энгиенского. Меттерних выразил протест в связи с поведением правителя Вюртемберга, и кайзер Франц конфисковал некоторые активы Вюртемберга в Австрии, но это не помогло. Штадион продолжал проживать в Богемии под опекой кайзера.

С точки зрения благосостояния нации конвенция о возврате собственности имела мизерный эффект, не имеющий никакого отношения к облегчению финансового бремени Австрии. Видимо, Наполеон рассматривал ее как чисто технический момент. Более важным был политический подтекст подписания конвенции. Даже в качестве жеста это означало сохранение австрийского влияния на государства Рейнского союза в рамках наполеоновского устройства Европы. Выходило так, что Габсбурги могли снова защищать старых коренных аристократов рейха от высокопоставленных особ Рейнского союза. Более того, конвенция вступила в силу в то время, когда в отношениях Наполеона с германскими клиентами вызревал новый кризис.

Сразу после войны в Рейнском союзе не было более популярного деятеля, чем великий победитель Австрии с большим числом ее провинций, подлежавших распределению. Делая остановки по возвращении в октябре 1809 года домой в Мюнхене, Штутгарте и Карлсруэ, Наполеон давал щедрые обещания. В ноябре и декабре суверены пожаловали к нему в Париж, частью затем, чтобы лично изложить императору свои проблемы, но более всего чтобы последить друг за другом. Последовавшие за этим переговоры носили болезненный характер. Они проходили в течение нескольких месяцев в начале 1810 года и потребовали от Наполеона определения тех, кто больше достоин награды. Впервые он столкнулся с трудностью, когда понял, что перевалы Тироля имели слишком важное стратегическое значение, чтобы передавать их одной Баварии. Поэтому император поделил Южный Тироль между Итальянским королевством и новой провинцией Иллирией, что вызвало недовольство в Мюнхене. Затем баварцы возражали против передачи швабских земель Вюртембергу, а франконских – Вюрцбургу и Саксонии, которым прежде в этих землях было отказано. Наконец, Бавария уступила 170 тысяч душ, получив в компенсацию Байрес и Регенсбург, в дополнение, конечно, к Зальцбургу, Берхтесгадену, районам Инн и Хаусрюк, отторгнутым от Австрии. Передача Регенсбурга повлекла за собой, в свою очередь, необходимость компенсации князю-примату Дальбергу, которому выделили Фулду и Ханау, а в качестве дополнительного стимула повысили статус территории Франкфурта, которым он правил, до уровня великого герцогства.

Все эти постоянные просители убеждались рано или поздно, что следует просить больше, чем рассчитываешь получить. В этом искусстве попрошайничества никто не мог превзойти короля Фридриха Вюртембергского. Выставив воинский контингент, вдвое превышающий необходимую квоту, он считал себя вправе претендовать не только на обширные территории Баварской Швабии и Франконии, но также на два суверенных курфюршества Гогенцоллернов и Великое герцогство Баден. Великий герцог Бадена мог быть переселен в Ганновер, который еще не получил вознаграждения. Не желая оказывать столь щедрые услуги, Наполеон тем не менее вскользь упомянул в Штутгарте весьма внушительную цифру в 200 тысяч жителей, которых должен был получить Вюртемберг. Однако после решения о Южном Тироле ему пришлось идти на попятную. В апреле 1810 года он вынудил полномочного представителя короля, графа Таубе, подписать договор, по которому Вюртемберг получил от Баварии 155 тысяч подданных и уступил 45 тысяч своих подданных Бадену. Чистый выигрыш Вюртемберга составил только 110 тысяч. Королевство получило право на владение Мергентхаймом. В других же случаях наименование территорий, численность населения которых равнялась населению Мергентхайма, возлагалось на заинтересованные государства Рейнского союза – хитроумный прием, при помощи которого Наполеон оставался в стороне от острых локальных конфликтов. В этом духе в мае были урегулированы проблемы с Баварией.

Однако переговоры с Баденом были прерваны Наполеоном. Он сделал это, чтобы предотвратить передачу важного военного тракта Страсбург – Шафхаузен от покорного великого герцога агрессивному королю Вюртемберга. Фридрих, уже обиженный невыполненными обещаниями Наполеона относительно численности новых подданных, воспротивился, заставив императора взяться за эффективное оружие, предназначенное для таких случаев, – угрозу реформировать Рейнский союз и ввести французский свод законов. Двусторонний договор, по которому Баден получил 45 тысяч подданных от Вюртемберга и уступал 15 тысяч Гессен-Дармштадту, не был заключен до 2 октября. Очень может быть, следовательно, что конвенцией от 30 августа относительно аннексированной собственности Меттерних был обязан не столько собственным усилиям, сколько желанию Наполеона призвать к порядку короля Вюртемберга.

Главное испытание, однако, претерпели отношения Наполеона с Рейнским союзом в Северной Германии, и причиной этого испытания стало не наследие войны в Австрии, но продолжавшаяся война с Англией. После договора в Тильзите 1807 года Бонапарт надеялся примириться с великой морской державой с русской помощью, поэтому он воздерживался от окончательного решения судьбы Ганновера. Однако по окончании войны с Австрией он оставил эту надежду и решил сделать ставку на чрезвычайные меры – бойкот, известный как континентальная блокада. Затем Ганновер стал частью территории, подлежавшей распределению. По договору, подписанному 14 января 1810 года, Ганновер был передан королевству Вестфалия вместе со всем побережьем Северного моря между Вислой и Эльбой, для осуществления представителями Франции полицейского контроля над портами и таможней или для претворения в жизнь континентальной блокады.

Летом 1810 года, однако, пока Меттерних находился в Париже, Наполеон счел, что необходимо принять более решительные меры для пресечения нелегальной торговли через немецкие и голландские порты, которые непосредственно страдали от блокады. Здесь он столкнулся с той же проблемой, что и в случае с портами Адриатики. Решал император эту проблему аналогичным способом – путем аннексии территорий в пользу Франции. Декретом сената от 13 декабря, утвердившим аннексии, граница Франции проходила примерно от Везеля на Рейне (до этого правый берег был территорией Франции) до Любека.

За исключением Голландии, Лауенбурга и ганзейских городов, провинции, через которые проходила граница, не были перечислены в указе по названиям, так как Наполеон еще не решил, что делать с суверенами Рейнского союза, затронутыми новыми аннексиями: князьями Зальм-Зальма и Зальм-Кибурга, герцогом Аренберга и герцогом Ольденбурга. Вобрать в монолитную структуру правового и административного аппарата Франции несколько старых сообщников, протектором которых он был и суверенитет которых он лично гарантировал указом о создании Рейнского союза, означало бы потрясти его германское устройство до самого основания. Правда, три курфюршества на севере занимали мизерные территории. Если бы они были аннексированы более крупными государствами Рейнского союза, многие бы говорили, что Наполеон действует в духе Имперского эдикта и законов 1806 года. Однако сцены попирания родителем своих детей всегда отвратительны, особенно в глазах других детей. Только по одной этой причине у протектора были основания колебаться.

Реальной причиной его нерешительности был Ольденбург. Дело заключалось не только в том, что это герцогство занимало приличную территорию, – его правящую династию представляло ответвление рода Гольштейн-Готторп, родственное русскому царю Александру. Александр был племянником герцога Петера, который правил в качестве регента своего душевнобольного кузена, а также двоюродным братом сына Петера, Георга, который женился на великой княгине Екатерине, после того как Людвиг Баварский отказался от сватовства. Царь был также разгневан аннексией северогерманских портов, которая наносила ущерб русской торговле, так же как и британской. Неудивительно поэтому, что Наполеон не решался захватить территорию, которую Александр рассматривал как феодальное владение русской короны. В то же время перспектива постоянного сохранения анклавов на французской территории была неприемлема, поэтому император придумал совершить территориальный обмен. Ольденбургская ветвь дома Гольштейн-Готторпов должна была переселиться в Эрфурт, центр Тюрингского курфюршества, составлявшего всего одну шестую территории Ольденбурга, но более плодородного и доходного. Наполеон выступил со своим предложением как в Ольденбурге, так и Санкт-Петербурге. Герцогу был предложен выбор между пребыванием в герцогстве под французским суверенитетом и переездом сувереном в Эрфурт. К удивлению Наполеона, герцог выбрал первое, полагая, что, как регент, он не имеет права покидать дом предков. Тем временем армия французских чиновников, ожидавшая от герцога противоположного решения, уже наводнила герцогство и занялась его административным управлением. Это была ошибка. Но Наполеон, уверенный в том, что мягкость повлияет на ситуацию в Рейнском союзе хуже, чем жесткая демонстрация его власти, решил завершить аннексию. 22 января 1811 года указом сената был утвержден обмен Ольденбурга на Эрфурт, но, в качестве уступки русскому царю, герцогу разрешалось сохранить свое родовое имение в Ольденбурге до переселения в Эрфурт.

Александр отреагировал на это со свирепостью раненого вепря, двинув войска к Варшаве и пытаясь заручиться поддержкой поляков в обмен на провозглашение королевства Польши под русским протекторатом. Неизвестно, объявил ли бы он войну за освобождение Ольденбурга, если бы получил поддержку поляков. Но случилось так, что идея Александра встретила у поляков прохладный прием, и царь ограничился рассылкой циркуляров с протестом европейским дворам. «Это государство… не может быть упразднено без попрания справедливости», – отмечалось в циркуляре и далее подчеркивалось, что Россия никогда не признает аннексию, нарушившую полдюжины соглашений, уходивших к 1766 году. В протесте царя явно сквозила обида. Он давно уступил Франции исключительное влияние в Германии по всем политическим вопросам, тем не менее Наполеон грубо и прямолинейно совершил наезд на представителя монархической династии и снова сделал германский вопрос осложняющим фактором франко-русских отношений. Конечно, судьба Ольденбурга не была главной причиной большой войны 1812 года, но и ее сбрасывать в данном случае со счета не следует. В трехмесячный период протестов Александра Наполеон приказал членам Рейнского союза привести свои вооруженные силы в боевую готовность.

Участь, постигшая герцога Ольденбургского, постигла также герцога Аренберга и два княжеских дома Зальма. Они сохранили свои родовые поместья, а за утрату суверенитета и вассалов получили титулы французских князей. За несколько месяцев аннексированная территория была преобразована в департаменты, подчинена действию французского законодательства и превращена в 32-й военный округ, что обнажило подлинную цель проведенных преобразований. Показательно, что Наполеон поставил губернатором нового департамента Теобальда Жака Бахера, одного из архитекторов Рейнского союза и со времени его создания французского министра при дворе князя-примата. (См. главу 3 настоящей книги.) С переводом Бахера на новую должность Франция ликвидировала свое представительство в Рейнском союзе как объединении государств и с этих пор поддерживала с ним отношения через своих послов в отдельных государствах. Конечно, было бы преувеличением утверждать совместно с Эдуаром Дрио, что таким образом «союз оказался на самом деле распущенным». Но факт остается фактом: для Наполеона главным инструментом поддержания отношений с Германией стали двусторонние соглашения с членами союза, которые он пытался включить впоследствии в Указ о Рейнском союзе. Для членов же союза стало ясно, что теперь следует полагаться не на указ, а на двусторонние переговоры с Наполеоном.

Могло показаться, что наступило время, когда германским суверенам следовало искать покровительства Австрии. Этого, однако, не происходило. Наоборот, большинство правителей Рейнского союза восприняли брак Наполеона с австрийской принцессой как проявление соискательства Австрией милостей Бонапарта, соперничества тем более опасного, что Австрия не была так тесно связана с новым политическим устройством в Европе, как члены Рейнского союза. Поэтому они еще теснее сомкнулись вокруг Франции и избегали малейшего риска показаться нелояльными.

Впрочем, если и была какая-то альтернатива Наполеону, то отнюдь не кайзер Франц и его министр из бывших рейсграфов. Альтернативой был царь Александр, правда, никто, кроме заносчивого короля Вюртемберга, не посмел ею воспользоваться. Почти одновременно с циркуляром, содержавшим протест по поводу аннексии Ольденбурга, в Штутгарт прибыл посол из Санкт-Петербурга, барон Максимилиан Алопеус, с намерением восстановить прежнее влияние Александра при дворе южногерманского родственника посла. Возможно, Алопеус и король Фридрих опасались, что с началом франко-русской войны Вюртемберг постигнет участь Ольденбурга. Во всяком случае, под прессом обстоятельств Фридрих начал готовиться к наступлению того момента, когда гнет Наполеона стал бы невыносимым. Его заговор далеко не заходил, но, как мы увидим, он породил цепь событий, которые в последующие годы создали для Меттерниха немало трудностей в Германии.

Однако, независимо от того, ориентировались германские государства на Париж или на Санкт-Петербург, они с опаской поглядывали на Вену, особенно те государства, которые приобрели австрийские земли. После войны Меттерних делал все возможное, чтобы восстановить нормальные, дружественные отношения с Баварией, но все было тщетно. Его первый посланник в Мюнхене, дипломатический советник Дохле, не был принят правительством Монтгеласа и вскоре вернулся на родину. Его зондаж по поводу возможностей некоторых исправлений новой австро-баварской границы встретил абсолютную несговорчивость, а его усилия обеспечить права собственности немецких эмигрантов в аннексированных землях в соответствии с мирным договором привели лишь к утомительным переговорам, которые еще продолжались в начале 1811 года. Весной того же года из Берлина в Мюнхен прибыл барон Весенберг, но он, как и его предшественники, не добился успеха. К этому времени влияние династического союза Габсбургов и Бонапартов ощущалось всеми. Монтгеласу, убежденному в политическом значении этого союза, казалось, что Австрия заменила Баварию в системе Наполеона. Надо сказать, что баварский министр-президент воспринял благожелательно просьбу Наполеона направить через баварскую территорию небольшой контингент войск для усиления французского гарнизона в Данциге. Это свидетельствовало о том, что Бонапарт не сбрасывает Баварию со счета в своих планах. Лишь кронпринц Людвиг высказывал дружелюбие в отношении Австрии, но он тогда не принадлежал к числу фаворитов Наполеона и теперь, после печальной судьбы Зальма, Аренберга и Ольденбурга, кронпринц опасался, что он так и не унаследует баварскую корону.

С Саксонией Меттерниху лучше удавалось поддерживать отношения. В Дрездене брак австрийской принцессы с Бонапартом вызвал меньше опасений, чем в Мюнхене, но пока король Фридрих Август, в качестве великого герцога Варшавского, властвовал в Западной Галиции, он видел в Австрии соперника. Впрочем, поскольку герцогство Фридриха было объектом вожделений как Александра, так и смертельного врага в лице лидера польского национального движения Понятовского, которого Наполеон в любое время мог использовать в своих целях, король ориентировался в целом на Францию. Его двор копировал французские манеры и во всем соглашался с французским министром-резидентом, что выглядело порой анекдотично. Австрийские дипломатические ноты неизменно переправлялись во французский МИД, что тревожило Вену по меньшей мере так же, как Париж. На торжества, проводившиеся в Дрездене, приглашался только французский министр.

Тем не менее такое отношение Саксонии к Австрии скорее было вынужденным, чем враждебным. Двусторонние же переговоры по взаимным проблемам протекали вполне дружелюбно, хотя и без особого успеха. Проблемы включали такие чувствительные темы, как совместная эксплуатация соляных копей в Величке, демаркационная линия вокруг района Кракова, а также статус двух герцогств – Верхней и Нижней Лузании. Речь шла о том, будут ли они присоединены к Саксонии в случае роспуска рейха или как владения богемской короны все еще останутся в составе Австрии. Обсуждение всех этих тем длилось месяцами, но решения удалось достичь лишь по вопросу о соляных копях: Австрия добилась права их односторонней эксплуатации на восьмилетний период.

Это были типичные проблемы, порожденные почти всеми соглашениями с Наполеоном. Есть подозрение, что он сознательно оставил в переговорном процессе в рамках Рейнского союза много мелких нерешенных проблем, чтобы другие европейские страны были заняты обсуждением малозначащих деталей. Меттерних, со своей стороны сознавая невыгодность для Австрии сложившейся ситуации, демонстрировал в отношениях с германскими государствами терпение и объективность. Он воздерживался от продвижения быстрых решений в пользу Австрии и не пасовал в связи с провалом попыток добыть своей стране друзей там, где их трудно было найти. «Князей, одержимых решением своих личных проблем и выгодными компромиссами, – докладывал Меттерних кайзеру, – больше невозможно вовлечь в какую-либо коалицию против Франции». Эта политика не была направлена, разумеется, на провоцирование вражды германских государств к Франции. А чтобы не отталкивать Наполеона преждевременным возобновлением соперничества за Германию, лучше было представлять эту политику такой, какой ее считали сами государства Рейнского союза, – состязанием с Австрией за благосклонность завоевателя. Единственным германским государством, искавшим совета и поддержки Австрии, была Пруссия, не входившая в Рейнский союз. Но и с ней Меттерних не собирался пускаться на авантюры. Слабая Пруссия не могла предложить Австрии после войны ничего стоящего.

Конечно, Австрия значила для Наполеона больше, чем государства Рейнского союза. 150-тысячная армия, разрешенная Австрии по условиям мирного договора, была примерно такая же по численности, что армии государств Рейнского союза (в целом 110 тысяч) и армия (42 тысячи) Пруссии вместе взятые. Армия Австрии заставляла считаться с ней как с великой державой. Поэтому Меттерних, полный решимости сохранить это преимущество, несмотря на сложные финансовые проблемы, часто конфликтовал с министром финансов Одонелом и его преемником, графом Иосифом Валлисом, по вопросам денежного обеспечения достойного военного истеблишмента. И поскольку Австрия считалась сильнейшим из так называемых «нейтралов», Меттерних мог оказывать Франции услуги средствами, недоступными самому Наполеону. Так, например, он повлиял на Данию с целью побудить ее оставить свои планы присоединения к нейтральному Скандинавскому союзу и вместо этого сотрудничать с Францией.

Когда же наполеоновский маршал Жан Батист Бернадот был избран наследником шведского престола, Меттерних одним из первых признал будущего монарха. Подобным же образом, когда по условиям мирного договора понадобилось признание зятя Наполеона Мюрата королем Неаполя, Меттерних с готовностью сделал это и установил с Мюратом дружественные отношения, выходившие за рамки деловых, послужившие ему в долговременной перспективе гораздо лучше, чем отношения с Наполеоном.

Внешне политика Меттерниха выглядела как самоуничижение посредством пресмыкательства. Он сам признавал, что она напоминала скорее фиглярство государства Рейнского союза, чем достойный и независимый курс великой державы. Тем не менее он всегда держал в голове фундаментальные, хорошо продуманные идеи и не зря гордился тем, что Австрия «почти единственная из европейских держав, которая располагает возможностью выбора». Если он и побуждал другие государства следовать в фарватере политики Франции, то только потому, что считал формирование антифранцузской коалиции лишь средством приближения войны. Меттерних не сомневался, что такая война, обреченная завершиться очередной победой Наполеона, стала бы катастрофой не только для Австрии, но и для всего континента. Доказательством того, что он проводил по сути независимую политику, является его подход к решению восточного вопроса, который всегда оказывал влияние на политику Австрии в отношении Германии и который в то время поставил перед Меттернихом проблемы придунайских территорий, аналогичные тем, с которыми он должен будет столкнуться позже на Рейне.

Восточный вопрос стал вновь актуальным главным образом из-за политики царя Александра. В 1810 году он завершил успешную войну со Швецией аннексией Финляндии и с удвоенной энергией обратился к противоборству с Турцией. Царь надеялся укрепить левый фланг России, пока Наполеон увяз в Испании, а Австрия была слишком слаба, чтобы оказать сопротивление русским. Как минимум, Александр рассчитывал завоевать дунайские княжества. Это всегда представляло угрозу Австрии, но для Меттерниха положение осложнялось другими проблемами. Он больше всего опасался, когда стал министром иностранных дел, возможности соглашения Франции и России по вопросу о разделе Турции. Предотвращение этого было одной из целей его поездки в Париж. В Париже, однако, где пребывание Меттерниха по настоянию Наполеона затянулось, он обнаружил, что угроза состоит не в изоляции Австрии, но в ее принудительном участии в заговорах на Балканах. Наполеон, связанный войной в Испании и обещанием в Эрфурте не препятствовать захвату Александром дунайских княжеств, надеялся использовать Австрию для противодействия русской экспансии. Заявив Меттерниху, что он не потерпит плацдарма России к югу от Дуная, Бонапарт уговаривал Австрию захватить Сербию. Он не прекращал своих уговоров и после того, как Меттерних вернулся домой.

В Вене эта проблема вновь обострила противоречия между сторонниками ориентации на Россию и на Францию. Первые считали политику России в целом оборонительной и не представляющей угрозы для Австрии. Эта группа состояла в основном из приверженцев великогерманских традиций, полагавших, что конечной целью союза с Россией станет постепенное освобождение Германии. Их объединял с Россией общий страх перед поляками. Одним из главных адвокатов захвата Россией Сербии был, между прочим, непримиримый старый рейхсграф Франц Георг Меттерних. С другой стороны, сторонники ориентации на Францию, включая большинство военных, считали германский вопрос в обозримом будущем решенным. Они усматривали в политике на Балканах возможность компенсации потерь Австрии, к чему Бисмарк призывал австрийцев и в 1860 году. Поскольку такая политика неизбежно становилась антирусской, антитурецкой и антибританской, она требовала взаимодействия с Наполеоном, выходящего за рамки мирного договора или того, что необходимо было делать под давлением обстоятельств.

По мнению Меттерниха, ошибались обе группы политиков. Они ставили сугубо региональные интересы выше более важных общеевропейских интересов Австрии. Захват Сербии по настоянию Наполеона поставил бы австрийскую монархию в зависимость от Франции в будущем и, вероятно, навсегда похоронил бы надежду на восстановление баланса независимых сил на континенте. Вместе с тем союз с Россией или даже негласное поощрение ее экспансии на Балканах, в рамках союза или без него, побудили бы Бонапарта принять контрмеры. Это не только привело бы к войне, в которой Франция, по убеждению Меттерниха, одержала бы победу, но также вызвало бы боевые действия на юго-востоке с неизбежным перенесением их на территорию Австрии, будь она союзницей Наполеона или его первой жертвой. Поэтому, хотя министр иностранных дел и разделял позицию отца в том смысле, что русская оккупация Сербии не представляла бы в кратковременной перспективе реальной угрозы для Австрии, он понимал, что в конечном счете последствия этого могли быть гибельными. Балканская политика Меттерниха преследовала, таким образом, одну цель: сохранение Османской империи в качестве буфера между Австрией и конкурирующими европейскими державами.

Меттерниху казалось непостижимым, что Александр не согласился с таким подходом, что он вместо этого принялся сочетать войну против Порты с подстрекательством сербов к восстанию. Политика Александра, независимо от ее традиционных пороков, показывала также, в какой ничтожной степени он был готов идти на уступки ради союза с Австрией. Россия обнаруживает «беспрецедентную слепоту» в выборе «безобидных, мирных соседей… в качестве объектов своей экспансии… и разрушении одной за другой опор своей безопасности», – докладывал Меттерних кайзеру. Таким образом, министр иностранных дел был уверен в том, что царь рыл могилу не только для России, но и для Австрии.

Уверенность Меттерниха в неминуемом провале России крепла из-за Польши, в отношении которой у Наполеона были все преимущества. На самом деле главной причиной надвигавшейся войны была Польша, потому что Наполеон так и не смог убедить Александра в том, что польский вопрос останется в том же состоянии, в каком его оставил договор в Шенбрунне. В результате царь занялся в декабре 1810 года в связи с проблемой Ольденбурга решением польского вопроса сам. Он предложил польскую корону своему старому другу и почитателю в Варшаве князю Адаму Чарторыйскому. Однако поляки отнеслись к инициативам Александра без энтузиазма и сразу же после их выдвижения, и позднее. Понятовский подтвердил свою преданность Наполеону, и в конце концов даже Чарторыйский был вынужден порвать со своими друзьями в Санкт-Петербурге.

Мало вероятно, чтобы Меттерних знал все подробности дипломатических споров вокруг Польши, но ему и не нужно было знать их. Очевидно, что Наполеон превосходил Александра в борьбе за умы и сердца поляков. Вот почему Меттерних считал Польшу секретным оружием Наполеона, которое будет применено в нужный момент. Он был убежден, что война начнется с провозглашения польского государства, за которым последуют массовые восстания в польских провинциях России. Они лишат Россию территориальных приобретений, сделанных полвека назад. На ее протяженных и сравнительно малонаселенных границах появятся многочисленные вооруженные силы противника. Армия в 200 тысяч немцев из Рейнского союза и поляков в сочетании с 80 тысячами французов, утверждал Меттерних, «распространит пожар восстания на самые отдаленные уголки старой границы Польши». По его оценкам, после этого у Франции останется еще 300 тысяч войск в Европе, «что будет более чем достаточным для удержания в повиновении Германии и Италии, а также уничтожения в зародыше любого повстанческого движения…». Таким образом, численное превосходство наряду с преимуществами в использовании подрывных методов борьбы были на стороне Наполеона. В этом состояла отповедь Меттерниха тем, кто уверял, что начало войны «станет сигналом к всеобщему восстанию против французов и предвестником русских побед».

Веря в то, что война неизбежна, что Россия не имеет в ней «ни малейшего шанса на успех», Меттерних усматривал альтернативу для Австрии в соблюдении нейтралитета или в союзе с Францией. В кратковременной перспективе нейтралитет был более предпочтительным и реальным: хотя Австрия и не могла предотвратить войну, она могла отсрочить ее своей непоколебимой и беспристрастной политикой в отношении Франции и России. Каждую из двух держав нужно было убедить в мирных намерениях Австрии. В этом случае война, по крайней мере, не возникла бы из страха перед возможностью образования враждебной коалиции или необоснованной надежды на австрийскую поддержку. В долговременной же перспективе нейтралитет представлялся нежелательным. Его было бы недостаточно ни для нанесения Наполеону поражения, ни для сохранения Галиции. По оценке Меттерниха, утрата Галиции могла быть компенсирована возвращением под австрийский суверенитет всех провинций Иллирии, аннексированных в 1809 году, и, если повезет, возвратом пограничной территории с Баварией по реке Инн. Приобретение части Силезии тоже казалось возможным, но только в случае расчленения Пруссии, которого Меттерних не исключал.

Эти идеи составили основу меморандума Меттерниха кайзеру от января 1811 года в период кризиса, связанного с аннексией Ольденбурга. Меморандум вновь продемонстрировал способность Меттерниха выжимать максимум пользы из неблагоприятной ситуации. Он также показал, до какой степени опыт 1809 года изменил дипломата. Поспешность и самоуверенность обратились в осторожность и расчетливость. Прежде он доверял России – теперь он не верил ни ее политике, ни ее намерениям в отношении Австрии, ни ее способности вести разумную, не говоря уже об успешной, войну. Народные повстанческие движения в Германии и поддержка Пруссии, ставку на которые он считал в 1809 году оправданным риском, в 1811 году он рассматривал как безнадежные предприятия. В свете этого может возникнуть впечатление, что Меттерних зашел слишком далеко в противоположном направлении, особенно в связи с тем, что его главный постулат о поражении России оказался ошибочным, точно так же, как и его «математически выверенное доказательство» нейтральности России в 1809 году. Однако эта ошибка не столь важна, как кажется, поскольку, при любом повороте событий, Австрия вряд ли могла на них повлиять. Меттерних понимал, что Александр готовил оборонительную войну и не мог оказать поддержку своим союзникам. Слабая Австрия, будучи союзницей России, была бы разгромлена в самом начале войны, независимо от ее течения в дальнейшем. Можно утверждать даже, что наилучшей помощью России со стороны Австрии был бы ее союз с Францией и сохранение австрийской армии для более благоприятных дней в будущем. Этот аргумент Меттерних приводил позднее, заверяя Александра, что Австрия не станет воевать с Россией всерьез. Бывает порой, что наиболее продуманные прогнозы опровергаются ходом событий, в то время как, казалось бы, ни на чем не основанные, произвольные предположения попадают в цель. Лучшее, что мог позволить себе ответственный министр, заключалось в ловле шансов. Там, где существовало несколько возможностей, он должен был действовать так, чтобы даже малейшая из них могла быть использована.

Наиболее существенным недостатком в анализе Меттернихом обстановки была его прямолинейная оценка политики России. Она свидетельствовала о том, как много еще в нем сохранялось предубеждений обычного европейского политика тогда, когда он пытался решить за Александра его проблемы. Меттерних считал российскую политику ненадежной только потому, что она лишала Бальхауз надежной опоры для собственных хитроумных и прихотливых маневров. Он никак не мог понять, что Санкт-Петербург смотрел на небольшое пространство Западной и Центральной Европы как на мозаику сравнительно мелких государств, сотрясаемых идеологическими течениями разного толка, что в задачу российской политики входило нахождение наилучшего политического хода в определенный момент. В 1811 году Александр, сделавший ставку на оборонительную войну на территории России, нуждался в надежных флангах, и он обеспечил их путем захвата Финляндии и подписания Бухарестского мира с Турцией в 1812 году.

То, что царь смог добиться этого при одновременном обеспечении нейтралитета Швеции и Турции, было дипломатическим успехом, значение которого трудно переоценить. Конечно, в оборонительной войне альянсы со слабой Австрией и почти ничего не значившей Пруссией были желательны, но не настолько, чтобы жертвовать ради них своим влиянием на Балканах, чего требовали многие австрийцы, или связывать себя обязательствами на будущее, чего добивались, как обычно, пруссаки. Иногда и Александр забывал, что тактический, в его представлении, вопрос для России приобретал для небольших европейских государств значение вопроса жизни или смерти. Но это нельзя считать капризом. Меттерних относился к правителям России так же, как относятся министры к своим сомневающимся монархам: потому что те редко следуют рекомендации одного человека. Только после того, как Россия одержала победу, Меттерних, кажется, вернулся к пониманию того, как много стояло перед царем выборов, хотя впервые он осознал это в Дрездене ровно 10 лет назад.

К счастью, Меттерних находился не на берегах Невы, а на берегах Дуная, где предубеждения если и конфликтовали с его универсальностью, то все-таки не снижали уровня его ответственности. В течение 1811 года соблюдение нейтралитета стало весьма затруднительным. Соперничавшие императоры всячески обхаживали Австрию и Пруссию. И хотя Меттерних не отклонялся от избранного курса, ему постоянно приходилось отбиваться от приверженцев России, оказывавших на Франца свое влияние. В августе он отозвал из Парижа Шварценберга для упрочения своих позиций точно так же, как отзывал его самого однажды Штадион. Весь этот и последующий год Меттерних был мишенью многочисленных интриг со стороны тирольских националистов, отставных армейских офицеров, представителей повстанческого движения Северной Германии и беженцев из Западной Германии. Примечательно, что один из самых разветвленных заговоров во главе с рейхсграфом Кристианом фон Ляйнинген-Вестербургом финансировался Англией и через русское посольство в Вене координировался с повстанческими движениями в Германии. В финансовом отношении монархия перемещалась от тревожного в отчаянное положение. В январе 1811 года был разработан реформистский проект с целью резкого повышения земельных налогов, но из-за бойкота венгерских магнатов он так и не был претворен в жизнь. В конце года ситуация стала настолько критической, что Меттерних не мог добиться от министерства финансов средств для формирования 60-тысячного корпуса пограничной охраны, при помощи которого он хотел укрепить свои позиции в политическом торге. Теперь он убедился, что союз с Францией был неизбежен, хотя бы в целях получения финансовых субсидий или предотвращения попыток Бонапарта революционизировать отстававшую в выплате налогов Венгрию.

Затем в ноябре две новые опасности обострили ситуацию до предела. Во-первых, Россия нанесла туркам решительное поражение, что вновь возбудило страхи перед возможностью французского удара по русским через австрийскую территорию. Во-вторых, произошла драматическая перемена в политике Пруссии. Первоначально Меттерних полагал, что Пруссия выступит основными силами на стороне Франции, чтобы избежать уничтожения, и Харденберг на самом деле делал все возможное, чтобы добиться примирения с Наполеоном на приемлемых условиях. Но французский император оказался неуступчивым, отвергая любое предложение в области обеспечения безопасности или послевоенных гарантий Пруссии, потому что в его планах эта страна, если ей вообще удалось бы выжить, подлежала бы новому территориальному разделу в целях дальнейшего распределения среди членов Рейнского союза. Каким еще образом можно было бы иначе компенсировать королю Саксонии передачу Варшавы новому польскому государству? Поэтому в конечном счете Наполеон предложил Пруссии выбор между присоединением к Рейнскому союзу – что выглядело довольно сомнительной гарантией ее безопасности и территориальной целостности в свете инцидентов с Ольденбургом, Зальмом и Аренбергом – и возможностью попытать счастья в наступательно-оборонительном союзе с Францией без всяких гарантий. Ничего не добившись в Париже, Харденберг обратился к Санкт-Петербургу и, к великому удивлению Меттерниха, решил заключить тайный союз с Россией.

По мнению Меттерниха, это было равносильно самоубийству. Для Австрии же в связи с этим стал еще более актуальным вопрос о Силезии. Для власти любой другой страны представляло бы серьезную опасность и даже смертельную угрозу, если бы Галиция отошла к польскому королевству. Урегулирование отношений с Бонапартом больше нельзя было откладывать, с нейтралитетом пора было кончать. 28 ноября министр иностранных дел доложил этот вопрос кайзеру. Союз с Россией исключался по уже давно осознанным причинам. Сохранение нейтралитета теоретически было возможно, но лишь ценой столь же больших расходов на вооружение, сколь и в случае заключения союза с Францией, правда, без всякой выгоды, кто бы ни выиграл войну. Следовательно, необходимо дать указания Шварценбергу в Париже предложить французам армейский корпус взамен передачи территорий в Силезии, Иллирии, в районе реки Инн и Зальцбурга. Потеря Галиции считалась само собой разумеющейся. Кайзер одобрил новый курс. Меттерних одержал решающую победу над своими противниками в Вене.

Оставалась необходимость борьбы на внешнеполитическом фронте, осложнявшейся опять же Пруссией. Причиной, по которой правительство в Берлине не до конца связало себя союзническими отношениями с Россией, было честное признание Александра, что он лишь после выдворения войск Наполеона из своей страны сможет выделить для обороны Кенигсберга не более 12 тысяч солдат. Поэтому Харденберг связал окончательное определение своего курса с прояснением отношений с Австрией. В начале декабря он послал с этой целью в Вену генерала Шарнхорста. Выбор такого эмиссара был необычен, поскольку Шарнхорст был душой прорусской реформистской партии в Пруссии и входил в так называемый Союз добродетели – организацию, связанную с повстанческими подпольными движениями в Рейнском союзе.

Тем не менее Меттерних отнесся к прусскому эмиссару более учтиво, чем к его миссии. Он сказал генералу, что Австрия симпатизирует Пруссии, но не может давать рекомендации Берлину относительно его собственного курса. Это замечание побудило некоторых исследователей утверждать, будто Меттерних преднамеренно пытался науськивать Пруссию на Россию, чтобы гарантировать ее разгром Наполеоном и приобрести благодаря этому Силезию. Подобная точка зрения неприемлема отчасти потому, что она вносит злой умысел в позицию, фактически корректную до мелочей, а отчасти потому, что она ошибочно предполагает стремление Меттерниха приобрести Силезию ценой уничтожения Пруссии. Такая посылка противоречит духу его политики, состоявшей в стремлении сохранить возможно большее число потенциальных врагов Бонапарта. Из вышеупомянутого доклада Францу от 28 ноября очевидно, что Силезия была включена в список возможных территориальных компенсаций Австрии лишь в качестве утешительного приза на случай расчленения Пруссии.

Каковы бы ни были намерения Меттерниха, истинный смысл его заявления состоял в вовлечении Харденберга в союз с Францией, даже если это было чревато полным порабощением Пруссии. Договор о таком союзе был подписан 24 февраля 1812 года. Тремя неделями позже (14 марта) к союзу присоединилась Австрия на сравнительно более выгодных условиях сообразно обстоятельствам. Австрия согласилась выставить военный корпус численностью в 30 тысяч человек, то есть лишь половину того, что первоначально требовал Наполеон. В отличие от прусского корпуса, безоговорочно предоставленного в распоряжение Наполеона, австрийские войска не были связаны обязательствами воевать в Испании или против Англии. Чтобы подчеркнуть ограниченность обязательств, Меттерних настоял на выделении австрийских войск в так называемый «вспомогательный корпус», отличавшийся по задачам от воинских контингентов Рейнского союза. Корпус подчинялся приказам только самого Наполеона, но не какого-либо французского генерала. Непосредственным командующим корпуса был австриец. Сначала Наполеон потребовал назначить на этот пост эрцгерцога Карла, и Меттерних согласился на это. Когда же Карл отказался, командующим был назначен Шварценберг. Это был военный с большим политическим опытом. В его назначении Меттерниха гораздо больше устраивал этот опыт, нежели военные способности генерала.

В части договора о территориальном возмещении Австрия добилась еще больше, гарантировав себе приобретение Галиции даже после создания Польского королевства. Она также получила право обменять эту провинцию на Иллирию по собственному волеизъявлению. Австрия должна была получить территорию, покрывавшую с лихвой ее потери в войне, – подразумевалась при этом Силезия или район реки Инн, которые Меттерних предпочел не упоминать в договоре на тот случай, если бы послевоенные обстоятельства сделали их приобретение невозможным, нежелательным или неуместным. В целом договор о союзе был сформулирован таким образом, что, хотя Меттерних и не сомневался в легкой победе французов, но если бы произошло непредвиденное, то он и тогда сохранил бы возможность влиять на обстановку.

Теперь, когда фундаментальные основы коалиции были заложены, очередной задачей Наполеона стало завершение военных приготовлений. Он также стремился внушить покорность, если не энтузиазм, своим союзникам. С этой целью Бонапарт вызвал их в столицу Саксонии – Дрезден, подобно тому как четыре года назад он созывал их в Эрфурт. Наполеон еще раз предстал там перед Европой во всем своем величии, в то время как его союзники стремились превзойти друг друга в угождении императору. Гостеприимный хозяин, король Саксонии не пожалел ресурсов королевства и, видимо, последних налоговых сборов с Варшавы, чтобы развлечь гостей итальянской оперой, фонтанами с подсветкой, пышными балами и обедами, встречами прибывавших делегаций артиллерийскими салютами. В отдаленных городах гостей ожидали кавалерийские эскорты, почтовые кареты с ливрейными лакеями в плюмажах, которые мчали их через живописные парки.

Наполеон, выбрав своей резиденцией дворец Марколини, составил напряженный график заседаний, официальных конференций, частных бесед, званых обедов и пышных приемов. То здесь, то там он ласково трепал за плечо какого-нибудь надменного великого герцога или льстил без меры никудышному министру. Кайзер Франц и его супруга Луиза прибыли в Дрезден 19 мая, им император уделил особое внимание. В Эрфурте Наполеон оставался при всех своих титулах всего лишь Бонапартом. Теперь он стал отцом наследника Габсбургской династии, который мог получить во владение большую часть Европы. Имел ли Наполеон это в виду, когда выражал свое разочарование отсутствием несчастного больного Фердинанда, неуравновешенного сына Франца и наследника, который был единственным соперником его сыну? Не потому ли он держал Бонапартов в тени? Почему князь Евгений получил приказ перед открытием конференции отправиться назад к войскам, почему король Жером должен был оставаться на побережье Северного моря, а король Иоахим Мюрат Неаполитанский, следовавший в Польшу, должен был проехать мимо Дрездена? И для чего Наполеон упоминал Людовика XIV как «своего бедного дядю», слабость которого не позволила историческим событиям пойти по иному руслу? Впрочем, это не важно. Достаточно того, что Бонапарт прибыл в Дрезден не просто как протектор князей Рейнского союза, но как монарх, превосходивший их по социальному статусу.

Встреча монархов представляла между тем нечто большее, чем плод тщеславия Наполеона. Он первым почувствовал атмосферу рокового развития событий. Континентальная блокада пережила свои лучшие годы. Купцы и предприниматели, когда-то довольные военными контрактами и свободой от феодальных ограничений бизнеса, теперь в гневе и отчаянии наблюдали за тем, как сокращаются рынки, пустеют товарные склады или залеживаются непроданные товары. Интеллектуалы, когда-то восхищавшиеся абстрактными идеями единоначалия, теперь считали тиранами бюрократов, воплощавших в жизнь эти идеи. Потомки склонны преувеличивать политическое влияние этих недовольных голосов, но суверены Рейнского союза прислушивались к ним и частично соглашались с ними. На войну с Россией от них требовались люди и деньги, а война обещала быть трудной. Возможность поражения нельзя было сбрасывать со счета. Даже Наполеон говорил о не поддающихся учету обстоятельствах, которые могли легко расстроить самые лучшие планы.

Но что принесет победа? В Эрфурте союзники Наполеона уверенно смотрели в будущее, рассчитывая на территориальные приобретения за счет Австрии. На этот раз от старых трофеев ничего не осталось, а на новые победы была слабая надежда. Польша будет восстановлена. Сомнений в этом не оставалось после того, как Бонапарт велел королю Саксонии предоставить автономию герцогству Варшавскому и делегировать свои права польскому совету министров. Для Фридриха Августа это означало или полную потерю территории, или получение за нее компенсации какими-нибудь другими землями – в последнем случае должны были пострадать другие князья, например король Пруссии, которому нужно будет обменять Силезию на часть Балтийского побережья России. Однако получение российских земель вовсе не было гарантировано, поскольку Наполеон стремился избегать обязательств, создающих трудности на пути будущих мирных переговоров. По этой причине Бонапарт постарался превратить восстановление Польши в дело самих поляков, возлагая на них в возможно большей степени ответственность за возбуждение революционных настроений в польских провинциях России и напоминая им, что Галиция должна быть передана Австрии без всяких оговорок.

Многие наблюдатели, включая Меттерниха, отмечали скудность политических дебатов в Дрездене. Причина этого состояла в осознании Наполеоном того, что политика приобретения союзников путем раздачи территорий себя исчерпала. Он понял, что только полная победа над Россией или кардинальная реорганизация австро-прусско-германского мира смогут разрешить его проблемы. Пока же его клиенты должны были довольствоваться получением медалей и украшений, а также лестью, которой он их щедро одаривал во дворце Марколини.

Как единственный союзник, имеющий письменные гарантии награды за службу, австрийская сторона должна была испытывать неописуемый восторг. Но не испытывала. Во время пребывания в Дрездене Францу было не по себе, хотя Меттерних докладывал ему, что поддерживает с зятем кайзера неплохие отношения. Тем не менее многие наблюдатели, включая тех, кто не разделял личную заинтересованность Меттерниха в том, чтобы альянс с Францией вызывал у кайзера энтузиазм, считали эти отношения чрезвычайно холодными. Императрица – гордая, утонченная, образованная Луиза Эстская – не реагировала на любезности зятя. Она все время сохраняла ледяное спокойствие и лишь однажды изменила себе, когда заплакала, отказываясь принять драгоценности, предложенные ее падчерицей. Наконец, скован был и сам Меттерних, но не из-за уязвленной гордости, а из-за тревоги о будущем. В победу России он не верил. В победе же Франции он усматривал уничтожение на континенте силы, которая сдерживала завоевателя и вынуждала его учитывать интересы союзников Франции. Гарантия приобретения Австрией Галиции могла легко оказаться клочком бумаги, если бы поляки вздумали настаивать на передаче им этой провинции. Единственное, что Бонапарт, кажется, ценил, был «семейный союз». Однако его уклончивость в вопросах предоставления Австрии субсидий и более четкого формулирования соглашения о Галиции – двух целей, которые поставил себе Меттерних в Дрездене, – вновь свидетельствовала о том, что династическая связь вовсе не преобразуется автоматически в политическое преимущество.

С этим ощущением участники конференции прервали ее работу в конце мая. Наполеон отправился к войскам, а Меттерних возвратился в венский Бальхауз. Каждый из двух деятелей по-своему стал готовиться к грядущим судьбоносным событиям.

Глава 6

Попытка судьбоносного посредничества

Любителям исторических парадоксов не остается ничего иного, кроме как, подобно современникам начала XIX века, поразмышлять о последствиях пребывания кайзера Франца вместо царя Александра. Роли Австрии и России поменялись. Политика Меттерниха в 1812 году в точности совпадала с политикой Александра в 1809 году. Сначала австрийский министр держал в тайне заключение союза с Францией, все еще надеясь собственными усилиями отсрочить войну. Когда же информация о союзе получила огласку, он постарался развеять опасения в связи с этим, заверив русского посла в Вене графа Штакельберга, что австрийское участие в союзе не выйдет за рамки предоставления войск в требуемый вспомогательный корпус. Меттерних также уверял, что Австрия будет преследовать оборонительные цели, если Россия не вынудит ее действовать иначе. Он даже прибавлял, что при серьезном подходе к переговорам с Наполеоном Россия могла встретить поддержку австрийского союзника Франции. Позже, когда Штакельберг запросил письменных гарантий этого от Вены, Франц заявил, что такие гарантии предоставить невозможно, вспомнив, очевидно, обращение со Шварценбергом в Санкт-Петербурге в прежнее время. Однако он дал устные гарантии в максимально возможной торжественной форме, на основании чего Александр отвел свои войска от австрийской границы. Таким образом, австрийцы не только оказали помощь России, они уберегли от войны свои собственные войска и отвлекли боевые действия от своих границ на север.

Несмотря на заключение союзного соглашения от 14 марта и вторжение Наполеона 25 июня в Россию, Меттерних все еще пытался добиться мира путем переговоров. Он поддерживал контакты как через генерала Нугента, который поселился в Лондоне в качестве частного лица, так и через графа Эрнста Мюнстера, бывшего министра-резидента Ганновера, которого в Вене представлял проницательный обозреватель граф Эрнст Харденберг, кузен прусского канцлера. Способы связи были разными, но информировали они об одном и том же: Австрия независима, стремится к миру, и пусть она лучше поможет врагам Наполеона, чем подвергнется уничтожению.

4 сентября прусский канцлер Харденберг, прикинув, что Наполеон в случае победы над Россией приобретет неограниченную власть, а в случае поражения – станет приставать с непомерными требованиями, направил Меттерниху личное письмо. Месяцем позже австрийский министр дал ответ на него. Он согласился с тем, что Франция невыносима, но и Россия, по его мнению, ответственна за убогое положение Европы. Ее малодушие, нерешительность и непредсказуемость не позволили Австрии определить устойчивый политический курс. «Нам следует искать средство спасения в мобилизации собственных ресурсов, – делал он заключение. – В политическом пасьянсе нельзя ставить собственное существование на одну карту». Поэтому Австрия зондировала возможности мира в Лондоне, Париже и Москве. Она хотела бы надеяться, что Пруссия поддержит ее усилия. Зная, что Харденберг опасается возрождения в Вене политики Кауница, в рамках которой союз с Францией считался враждебным актом по отношению к Пруссии, он заверял, что добивается австро-прусского сотрудничества в условиях противоборства между Востоком и Западом. Таковы, во всяком случае, были его взгляды 5 октября, когда сообщения из России свидетельствовали о том, что Наполеон достиг вершины успеха. Останутся ли эти взгляды прежними, когда ситуация Божьей волей изменится, когда остатки Великой армии будут изгоняться из России?

Этот вопрос встал перед Меттернихом с жуткой отчетливостью. 14 октября Наполеон оставил Москву. 11 ноября первые русские снежные бураны обрушились на одетые не по сезону французские войска. 3 декабря император издал знаменитый информационный бюллетень номер 29, сообщавший о поражении Великой армии. К концу года русские армии, наступавшие на всех фронтах, стояли на берегу реки Неман, готовые в случае необходимости вторгнуться в Восточную Пруссию. Внезапно центральноевропейские державы оказались в радикально изменившейся ситуации. Внезапно Россия получила возможность реализовать старые инициативы, присовокупив к ним новые идеи. Она могла добиться мира на условиях, как минимум, тех же, что и в Тильзите, могла также продвигаться в Центральную Европу, преследуя дракона до его логова. Если бы она выбрала мир, то могла бы вести переговоры непосредственно с Наполеоном, хотя это противоречило бы ее соглашениям со Швецией и Англией. Могла бы она добиваться всеобъемлющего мира с участием Англии. Если бы Россия пожелала продолжения войны, то могла бы соблазнить союзников Наполеона обычными дипломатическими приемами, заняв его место в их политической жизни. Она могла бы возбудить мятежные настроения среди народов Центральной Европы.

Эти разнообразные возможности открылись перед Александром потому, что он чуть ли не единственный в Европе сохранял веру в благополучный исход противоборства с Наполеоном. Несмотря на оборонительный характер военных приготовлений России, ее политическая установка с самого начала предусматривала ведение войны за пределами своей территории. После того как весной 1812 года стало известно о заключении франко-австрийского и франко-прусского союзных соглашений, Александр был вынужден воспринимать австро-прусско-германский мир так же, как Штадион в 1809 году. Каковыми бы ни были перспективы привлечения на свою сторону властей стран региона, надежды России на скорую и безусловную поддержку ее планов в Центральной Европе связывались в первую очередь с повстанческим движением. Даже если бы Александр и не желал этого, он был вынужден унаследовать руководство национальным движением.

Уже отмечалась роль русского посольства в Вене в заговорщической деятельности графа Ляйнингена. Осенью 1812 года она продолжалась и получила мощную поддержку со стороны эрцгерцога Йохана. Аналогичной деятельностью против северогерманских государств занимался в Праге прусский государственный советник Юстус фон Грунер, получавший указания из Санкт-Петербурга. Происходила миграция немецких патриотов из Австрии и Пруссии в Россию. Следует упомянуть при этом таких деятелей, как уже упомянутый Мериан фон Фальках, а также генералы барон Карл фон Тетенборн и барон Фердинанд фон Винцингероде. В мае 1812 года царь пригласил в Санкт-Петербург – возглавить Комитет за свободную Германию – самого барона фон Штейна. В свою очередь, Штейн вызвал туда своего зятя, генерала Вальмодена, чтобы сформировать Немецкий легион. В российской столице немцы встретили представителей других национальностей, наиболее известными из которых были корсиканец Поццо ди Борго, высланный некоторое время назад Меттернихом, греческий националист граф Иоанн Капо д'Истриа, французский эмигрант герцог Ришелье, который служил царю в качестве губернатора Одессы, и швейцарский философ Фредерик Цесар Лагарп, уже постаревший наставник Александра. Странным казалось отсутствие Чарторыйского, но царь имел все основания предполагать, что тот вернется к нему, как только Наполеон ослабит свою хватку Польши. На это позволяли надеяться их прежние отношения.

Большинство этих людей появились весьма своевременно для того, чтобы помочь Александру тем же способом, каким это делал Меттерних. Нередко они были сумасбродны и непоследовательны, но это главным образом оттого, что их конечные цели редко совпадали с интересами Александра, как ни близки они ему были в тактическом плане. Эмигранты усматривали в царе необходимого, хотя и не всегда благожелательного проводника своих национальных чаяний. Царь же рассматривал национальные движения как инструмент своей власти, как «грозное оружие, которого Франция должна быть лишена», если пользоваться языком Великого проекта 1804 года. Его поддержка национальных движений видоизменялась в зависимости от других интересов и альтернатив. Тот довод, что Александр, возможно, из-за потрясения, вызванного войной 1812 года, был абсолютно непредсказуем, что он в припадках воодушевления метался от одной цели к другой, подразумевает, что царь легко поддавался влиянию своих советников. На самом деле все обычно осуществлялось по его инициативе. В случае со Штейном, например, нельзя забывать, что именно Александр призвал его на службу, а не сам Штейн напросился на нее. С учетом этого политика царя выглядит как тщательно продуманный на длительную перспективу курс, прерванный войной 1812 года. Его политика, подобно политике Меттерниха, начавшего свою дипломатическую карьеру в год вступления царя на престол, исходила из осмысления тяжелого десятилетия господства Наполеона.

Противоречивость отношений Александра с зарубежными советниками можно проиллюстрировать особенно отчетливо на примере Штейна. Этот великий освободитель Пруссии от крепостничества искренне надеялся на мощное восстание, какое мечтал поднять в 1809 году Штадион, на подлинно народную войну, подогреваемую ожиданиями социальных реформ и воодушевлением от стихов Арндта, речей Фихте и гимнастических сборов Фридриха Людвига Йахна. На этом историческом этапе он видел Пруссию в авангарде народного движения, Пруссию Шарнхорста, Гнейзенау и фон Бойена, его бывших сподвижников по военной реформе. Штейн мечтал о восстановлении рейха, но более консолидированного и жизнеспособного. Реформированный рейх, надеялся Штейн, укрепит в людях «чувство собственного достоинства», освободит их от «мелочных территориальных споров», обуздает князей Рейнского союза, этих «трусов, торгующих кровью соотечественников ради продления своего убогого существования». Он не звал к непременному свержению суверенов Рейнского союза, но, подобно братьям Штадион в 1809 году, надеялся, что власть князей будет ограничена их владениями на 1812 год. Эта мера высвободила бы большую часть аннексированного имущества. В качестве альтернатив единой Германской империи, хотя и малопривлекательных, он видел либо раздел Германии между Австрией и Пруссией, либо объединение Пруссии и Австрии с крупными государствами Рейнского союза на «федеративных началах». «У меня одно Отечество, – писал он в Лондон своему другу графу Мюнстеру, – это – Германия».

У Александра тоже было одно Отечество – Россия. Он был правителем великой державы, имевшей, как признавалось, легитимные интересы в Германии. А именно, Россия стремилась вернуть свое непосредственное влияние на определенные государства – Ольденбург, Мекленбург, Вюртемберг, Баден и особенно Баварию, а также вновь получить голос в решении германских проблем в целом, как это было в период действия Имперского эдикта. В то время когда Пруссия и Австрия были значительно ослаблены, четырехсторонняя борьба за Германию была сведена к двухсторонней – между Францией и Россией. Александр продолжал и теперь воспринимать это таким образом. Для него Австрия и Пруссия оставались просто частями обширного центральноевропейского региона, за влияние на который боролись две сверхдержавы. Отсюда следовало, что если один из конкурентов был серьезно ослаблен, то другой получал возможность навязать региону свою волю. Так поступал Наполеон, и не было оснований сомневаться, что Россия способна совершить то же самое, захватив герцогство Варшавское и установив протекторат над Рейнским союзом, некоторые из членов которого демонстрировали прорусскую ориентацию. В долговременной перспективе ставка Александра на обхаживание союзников Наполеона и обусловила ограничения в сотрудничестве царя и Штейна по германскому вопросу.

Однако в ближайший период, после того как армии Наполеона проникли в глубь России, перед Александром была открыта лишь одна возможность – оказывать безграничную поддержку повстанческому движению. В сентябре он одобрил меморандум, включавший идеи Штейна. Он велел отправить меморандум в Лондон и Стокгольм в качестве официального документа России. Хотя в документ не была включена идея Штейна о денонсации актов об аннексии территорий, Александр, по крайней мере на время, взял на себя обязательство содействовать восстановлению Германской империи. Поддержав Штейна своим авторитетом, наводнив провинции Иллирии своими агитаторами, направив генерала Вальмодена в качестве советника тирольских заговорщиков, позволив Штейну подстрекать к сопротивлению население Восточной Пруссии и поддерживать связи с членами Союза добродетели в Пруссии, царь не отказался от намерения вести войну за пределами России и в том числе посредством оказания мощного давления на власти Австрии и Пруссии. «Встаньте, ваше величество, во главе европейских держав, – умолял его Штейн. – Вам надлежит сыграть роль благодетеля и реставратора». Заметьте, благодетеля и реставратора, но не освободителя.

Когда вести о необратимом отступлении войск Наполеона в России дошли до Вены – в среднем с двухнедельным опозданием, – Меттерних не поддался ни панике франкофилов, которые считали судьбы австрийской и французской династий неразрывно связанными, ни ликованию русофилов, которые полагали, что наступает время для того, чтобы сбросить маски и выступить против тирана, независимо от того, чьим зятем он является. Министра иностранных дел беспокоила лишь растущая неопределенность обстановки, неопределенность, проистекавшая как от нехватки информации о масштабах поражения Наполеона, так и от незнания того, в какой степени Россия сможет воспользоваться победой. Шансы располагались между двумя крайностями. Если Великая армия уничтожена, а сам Наполеон либо убит, либо захвачен в плен, только Россия сможет получить выгоду от возникшего хаоса. Ее господство на континенте будет гарантировано. С другой стороны, если Наполеону удалось избежать плена, а русская армия подошла к границе России совершенно истощенной, то нельзя сбрасывать со счета возможность нового Тильзита. Единственный безопасный курс, приемлемый для Австрии, считал Меттерних, заключался в активизации усилий в пользу мира или в маневрировании с целью обеспечения более или менее нейтральной позиции Австрии, когда страна не могла бы быть втянутой в опасные предприятия. «Первейший, наиболее устойчивый из всех австрийских интересов, – говорил министр, – независимость».

Первый шаг он сделал 4 ноября, вскоре после того, как узнал о зондаже Наполеоном возможности заключения мира. Опасаясь исключения Австрии из переговоров о мире между Францией и Россией, Меттерних поспешил предложить свои посреднические услуги. В его посланиях в Лондон и Санкт-Петербург подчеркивалась объективность и относительная независимость державы, расположенной в Центральной Европе. В послании в Вильно, где в то время располагалась штаб-квартира французской армии, он упирал на выгоду для Наполеона ситуации, когда мирные предложения исходили бы от третьей стороны, а не от Франции. Затем 9 декабря, когда стал проясняться масштаб катастрофы, Меттерних предпринял второй шаг. На этот раз он обратился к одной Франции с просьбой позволить Австрии устанавливать официальные контакты с другими державами. Бальхауз, отмечал министр, не обманули информационные бюллетени Франции. Он понимал и Европа понимала, что случилось в России, и если Наполеон останется глух к доводам разума, то будет невозможно удержать народы Центральной Европы в повиновении. За этим последовало несколько других заявлений подобного рода, а также личное письмо Франца своему зятю от 20 декабря и беседа 31 декабря Наполеона с австрийским послом в Париже графом Бубной. Наконец 7 января 1813 года Наполеон санкционировал ведение Австрией переговоров по ее собственному почину. Договор с Францией оставался в силе, но Австрия де-факто обеспечила себе независимость.

Между тем положение Пруссии было почти диаметрально противоположным. Поскольку боевые действия, не без влияния прежнего маневрирования Меттерниха, происходили на севере, первой пограничной линией, к которой вышли войска царя, была граница Пруссии. После этого, 30 декабря, командующий прусским корпусом генерал Ханс Давид Йорк фон Вартенбург по собственной инициативе подписал соглашение о перемирии, открывавшее путь русским в Восточную Пруссию. Предвкушая победу и славу, Штейн снова вступил на прусскую землю, созвал ландтаг Восточной Пруссии, захватил административный контроль над провинциями этой земли и принялся формировать милицию. Мимо его внимания не прошла и негативная сторона зависимости от русских. Они вели себя в оккупированных районах как завоеватели и открыто говорили об аннексии Восточной Пруссии. И это не были досужие разговоры. Царь уже заручился согласием Швеции. Многие русские, особенно военные, считали приобретение Восточной Пруссии и герцогства Варшавского справедливой компенсацией за тяготы войны, что к тому же положило бы конец боевым действиям в этом регионе.

Прусские власти в Потсдаме были близки к панике. Поступок генерала Йорка болезненно переживался как грубое нарушение дисциплины. Но, по словам Харденберга, «он не доставлял много тревоги. Главное – не идти на риск разрыва с Францией слишком рано, но генерал Йорк выбил почву из-под наших ног». Россия была слишком сильна, чтобы оказывать ей сопротивление, и слишком слаба, чтобы на нее положиться. Если она продолжит вторжение, Пруссии ничего не остается, как вступить с ней в союз на любых условиях. Но, взяв на себя союзные обязательства, Пруссия не будет уверена, что ослабленная войной Россия сможет защитить ее от Наполеона, который все еще контролировал большую часть территории за пределами Силезии. Столкнувшись с этой дилеммой, Харденберг и король снова обратились за советом к Меттерниху, направив генерала Кнезебека с секретной миссией в Вену, куда он прибыл 12 января.

В идеале Харденберг рассчитывал на союз с Австрией, полезный во всех отношениях. Если русские успокоятся на сколько-нибудь продолжительное время, государства Центральной Европы объединят свои посреднические усилия, к чему стремился Меттерних. По мнению Харденберга, посредничество следовало подкрепить силой и оно потребовало бы ухода французов из Италии и Германии. Государства Рейнского союза, за исключением Вестфалии, следовало сохранить в неприкосновенности, а роль Наполеона взяли бы на себя Пруссия и Австрия на основе извечного прусского принципа, согласно которому Пруссия преобладала бы на севере, а Австрия – на юге. Если же русские продолжили бы вторжение, тогда Австрия должна была поддержать Пруссию в смене политической ориентации. Таким образом центральные державы могли бы вести торг на равных с Россией и Францией, и в частности добиться возвращения Пруссии владений, утерянных после поражения при Йене, включая Восточную Пруссию и польские провинции. Если бы Австрия отвергла союз, то Кнезебек должен был попытаться по меньшей мере заполучить от нее одобрение прусско-русского пакта. Последнее звучало довольно безобидно, почти как учтивость, но оно составляло существо миссии Кнезебека. С точки зрения пруссаков, одобрение пакта Австрией обязало бы ее взять на себя ответственность за последствия его подписания Пруссией. Австрия была бы обязана не только воздерживаться от посягательств на прусскую территорию, но также прийти на помощь Пруссии, если в ней откажет Россия.

Таким образом миссия Кнезебека поставила Меттерниха перед дилеммой. Фактически ему надо было бы приветствовать предложение Пруссии присоединиться к ее аннексионистским планам, что на данный момент обещало исполнение всех надежд. Ведь предложение исходило от государства, которое со времен Базельского мира становилось на сторону любой страны, кроме Австрии. Сейчас оно добивалось союза с Австрией, отстаивало политику формирования независимого центра в Центральной Европе, предлагало реорганизовать Германию без вмешательства Франции или России и даже согласилось передать свои войска под австрийское командование. Все это было весьма соблазнительно. И все же Меттерних ясно представлял себе, что та самая чрезвычайная ситуация, которая обусловила прусское предложение, требовала от Австрии его отвергнуть. Заявления Харденберга об общих интересах двух центральных держав были не вполне справедливы. Для Пруссии драматические обстоятельства складывались скоротечнее, чем для Австрии. Вот почему Харденберг настаивал, чтобы центральные державы сформулировали условия своего союза и подкрепили их своими вооруженными силами. Между тем Меттерних, получивший только что разрешение Наполеона действовать самостоятельно, готовился к продолжительным и сложным переговорам. Политику аннексий нельзя было предпринимать, пока Австрия не вовлечена в союз с Россией. Поэтому Меттерних с ходу отверг идею австро-прусского альянса. Аналогичную угрозу для Австрии он ощущал и в предложении Пруссии одобрить разрыв с Наполеоном. В связи с этим австрийский министр весьма предусмотрительно отверг просьбу об одобрении предложения в официальном порядке, хотя неофициально дал понять, что, по его личному мнению, у Пруссии не было другого выхода. То же мнение выразил в беседе с Кнезебеком кайзер. Между тем на данный момент угроза состояла также в том, что если бы Фридрих Вильгельм не подчинил своему руководству роптавших офицеров, студентов-волонтеров и других возмущенных подданных, то это сделали бы царь и Штейн. Кнезебек же покинул 30 января Вену и вернулся в Потсдам с пустыми руками.

Теперь у Харденберга не было иного выхода, кроме как обратиться в сторону России и извлечь из торга с ней максимальную выгоду. Меттерних, таким образом, косвенно содействовал появлению на свет печально знаменитого договора в Калише, который со временем становился все более опасным для Австрии, подобно упущенному из виду шулеру в карточной игре. Договор был подписан 28 февраля в итоге переговоров Кнезебека. Он обещал Пруссии восстановление «реальной мощи, которой она обладала до войны 1806 года» в территориальном и финансовом отношении, а также в численности населения. Это не предусматривало, однако, возвращение Пруссии тех же провинций, что у нее были прежде. Ей было гарантировано владение провинциями, находящимися под ее властью, включая Восточную Пруссию, однако в Польше она должна была вернуть себе только «территорию, которая обеспечит связь Восточной Пруссии с Силезией в географическом и военном отношении» – туманная ссылка, которую можно было интерпретировать либо как возвращение больших районов Кульма, Бломберга и Позена, либо как передачу всего лишь окраин этих районов. В качестве компенсации Пруссия должна была получить территории «в северной части Германии, за исключением бывших владений Ганноверского дома», которые отличались бы «компактностью и расположением, необходимыми для формирования независимого политического целого». Саксония не упоминалась в договоре как ресурс компенсации, но в связи с необходимостью восстанавливать Ганновер и удовлетворить родственников царя в Мекленбурге, какая-либо другая территория, кроме саксонской, вряд ли имелась в виду. Александр дал Харденбергу заверения в этом в устном порядке. Статьи договора требовали от сторон воздерживаться от подписания сепаратного мира. Россия должна была выставить армию численностью в 150 тысяч человек, Пруссия – в 80 тысяч, помимо «национальной милиции».

Хотя договор был не лучшим выбором для Пруссии, он не поставил ее в рабское положение, подобно тому как это сделал год назад пакт с Францией. Этот договор принес Пруссии определенные выгоды. Была устранена угроза отторжения Восточной Пруссии, гарантирована сохранность всех исконных земель Пруссии. Россия обязалась оставаться в состоянии войны до тех пор, пока Пруссии не будут обеспечены возвращение территорий, принадлежавших ей до поражения при Йене, и их полная безопасность. Во время триумфа Наполеона территориальные претензии Пруссии были обращены в сторону Ганновера, теперь они повернулись в сторону Саксонии. Это был действительно благоприятный поворот. Наполеон передавал Пруссии Ганновер лишь на время, между тем как Александр должен был сдержать обещание о возвращении Пруссии ее части Польши. Договор не упоминал о гегемонии Пруссии в Северной Германии, но осуществить эту цель она имела больше шансов при поддержке России, нежели при помощи Австрии. При поддержке России Харденберг мог вести переговоры с Меттернихом на равных. Существовало одно условие, которое учитывал и Меттерних, обхаживая Наполеона: чтобы пользоваться плодами союза, обеспечить себе безопасность, взаимодействуя с сильной державой, слабый партнер должен отбросить колебания и полностью довериться ей. В Берлине никто не осознавал этого четче, чем Фридрих Вильгельм. В последующие два года он неукоснительно соблюдал это условие, временами даже вопреки возражениям своих министров и большинства стран Европы.

Для Александра договор в Калише стал тоже поворотным пунктом. Он ознаменовал непоколебимую решимость царя перенести войну на территорию Германии. Гарантии относительно Восточной Пруссии явились жертвой локальной выгоды ради грандиозных целей, угадывавшихся частично в отказе вернуть Пруссии польские земли. Фактически в то же время царь снова затеял переписку с Чарторыйским, предлагая восстановить Польшу. Договор осложнил также до определенной степени политику Александра, имевшую целью оказывать влияние на европейские дела через движение сопротивления. Это был банальный межгосударственный договор. Он подразумевал кабинетную войну вместо народной. Статья о национальной милиции относилась к одной Пруссии. В отношении других стран в договоре говорилось только о «вступлении в великую эпоху независимости всех государств, желающих освободиться от ярма, в котором Франция их держала много лет». В договоре не упоминалось об освобождении или объединении Германии. В нем не было и намека на «конституционную федерацию», которую предусматривала конвенция Бартенштайна 1807 года. Поскольку прусские войска взаимодействовали с Россией, смысла в дальнейших усилиях, чреватых дестабилизацией прусского режима, не было. Фридрих Вильгельм и так подвергался достаточному давлению снизу, подталкивавшему его обратиться к народу с призывом взяться за оружие. Месяц спустя он делал это не единожды.

Таким образом, в гласных статьях договора Харденберг и царь взяли на себя труд ободрить, насколько это было возможно, другие германские государства и поощрить их следовать примеру Пруссии. Однако среди германских князей был один правитель, от которого участники договора не хотели таких действий. Речь идет о короле Саксонии, в сохранении которого у власти не были заинтересованы ни Россия, ни Пруссия, поскольку территория королевства предназначалась для распределения в рамках взаимных обязательств. Что произойдет, если монарх вдруг объявит себя сторонником союза? Смогут ли тогда Россия и Пруссия реализовать свой план на политических основаниях, не говоря уж о моральных? К счастью для новых союзников, Фридрих Август и его франкофильский министр граф Сенфт тратили драгоценное время в тщетных попытках выторговать Варшаву у поляков. Союзников устраивало и то, что Наполеон отступил в Саксонию, так что король вряд ли мог порвать с императором, даже если хотел этого. Но в случае войны у короля оставался шанс перейти в последнюю минуту на сторону союзников, что вынудило бы партнеров по договору в Калише либо принять его под свое покровительство, либо путем захвата саксонской территории использовать право победителя – вариант нежелательный, поскольку король Саксонии стал бы первой жертвой наступления союзников и по тому, как с ним обошлись, другие суверены Рейнского союза судили бы о своей собственной судьбе. Если же саксонский король сопротивлялся бы до конца, то не возникло бы никаких проблем и ситуация обернулась бы к выгоде союзников. Его горькая участь предстала бы как напоминание о возможности понести суровое наказание каждому суверену, сопротивляющемуся слишком упорно. Трудность состояла в том, как уберечь короля Саксонии от нежелательной капитуляции, не настраивая против России и Пруссии остальных суверенов Рейнского союза.

Барон Штейн решил, что не надо проводить никаких различий между суверенами и со всеми ними следует обращаться одинаково жестко. Когда союзные армии подошли в марте к границе Саксонии, он предложил ввести на ее территории строгий оккупационный порядок и умолял Александра возглавить германскую революцию. Царь, по его мнению, должен был призвать немцев восстать против своих князей и свергнуть тех из них, которые не торопились присоединиться к движению за единую Германскую империю. То же, что царь согласился в конце концов сделать, отражало его стремление быть свободным в принятии любого выбора: и возглавлять движение сопротивления Европы, и решать по своей воле судьбу правящих режимов в германских государствах.

19 марта царь одобрил жесткий оккупационный порядок, на котором настаивали главным образом Штейн и Харденберг. Был учрежден Центральный административный совет (ЦАС) с «неограниченными полномочиями» в отношении военных и финансовых ресурсов оккупированных областей. Совет наделили правом разделить оккупированную территорию на пять районов, независимо от государственных границ. Когда же один из родственников царя, герцог Мекленбургский, отказался присоединиться к коалиции на таких условиях, когда стал жаловаться даже граф Мюнстер, который должен был занять одно из четырех мест в совете, Александр передумал. 4 апреля полномочия совета были урезаны до наблюдения за переговорами между союзными державами и правителями оккупированных государств. Они касались как участия последних в войне, так и будущего статуса их земель. Поправки к функциям совета принесли Штейну большие разочарования: ведь сначала предполагалось, что он становился постепенно председателем совета почти с диктаторскими полномочиями. В штаб-квартире совета тогда в шутку стали обращаться к нему как к «императору Германии».

Между тем не достигли цели и усилия Штейна совершить при помощи Александра германскую революцию. 25 марта главнокомандующий русской армией генерал-фельдмаршал князь Михаил Кутузов выступил с обращением, но не только к немецкому народу, а «к князьям и народам Германии», призывая их принять покровительство царя и создать новую, объединенную Германию, руководствуясь «сокровенными чаяниями немцев». В обращении не было никаких требований к князьям, но содержалось предупреждение, что если они откажутся от сотрудничества, то их «погубит сила общественного мнения и мощь праведного оружия». Рейнский союз характеризовался в документе как «коварные оковы… которые больше нельзя было терпеть», и роспуск союза провозглашался главной целью партнеров по коалиции.

Это был умело сформулированный документ. Он представлял царя поборником национальных чаяний без подстрекательства к мятежам. Документ давал понять, что легитимность тронов не гарантирует их устойчивости, но в то же время преобразования, которых добиваются союзники, не обрекают эти троны на уничтожение. Содержавшееся в документе требование роспуска Рейнского союза подразумевало, что другие суверены не разделят участь короля Саксонии при условии, что они будут действовать своевременно. Наконец, в обращении Кутузова содержался намек, что ни легитимность, ни революционный национализм не играют существенной роли для России. Судьба суверенов зависела от их индивидуального умения вести дипломатический торг.

К несчастью для Александра, его первый дипломатический шаг был чересчур хитроумным. Да, король Саксонии не порвал с Францией, но этого не сделали и другие суверены, большинство из которых были чрезвычайно встревожены манифестом. Понадобились месяцы, чтобы развеять их опасения, и Александр так и не смог добиться полного доверия к своим планам. Несомненно, обращение подстегнуло формирование добровольных вооруженных отрядов в Северной Германии и недовольство системой правления в Рейнском союзе, но это не могло заменить для партнеров по коалиции дисциплинированные и хорошо обученные правительственные войска. Между тем деятелем, едва ли не более всех выигравшим от создавшегося положения, был Меттерних.

Пруссакам, не только Харденбергу и Кнезебеку, но и авторам их исторических жизнеописаний, хотелось думать, что Меттерних, даже после провала миссии Кнезебека, мог бы предупредить включение невыгодных для Пруссии формулировок в договор в Калише своевременной поддержкой прусской стороны. Покидая Вену, Кнезебек считал вопросом времени создание австро-прусского союза. В Калише он давал указания сотрудничать с австрийским эмиссаром «возможно теснее». Однако этот эмиссар, барон Людвиг фон Лебцелтерн, прибыл на место лишь через несколько дней после подписания договора. Причем в предписании ему содержалось лишь одно упоминание Пруссии, а именно констатация того, что роль Потсдама в противоборстве, вероятно, уже решена. Это особенно разочаровало Харденберга. Он рассчитывал, что если что-то и подтолкнет Меттерниха к содействию Пруссии в овладении Варшавой, то это будут планы Александра в отношении Польши. «Мы оба ошибались, – признавал он позже, когда Меттерних укорял его за прорусскую политику, – мы оба сильно ошиблись, не выставив России условия по польскому вопросу, перед тем как войти в коалицию с ней». Насколько больше было бы разочарование Харденберга, если бы он знал, что Меттерних за несколько недель до начала переговоров в Калише получил всю информацию о планах Александра из перлюстрированных писем, которыми обменивались царь и Чарторыйский.

Вопрос о мотивах, которыми руководствовался Меттерних, трактовался в Пруссии того времени с типично провинциальной точки зрения. Да, у Австрии и Пруссии были общие интересы в предотвращении воскрешения Польши, а также в других областях. Но общие интересы не обязательно являются интересами одинаковой важности для двух стран. Пруссия в тот период времени не была великой державой, лишь возвращение ей бывшей территории или других земель равной площади могло восстановить такой статус страны. Следовательно, Пруссию в первую очередь беспокоил вопрос территориального приращения. Австрия же, хотя и не достигла былого могущества, все еще располагала ресурсами великой державы. Меттерних, хотя и не был лишен корысти, как и всякий другой человек, обладал политическим чутьем, столь же мало ценимым в Вене, как и в Берлине. Он понимал, что есть вещи поважнее, чем территориальные приобретения, а именно: всеобъемлющее устройство Европы и место в ней Австрии. Меттерних был убежден, что теперь появилась редкая возможность что-то сделать в этом отношении. Война ослабила Францию и Россию, по крайней мере временно. «Австрия, – отмечал он в одном из своих многочисленных писем Флорету в Париж, – ощущает себя в начале 1813 года сильной, благодаря ослаблению двух других империй, и кайзер, без сомнения, несет ответственность перед своим народом и потомками за то, чтобы не ускользнули выгоды, вытекающие из такого положения вещей».

Это предполагало взятие на себя Австрией роли посредничающей державы, а не поспешное заключение союза с Пруссией и Россией, даже если бы условия союза с последней были бы более выгодными для Австрии, чем для Пруссии. Таким образом, когда Лебцелтерн после весьма неспешной поездки прибыл наконец 5 марта в Калиш, он озвучил в присутствии русских представителей готовность Австрии обсуждать перспективы установления мира, а не условия участия в войне. Нельзя сказать, что Меттерних относился легкомысленно к двойной угрозе – со стороны Саксонии и Галиции, которая позднее причинила ему немало неприятностей. Однако он надеялся позже в ходе своих посреднических усилий избавиться от того, что не удалось предотвратить сразу. Пока же он мог извлекать наибольшую выгоду из незаконного перехвата диппочты тем, что передавал содержавшиеся в ней сведения в Париж. Таким способом Меттерних демонстрировал свою лояльность Наполеону, предостерегал императора от надежд, которые тот мог вынашивать в отношении сепаратного мира с Россией, и, что самое важное, давал понять, что если в интересах мира требуются жертвы со стороны Франции, то и восточные державы должны поступиться своими амбициозными планами.

В отношении германского вопроса пруссаки проявляли тот же местнический подход, что и в отношении Польши. Они опять же полагали, что сходство интересов (которое в данном вопросе было гораздо менее очевидным, чем в случае с Польшей) подразумевало равенство в статусе. Такой вывод следовал из того факта, что Кнезебек привез с собой в 1813 году в Вену тот же план, с которым Пруссия выступила летом 1809 года, когда она располагала всеми преимуществами в политическом торге. В обоих случаях Кнезебек предлагал распространить сферу прусского влияния на север от реки Майн, а австрийского – на юг. И оба раза Австрия уклонилась от обсуждения этой идеи. Пруссаки из этого сделали вывод, что Австрия стремится восстановить свое господство в Германии, которое она имела во время существования Священной Римской империи.

Вывод вполне естественный в свете роли Меттерниха в организации в 1809 году крестового похода с целью восстановления империи. Но такой вывод не учитывал политической гибкости Меттерниха, его способности извлекать уроки из печального опыта, отсутствие в нем сентиментального отношения к рейху, которым он даже в 1809 году отличался от Штадиона. Каковыми бы ни были прежние взгляды Меттерниха, теперь он больше не считал Австрию достаточно сильной, чтобы навязать сколько-нибудь значимую верховную власть государствам, привыкшим при Наполеоне к суверенному существованию и упразднившим много старых учреждений, которые питали устойчивость рейха и его основательность. Он считал преждевременным даже создание федеративного государства под руководством Австрии по образцу, предлагавшемуся Генцем в 1808 году. Пока еще отсутствовало слишком много предпосылок для этого – например, согласие Пруссии или такая расстановка сил в Европе, когда малые германские государства не искали бы опоры в лице Франции или России.

Последнее соображение было самым важным. Ведь в отличие от прусского кабинета, усматривавшего в Германии главным образом арену соперничества между Австрией и Пруссией, Меттерних воспринимал ее как сферу противоборства между Австрией и Францией, а также косвенно – Россией. При таком подходе Пруссия не считалась более важной, чем Рейнский союз. Фактически Меттерних находил даже определенную выгоду в союзе Пруссии с Россией, поскольку он исключал возможность ухода России из Европы, чего министр опасался еще 8 февраля 1813 года, когда готовил предписание Лебцелтерну, и создавал достойный противовес Франции с Рейнским союзом. В любом случае пока было слишком рано брать на себя обязательство кардинального решения германской проблемы, которая должна была рассматриваться в контексте других интересов Австрии.

Весной 1813 года политика Меттерниха в Германии состояла в посредничестве между Францией и Россией. Он дал совершенно ясно это понять Кнезебеку, который передал дословно формулировку позиции австрийского министра. «Для достижения этой цели австрийский кабинет хотел бы, чтобы все государства воспользовались периодом слабости Франции и перешли от зависимого от нее состояния к независимости. Кабинет надеется, что они добровольно присоединятся к Австрии и что таким образом в центре Европы появится великий добровольный союз, включая нас и Австрию, который будет опираться на независимость государств и гарантии безопасности собственности. Будет создана юридическая система, которая заменит систему принуждения к союзу… и будет сопротивляться всем устремлениям к территориальным захватам и экспансии, от кого бы они ни исходили». Следовало бы взглянуть на заявление в более изящном стиле, отредактированное Меттернихом, чтобы быть уверенным, что Кнезебек процитировал его близко к тексту, но главные идеи заявления прозвучали: добровольный союз, независимость государств, безопасность собственности и, наконец, ссылка на территориальную целостность государств Рейнского союза.

Программа Меттерниха по всем параметрам расходилась с целями Пруссии, особенно после того, как договор в Калише открыл Гогенцоллернам путь к экспансии. Тем не менее альтернативой прусской гегемонии была не гегемония Австрии, а нейтральная Германия. Самое большее, на что рассчитывал Меттерних, состояло в превращении Австрии в ядро притяжения всех государств, опасавшихся посягательств Пруссии и стремившихся к поддержанию социально-политического статус-кво. Политика Меттерниха не была ни консервативной, ни нацеленной на реставрацию старого. Она основывалась на невмешательстве во внутренние дела устоявшихся политических режимов. Он надеялся, что такая политика получит широчайшую поддержку: в государствах Рейнского союза, включая созданные Наполеоном Берг и Вестфалию, в Неаполитанском королевстве под властью Мюрата, у самого Наполеона, если он откажется господствовать за Рейном.

Отпадение Пруссии было, конечно, серьезной проблемой. Без нее не мог осуществиться Центральноевропейский союз. Но изменить ситуацию было невозможно, если не попытаться в ходе посреднических усилий расколоть русско-прусский союз или по возможности с самого начала привлечь союзные державы к реализации программы Меттерниха в отношении Германии. Вот почему Лебцелтерну было велено попытаться повлиять на содержание манифеста, который готовили союзники. Меттерних предлагал союзникам заявить, «что второстепенные и третьестепенные государства не только ничего не потеряют из того, что имеют. Наоборот, будет приветствоваться их право на суверенитет с максимально большей независимостью. Это подействует на монархические дворы на юге гораздо сильнее, чем любые мыслимые переговоры». Подобное заявление выхолостило бы суть договора в Калише, что хорошо понимал Меттерних. Вместо него было выпущено обращение Кутузова. С этого момента Меттерних больше не опасался преждевременного выхода России из войны. Он больше беспокоился, как бы она через посредство Пруссии не навязала свое господство государствам Рейнского союза.

Впрочем, согласно оценке Меттернихом ситуации, Россия располагала в Германии могущественными союзниками помимо Пруссии. Одним из них было патриотическое движение, направлявшееся из русского центра, другим – обширный заговор, возглавляемый эрцгерцогом Йоханом, который стремился взбудоражить Тироль, Иллирию и Каринтию. Если бы заговор удался, это затмило бы негативные последствия подписания генералом Йорком соглашения об амнистии в Таурогене. Наконец, оставалась партия войны 1809 года. Это были прежние соратники Меттерниха, которые полагали, что настало время нанести новый удар и что в предложении Харденберга о разделе Германии содержалось немало достоинств. Штейн, разумеется, был досягаем лишь дипломатическими средствами, а что касается еще одной политической группировки, то на нее Меттерних не имел возможности повлиять. Ведь в эту группировку входили такие выдающиеся деятели, как Штадион и Балдаччи. То же можно сказать и в отношении заговорщиков, но в силу того, что ущерб от них мог быть гораздо значительнее, Меттерних решился действовать. В ночь с 25-го на 26 февраля его агенты устроили засаду в доме английского курьера заговорщиков, направлявшегося в Санкт-Петербург. Они захватили документы, послужившие через несколько недель разоблачению заговора, в который не верил кайзер. В провинции были арестованы герои 1809 года – бароны Хормайер и Рошман, а эрцгерцог Йохан был посажен под домашний арест в Вене. Со стороны Меттерниха это был смелый шаг. Он никогда бы не пошел на него, если бы не был убежден, что эйфория вокруг национально-освободительной войны подрывала позиции Австрии в политическом торге и ставила австрийскую монархию в положение Пруссии, вовлеченной в борьбу против Бонапарта до решающего исхода.

Столь решительные меры нельзя было применять против союзников. В данном случае Меттерних полагался на свои посреднические усилия, стараясь не производить впечатления лакея Бонапарта. Он стал загружать диппочту пространными и утомительными для чтения посланиями, в которых заверял союзников, что его либеральные мирные предложения и бесконечные на первый взгляд переговоры с Бонапартом предпринимались в основном в целях маскировки. Переговоры необходимо было вести, по словам Меттерниха, чтобы выиграть время для завершения военных приготовлений Австрии, а также для того, чтобы убедить Франца, французский народ и остальную Европу в неуступчивости Наполеона. В то же время, доказывал министр, такая линия поведения не могла нанести ущерб союзникам, поскольку Наполеон не принимает условия мира, вполне приемлемые для других. В целом он давал понять, что намерен вывести Австрию из союза с Францией, но тактично и легитимно. Поскольку этот курс совпадал с ходом событий, прогнозы Меттерниха часто принимали за его намерения.

Эта точка зрения опирается главным образом на предположение, что Меттерних с самого начала был настроен в пользу альянса России и Пруссии. Дескать, он хотел только убедиться, что война союзников ведется не ради национально-освободительной революции. Более того, эта версия совпадает с оценками французов Меттерниха как коварного предателя, а также мнением о нем либералов как о враге революции. Но в действительности, как мы уже наблюдали, Меттерних опасался противоборствующих сторон и после подписания соглашения в Калише и после выхода в свет обращения Кутузова, причем он, возможно, опасался России больше, чем Франции.

Нельзя сказать, чтобы царь был скуп в обещаниях. Наоборот, устав от подчеркнутых демонстраций Австрией своего нейтралитета, он стал уверять Лебцелтерна, что Австрия могла рассчитывать на возвращение всех своих бывших владений, невмешательство Пруссии, ликвидацию французского влияния в Германии и, может быть, на восстановление рейха. Через несколько недель, 29 марта, он даже предложил Австрии свободу действий в отношении Южной Германии. Таковы были великодушные предложения царя, сравнимые с частыми территориальными посулами Наполеона. Они встречали большое воодушевление со стороны определенных кругов в Вене и германских националистов. Но Меттерних был принципиально против приращения территории, если оно противоречило созданию в Европе порядка на основе баланса сил. Когда царь, предоставляя Австрии карт-бланш в Южной Германии, сделал оговорку в том смысле, что «союзники оставляют за собой право на аналогичные действия в Северной Германии», то стало очевидным, что предложение Александра является просто частью плана Харденберга о разделе Германии. Задача оставалась прежней: избавиться от контроля Франции над территорией к востоку от Рейна и русского влияния к западу от Вислы.

Эта задача намного упростилась бы, если бы Меттерних сумел добиться поддержки Великобритании. В начале февраля он направил в Лондон Вессенберга разъяснить политику Австрии и предложить ее посредничество для прекращения войны Франции с Англией. «Если Англия дорожит своими интересами на континенте, – увещевал Меттерних, – если она признает ценность равновесия сил в Европе, то она будет добиваться сохранения и укрепления державы, способной сдерживать амбиции России и Франции. Британский ответ в неофициальном порядке состоял в предложении 20 тысяч фунтов стерлингов на финансирование повстанческого движения в Тироле. В официальном же ответе, поступившем в конце марта после дальнейшей переписки, Англия отвергла австрийское посредничество.

Это несколько отрезвило Меттерниха, который связывал с Англией слишком большие надежды. Установление мира на континенте тормозилось понятным нежеланием Наполеона уступать свои важные военно-стратегические позиции, пока продолжалась война с Англией. С другой стороны, установление всеобщего мира откладывалось из-за решимости Великобритании удалить французское присутствие в Испании, Голландии и Рейнской области, что, по мнению Меттерниха, не требовалось для утверждения равновесия сил на континенте и не способствовало принятию Наполеоном условий мира. Одно было несомненно: проблема не решалась отвлеченными дискуссиями о европейском равновесии, то есть тем, что в это время только и мог предложить Меттерних. Он снова был вынужден опираться на собственные ресурсы. Встретив отказ в вопросе формирования англо-австрийского союза, который мог бы диктовать условия Франции и России, Меттерних должен был попытаться теперь заставить Францию и Россию взаимно сдерживать друг друга.

Из-за позиции Англии Меттерних был вынужден умерить свои требования в переговорах с Бонапартом. Когда в Вену прибыл новый французский посол, граф Луи Нарбонн, чтобы уговорить Австрию присоединиться в войне к своему французскому союзнику, Меттерних преднамеренно исключил из переговоров с ним вопросы, касающиеся Испании и Голландии. Это, уверял он Нарбонна, вопросы франко-английских отношений. В свою очередь, Меттерних попросил поддержки Франции в создании «восточного барьера» путем присоединения к Пруссии герцогства Варшавского. Он также высказался за то, чтобы Австрия получила провинции Иллирии, чтобы французы ушли из ганзейских городов и отказались от протектората над Рейнским союзом. Нарбонн только и ждал того, чтобы порадоваться возможности расстроить русско-прусские планы, согласованные в Калише. Но он хотел сделать это по-своему. Посол парировал инициативы Меттерниха приглашением Австрии принять участие в войне с целью уничтожения Пруссии. В этом случае Австрия получила бы Силезию, а остальное разделили бы между собой Саксония и Вестфалия.

Если, как утверждалось, Меттерних действительно домогался Силезии, то теперь представлялась для этого возможность гораздо более привлекательная, чем год назад. Однако министр отказался от нее в интересах солидарности государств Центральной Европы. «Нам не нужно, чтобы Рейнский союз простирался от Рейна до Немана, – говорил он в ответ. – Австрия не может сражаться за сохранение Рейнского союза». Переговоры с Нарбонном проходили 7 апреля. Через несколько дней то же самое говорил в Париже специальный представитель Австрии князь Шварценберг, который сдал командование австрийским «вспомогательным корпусом». Он присовокупил к своим словам разъяснение мотивов, которыми руководствовалась Австрия. «Мы не собираемся, – озвучивал он инструкции Меттерниха, – восстанавливать прежний порядок вещей в Германии, потому что ни имперская корона, ни конституционная верховная власть под другой вывеской не гарантируют наш контроль над этой территорией». После этого все осталось как прежде, кроме одного: Меттерних, создавая видимость, что призыв Наполеона об участии в войне выходит за рамки условий франко-австрийского договора о союзе, объявил союз недействительным, а Австрию стороной, вольной самостоятельно принимать решения.

Меттерних, заняв позицию вооруженного нейтралитета, теперь прикидывал, как повести себя среди соперничающих сторон. Союзники стремились устранить французское влияние в Германии, не поступаясь своими планами в отношении Польши и Саксонии. Франция хотела разрушить сложившийся в Калише союз, но только для того, чтобы расширить пространство Рейнского союза до русской границы. Пришло время добиваться созыва мирной конференции, на которой соперники заявили бы о своих позициях в отношении Центральной Европы. Ведь двусторонние переговоры вели не к миру, но к политическому торгу вокруг участия Австрии в войне. На конференции могли быть достигнуты взаимные уступки, и роль Австрии как посредника стала бы весьма значительной. Свести на такой конференции две стороны вместе и явиться на ней в сопровождении максимально возможного числа сторонников из государств Центральной Европы – вот ближайшая цель, которая занимала теперь Меттерниха.

С продвижением союзных армий и расширением зоны боевых действий в Германии потребность в нормализации отношений Австрии с государствами Рейнского союза становилась все настоятельнее. 26 марта, через день после издания обращения Кутузова, прусский генерал Гебхард Блюхер вторгся в Саксонию. Осудив короля как марионетку Бонапарта и призвав население королевства к поддержке союзников, Блюхер выразил уверенность, что Фридрих Август никого не обманет, выдавая себя за сторонника союзников. В результате король бежал в Австрию, где нашел гораздо больше сочувствия и комфорта. 20 апреля в Праге он получил от Меттерниха текст договора, по которому Австрия обещала Саксонии полную поддержку в ее борьбе против аннексии или протектората Пруссии. Пражский договор ставил главной практической целью сведение на нет деятельности союзной администрации в Саксонии. Временная администрация, получавшая указания от Центрального административного совета Штейна, теперь согласовывала свои действия с союзными директивами, а те, в свою очередь, должны были получить одобрение отсутствовавшего в Саксонии короля. То, что союзные лидеры пренебрегли советом Штейна руководствоваться в Саксонии правом победителей и, следовательно, соблазном обкорнать королевство в пользу Пруссии, лишь свидетельствовало очень убедительно об отсутствии революционного содержания в обращении Кутузова. Что более важно, нерешительность союзников в действиях показывала всем, насколько эффективным могло быть покровительство Австрии.

Бавария, становой хребет Рейнского союза, тоже испытывала дрожь в связи с приближением союзных армий, а также давлением Пруссии, стремившейся выжать из сотрудничества с Россией максимум выгоды. В отличие от Саксонии, Бавария не подлежала аннексии, но у нее были свои уязвимые места в переговорных позициях из-за присоединения к ней прежде франконских провинций. Они включали многочисленные аннексированные владения, а также бывшие прусские территории Ансбах и Байрес. Патриотические чувства их населения были ориентированы больше на север, чем на следование профанированной традиции обожания «старой Баварии». Более того, королю Максимилиану Иосифу так же, как Меттерниху в Австрии, прибавляло трудностей наличие патриотической Германской партии во главе с наследным принцем Людвигом, которая на эмоциональном уровне демонстрировала преданность Баварии союзникам столь усердно, что у короля не оставалось козырей для политического торга.

5 апреля последовал удар. Прусский посол в Мюнхене официально предупредил короля, что его страна оккупирует франконские провинции, если Бавария немедленно не переориентируется на союзников. Баварский король и Монтгелас нашли поддержку там же, где и король Саксонии, – в Австрии. Когда Шварценберг по пути в Париж сделал остановку в Мюнхене, он привез с собой не требования, но просьбы, суть которых составляли трезвый расчет и умеренность. Меттерних просил лишь о том, чтобы Бавария не уступала домогательствам Наполеона о повышении налогов, не ввязывалась в войны и поддерживала миротворческие усилия Австрии. Послания аналогичного содержания он направил в Штутгарт и Карлсруэ, столицы других южногерманских курфюршеств. 25 апреля Бавария заявила о своем нейтралитете, а в начале мая приготовилась вступить в союз с Австрией.

До сих пор программа Меттерниха реализовывалась успешно. Два ведущих государства Рейнского союза больше не находились во власти Бонапарта. В то же время у них было больше оснований, чем у Австрии, стремиться к провалу русско-прусских планов. Между тем положение Австрии упрочивалось. В апреле Меттерних, Штадион и Балдаччи объединились в редком проявлении согласия с целью преодоления возражений министра финансов графа Валлиса и проведения в жизнь решения о новой эмиссии банкнотов, покрываемых в последующие 12 лет доходами от земельного налога. В то же время кайзер приказал сформировать 64-тысячный корпус войск в Богемии и довел к концу месяца численность вооруженных сил монархии до 160 тысяч человек.

Между тем Меттерних вновь обратил внимание на Пруссию. Одной из двух главных целей мирной конференции должно было стать аннулирование договора в Калише, если не по букве, то по духу. После достижения этого и освобождения Пруссии от обязательств перед Россией с северным королевством можно было вести дела как с потенциальным участником блока центральноевропейских стран. «Чем больше и обширнее будет Пруссия, тем больше будет наше удовлетворение, – довольно откровенно высказался Меттерних в беседе с баварским послом в Вене ближе к середине апреля. – Мы не можем допустить, чтобы Пруссия стала жертвой силы, способной поглотить ее. Сохранение Пруссии является для Австрии политической необходимостью». И опять же министра иностранных дел Австрии тревожила не столько сама политическая философия народного движения, сколько то, что она была чревата зависимостью от России.

Однако даже с таким реалистом, как Харденберг, Меттерних находил мало взаимопонимания. Ведь опасность союза с Россией могла обнаружиться лишь в будущем, между тем выгоды от него извлекались уже теперь, и весьма конкретные выгоды: благодаря альянсу Пруссия вела себя с Австрией на равных, и, как равный, Харденберг считал раздел Германии единственно разумной и достойной основой взаимоотношений с Австрией. Вот почему у него все еще сохранялась обида на Австрию в связи с подписанием Пражского договора, который вызволил Саксонию из-под власти Пруссии. Несмотря на возражения Меттерниха, Харденберг считал договор посягательством на законную сферу влияния Пруссии в Северной Германии. Прусский министр оценил весть из Вены о том, что Меттерних отверг предложение Наполеона об аннексии Австрией Силезии. Он принял принцип, согласно которому решение германского и польского вопросов требовало австро-прусского сотрудничества «без промедления». Но Харденберг так же, как и Штейн, всегда настаивал на привлечении России к переговорам. Когда 11 апреля Харденберг предложил секретные переговоры в составе себя самого, Меттерниха и Нессельроде, австрийский министр отклонил предложение, заявив, что он пошлет в штаб-квартиру русских Штадиона со специальной миссией. Он не был еще готов дать понять Наполеону, что является членом враждебного французскому императору союзного руководства.

Сколь ни обескураживающей была позиция Пруссии, она едва ли вызывала удивление. Гораздо большую тревогу вызвали военные успехи Наполеона 2 мая при Люцене и 20 мая при Бауцене. Это была полная неожиданность. Победы вернули Бонапарту Саксонию и создали для Меттерниха новые угрозы. Одной из них была возможность сепаратного мира Франции и России. Тот факт, что не состоялся новый Тильзит, несмотря на старания Наполеона, доказывает еще раз, что Александр с самого начала поставил себе цели, идущие гораздо дальше изгнания французов с территории России. Вместо мира царь отослал Наполеона к Вене, скорее всего в надежде принудить австрийцев оставить свои сомнения в выгоде присоединения к коалиции.

Другая угроза реализовалась на практике: речь идет о крахе идеи создания блока центральноевропейских стран, посредством которого Меттерних рассчитывал подкрепить свои посреднические усилия. С очищением Саксонии от союзных войск и восстановлением Бонапартом своей резиденции в Дрездене король Саксонии спешно отмежевался от договора с Австрией и перешел под покровительство своего бывшего протектора. Король Баварии тоже отказался от союза с Австрией, а король Вюртемберга, помня трения с Австрией по поводу имперских рыцарей в Швабии, тем более был склонен довериться своему бывшему благодетелю. Любая мирная конференция теперь могла бы быть созванной только усилиями одной Австрии. Соглашение о перемирии, подписанное в июне в Плезвице, срок действия которого был рассчитан до 26 июля, было обязано лишь усталости двух великих держав от войны и авторитету нейтральной Австрии, расположенной на фланге арены противоборства.

Чтобы перейти от соглашения о перемирии к мирной конференции, союзников, согласно расчетам Меттерниха, нужно было убедить в том, что их цели, согласованные в Калише, будут уважаться, а от Франции нужно было добиться, как минимум, отхода за Рейн. Она должна будет уступить свою аннексированную к востоку от Рейна территорию, распустить Рейнский союз и уйти из Италии. С другой стороны, Наполеона нужно было убедить в том, что он сохранит влияние в Германии и Италии, в то время как ни Россия, ни Пруссия, ни Австрия не достигнут, с точки зрения Франции, опасного усиления. Поскольку оба условия противоречили друг другу, обе державы нужно было отчасти ввести в заблуждение. И не обязательно изобретением договоров, которые будут нарушены, но вовлечением соперников в ситуацию, когда под влиянием иллюзорных ожиданий они могли бы взаимно уступать друг другу, опасаясь присоединения Австрии к одной из сторон, если другая отказывается идти на уступки. Эта идея проходила красной нитью сквозь сложные, часто чересчур эмоциональные переговоры, которые привели к встрече Меттерниха и Наполеона в Дрездене в июне. Это был последний шанс решить вопрос о Рейнском союзе и польско-саксонские проблемы одновременно и к выгоде Австрии.

В стремлении произвести впечатление на союзников Меттерних выбрал проводником австрийской программы не обычного посланника Лебцелтерна, но графа Штадиона, человека, пользовавшегося доверием в Санкт-Петербурге, от которого следовало ожидать интерпретации директив Меттерниха, менее привлекательной для французов. Меттерних был также заинтересован в удалении столь радикального деятеля из Вены, чтобы не дать ему общаться с кайзером. Меттерних хотел использовать героя 1809 года таким образом еще в начале года, однако Штадион, отказываясь иметь хотя бы малейшее отношение к политике умиротворения Франции, неизменно отвергал все назначения. Он добивался того, чтобы Меттерних доказал свою решимость сражаться за дело рейха. Таким доказательством считалась мобилизация армии. Теперь, когда приказ об этом был отдан, Штадион с готовностью принял назначение, тем более что он мог теперь эффективнее бороться против сепаратного мира, на который, по мнению бывшего министра, как и Меттерниха, Наполеон мог пойти.

Инструкции, которые Штадион в начале мая повез в штаб-квартиру союзников, содержали очертания того, что Меттерних называл «добрым» миром. Помимо требований возвращения Австрии ее прежней части герцогства Варшавского и туманной ссылки на необходимость восстановления Пруссии в ее прежнем статусе в Северной Германии (пункты первый и второй), программа Меттерниха создавала видимость, что он желал того же, что Россия и Пруссия. Во многих отношениях это так и было. Далее Меттерних предлагал соответственно пункты, приводимые ниже: 3) уступку Францией аннексированной территории к востоку от Рейна; 4) предоставление независимости Голландии; 5) уступку территорий, аннексированных Францией в Италии; 6) возвращение на святой престол папы; 7) возвращение Австрии территорий, отнятых у нее по Люневильскому миру; 8) окончание верховенства Наполеона в Германии; 9) вывод Италии из-под французской протекции. Таким должен был быть добрый мир, который предлагал Меттерних, мир, за который он был готов бороться на переговорах. Он добавлял вместе с тем, что для привлечения Наполеона к участию в конференции потребуются более умеренные требования. Следовало бы прийти к согласию еще по программе-минимум. Эту программу Меттерних делил на две части – минимальные требования Австрии и требования аналогичного характера государств, которые она признает и поддержит. Австрийский минимум состоял из возвращения стране Иллирии, определения новых границ с Баварией и роспуска герцогства Варшавского. Другой минимум включал возвращение Пруссии ее юга, отказ Наполеона от территории к востоку от Рейна и его «отказ от Рейнского союза частично или с видоизменениями».

Меттерних никогда не подбирал слов так тщательно. Роспуск герцогства Варшавского подразумевал, но не предусматривал с абсолютной необходимостью новый передел страны, чтобы Россия не смогла захватить герцогство целиком – чего Австрия больше всего опасалась. Ссылка на Южную Пруссию предполагала, но не утверждала определенно, что для Пруссии выделена справедливая доля Польши. Но самым оригинальным был пункт о Рейнском союзе. Декларация Кутузова энергично требовала его роспуска еще и для того, чтобы отделить Саксонию от других государств. Но это как раз то, чего Меттерних хотел избежать, и, кроме того, Наполеон не склонен был добровольно сдавать свои позиции в Германии, пока продолжалась война с Англией. Меттерних надеялся, очевидно, что союзники и, возможно, сам Штадион истолкуют отказ Наполеона от Рейнского союза как роспуск объединения. Поэтому в инструкциях Штадиону он разъяснял несколько другой план, предназначенный для французов. Во всяком случае, когда Штадион встретился 13 мая с Нессельроде и Харденбергом в Герлице, у Нессельроде возникло впечатление, что Австрия потребует не меньше чем роспуска Рейнского союза и переустройства Пруссии на основе положений договора в Калише.

В то время как Штадион представлял австрийский проект в Герлице, граф Бубна прибыл в Дрезден с предложениями Меттерниха Наполеону. Опять же австрийский министр призывал французов оставить свои департаменты на правом берегу Рейна, возвратить провинции Иллирии и распустить герцогство Варшавское. Но на этот раз он дал ясно понять, что роспуск герцогства означал его передел, «использование нынешних владений герцогства для укрепления соседних государств». Другое отличие предложений Наполеону заключалось в том, что корректировка границы с Баварией, которая требовалась от союзников, была заменена требованием корректировки территорий в Италии, вероятно, потому, что, пока не был распущен Рейнский союз, Меттерних считал посягательство на его территорию нарушением своих собственных принципов.

Что касается самого Рейнского союза, то Меттерних утверждал, что Австрия не заинтересована со своей стороны оспаривать протекторат над ним Наполеона, но союзники поставят этот вопрос и он мог бы заявить свою позицию. То есть выразить убеждение, что «независимость германских государств с гарантиями великих держав принесет Франции и остальной Европе реальные выгоды, поскольку такой порядок вещей обеспечит спокойствие и стабильность. Признавая бесспорный принцип, согласно которому ничто лучше не обеспечит покой великих империй, чем посредничество другой политической силы, пригодной для уменьшения естественного трения между большими массами, мы затрагиваем вопрос о судьбе Германии».

Здесь в повестку дня вносился промежуточный проект. Наполеон отказывается от своего исключительного права на протекторат, но сохраняет влияние в Германии через международный протекторат. Рейнский союз остается в силе, но не как инструмент какой-либо державы, а для обеспечения мира между державами. Пруссия оставит свои планы в отношении Саксонии, а Австрия поступится своим участком баварской территории. В разных местах могли бы допускаться «видоизменения», упомянутые в инструкциях Штадиону, но в основном Меттерних видел решение германской проблемы в таком ракурсе.

Однако ни один из лагерей на данный момент не был заинтересован в ее решении. 16 мая Харденберг и Нессельроде, ведшие теперь переговоры с Англией, потребовали, чтобы в программу-минимум были включены пункты о независимости Италии, Голландии и Испании. Они дали ясно понять, что данные условия относились только к заключению предварительного, но не окончательного мира. Они также переформулировали программу-минимум Меттерниха таким образом, чтобы исключить все сомнения относительно «роспуска Рейнского союза, независимости Германии и возврата аннексированных провинций в Северной Германии». С другой стороны, Наполеон, положение которого в военном отношении улучшилось и который в любом случае едва ли мог поверить, что требования союзников и Австрии сохранятся в неизменном виде, вновь отверг австрийское предложение о посредничестве.

Если бы целью Меттерниха было разоблачение неуступчивости Бонапарта, он мог бы просто предать огласке свои условия. Но кайзер Франц был бы более удручен, узнав о нежелании Наполеона даже участвовать в конференции на таких условиях, чем отказом императора принять эти условия на самой конференции. Поскольку же Меттерних искренне желал созыва мирной конференции и достижения мира без использования австрийских вооруженных сил, то он продолжил свои усилия. Под отрезвляющим влиянием битвы при Бауцене он пошел теперь на крайность, предложив Наполеону заранее одобрить мирные условия, которые Австрия смогла бы затем от него потребовать официально. Если бы удалось достичь такого соглашения, заверял Меттерних, Австрия поддержала бы его всей своей военной мощью. С другой стороны, в отношении союзников министр ужесточил свою позицию. Штадион смог склонить Харденберга и Нессельроде принять проект более либеральный, чем предложенная прежде Австрией программа-минимум, и более совместимый с тем, что Бубна предложил в первый раз Наполеону.

Трюк с проектом удался в связи с тем, что прежняя программа-минимум была разделена на две части: обязывающую, которую Австрия собиралась поддержать своей армией, и набор условий, который она выдвинет, но не будет за него сражаться. В первой части сохранялся прежний минимум – возвращение Австрии Иллирии и роспуск герцогства Варшавского. Третьим пунктом шло приращение территории Пруссии «за счет роспуска» – очевидная попытка обесценить соглашение в Калише, хотя формулировка не противоречит тексту соглашения буквально. Четвертый пункт касался французской территории, примыкавшей к Рейну, известной как 32-й военный округ. Во всех прежних предложениях эта зона уступалась Францией безусловно. По новой формуле это условие сохраняло силу лишь для Гамбурга и Любека, остальная территория резервировалась в качестве предмета переговоров на будущей всеобщей мирной конференции. Таким образом, непосредственными целями скорректированного проекта были лишь прорыв континентальной блокады и удовлетворение требования России о свободе торговли в бассейне Балтийского моря.

Таковы были условия обязывающей части проекта. Два пункта, которые Австрия поддержала бы, но не ценой срыва конференции, включали положения о Рейнском союзе и воссоздании Пруссии в границах, «как можно более близких к границам 1805 года». Одно лишь примечание: поскольку забота о судьбе Рейнского союза больше не входила в обязанности Австрии, Меттерних теперь старался использовать формулировки, более устраивающие союзников. Вот почему, впервые, он вносит в проект не только упразднение протектората Наполеона, но и «роспуск этого союза». В данном случае уступка, разумеется, ничего не значила. Если бы мирная конференция состоялась, Меттерних мог бы легко пойти на компромисс в смысле сохранения, но нейтрализации Рейнского союза. Этот маневр он сохранил в качестве основы своей программы контактов с Наполеоном.

Существовала еще одна проблема. Как раз в это время союзники завершали составление договора о союзе с Великобританией, который был подписан в Райхенбахе 15 июня. Он предусматривал британские субсидии и гарантию восстановления Пруссии в границах 1805 года. Взамен Британии был обещан Ганновер и, сверх того, даны обязательства союзников воздерживаться от подписания сепаратного мира в любой форме. Следовательно, с принятием обязательств в отношении Англии Харденбергу и Нессельроде понадобилось посредничество скорее на стадии выработки предварительного, чем окончательного мира, хотя ранее они из предосторожности воздерживались от этого. В этом был заинтересован и сам Меттерних, не только потому, что формулировки предварительного мира не отвечали его главной цели – обоюдному уходу Франции и России из Центральной Европы, – но также потому, что Англия теперь вовлекалась бы в любую будущую мирную конференцию. Участие Великобритании имело, несомненно, тот минус, что с ее стороны, вероятно, будут озвучиваться настойчивые требования освобождения Голландии и Испании, но это также давало Меттерниху шанс заключить союз с островной империей и поместить между Наполеоном и Александром действительно мощную силу. С присутствием Великобритании конференция стала бы настоящим «Венским конгрессом» за год до его открытия, а с продолжавшимся присутствием штаб-квартиры Наполеона в Дрездене саксонско-польский вопрос вряд ли обсуждался бы в той форме, какую он принял позднее.

С небольшой модификацией ряда пунктов программа, согласованная Штадионом, Харденбергом и Нессельроде, была наконец одобрена Александром, после того как Меттерних лично ходатайствовал за нее перед царем в Опочне 19 июня. Программа была положена в основу договора в Райхенбахе от 27 июня. Если бы к 20 июля Бонапарт не принял четыре обязывающих пункта в качестве основы предварительного мира, то Австрия присоединилась бы к союзникам, объявила войну Франции и приняла более пространные мирные предложения союзников от 16 мая в качестве «программы мира для совместной борьбы». Как мы увидим дальше, последняя оговорка подверглась разнообразным толкованиям.

Между тем Наполеон под впечатлением или из любопытства к свиданию Меттерниха с царем пригласил министра на такую же встречу в Дрездене. Меттерних оставил два отчета об этой встрече. В одном, написанном через много лет и делающем упор на противоборстве двух философий, столкновении между уравновешенным политиком и политиком с необузданными амбициями, используется максимум поэтических образов. Другой вариант отчета представляет собой лаконичный доклад, составленный вскоре после встречи в Дрездене для представления Францу. Он перекликается по содержанию с более полным отчетом с французской стороны – отчетом Коленкура, с которым Наполеон обсуждал встречу вскоре после того, как она состоялась. По существу, Меттерних представил на ней Австрию как лояльного союзника, «готового встать на сторону Наполеона со всеми своими силами», если только император прислушается к доводам разума. Допуская малую вероятность достижения всеобщего мира, Меттерних остановился на выгодах австрийского предложения урегулирования неотложных европейских проблем. Он напомнил императору, что Италия и Испания совершенно исключены из повестки дня переговоров, а упразднение протектората над Германией будет стоить Наполеону «всего лишь титула, не лишая его естественного влияния, которое он сохранит для Франции благодаря своему положению и могуществу».

Внешне Бонапарт демонстрировал насмешливость и язвительность, называя требуемые Меттернихом жертвы исходом худшим, чем четыре проигранные битвы, а также слишком высокой ценой за союз с Австрией. Он с особым удовольствием отказался уступить Иллирию и высказал злонамеренную версию, будто посредническая миссия Меттерниха была блефом, имевшим целью отторгнуть провинцию от Франции. На самом деле император оценивал беседу с австрийским министром по-иному. Иллирия, говорил он Коленкуру, только начало. Австрия «хочет чего-то еще. Она хочет протектората над Германией». В целом повторные попытки Меттерниха связаться с Наполеоном через Шварценберга и Бубну закончились ничем: Бонапарт все еще не верил, что Австрия удовлетворится нейтральной Германией.

У Наполеона был один способ проверить правильность его оценок австрийских намерений – согласие на переговоры и отслеживание, куда они могут завести. В конце концов он поверил в нейтралитет Меттерниха и согласился на австрийское посредничество, не связывая себя, однако, условиями договора в Райхен-бахе. Официально конвенция от 30 июня подтвердила согласие сторон на посредничество при условии, что мирная конференция откроется 5 июля в Праге и перемирие будет продлено до 10 августа. Меттерних принял меры к тому, чтобы сделать конвенцию приемлемой для Пруссии и России.

Поскольку продление перемирия противоречило соглашению в Райхенбахе, Меттерниху пришлось еще раз выдержать возмущенную реакцию Александра, Фридриха Вильгельма, Штейна и других представителей лагеря союзников, доверие которых к австрийскому министру почти иссякло. Последовал поток писем и депеш со стороны Меттерниха, подчеркивающих, с одной стороны, необходимость убедить кайзера Франца в неуступчивости зятя и, с другой, заверяющих, что переговоры с Наполеоном – всего лишь формальность и не имеют ни малейшего шанса на успех.

Однако то, что Меттерних представлял союзникам в качестве надежды, на самом деле пугало его. В нем так велико было желание заставить Наполеона поверить в его мирные намерения, что даже на этой поздней стадии он собирался пересмотреть условия договора в Райхенбахе в пользу французского императора. Меттерних понимал, что не мог больше испытывать терпение союзников, переписывая условия мира, которые непосредственно их затрагивали. Но он считал, что союзники не станут возражать против добавления одного чисто австрийского условия в программу-минимум – возвращения Австрии Иллирии, имеющей важное значение для ее торговли. «Союзные державы, конечно, могут сделать требование возвращения Иллирии обязывающим, – информировал Меттерних Франца, готовя конференцию в Праге, – но никто не может принудить ваше величество вступить в войну вопреки вашей воле за уступку, которая касается только монархии». Меттерних не собирался отказываться от Иллирии, он надеялся вернуть эту территорию позже, когда наступит очередь всеобщего, а не предварительного мира, но ради переговоров о последнем он был готов потрафить Бонапарту, несмотря на его угрожающие заявления в Дрездене, что вопрос об Иллирии не подлежит обсуждению. Франц одобрил этот курс, но рекомендовал Меттерниху делать такую уступку лишь тогда, «когда будут исчерпаны все другие средства».

12 июля Меттерних прибыл в Прагу, где к нему присоединились барон Йохан фон Анштет из России и Вильгельм фон Гумбольдт из Пруссии. Пребывание в городе доставило ему целый ряд разочарований. Для Меттерниха оказалось более трудным, чем он ожидал, убедить союзников в необходимости продления перемирия. Поскольку Австрия уже взяла на себя обязательства вступить в войну, если в течение срока перемирия не будут приняты французской стороной условия посредничества, у него не оставалось реальной базы для переговоров. Тем более, что вести о крупной победе англичан при Виттории в Испании побуждали союзников вновь взяться за оружие. Чтобы овладеть ситуацией, Меттерниху пришлось воспользоваться последними резервами. Он добился согласия на продление перемирия только тем, что принял условие Александра, гласящее, что, если до 9 августа не будет подписан мир, русская армия будет считать себя свободной пересечь 10 августа австрийскую границу в Богемии. Последний мост был сожжен. Если Франция не уступит, то разразится война.

Наполеон не посылал своего эмиссара в Прагу до тех пор, пока не было подписано соглашение о продлении перемирия 26 июля в Ноймарке. Эмиссаром был Арман Коленкур. Когда же он 28 июля прибыл, то, увы, привез с собой не программу мира, не полномочия заключить мир, но лишь инструкции изложить возражения французской стороны. Тем не менее переговоры имели и положительную сторону. Хотя позже Меттерних доказывал, что ему претило участие в переговорах до поступления аккредитационных грамот Коленкура, фактически он выслушал француза до этого. Коленкур, лично расположенный к компромиссному миру, по тем же мотивам, что Талейран и Фуше, признавал, что воинственную позицию Наполеона определяли два соображения. Первое состояло в убеждении, что Австрия из-за трусости или боязни угрозы с востока ни при каких обстоятельствах не будет воевать против Франции. Самое большее, что она может себе позволить, – это остаться нейтральной. Другое соображение заключалось опять же в глубоком убеждении, что программа-минимум была лишь началом растущего ряда требований союзников, которые сделают условия окончательного мира гораздо жестче, чем те, что оглашены ныне. Коленкур, как поборник мира, искренне просил австрийского министра иностранных дел огласить все свои условия немедленно и с должным напором, чтобы убедить Бонапарта в решимости Австрии воевать. «Требуйте всего, что справедливо и что содержит подлинную основу миротворчества, – призывал Коленкур, – и вы добьетесь мира легче, потому что Наполеон скажет: Австрия предпочла войну перемирию. Если вы потребуете от него меньшего, он ничем не пожертвует ради мира и будет верить в то, что сможет манипулировать вами за счет других враждебных держав…»

Самое поразительное, что Меттерних полностью последовал совету Коленкура. Во-первых, он занял твердую позицию в отношении перемирия. 30 июля он заявил Коленкуру, имея в виду свое согласие на проход русской армии через Богемию, что «после 10-го уже ничто не сможет продлить перемирие». Твердая позиция произвела, очевидно, нужный эффект. 6 августа Коленкур передал Меттерниху «секретный запрос» от Наполеона, который пожелал узнать, что Австрия подразумевает под «миром» и присоединится ли к нему Франц в случае войны или останется нейтральным, если он примет австрийские условия.

Наступило время принятия окончательного решения. Теперь Австрия должна была огласить свою полную мирную программу и свою позицию за или против Наполеона либо идти на риск заключения сепаратного мира между фланговыми державами. Получив в результате спешной поездки в Брандейс разрешение кайзера, Меттерних 8 августа выдвинул французскому эмиссару ультиматум. Первые четыре условия документа еще содержали обязывающую часть Райхенбахского пакта, которую Австрия безоговорочно поддерживала. Но относительно двух других пунктов, касающихся Рейнского союза и восстановления Пруссии, Меттерних продолжал подстраховываться. Он считал, что от Наполеона требуется только отказ от протектората, «чтобы независимость всех нынешних суверенов Германии гарантировали все державы». Рейнский союз не будет распущен в ближайшее время. Что касается восстановления Пруссии, то это нужно обеспечить установлением «надежной границы по Эльбе». Упоминание о Пруссии в границах 1805 года отсутствовало. Эти условия Австрия была готова поддержать всей своей военной мощью, отмечал Меттерних и требовал от Наполеона ответа «да» или «нет» 10 августа.

Между тем Меттерних получил известие из Дрездена от Бубны, что Наполеон разработал новые инструкции для Коленкура, допускавшие некоторые уступки, но не принимавшие ни одно из австрийских требований полностью. Впрочем, даже эти инструкции не поступили до 10 августа к Коленкуру, равно как и верительные грамоты. Анштет и Гумбольдт со взглядами, устремленными на часы, и застывшими на лицах усмешками, предвещавшими кару, не стали ждать ни минуты после полночного боя курантов и объявили, что их миссия закончена. Меттерних объявил о завершении конференции. Каковы бы ни были его надежды и цели, теперь у него не было выбора, кроме объявления войны. Любой другой курс стоил бы ему падения личного престижа, навсегда испортил бы ему репутацию мастера ведения дипломатических переговоров и способствовал бы заключению франко-русского мира за счет Австрии. Впрочем, австрийская армия завершала свои приготовления и намеревалась выполнить свою роль. Некоторое представление о том, какова будет эта роль, дало 6 августа, когда Штадион добился от Александра последней уступки. Было решено, что Шварценберг, а не царь будет командовать объединенной богемской армией. 12 августа Австрия объявила войну Франции.

Конференции в Праге Меттерних посвятил в своих мемуарах всего один абзац. Было ли это стремлением преуменьшить значение этого горького опыта для потомков? Легко понять, почему конференция расценивается обычно как фарс, пантомима, в которой сошлись с заведомо тщетным исходом две непримиримые доктрины – французского империализма и сбалансированного европейского порядка. Особенно подозрительной, конечно, явилась неожиданная резкая перемена в действиях Меттерниха, из-за которой в последнюю минуту к обязывающим условиям были добавлены два необязывающих пункта из Райхенбахского договора. Внешне создавалось впечатление, что перемена имела целью сделать мир невозможным, тем более что военные приготовления Австрии были завершены. Принятия этой версии союзниками хотел сам Меттерних.

Однако эта точка зрения перевешивается наличием фактов противоположного свойства. Во-первых, Меттерних отправился на Пражскую конференцию с разрешением кайзера сократить число требований к Наполеону, не ужесточать их и с этой целью исключил из программы-минимум пункт об Иллирии. Во-вторых, имеется необычайное сходство между советом Коленкура от 28 июля и новыми требованиями Меттерниха от 8 августа. Последние не только были более суровыми, чем прежде, – чтобы убедить Наполеона в твердой позиции Австрии, они также шли дальше условий предварительного мира и выражали основные идеи Меттерниха об окончательном мире. Нет сомнений, что это имело целью заверить Бонапарта (опять же по совету Коленкура), что существовал умеренный и вполне определенный лимит на будущие требования. В этой связи стержнем проблемы оставался статус Германии.

Даже в последний час Меттерних прибегал к уловке, предлагая Наполеону идею нейтрального Рейнского союза с международными гарантиями, заверяя в то же время через Штадиона союзников, что он требовал от Бонапарта роспуска союза. Точно так же он пытался им внушить, что требовал восстановления Пруссии в границах 1805 года.

Имел ли в виду этот план с его требованием «независимости всех нынешних суверенов Германии» также требование независимости Жерома Бонапарта, короля Вестфалии? Бесспорно. Главным образом по этой причине Пруссия должна была быть ограничена «четкой границей по Эльбе». Таким образом, последнее предложение Меттерниха, не имевшее, конечно, ничего общего с саботажем мирной конференции, представляло на самом деле искренний, отчаянный призыв в последнюю минуту. Он отвечал собственным интересам Австрии. Он давал представление о программе, которую Меттерних стал бы осуществлять, если бы состоялась общеевропейская мирная конференция. Суть ее состояла в сохранении целостности Рейнского союза вопреки планам, согласованным в Калише Пруссией и Россией, а также нейтрализации Рейнского союза в целях удаления из Германии Франции и ликвидации ее господства в Европе.

Новая формула Меттерниха, подобно обращению минувшей весной Кутузова из русской штаб-квартиры, не имела идеологического подтекста. Она придавала мало значения тому, был ли трон «легитимным» или продуктом узурпации, при условии что территория под его властью не должна быть враждебна стратегическим интересам Австрии. Только в том случае, если правивший режим превращал государство в пешку враждебной державы, курс Меттерниха в отношении этого режима приобретал идеологическую мотивацию. Нельзя сказать, что он был безразличен к узурпации власти, что он воспринимал революцию без негативных эмоций. Нет, он был настоящим консерватором. Его политическую философию, более или менее осознанную, приемлет любой человек, когда он обращается к своим соотечественникам, размышляет в своем кабинете или дает совет сыну. Но при объяснении причинных связей истории опасно перескакивать с абстракций и обобщений такого рода на движущие силы практического действия. В случае с такой одаренной и сложной личностью, как Меттерних, связь между убеждением и действием особенно трудноуловима. В течение всей своей государственной деятельности ему приходилось опираться на скудные ресурсы, он редко имел удовольствие делать то, что хотел, или добиваться того, что одобрял эмоционально и морально.

За долгие годы, минувшие со времени его бегства из Рейнской области, Меттерних постепенно пришел к выводу, что политика и социальная философия действуют в двух различных сферах и пересекаются лишь кратковременно. Без паники и излишней самоуверенности, без отчаяния и экзальтации он учился оценивать новые силы, возникшие в Европе. Он учился классифицировать их, принимать как реальный факт. Он учился распознавать опасности и использовать нужные средства, когда пытался влиять на других. Он учился тому, как оценивать новые силы в соответствии со старыми отношениями международного соперничества. Как мыслитель, Меттерних, возможно, усматривал в либерализме, демократии и национализме зло. Как дипломат и страж интересов Австрии, он видел в них лишь новые измерения войны и политики. «Классическая» дипломатия XVIII века изменилась, но не обесценилась революционной эпохой.

Глава 7

Альтернативные планы для Германии

«Война лишь продолжение политики иными средствами».

В этой знаменитой формулировке прусского генерала Карла фон Клаузевица выражено классическое определение природы войны. И все же, как это часто случается, пример Клаузевица показывает, что определение легче дать, чем применить его на практике. Хотя он находился в эпицентре войны за национальное освобождение (название само по себе подразумевает политическую цель войны), в оценке военных усилий Австрии он не поднялся над расхожими клише того времени. Осторожной тактике Шварценберга он неоправданно противопоставил «предприимчивый дух» Блюхера и насмешливо добавлял, что в войне против Шварценберга необязательно воздвигать укрепленные оборонительные валы, какие приходится создавать в войне против Наполеона. Захваченный напряженным ритмом работы прусского штаба, он упустил из виду, что именно Австрия произвела на свет выдающегося военачальника и выдающегося политика, руководствовавшихся тем принципом, что «политика пронизывает весь механизм войны и постоянно влияет на него». Одним из них был отставной эрцгерцог Карл, другим – Меттерних.

Несомненно, командовал полевыми армиями Шварценберг, а кайзер Франц санкционировал в высшей инстанции военные и дипломатические решения. Но Меттерних влиял на решения кайзера гораздо чаще, чем он готов был признать это перед союзниками. С генералом же его связывали тесные деловые отношения, которым дипломатическая служба Шварценберга была многим обязана. Помимо самого Меттерниха, никто, кроме Шварценберга, не имел в правящих сферах Австрии способности успешно сочетать дипломатию и военное руководство. Весной 1809 года он в качестве специального посланника в Санкт-Петербурге сыграл свою роль в предотвращении вооруженного вмешательства России. Став преемником Меттерниха в должности австрийского посла в Париже с 1809-го по 1812 год, он хорошо изучил Наполеона. В качестве командующего австрийским корпусом при Великой армии в 1812 году он умело выполнял приказы, которые претили бы генералу, просто настроенному воевать. Руководя австрийскими войсками, он уклонялся от крупных сражений с русскими, не вызывая подозрений Наполеона, который всегда был склонен усматривать трусость, а не метод в осторожной военной тактике австрийцев. На этом пути снискать боевые лавры было невозможно, он оставлял лишь чувство причастности к нечистоплотным делам и некоторое удовлетворение от похвалы начальства. Потому что, в отличие от Фридриха Вильгельма, который всегда опасался Гнейзенау и Блюхера и даже не верил, что они будут выполнять его приказы, кайзер Франц полностью контролировал свои войска, Меттерних же восторженно заявлял, что австрийские армии «начинали движение и останавливались одним кивком головы кайзера». Таково было благодатное взаимопонимание, сложившееся в отношениях между руководителями Австрии, – значительный прогресс в сравнении с дрязгами на военных советах в 1809 году.

Под благоразумным руководством Меттерниха и Шварценберга вступление Австрии в войну не сопровождалось грохотом фанфар, который имел место в начале военной кампании 1809 года. Тогда Меттерних депешами из Парижа взывал к немедленному действию, теперь он требовал осторожности и дисциплины. Отсутствовали барабанная дробь и завывания боевых труб, марши батальонов ландвера и пламенные манифесты. Даже официальное объявление войны больше выражало сожаление, чем гнев, и делало упор больше на европейское равновесие, чем на осуждение злодейств Наполеона. Таким образом, Меттерних избегал слепого подчинения союзникам. Конфронтация с Францией была очередным шагом в сложном маневрировании, продолжением его прежней политики иными средствами.

Даже теперь он умудрялся продолжать переговоры с Бонапартом. Австрия объявила войну, потому что обязалась сделать это, если до 10 августа не будет подписан мир, но она соглашалась на то, что боевые действия не должны начинаться раньше, чем через неделю. 11 августа в Прагу поступили для Коленкура новые инструкции. Они содержали существенные уступки, но давали неудовлетворительные ответы на главные вопросы, касающиеся Германии: вопросы об эвакуации Гамбурга и Любека, «возможных мер» относительно 32-го военного округа и отказа от протектората над Рейнским союзом. Меттерних остался непреклонен. В своем ультиматуме он не соглашался на что-либо меньшее, чем полное выполнение его требований. Ведь он не мог идти на риск полного освобождения союзников от иллюзий, что могло привести лишь к новому Тильзиту. Тем не менее Меттерних дал Коленкуру обещание в устной форме, что Наполеон не получит в руки компрометирующий документ, с которым мог быть ознакомлен царь, и что, как только император согласится принять все австрийские условия, он обратится ко всем трем союзникам с предложением о созыве мирной конференции, как это предусматривает соглашение в Райхенбахе. В этом случае Австрия поддержала бы усилия императора «с большим воодушевлением» и «с полным доверием», а мир мог быть заключен «через 60 часов». В этом русле переговоры продолжались остаток недели. Коленкура «опечалило развитие событий», но Наполеон не стал уступать. «Последняя попытка провалилась, – констатировал Меттерних 16 августа, – Коленкур сегодня вечером отбывает». Это случилось через пять дней после объявления войны.

18 августа министр иностранных дел Франции Бернар Маре, герцог Бассано, предложил в своем ответе европейскую мирную конференцию, однако снова уклонился от упоминания австрийских условий. Он назвал посредничество никчемным, уловкой с целью прикрыть военные приготовления Австрии. Зерно истины в послании Маре действительно имелось. Австрия мобилизовала армию как раз в период затянувшихся переговоров – обстоятельство, на которое Меттерних постоянно ссылался, пытаясь оправдать свою политику перед союзниками и русофилами в Вене. Но факт остается фактом, в отношениях Меттерниха с Наполеоном не было тех уловок, которые австрийский министр допускал в отношении союзников. Его ультиматум от 8 августа, стержнем которого была нейтрализация Рейнского союза, выдвигался с полной уверенностью в правоте своей позиции и решимостью претворить его в жизнь, если когда-нибудь Наполеон поймет, что сотрудничество с Австрией не так мало стоит. В убеждении, что только силой можно заставить протектора ослабить контроль над Германией, Меттерних отверг предложение Маре. Союзные армии должны были двинуться к Рейну, и с ними австрийский контингент.

Придя к такому решению, Меттерних был вынужден изменить свою политику в отношении Германии. Добиться нейтрализации Рейнского союза без Франции Австрия, скорее всего, не могла. Во-первых, вести переговоры со всеми членами союза было возможно только через протектора, который был облечен всеми дипломатическими и военными полномочиями. Во-вторых, отношения Австрии с союзными державами на данный момент регулировались соглашением в Райхен-бахе, которое предусматривало «роспуск этого союза». Формально статья о союзе не входила в число обязывающих условий, но Меттерних, как мы знаем, уже известил союзников о том, что это положение было включено в его ультиматум Наполеону. Попытка сохранить Рейнский союз стала неосуществимой как в практическом, так и в моральном отношении.

На первый план выдвинулся вопрос: можно ли спасти суверенов Рейнского союза, каждого в отдельности? В ходе войны Меттерних постоянно уделял этому вопросу внимание. Понятно, по каким причинам. Поскольку главной целью похода на Рейн было принуждение Наполеона к переговорам, возникала необходимость сохранить как можно больше элементов существовавшего порядка, не предпринимать никаких действий, способных повредить постепенной нейтрализации правителей Рейнского союза, и как можно меньше говорить об их будущем объединении. Впрочем, не было никаких гарантий, что Наполеон вообще пойдет на переговоры, а если так, то суверенам Рейнского союза тем более необходимо сопротивляться русско-прусскому влиянию. С ослаблением власти протектора они будут тяготеть к покровительству державы, которая предложит максимальную защиту за минимальную цену. Меттерних был убежден, что такой державой должна стать Австрия.

Казалось, что Меттерних обосновывал свою позицию исходя из рекомендации Генца от 1809 года, который утверждал, что единственно реальный подход к подопечным Бонапарта состоял в их умиротворении. Но по сравнению с тем временем многое изменилось. Генц имел в виду прежде всего военную сторону проблемы. Он считал, что Австрия, сражаясь в одиночестве, нуждалась в привлечении на свою сторону дисциплинированных контингентов войск Рейнского союза. Меттерних же выдвигал в первую очередь политические мотивы. Он стремился к формированию центральноевропейского блока государств под руководством Австрии, который способствовал бы сохранению равновесия между Востоком и Западом, независимо от судьбы Наполеона. Разумеется, Меттерних не преуменьшал значения использования германских войск в войне с Наполеоном – этот вопрос он постоянно обсуждал в ходе встреч с руководством союзников. Но если бы его занимала только война с Францией, он бы не отмел решительно тот метод войны, за который выступал в 1809 году. Поражение в том году Меттерних всегда связывал с плохим руководством, но отнюдь не с неэффективностью опоры на национально-освободительное движение. Если теперь он предпочитал войну штабов, а не национальную войну, если теперь он стремился к умиротворению, а не к наказанию суверенов Рейнского союза, то причиной этого был отнюдь не страх перед национально-освободительным движением или германским «единством», но, скорее всего, опасение необузданных амбиций России.

Сложность с определением позиции Меттерниха, как и Генца, вызвана тем, что она выбивается из психологического настроя того времени. Критика союзников в тот момент означала признак нелояльности, призывы к сдержанности считались выражением трусости. Официальные требования Александра пока поддавались разумному толкованию. Оптимисты усматривали в них законные чаяния великой державы, заботящейся о международной безопасности, или объяснимые крайности, вызванные тяжелыми испытаниями во время нашествия Наполеона, или естественную вольность поведения победителя, которого позднее можно было бы урезонить, если бы его действия представляли опасность. Как можно было защищать политику, которая казалась сервильной по отношению к французскому тирану и крайне терпимой в отношении его марионеток? Как объяснить дурные предчувствия, возникавшие не столько на почве открытых проявлений недоброжелательности России, сколько на основе политической мудрости, приобретенной за 12 лет дипломатической деятельности? Политика – искусство возможного, причем не только в смысле приобретения чего-то, но также в смысле оценки всех обстоятельств, с которыми придется столкнуться в будущем. Теория жизненно необходима. Без нее события постоянно будут захватывать врасплох. Точно так же, как Меттерних не доверял политическому энтузиазму, он воздерживался и от того, чтобы ставить будущее государства в зависимость от всего лишь интуитивной оценки того или иного деятеля, мотивов его деятельности. На этом он уже обжегся в 1809 году. Теперь он учитывал все потенциальные возможности, а не только те, выбор которых продиктован намерениями. Он старался предвосхитить вероятный ход событий, исходя из его внутренней логики, а не просто на основе разведывательных донесений. Получив редкую возможность продолжить карьеру, несмотря на ошибки, он усвоил главный урок в искусстве управления государством – способности первичны по отношению к намерениям.

Первоначально никаких вопросов не возникало. В атмосфере всеобщей эйфории осмотрительность, с которой Австрия присоединилась к коалиции, осталась почти незамеченной. Александру казалось, что Австрия встала в один ряд с Пруссией. Казалось, отпала необходимость обхаживать и упрашивать боязливый двор в Вене. Сигнальные костры, горевшие в горах Богемии, выглядели маяками, освещавшими путь армии в Париж. Но для Меттерниха германский вопрос перешел в критически опасную фазу.

Первый кризис в молодой и неопытной коалиции вызвал Александр. Царь воспринял как горькую пилюлю соглашение от 6 августа, по которому Шварценберг принял командование союзными армиями. Если речь шла об австрийце, то он предпочел бы видеть на этом посту более «энергичного» эрцгерцога Карла, создавшего в 1809 году внушительную армию. Предпочтение показывало, как мало царь знал о нежелании Карла продолжать войну в то время. Теперь, когда поход на Рейн начался, Александр напомнил союзникам, что монархи не утверждали назначение Шварценберга. 17 августа, когда начались военные действия, царь потребовал этот пост себе. Моро и Жомини, бывшие соратники Наполеона, должны были стать его заместителями. Поэтому с самого начала кампании Меттерних был вынужден прибегать к угрозам выхода из коалиции союзников. Его угрозы, подкрепленные мирным предложением в Маре от 18 августа, возымели нужное действие. Меттерниху удалось спасти для Шварценберга пост командующего, но он не мог предотвратить постоянное вмешательство беспокойного царя в вопросы ведения боевых действий и его прямое влияние на операции русской и прусской армий в обход Шварценберга. Самая большая услуга, которую мог оказать Меттерних генералу для облегчения его участи, состояла в распоряжении отрядить Лебцелтерна и Штадиона для ведения переговоров с Александром по спорным вопросам. Царь, со своей стороны, продемонстрировал свое обычное отношение к дипломатическим маневрам австрийского министра. Когда через несколько дней рядом с ним был убит пулей Моро, он заметил Меттерниху: «Бог вынес свое решение. Он разделял ваши взгляды».

Если объявление Австрией войны укрепило Александра в самомнении, что он великий освободитель и миротворец, то барона Штейна оно воодушевило на фантастические проекты восстановления рейха. В качестве главы Центрального административного совета этот неутомимый рыцарь империи уже не был, как год назад, просто сторонним наблюдателем, когда он мечтал об обновлении хогенштауфенского рейха. Теперь он деятельно участвовал в этом. Он предвосхищал момент, когда со своим советом займется управлением захваченных земель. «36 ничтожных деспотов», говорил он, утратили право на какое-либо вознаграждение. Продолжение их правления, считал Штейн, будет «гибельным для гражданских свобод и морального духа нации». Чтобы не вызывать недовольства Пруссии и Австрии тем, что он подчиняет себе третью Германию, Штейн должен был, как минимум, объединить ее в рамках унитарного государственного устройства. «Это самый удобный момент», – отмечал он в новом меморандуме о германской конституции, написанном в конце августа.

В своем проекте Штейн оставил прежнюю идею единой Германской империи ради трехстороннего соглашения. Мекленбург, Голштейн и Саксония выделялись из рейха в пользу Пруссии. Австрия получала территории, утраченные в 1805 году, а провинция Ансбах передавалась под управление австрийского эрцгерцога. Что касается остальной Германии, то, хотя Штейн не исключал образования на ее территории двух федеральных государств под протекторатом Австрии и Пруссии, все же он не терял надежды, что ему удастся создать третье государство с подобием парламентаризма, не обремененное зависимостью от «отсталой» Австрии и Пруссии к востоку от Эльбы. Третья Германия должна была иметь центральное правительство с полномочиями объявлять войну и заключать мир, осуществлять внешнюю, оборонную, финансовую и тарифную политику. Предусматривалось учреждение Верховного суда (по образцу существовавшего при рейхе) и преобразованного рейхстага, депутаты которого были бы свободными, а не просто дипломатическими представителями. Предполагалось восстановить аннексированные владения и общины, а также дать им широкое представительство в рейхстаге. В то же время на государственном уровне были бы учреждены законодательные и административные ассамблеи сановников, способных влиять на финансы и юрисдикцию создаваемых государств. Предусматривался император из династии Габсбургов, но его связь с Австрией должна была носить исключительно частный характер. Три части империи – Австрия, Пруссия и Германия – с населением почти в 10 миллионов человек каждая должны были скрепить свои отношения оборонительным союзом. Это был вариант прежней идеи, часто выдвигавшейся в течение XIX столетия под названием «тройственный план».

Проект Штейна с резким отделением третьей Германии от Австрии и Пруссии в целом произвел удручающее впечатление на германских националистов. По их мнению, его нельзя было оправдать даже ссылками на необходимость подчиниться суровой политической реальности. С другой стороны, проект, по расчетам Штейна, мог привлечь внимание Габсбургов, которые приобрели бы сразу две короны без подчинения австрийских провинций юрисдикции центральной власти Германии. Более того, предполагалось, что, по идеологическим соображениям, и представители династии, и министр иностранных дел – с учетом того, что Меттерних, видимо, не забыл о своих личных имущественных интересах, – вероятно, приветствовали бы восстановление аннексированных владений на соответствующем уровне престижа и влияния. Но из этого явствует еще более определенно, что неприязнь между двумя имперскими аристократами проистекала не столько из-за их разногласий по проблеме германского единства, сколько по причине различного видения общеевропейских проблем. Проект Штейна был более либеральным, чем все то, к чему призывал Штадион перед войной 1809 года, но он имел целью то же самое: сохранить из старого рейха все, что только возможно. Если такой курс осложнял отношения с государствами Рейнского союза, если он означал войну с Бонапартом до победного конца, то тем лучше. Имперский барон Штейн должен был вернуться в поместья предков в Нассау в качестве правителя Германии. Таким образом, Штейн в стремлении умилостивить Австрию на самом деле бросал перчатку Меттерниху. Поэтому австрийский министр делал все возможное, чтобы ограничить властные функции Штейна в Центральном административном совете и власть совета в Германии.

Отношение Австрии разочаровывало, но оно не было неожиданным для Штейна. Он разработал план противоборства, а не привлечения на свою сторону Меттерниха, о чем министр вообще узнал только через Штадиона. Более обескураживающим и озадачивающим выглядело холодное отношение к проекту Александра. После обращения Кутузова и одобрения Россией прежнего плана Штейна по Германии (от сентября 1812 года) барон считал само собой разумеющимся, что располагает мандатом царя на воссоздание рейха. Формально все так и было. Но Александр подразумевал под термином «рейх» не эпоху Фридриха Барбароссы, но благоприятный для него период Имперского эдикта и франко-русского согласия. С крахом Бонапарта Александр стал бы единственным посредником в германском рейхе и смог бы возобновить прежнее покровительство своих дядей, кузенов, племянников и т. д. в германских государствах. Если бы Габсбурги, как первоначально предполагал царь, пожелали вернуть имперский титул, то он согласился бы поддерживать трон, но идея противопоставления рейху союза центральноевропейских государств не отвечала жизненным интересам России. Имело значение лишь восстановление влияния Александра в третьей Германии без конкуренции Бонапарта и выхода Австрии из коалиции.

Штейн, следовательно, становился помехой царю: ведь этот германский аристократ вместо обхаживания государств Рейнского союза стремился к их завоеванию. В качестве главы Центрального административного совета он уже опробовал свою политику на двух герцогах Мекленбурга, которые первыми дезертировали из стана Наполеона. Хотя оба герцога были убеждены, что с ними будут обращаться как с союзниками, Штейн отказался включить письменные гарантии на сохранение за ними их территорий и их суверенных прав в договоры о присоединении к коалиции. Между тем глава совета распоряжался в их землях как завоеватель. В августе, когда Австрия еще не вступила в коалицию, герцоги обратились за покровительством к Меттерниху и получили заверения о поддержке.

Александр сознательно шел на действия, осложнившие его отношения с некоторыми подопечными Наполеона, например на растаскивание Саксонии, на захват Швецией у Дании Норвегии, на обязательство вернуть Англии Ганновер, что влекло за собой расчленение Вестфалии. Но потеря влияния на родственников царя и его бывших протеже в Мекленбурге продемонстрировала слишком очевидно ту горькую истину, что курс, начатый декларацией Кутузова, теряет свою эффективность и даже приближается к провалу. Не сумев взять под единоличный контроль союзные армии и вовлечь Австрию в крестовый поход против Рейнского союза, царь должен был предпринять усилия с целью устранить перекосы в своей политике.

Он обозначил свой новый курс тем, что поддержал протесты Меттерниха против действий Штейна в отношении герцогов Мекленбурга и отозвал губернатора, русского дипломата в администрации Штейна в Южной Германии, где Александр постоянно обещал Австрии свободу действий. Он предпринял новый курс в отношении Баварии. Теперь, когда Пруссия и Австрия участвовали в войне, присоединить к ним Баварию можно было либо кнутом, либо пряником. Александр выбрал последнее, пригласив баварского короля в ноте от 31 августа присоединиться к союзникам и пообещав ему компенсацию за каждую уступку, которую пришлось бы сделать Баварии. То, что король и Монтгелас все еще сомневались и настаивали на более конкретных гарантиях независимости королевства, не снижало значимости нового курса. Это свидетельствовало лишь о необходимости неординарного подхода в отношениях с государствами Рейнского союза.

Фактически новый курс Александра отрицал программу возрождения Германии, выдвинутую Штейном. Поразительно, что эти два политических деятеля избежали полного разрыва. Тем не менее Штейн оставался нужным царю из-за своего рвения в крестовом походе, из-за своего влияния на прусских шовинистов и из-за своей беспредельной ненависти к Бонапарту, которая превратила его в главного вдохновителя похода на Париж и свержения тирана. На Рейне значение Штейна для Александра могло бы даже возрасти, ибо он представлял собой неистощимый источник энергии и решимости для реализации европейских амбиций царя. Таким образом, не германская программа, а европейский кругозор придавал Штейну политический вес в глазах царя и объяснял отчасти, почему Центральному административному совету было позволено играть столь амбициозную роль в германских делах (см. ниже, глава 8). Между тем когда нужно было устранить сомнения рыцаря империи относительно политики России в Германии, то послабления государствам Рейнского союза преподносились как следствие усилий Меттерниха, которого Штейн считал в это время предателем интересов своего сословия.

В лице Штейна Меттерниху противостоял искренний приверженец возрождения рейха, в лице Александра – приверженец мнимый. Третий оппонент Меттерниха, барон Харденберг, не был ни тем ни другим. Он был прусским государственным деятелем. В крайнем случае он мог согласиться на передачу Габсбургам императорского титула чисто церемониального свойства без широких властных полномочий, но созданию империи с неограниченной властью Габсбургов он противился всем своим существом. Не сочувствовал Харденберг и участи аннексированных владений, ни в силу своего происхождения, ни в силу убеждений. Внутри Пруссии реформы Штейна способствовали распространению местного самоуправления посредством сословных учреждений и муниципалитетов. С другой стороны, Харденберг предпочитал централизованное административное управление, частью на основе моделей Наполеона. Короче говоря, в Австрии он симпатизировал сторонникам кайзера Иосифа, в Карлсруэ, Штутгарте и Мюнхене – министрам-государственникам, в сфере внешней политики – методам Меттерниха.

Харденберг испытывал неприязнь к князьям Рейнского союза исходя из интересов прусского государства. Когда он требовал устранения союзников Наполеона, это не означало стремления покончить с несправедливостью, проявленной в отношении хозяев аннексированных владений. Харденберг добивался этого, чтобы расчистить путь для приращения территорий Австрии и Пруссии, облегчить раздел Германии между двумя державами. Его цель по существу не отличалась от целей конвенции Бартенштейна 1807 года, а также проектов, привозимых несколько раз в Вену Кнезебеком. Возвратив прежние земли Габсбургов и урезав Баварию, Баден и Вюртемберг до размеров небольших зависимых территорий, Австрия могла бы безраздельно господствовать в Южной Германии. В то время как Штейн старался свести к минимуму территориальные приобретения Австрии в третьей Германии, Харденберг предлагал Вене строить отношения на основе взаимопомощи. Тем временем Пруссия действовала бы, подобно Австрии, на севере, аннексируя, помимо Саксонии, большую часть Берга и те участки территории Вестфалии, которые не требовались для восстановления Ганновера и Брунсвика. Таким способом Пруссия помешала бы территориальному росту других курфюршеств Северной Германии. Для упрочения прусского господства Харденберг планировал создание союза местных государств на федеративной основе. В тех условиях это означало бы косвенное распространение власти Пруссии на все население Северной Германии. Что касается аннексированных владений, то Харденберг был намерен их восстановить где только возможно. Как и в старом рейхе, они, несомненно, тяготели бы к ведущему государству и тем самым ослабляли бы центробежные устремления более крупных государств союза. Формально прусские предложения подразумевали включение в федеральную систему также Австрии и Южной Германии, что вело к созданию некоего подобия среднеевропейской империи. Но поскольку упор делался не на совместное австро-прусское управление этим объединением, но скорее на раздел власти по регионам, в конечном счете оставалась перспектива раздела Германии, чего Харденберг очень долго и упорно добивался.

Харденберг следовал амбициозной программе. Его целью, достижимой лишь при условии неустанной борьбы и привлечения союзников, где бы они ни находились, было вывести Пруссию из разряда среднегерманских государств на уровень Австрии. Но Харденберг, видимо, не всегда был способен к неустанной борьбе. Его лень, фривольность и податливость в общении сегодня с королем, завтра с Меттернихом, послезавтра с царем стали легендой. Он любил широко пожить и уступал в этом Меттерниху лишь потому, что был на 23 года старше его. Все эти свойства натуры Харденберга стали притчей во языцех для его современников. За них порицали и Меттерниха. Министру иностранных дел именно по этой причине – по причине неприязни к его сибаритству – нередко отказывали в поддержке.

Харденберг использовал методы применительно к ситуации, в которой находился. Он был более ограничен в свободе действий, чем Меттерних, но то, что он делал, требовало той же осторожности, гибкости, хладнокровия, умения маскировать свои мотивы внешней невозмутимостью, в которых столь преуспел его более молодой конкурент в Вене. Харденберг, почти единственный в Пруссии, распознал опасности союза с Россией. Он завидовал Меттерниху, добившемуся для Австрии больше свободы маневра, и, конечно, в первую очередь благодаря его непревзойденному дипломатическому мастерству, но также и потому, что не австрийская, а прусская граница была первой, которую перешли русские войска. Без союза с Россией Пруссия не могла реально конкурировать с Австрией за влияние в Германии, однако должно было, по мнению Харденберга, наступить время, когда Пруссии придется порвать с русскими, если она когда-либо добьется свободы действий. Но даже если предположить, что на разрыв можно будет склонить короля и реформистскую партию, он мог бы произойти лишь в том случае, если бы Пруссия добилась осуществления своих целей в Германии и могла бы поддерживать отношения с Австрией на равных. Только в этом случае две центральноевропейские державы могли бы сомкнуть ряды для блокировки русских, чего Харденберг желал еще перед поездкой в Калиш. В этом случае союз с Россией, не предусматривавший строгих ограничений по сроку действия, стал бы временной уловкой, своеобразным чеком, который нужно было быстро оплатить наличными, чтобы получатель денег смог перевести их на свой счет.

Меттерниха, противившегося возрождению рейха, критиковали за прекраснодушный отказ от законного наследия Австрии. С другой стороны, в связи с противодействием разделу Германии его изображали высокомерным политиком, претендующим на господство во всей Германии, в какой бы смягченной форме это ни выражалось. Разумеется, Меттерних не был доктринером, не принадлежал он, как покажет время, и к тем, которые рассматривали независимость Саксонии как непременное условие безопасности Австрии. В данном случае, как и в остальных, его курс определяла общая европейская ситуация. Наполеон, несомненно, отвергнет прусский проект, потому что он не оставляет Франции возможности оказывать в германских делах «естественное влияние», учитывать которое Меттерних предлагал в Дрездене и Праге. Англию обеспокоило бы преобладание Пруссии в Северной Германии, создающее неудобства для Ганновера, единственного курфюршества, которое в силу размеров своей территории могло претендовать на независимость. Граф Мюнстер постоянно напоминал Бальхаузу о том, что князь-регент Ганновера «никогда не согласится на австро-прусский протекторат». Британский министр иностранных дел Каслри требовал «воздерживаться от вмешательства во внутренние дела Германии, за исключением экстраординарных случаев». Но что могло быть более «экстраординарным», чем стремление Пруссии включить в свою армию вооруженные силы Ганновера?

Прусская программа, против которой возражали и Франция, и Англия, не говоря уже о самих германских государствах, была осуществима лишь при безусловной поддержке России. Как ни неприятно было это обстоятельство, Харденберг был вынужден с ним считаться. Меттерних же отвергал его. Одно дело – поощрять независимую Пруссию, другое – усиливать сателлита России, особенно в связи с тем, что у Вены были все основания полагать, что Александр не собирается предоставлять Австрии возможность установить эффективный протекторат над курфюршествами Южной Германии. Кстати, нет уверенности, что царь по окончании войны предоставил бы свободу действий и Пруссии в Северной Германии, учитывая его заботу о своем дяде в Ольденбурге, кузенах в Мекленбурге, а также его заинтересованность в свободе торговли в бассейне Балтийского моря. В целом, хотя программа Харденберга в принципе содержала положительные стороны даже с той точки зрения, с какой Меттерних смотрел на Центральную Европу, реализация этой программы зависела от ряда удачных обстоятельств, которые оба министра не были в состоянии контролировать. «Разница в позициях двух правительств состоит в том, – разъяснял Меттерних, – что Пруссия получает приказы от России, в то время как мы стремимся влиять и влияем на Россию».

Харденберг надеялся главным образом на то, что ему удастся осуществить свои цели до того, как объединится скрытая оппозиция. В мае и июне он тщетно пытался включить положение о федеральном союзе в конвенции, принятые в Райхенбахе. Теперь, когда Австрия вступила в войну, когда Франция временно утратила влияние на ход событий, а Великобритания не достигла максимума своего влияния, канцлер активизировал свою деятельность. С некоторыми оговорками он поддержал Августовский меморандум Штейна, по крайней мере потому, что он затрагивал германскую проблему. Харденберг также снял свои возражения против передачи Габсбургам имперского трона, хотя этот шаг противоречил характеру его программы. Ход боевых действий придал ему дополнительные силы. Те самые неуправляемые генералы, которым Харденберг так не доверял, заставили гордиться собой, ослабили зависимость Пруссии от России и подкрепили силой прусские претензии на паритет в разделе Германии Прусские войска одержали победы при Гросбеерене, на берегах реки Катцбах, при Кульме, Ноллендорфе и Деневице, сведя на нет значение поражения, нанесенного Наполеоном Шварценбергу под Дрезденом. Европа начала запоминать имена Бюлова, Клейста и Блюхера. Жар, исходивший с полей сражений, разогрел застывшую кровь сотрудников правительственных канцелярий, а пороховой дым на время затемнил четкие очертания политики. В условиях, когда армии союзников общей численностью в полмиллиона человек искали военного решения проблемы, Харденберг снова стал продавливать политическое решение вопроса о будущем устройстве Германии.

После объявления Австрией войны Франции сложилась довольно двусмысленная дипломатическая обстановка. С провалом посредничества и обязывающие условия Райхенбахского пакта, и австрийский ультиматум от 8 августа, который добавил к договору положение о нейтрализации Рейнского союза, потеряли свою силу. Отношения между союзниками регулировались, следовательно, остальными пунктами соглашения в Райхен-бахе. Отсюда Австрия (которая, между прочим, не упоминалась как одна из «союзных монархий»), хотя и лишалась возможности вести сепаратные мирные переговоры, все же не утратила возможность просто выйти из войны. Эту лазейку Меттерних использовал во время споров о кандидатуре на пост командующего союзными войсками. Что касается целей кампании, то Австрия теперь признала русско-прусскую программу от 16 мая. Кроме восстановления Австрии и Пруссии в границах 1805 года и освобождения Голландии, Испании и Италии, она включала довольно неубедительный пункт о Польше («Герцогство Варшавское прекращает существование как по названию, так и по форме своего устройства») и, следовательно, четкий пункт о Германии («Роспуск Рейнского союза, независимость Германии и восстановление аннексированных провинций в Северной Германии»). Семь пунктов соглашения составляли «программу мира, за реализацию которой будет вестись совместная борьба». Оставался, однако, открытым вопрос, имелся ли в виду предварительный или окончательный мир. Если первое, то Австрии запрещалось ведение дальнейших переговоров с Наполеоном до тех пор, пока он не принял требование освободить всю территорию до Рейна, Альп и Пиренеев в качестве условия созыва мирной конференции. Если подразумевался окончательный мир, то его условия можно было определить только в ходе самой мирной конференции. А до ее созыва эти условия считались бы чем-то похожим на «добрый мир» Меттерниха и оставляли бы открытой возможность новых контактов с Наполеоном. Однако для этой цели не было никакой промежуточной программы, способной послужить основой переговоров. Без такой программы, как минимум, пришлось бы использовать семь пунктов русско-прусской программы, реализации которых Меттерних стремился помешать любой ценой.

Чтобы обесценить программу из семи пунктов, Меттерних нуждался в новом наборе обязывающих условий. Харденберг добивался официального соглашения по вопросу о будущем федеративном устройстве Германии с целью расчистить путь преобладанию Пруссии в северной части страны. Александру же для удержания Австрии, подобно Пруссии, в составе коалиции были необходимы гарантии продолжения участия Вены в войне. У всех сторон имелись основания желать новых соглашений. С этой целью три политических деятеля встретились вскоре после победы Наполеона под Дрезденом в Теплице в начале сентября – почти через год после московского пожара.

Соглашения в Теплице, подписанные 9 сентября 1813 года, состояли из трех двусторонних пактов, каждый из которых содержал статьи, подлежавшие огласке, а также секретные условия, включавшие твердый минимум требований союзников. Во всех текстах соглашений ощущается влияние искусной дипломатии Меттерниха. Поскольку австрийский министр все еще намеревался вести переговоры с Наполеоном, его главной заботой было придать соглашениям оборонительный характер, хотя бы внешне, чтобы соглашения не оставляли, как он выражался, ничего, что даже в минимальной степени наносило бы ущерб существенным интересам Франции. Вот почему гласная часть соглашений представляла собой не более чем пакт о взаимной обороне, лишенный каких-либо ссылок на текущую войну. Союзники гарантировали неприкосновенность территорий друг друга и обязывались в случае нападения на кого-либо из них оказать помощь «самым эффективным способом», выделив на военные цели коалиции по 60 тысяч солдат, и воздерживаться от сепаратного мира. Торжественно провозглашенная солидарность союзников была той плетью, которую Меттерних рассчитывал использовать против упрямого союзника, но к ней была присовокуплена оливковая ветвь в виде либерального определения цели войны, представленной как «восстановление подлинного равновесия сил».

Большое значение, которое Меттерних придавал этой статье, иллюстрируется тем, что она включена лишь в два соглашения, где одной из сторон выступает Австрия. Напротив, русско-прусское соглашение ссылалось просто на «взаимные интересы» подписантов и подтверждало их прежние обязательства. Поскольку тексты соглашений были различны, должно быть, имелось основание для этого. В любом случае очевидно, что это обстоятельство было призвано донести через боевые линии весть о неизменности прежней позиции Меттерниха: попытки раскола союзников бесперспективны, но если Бонапарт согласится на требования Австрии, то он обнаружит среди своих противников различие точек зрения, которое позволит ему иметь влиятельный голос на переговорах о мире.

Искусное маневрирование Меттерниха заметно и в секретных статьях соглашений. Они тоже были поделены на две части. В одной части имеется статья, выражающая беспокойство союзников возможностью заключения какой-либо из сторон сепаратного мира. Каждый из них обязуется до конца войны держать на поле боя армию в 150 тысяч солдат. В качестве целей войны они ставят восстановление Австрии и Пруссии «как можно ближе» к границам 1805 года, восстановление Ганновера и разрешение вопроса о будущем герцогства Варшавского на основе «дружественного взаимодействия трех монархий». Конечной и наиболее важной целью они согласились считать «роспуск Рейнского союза и обеспечение полной и абсолютной независимости курфюршеств, расположенных между границами австрийской и прусской монархий, подлежащих восстановлению уже упомянутым образом на территории между Рейном и Альпами». На первый взгляд, в рамки грубо очерченных границ попали курфюршества, оставшиеся после роспуска Рейнского союза. Однако в другой, секретной, части соглашений давалось иное толкование этого вопроса. В целях «максимальной точности» статья формулировалась следующим образом: «две монархии согласились сконцентрировать усилия», во-первых, «на возвращении 32-го военного округа Германии» и, во-вторых, на восстановлении «германских провинций, находящихся сейчас под властью правителей, посаженных Францией».

Естественно, возникает вопрос: почему последняя статья записана отдельно от предыдущих? Документальных свидетельств относительно взаимоотношений правителей того времени крайне мало, потому что они больше общались друг с другом в устной форме. Поэтому ответ на поставленный вопрос могут дать лишь косвенные доказательства. Но они неотразимы. Что еще могла означать затея с упомянутой статьей, кроме как быть выражением очередного этапа в эволюции австрийской программы посредничества, делившейся на обязывающие условия и пункты, которые Австрия предложила, но которые она не собирается поддерживать силой? В соответствии с такой гипотезой аргументация Меттерниха в Теплице выглядит следующим образом. Если бы Наполеон отреагировал положительно на туманные посулы, содержащиеся в гласной части соглашений, ему было бы предложено в качестве новых обязывающих условий то, что входило в первую часть секретных соглашений относительно Пруссии, Австрии, Ганновера, Варшавы и «промежуточных курфюршеств». Австрия же обязывалась бы сражаться и не вступать ни в какие переговоры, пока эти условия не будут выполнены. Если бы Наполеон принял эти условия за основу переговоров и мирная конференция была бы созвана, тогда была бы выдвинута на его рассмотрение вторая часть секретных соглашений относительно 32-го военного округа и французских курфюршеств в Берге и Вестфалии. По этим пунктам Австрия не была связана строгими обязательствами, поскольку союзники в отношении них договорились просто «сконцентрировать свои усилия».

Всем этим Меттерних добивался свободы маневра, получения в свои руки средств внедрения статьи соглашения, сокровенный смысл которой был понятен ему одному. Не будем забывать и того, что контрпредложение Наполеона, представленное Коленкуром 11 августа, исключало даже обсуждение вопроса о судьбе 32-го военного округа. И это послужило достаточным поводом, чтобы вывести эту проблему из перечня обязывающих условий, куда первоначально Меттерних ее включил. По крайней мере, до тех пор, пока Наполеон не выразит своего мнения о ней. Припомним также, что восстановление Ганновера мыслилось главным образом за счет Вестфалии. Не разумно ли было пойти на компромисс с устранением французских князей, короля Жерома и великого герцога Наполеона Людовика из Рейнского союза, выдав им компенсацию в виде части территории 32-го военного округа? В таком случае Наполеон сохранял хотя бы косвенное влияние в этом районе. Тем не менее район был бы «возвращен в Германию», а Берг и Вестфалия перешли бы под власть своих бывших правителей или были использованы для вознаграждения германских князей. Более того, имелась бы возможность сохранения Ольденбурга и ганзейских портов, независимость которых была жизненно необходима для развития торговли с Россией. В соглашениях в Теплице нигде не содержалось четко выраженного условия, требовавшего изгнания французских князей из Германии.

Нюансы фразеологии Меттерниха едва ли были понятны тем, кто отвергал возможность переговоров с Бонапартом и стремился к уничтожению его режима. А они означали следующее. В то время как Наполеона привлекали к участию в мирной конференции созданием видимости, что вопрос о 32-м военном округе не будет предметом переговоров, союзники считали само собой разумеющимся, что округ будет возвращен Германии, а французские князья – удалены из нее.

По сравнению с таким колоссальным лицемерием обвинения Меттерниха в софистике, с которыми выступали потомки, выглядят тривиальными. Это относится к словам «абсолютная и полная независимость» германских государств. Общепризнано, что в данном случае Меттерних одержал убедительную победу над легковерными пруссаками, убедив их, что фраза просто означала немедленное избавление от Наполеона, а не то, что австрийский министр имел в виду на самом деле – надежную независимость от будущей центральной власти в Германии. Такое обвинение имеет отчасти под собой основание, но оно исходит из искаженного видения ситуации.

Возражая в этом пункте статьи против федеративного союза германских государств, Меттерних, вероятно, называл свою формулировку идеальной. Он утверждал, что окончательная формулировка была принята просто для того, чтобы оставить вопрос открытым. Но здесь он не кривил душой. Поскольку обсуждавшаяся статья была секретной, она представляла собой приватное взаимопонимание союзников, а не торжественное обращение к германским государствам. В принципе Меттерних не возражал против какой-то формы федеративного союза, только не совместного оборонительного союза, предлагавшегося в то время Харденбергом и Гумбольдтом. Он действительно предусматривал возможность союза при заключении в предстоящие месяцы соглашений об урегулировании территориальных проблем с государствами Южной Германии. В обмане следовало бы обвинять и Александра вместе с Меттернихом. Штейн часто жаловался на покровительственное отношение царя к южногерманским монархиям. Ему снова напомнил об этом Гумбольдт, который через несколько недель писал в извиняющемся тоне из Теплице: «Царь Александр в самом деле весьма заинтересован в создании союза в будущем, но он против огласки этой идеи сейчас».

Не следует упускать из виду и высокую цену, которую Меттерних заплатил за свою победу, если она вообще имела место. Пункт о «дружественном взаимодействии трех монархий» в отношении Польши был не только самым неудачным из всех, на которые согласился Меттерних, – он содержал, кроме того, коварную увертку, с которой не могла сравниться ни одна хитрость, изобретенная в Бальхаузе. То же можно сказать об использовании Харденбергом выражения «в границах 1805 года» в качестве эвфемизма для обозначения намерения о захвате Саксонии. Многое из того, что устраивало Австрию в соглашениях, было связано с эксцентричным толкованием их статей, которое теряло свою благовидность по мере продвижения армий союзников и, в конце концов, выхолащивалось полностью самим фактом вооруженной оккупации. Внешне соглашения в Теплице были совместимы с двойственной программой Харденберга для Германии. В действительности вопрос о конституции был подчинен территориальному вопросу. Без сомнения, канцлер воспринимал соглашения как документы, разграничивающие сферы влияния: Пруссия должна иметь свободу действий на севере Германии, Австрия – на юге Германии, Россия – в Польше.

Главным успехом Меттерниха в Теплице был увод с переднего на задний план программы из семи пунктов, выработанной в Райхенбахе. Италия, Голландия и Испания в соглашениях даже не упоминались. Прежние совместные обязательства, разумеется, подтверждались (отдельные и секретные статьи, статья 2). Но само существование новых соглашений превращало прежние соглашения в нечто отдаленное по времени. Как и хотел Меттерних, статьи старых соглашений выглядели скорее итогом мирной конференции, нежели условиями, подлежащими обсуждению на новом форуме. Его главной целью оставался мир с Бонапартом, но новая ситуация послужила австрийскому министру и по-другому. Если бы корсиканец остался неуступчивым, Меттерних мог теперь начать торг с Великобританией, опираясь на накопленный политический потенциал. Избегая краткосрочных обязательств вне Германии, он был готов предложить на рассмотрение Лондона свою программу по Центральной Европе, перед тем как согласиться на освобождение Испании, Голландии и Италии, что было основной целью английской политики на континенте. От контактов Меттерниха с Великобританией зависело в значительной степени то, будет ли основой возможных переговоров с Наполеоном в будущем более широкий круг вопросов или ограниченный их перечень, состоявший из секретных статей соглашений. Важным оставалось, однако, то, что Меттерних располагал свободой выбора. Вот почему договор о союзе с Англией, который он заключил 3 октября, касался в основном финансовых субсидий, о войне в нем говорилось меньше, чем в соглашениях, подписанных в Теплице.

Между тем первоочередные интересы Австрии требовали урегулирования отношений с правительствами государств Рейнского союза. Наиболее важными среди них были Саксония и Бавария. Каждое из этих государств имело свои специфические проблемы. Саксония, будучи северогерманским государством, входила в сферу влияния, согласно соглашениям в Теплице, Пруссии и России. Меттерних в данный момент не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы состязаться с ними в решении будущего этого королевства. До тех пор пока Меттерних не мог опереться на поддержку Англии, пока союзные армии не достигли Рейна и пока Франция не стала одной из сторон переговорного процесса, австрийскому министру приходилось считаться с ограничениями. Он сам признавал это. Кроме того, он не должен был отталкивать от себя Пруссию, чья поддержка была крайне необходима для любых проектов центральноевропейского устройства. Только этими соображениями можно объяснить отказ Меттерниха выразить еще раз одностороннюю поддержку королю Саксонии, как он уже делал это в апреле. Этим же объясняются его слабые протесты против русской оккупации королевства после битвы под Лейпцигом. Меттерних уже обдумывал возможность уступки Саксонии Берлину в обмен на его поддержку австрийской политики противодействия Санкт-Петербургу. Вместо того чтобы делать всю ставку на саксонскую проблему, было более благоразумно разобраться в германских делах и нейтрализовать худшие последствия потери Саксонии, если этого нельзя было избежать.

Баварская проблема выглядела иначе. В отличие от Саксонии, чье территориальное приращение происходило в прошлом за счет Пруссии, Бавария расширилась за счет Австрии и опасалась ее. Если для Саксонии после краха наполеоновской системы логично было искать опору в Вене, то для Баварии, естественно, оплотом становился Санкт-Петербург, который оказывал ей поддержку, начиная от Тешенского мира в 1779 году до выхода в свет Имперского эдикта в 1803 году. Она также, как мы знаем, обращалась в 1809 году к царю за поддержкой на тот случай, если Австрия выиграет войну и прибегнет к мести, что действительно могло иметь место, если бы у власти в Австрии оставались братья Штадион. Следовательно, перед Меттернихом стоял вопрос: как перетянуть на свою сторону королевство, выигравшее больше других от наполеоновского устройства Германии, и не допустить его перехода в стан Александра? Связь Баварии с Наполеоном, несомненно, прервется с приближением его поражения, но связь с Россией, на данный момент тонкая и прозрачная, с выдвижением территориальных требований Австрии могла стать весьма прочной. Нота России от 31 августа предлагала баварскому королю компенсацию за любые территориальные уступки, которых от него могли попросить. Предложение Меттерниха не должно было быть менее щедрым.

Но Австрия имела слишком длинный список требований. Только по меркам соглашений в Теплице восстановление в границах 1805 года предусматривало возвращение Австрии Зальцбурга, Берхтесгадена, районов рек Инн и Хаусрюк, потерянных в 1809 году, а также Тироля, Форарлберга, Бриксена, Трента и множества мелких территорий в Швабии, уступленных Баварии по условиям Прессбургского мира. Будет ли Австрия настаивать на своих требованиях? Почти все считали, что она должна это сделать. Вопреки всем усилиям Меттерниха, боевой дух 1809 года широко распространился в австрийской монархии. Хотя претензии имелись в отношении всех курфюршеств Рейнского союза, Бавария как непосредственный сосед Австрии и основная причина ее унижений оставалась главной мишенью реванша. Меттерних, не считая, может быть, Генца, чья позиция даже в 1809 году трудно поддавалась четкому определению, был единственным деятелем старой военной партии, радикально изменившим свои взгляды. Балдаччи, доверенное лицо кайзера, оставался таким же, как Штейн, призывая к развертыванию освободительного движения в Германии. Эрцгерцог Йохан и барон Рошман, несмотря на свои весенние неудачи, снова вышли на военную тропу, стремясь при помощи английских денег повторить свой тирольский триумф 1809 года. Им до сих пор казалось, что окончательному успеху помешали лишь малодушие эрцгерцога Карла и остраненность царя Александра. Теперь Карл был устранен с политической арены, а Россия участвовала в войне. Какой был смысл щадить Баварию?

Даже умеренные деятели, поддерживавшие Меттерниха, требовали жестких мер. Штадион, хотя и менее расположенный к России, чем в прежнее время, все еще требовал резкого усечения территорий южногерманских государств с целью восстановления Австрии в старых гигантских масштабах. Между тем кайзер Франц имел сентиментальную привязанность к Брейсгау, древнему форпосту Габсбургов на Верхнем Рейне. Генералы во главе со Шварценбергом, уже испытывавшим раздражение в связи со слабой, по его мнению, позицией Меттерниха в отношении Саксонии, доказывали, что, независимо от любых соображений, Зальцбург, районы Инн и Хаусрюк, а также Пасау были крайне необходимы для установления надежной, укрепленной границы с Германией, в то время как Тироль требовался для доступа в Италию через горный проход Бреннер.

Внутри и вне Австрии ожидали, что монархия наверняка представит большой счет своих потерь. Если бы Меттерних не сделал этого, если бы он добавил к уступке Саксонии договор, содержащий мягкие условия для Баварии, то ему грозила бы утрата поста министра иностранных дел, хотя найти ему замену было не так легко. Наибольшие трудности он испытывал в политике в отношении Германии. Поэтому он стремился любыми средствами добиться уступок со стороны реалистично мыслящих франкофилов в Мюнхене. Весной ему почти удалось подвести короля Максимилиана и Монтгеласа к рубежу нейтралитета, однако все сорвалось из-за военных успехов Наполеона. Еще три месяца политического торга не дали серьезных результатов. Что бы там ни говорил Меттерних, нет доказательств того, что он располагал возможностью сдерживать Штейна и его покровителей, а также дезавуировать обращение Кутузова. В августе Монтгелас наконец предложил, чтобы Бавария и Австрия объявили совместно о своем нейтралитете. Предложение, поступившее в то время, когда Австрия обязалась воевать до тех пор, пока Наполеон не пойдет на уступки, выглядело скорее как шаг в поддержку Бонапарта, чем уступка Австрии.

Англия тем временем продолжала финансировать повстанцев Тироля, и в этот раз у Меттерниха не было возможности высказать открыто свои возражения против мятежа. Он не стал препятствовать подготовке восстания, надеясь, что ему удастся в какой-то мере контролировать повстанцев. Вряд ли он серьезно намеревался содействовать их успешному выступлению. Вероятно, он просто хотел оказать давление на Баварию и заслужить расположение англичан. Во всяком случае, когда 17 августа преждевременно прозвучал призыв о помощи, он стал возражать, заявив, что задача армии состоит в первую очередь в восстановлении порядка, а затем уже в поддержке восстания. Ни того ни другого армия не сделала, и мятеж угас. С победой Наполеона 26 августа под Дрезденом приверженность Баварии Франции, ее испытанному защитнику от посягательств Габсбургов, казалась непоколебимой.

5 сентября в Мюнхен неожиданно прибыл начальник генштаба баварской армии полковник Антуан фон Рехберг с нотой Александра от 31 августа. Нота, как мы знаем, не сняла все опасения баварского двора, а обещания компенсации за уступки, которые могли быть запрошены, требовали уточнения. Тем не менее вмешательство России создало совершенно новую ситуацию. Царю было доступно то, что не было доступно Меттерниху, а именно: аннулировать или скорректировать своей властью декларацию Кутузова и подкрепить гарантиями любое свое обязательство. Когда же чуть позднее соглашениями в Теплице германским курфюршествам была гарантирована «абсолютная и полная независимость» и царь передал решение других проблем Вене, Меттерниху стала досаждать не столько Бавария, сколько поборники аннексии в Австрии. На Баварию, пожалуй, давление оказывалось с той целью, чтобы она, пока не поздно, сделала добровольно некоторые предложения. Речь идет о передаче Австрии горных проходов, ведущих в Италию, а также укрепленной местности, упиравшейся в правый фланг расположения войск Бонапарта. Вести переговоры по этим вопросам были назначены дипломаты: с австрийской стороны – граф Карл Хруби, а с баварской – князь Эттинген. К переговорам подключились армейские командующие, войска которых располагались в районе реки Инн: с баварской стороны – Карл Вреде, с австрийской – командующий Дунайской армией Анри Рейс.

По условиям договора в Риде Бавария соглашалась выйти из Рейнского союза, присоединиться к союзникам с 36-тысячной армией и воздерживаться от сепаратного мира. В ответ австрийский кайзер гарантировал ей от своего имени и от имени союзников «свободу действий» и «полный суверенитет». Баварская армия становилась частью вооруженных сил Австрии, но имела непосредственного командующего, баварца, и участвовала в боевых операциях как самостоятельное соединение. Бавария соглашалась с условием, что потребуются территориальные уступки «для гарантирования двум соседним государствам укрепленной границы», но в не менее чем трех статьях договора ей была обещана «полная компенсация потерь, в соответствии с пожеланиями Баварии, таким образом, чтобы территории составляли с ней единое и нерасторжимое целое». Предполагалось, что Бавария разрешит свободный проход австрийской армии через Тироль, но, если ей нужно будет уступить какую-либо территорию в поствоенный период, такие уступки будут производиться только по обоюдному согласию. Цели участия сторон в войне определялись как роспуск Рейнского союза и независимость Баварии «в такой форме, что королевство, освободившись от иностранного вмешательства, будет пользоваться всей полнотой своего суверенитета».

Эти условия явились следствием соглашения в Теплице, хотя и не в том смысле, в каком обычно об этом пишут. С роспуском Рейнского союза освобождался путь для всеобщего территориального переустройства, и, хотя Меттерних не ликовал по этому поводу, он стремился все же извлечь из этого процесса не меньше выгод, чем его партнеры. Если Россия намеревалась убрать короля Саксонии и выслать его, скажем, в герцогство Берг с целью передачи саксонской территории Пруссии, то Меттерних разрабатывал аналогичные проекты для курфюршеств в стратегически важном районе междуречья Рейна и Майна. Фердинанда Вюрцбургского можно было отправить в Италию, между тем как Дальберг и князь Изенберг могли быть переправлены из Франкфурта предположительно на север или даже вовсе лишены феодальных владений. Этим способом Меттерних мог полностью возместить территориальные уступки Баварии, причем не просто в количественном измерении, как мыслил царь, но за счет примыкающих к ней территорий соседних государств. Сделав это, он удовлетворил бы в определенной мере требования сторонников аннексии в Вене. Более того, поскольку договор в Риде включал только австрийские требования, Бавария получала территории, равные по площади и значению Ансбаху и Байресу. Приобретение ею фран-конских земель и территории к северу от Майна, если бы оно осуществилось, нанесло бы по аннексионистским устремлениям Пруссии удар, сравнимый с тем, что угрожал Австрии в случае нежелательного для нее решения саксонского вопроса. Только в силу одних этих причин у Харденберга были бы основания считать себя обманутым договором в Риде. Однако и статьи договора о гарантиях суверенитета были небезупречны.

Все они так же старательно избегали конкретизации замышляемых территориальных изменений, как и в Калише упоминания о Саксонии. Не указывая на конкретные территории, маскируя территориальные изменения абстрактными формулировками принципов – компенсации, сопредельности и т. д., – Меттерних предотвратил нападки на договор в Риде, которых ожидали Александр и Харденберг. Позднее, однако, когда противодействие Пруссии не позволило проектам осуществиться по задуманной Меттернихом схеме, баварский двор обратился к Санкт-Петербургу с мольбой о помощи. О большем Александр не мог и мечтать.

Из Берлина, Вены и больше всего из Коммотау, где барон Штейн впервые узнал об австро-баварском договоре, последовали резкие протесты. Это ведь не была программа-минимум или перечень обязывающих условий, но полноценный договор. Им были сведены на нет усилия Харденберга и Гумбольдта, направленные на привязку Баварии к будущему устройству Германии. Был нанесен и удар по надеждам традиционалистов на реставрацию рейха Габсбургов. Поскольку территориальные уступки не были конкретизированы, их ожидало неопределенное будущее. Со стороны Штадиона договор вызвал столь энергичные возражения, что он был лишен дипломатического поручения. Однако снова, как и в Теплице, негодующие вопли шли от людей с ограниченным мышлением, не посвященных в таинства терминологии Меттерниха.

Основной статьей на этот раз был пункт первый секретной части соглашения о независимости Баварии, «обеспечивающий освобождение королевства от иностранного влияния». Для баварцев, так же как и пруссаков, это означало освобождение от власти Франции. С другой стороны, для Меттерниха это означало достижение нейтрального статуса государства, либо существовавшего отдельно, либо в составе Лиги германских государств, чей нейтралитет гарантировался великими державами. В любом случае Бавария не могла иметь собственную оборонную и внешнюю политику. Позднее, во время Венского конгресса и после него, Меттерних пошел еще дальше, доказывая, что необходимы различные указы и распоряжения, начиная от образования федеральной армии и кончая введением цензуры, которые освободили бы германские государства от «иностранного влияния». И наоборот, самоограничения государств Германского союза были, по мнению Меттерниха, допустимы, поскольку принимались без диктата извне. Таким образом, договор в Риде не настолько был свободен от обязательств в отношении Германии, как это утверждали Штейн и Харденберг. Возможно, в формулировках его статей содержалась хитрость, но она имела целью заманить в ловушку Баварию, а не Пруссию.

Хитрость? Или рискованная фраза изобретательного министра иностранных дел Австрии с подтекстом, выдававшим его будущие блестящие идеи? Ответы на эти вопросы можно поискать в характере дипломатии Меттерниха, относящейся к другим германским государствам, например к Ганноверу или, скорее, к министру-резиденту Ганновера, графу Мюнстеру, поскольку само государство еще не было воссоздано. Меттерних уделил особое внимание разъяснению своей позиции Мюнстеру частью из-за того, что Мюнстера поддерживал Лондон, где престиж Австрии и главы ее МИД был довольно низок, но большей частью потому, что министр выборного Ганновера, государства средних размеров, был заинтересован в восстановлении рейха в какой-либо форме. По этой причине Мюнстера обычно ставят в один ряд со Штейном, Штадионом и другими приверженцами имперского мышления. Однако он стремился избежать подчинения Пруссии, а его отличие, скажем, от Монтгеласа в Баварии, барона Карла фон Райценштейна в Бадене или графа Георга фон Винцингероде в Вюртемберге можно определить исходя из своеобразия ситуации вокруг Ганновера. Поскольку прежний рейх не смог уберечь Ганновер, Мюнстер придавал большое значение системе коллективной обороны. Так как в Рейнском союзе Ганновера как отдельного государства не существовало, в нем не развилась бюрократическая каста и централистская администрация, которые повсюду становились главным препятствием восстановлению аннексированных владений князей и отстаиванию интересов ассамблей аристократов перед суверенами. Поскольку же Ганновер имел по традиции отсутствовавшего сеньора (на этот раз немощного английского короля Георга III), в нем отсутствовал источник энергии государственного строительства по южногерманскому или вестфальскому образцу. Министры, подобные Мюнстеру, были более склонны отождествлять себя со знатью Ганновера и поэтому приветствовали любое учреждение, способное поддержать их сословные права.

Мюнстер выступал за ту модель рейха, которая отвечала именно этим критериям. Главное назначение нового устройства рейха состояло в организации коллективной обороны германских государств от посягательств Франции и обеспечении сословных прав внутри каждого государства. Таким образом, германские князья должны были поступиться своими суверенными правами произвольно вступать в альянсы, объявлять войну и управлять в своих владениях без ограничений. Новый рейх должен был существовать «под властью наследственного главы», предпочтительно из династии Габсбургов, но этот глава или «император» не имел бы даже прерогатив контролировать армию рейха. Эти функции возлагались на ассамблею представителей государств, которые сами выбирали главнокомандующего вооруженными силами. Не нужно добавлять, что Ганновер, как придаток великой державы, мог всегда рассчитывать на то, чтобы к его голосу в делах рейха прислушивались. Словом, император становился не более чем номинальным главой союза, а межгосударственные отношения союза в сфере обороны должны были регулироваться самими представителями государств на уровне ассамблей. По уровню сплоченности германских государств новая лига или объединение уступали Рейнскому союзу. Еще раз подтверждалось, что под определением «империя» ее приверженцы подразумевали защиту сословных прав, но не германское единство само по себе.

Поскольку Мюнстер, по сути, отстаивал ганноверскую модель государственности, Меттерниху понадобилось его кое в чем переубеждать. По крайней мере, в данном случае он имел дело не с аристократом, чье владение было аннексировано и чья судьба зависела от реставрации прежнего рейха. Вопрос заключался в необходимости убедить Мюнстера, что использование старой имперской терминологии сейчас стало опасным, что все пожелания Мюнстера по формированию политической надстройки нового рейха учитывались в подходе Австрии к этой проблеме, что распространение его идей о внутреннем государственном устройстве, хотя и вполне подходящих для Ганновера, на другие государства рейха чревато катастрофой. Дом Меттерниха в Праге довольно часто посещался эмиссаром Мюнстера, графом Харденбергом, через которого австрийский министр передавал свои разъяснения. Через четыре дня после заключения договора в Риде Харденберг подробно докладывал Мюнстеру об австрийской позиции, проинформировав его, возможно, о самом четком заявлении Меттерниха, относящемся к Германии.

В своих беседах Меттерних был абсолютно искренним. Даже если бы сами князья предложили Габсбургам корону, говорил министр, он будет советовать кайзеру не принимать ее! И не потому, что он противник германской мощи и солидарности, но потому, что попытка навязать германским государствам верховную власть бьет мимо цели, ведет к бессилию и распаду объединения. Пруссаки выступят против рейха потому, что добиваются раздела Германии. Другие государства будут сопротивляться объединению потому, что суверенитет является их главным достоянием. Хотя под властью Наполеона они и не имели реальной свободы, но видимость суверенитета у них все же была. Ради суверенитета они предпочли все неудобства, вытекавшие из их роли подопечных протектора, рискам, заложенным в идее создания Германской империи. «Введение законов, ограничивающих нынешний суверенитет… лишь приведет к увеличению тайных друзей Франции». Даже Наполеон при всех своих преимуществах – уверенности в собственной непобедимости, наличии территорий для вознаграждения союзников – опасался нестабильности в Германии. Неужели у германского императора будет больше возможностей сохранить единство германских государств? Фактически, сокрушенно добавлял Меттерних, Австрия будет вынуждена объединиться с Францией для сдерживания недовольства внутри Германии.

Что касается внутригерманских дел, то Меттерних заявил, что он осознает угрозу репрессий, исходящую от неограниченной суверенной власти, но в силу вышеупомянутых проблем можно полагаться лишь на один фактор противодействия деспотическим правительствам – а именно на общественное мнение. В порыве откровения он добавил: Австрия имеет дело с правительствами, а не с народами.

Как в таком случае избежать хаоса и интриг, предотвратить образование коалиций малых государств, опирающихся на зарубежную поддержку? Каким образом добиваться общего благосостояния? Во-первых, по мнению Меттерниха, нельзя предоставлять абсолютную свободу государствам «третьего и четвертого порядка» (то есть государствам меньшим, чем Ганновер). Это мнение Харденберг воспринял как намек на то, что в дальнейшем последуют новые аннексии территорий. Кроме того, докладывал Харденберг, «граф Меттерних считает, что единственным средством избавиться от этой неприятности (то есть хаоса и интриг) и добиться в то же время значительных результатов, которых напрасно ждут от конституции рейха… или во всяком случае лучшим лекарством от всего этого была бы разветвленная сеть соглашений, альянсов между германскими князьями. Посредством таких соглашений каждый из суверенов взял бы на себя индивидуальное и вместе с тем коллективное обязательство не вступать в отношения с иностранными державами, направленные против Германии. Они взаимно гарантировали бы безопасность владений и суверенитета друг друга, совместно отражали бы внешнюю агрессию и подобным же образом давали бы отпор агрессивным устремлениям отдельных князей внутри Германии».

В беседах с Харденбергом Меттерних использовал понятия «иностранное влияние» и «иностранные державы» в смысле исключительно негерманских связей. Это не было просто словесным излишеством, призванным подчеркнуть независимость друг от друга германских государств. Зачем же в таком случае сомневаться, что Меттерних употреблял в подобном же смысле эти понятия в соглашении, подписанном в Риде? Сам Мюнстер, должно быть, истолковывал разъяснения австрийского министра именно в этом ключе, потому что в меморандуме, написанном им в конце октября (следовательно, сразу же после ознакомления с докладами Харденберга), он задавал тот же вопрос.

«Как достичь единства в условиях гарантированной независимости германских государств? Смею надеяться, что абсолютная независимость, предусмотренная секретной статьей договора от 9 сентября 1813 года (то есть договора в Теплице) между Австрией и Россией о судьбе германских государств, подразумевала лишь независимость от любой иностранной державы и что именно с этой точки зрения следует оценивать соглашение от 8 октября, по которому Бавария присоединилась к союзникам». Мюнстер «смел надеяться» на то, что Меттерних как раз и имел в виду. Фактически такое определение понятия «иностранный» не содержало ничего нового. Точно так же оно трактовалось в Акте о создании Рейнского союза.

Главная трудность в оценке планов Меттерниха, относившихся к Германии, проистекает от того, что он больше внимания уделял методам, нежели целям достижения германского единства. Реализация любого проекта должна была осуществляться в условиях добровольного сотрудничества германских государств. В противном случае они будут искать зарубежного покровительства – в Париже, пока Франция остается сильной державой, или в Санкт-Петербурге. В любом случае минимум требований, предъявляемых к участникам Германского союза, состоял в обязательстве воздерживаться от альянсов вне Германии и агрессивных действий внутри нее. Обязательство в первом случае выводило Германию из европейской политики, обязательство во втором случае формировало широкий фронт государств на пути прусской экспансии в Германию.

Вне этого минимума требований Меттерних вовсе не был упертым противником большей степени централизма в рамках союза, если она достигалась посредством переговоров, а не диктата. В этой связи он считал Австрию посредником между сильными центробежными устремлениями германских государств среднего уровня и не менее сильным и в равной степени своекорыстным централизмом, поддерживаемым Пруссией. В любом случае ясно, что, когда Меттерних упоминал о суверенитете, он уподоблялся юристу, доказывающему анахронизм иерархической структуры, концепций права и социального строя Священной Римской империи. Врагом же германского единства он никогда не был. Меттерних полагал, что обсуждение германского вопроса в понятиях суверенитета возможно на примере государств Рейнского союза, но если речь заходит о рейхе, то в этом случае уместно подозревать намерение восстановить аннексированные владения и сословия.

Адресуй Меттерних свои соображения каким-нибудь Штейну и Гнейзенау, а не эмиссару государства среднего уровня, он получил бы готовый ответ: «Бей негодяев! Бей суверенов Рейнского союза вместе с Францией. Вперед, на Париж!» Все еще живучи были доктрина национального восстания, выдвижение бесконечных военных задач и идеологических лозунгов. В самом деле, несмотря на соглашения в Райхенбахе, Теплице и Риде, по мере того как союзные армии сходились у Лейпцига, эта философия порождала новую волну эйфории.

Глава 8

Спасая германских суверенов

«Пока течет время, пока светит солнце в вышине, пока реки влекут воды к морям, самые далекие потомки будут прославлять тебя, битва под Лейпцигом». Приблизительно так воспевал трубадур-патриот Эрнст Мориц Арндт сражение на равнине в Верхней Саксонии, где «сошлись народы всего мира, чтобы изгнать французов, – русские, шведы, отважные пруссаки и те, кто стремились прославить народ, зовущийся австрийцами». Лишь немногое возбуждает нас меньше, чем мифы о незнакомых людях, почитаемых героями, волнующие образы. И все же Арндт не ошибался. Эхо Лейпцигской битвы распространилось на много лет вперед, прозвучало в песнях и рассказах, правдивых и вымышленных. Французы отступили к Рейну. Воины разных наций освободили Германию. Какие бы разочарования ни предстояли впереди, новая, суверенная Германия родилась.

Рожденная среди залпов и снарядов,

Между восторгом и адом,

Рожденная на деньги из бюргерских кошельков,

Рожденная под рык ругательств сержантов,

Рожденная между Востоком и Западом,

Испытавшая судьбу, неведомую другим…

Прощаясь с Арндтом, мы отдаем должное его способности прославить это событие.

Хотя Меттерниху были чужды подобные порывы, у него все-таки были основания порадоваться. Победа в сражении ставила серьезные проблемы, и никто лучше его их себе не представлял. Но поражение влекло бы за собой полную катастрофу. В этом случае Россия, вне всяких сомнений, вышла бы из войны. Пруссия вновь попала бы под оккупацию и, возможно, была бы уничтожена навеки. Австрия выжила бы благодаря династическому браку, но она была бы усечена и ослаблена. Ее лидеры томились бы бесконечными угрызениями совести, укоряя себя в неверном выборе. Теперь осторожная стратегия Шварценберга исходила не из подозрительности в отношении русских, но из искреннего желания победы.

Только после битвы австрийцы возобновили свою тактику проволочек, которая приводила в ярость союзников. Возможность полного разгрома армии Наполеона оставалась сомнительной. Методы ведения Шварценбергом войны можно обосновать с точки зрения военной науки, но его тактика преследования противника была явно замедленной. Дело в том, что он постоянно получал приказы от кайзера быть сдержаннее, да и сам он был убежден, что война должна завершиться на Рейне. «История свидетельствует, что он делал в это время все возможное, чтобы уберечь зятя кайзера Франца», – признавал Меттерних через несколько лет. Теперь, когда французская армия утратила контроль над Европой, не было жесткой необходимости ослаблять ее дальше и еще меньше было оснований подвергать австрийские войска ненужному риску. От кровопролитной борьбы, истощавшей как австрийскую, так и французскую армии, выигрывал только Александр. После Лейпцигского сражения Шварценберг получил звание фельдмаршала, а Меттерних – князя. Они прославились в достаточной степени.

До битвы под Лейпцигом проблемы Европы и проблемы Германии составляли единое целое. Ликвидация господства Наполеона над континентом требовала освобождения Германии, и разрешение обеих проблем нуждалось в объединенных усилиях трех восточных держав. Теперь возникла еще более сложная ситуация.

Если бы союзники решили завершить войну на основе статус-кво, для чего теперь сложилась на редкость благоприятная обстановка, Россия больше не нуждалась бы в Австрии. Но сохранение сильной Франции мешало царю контролировать Германию. С другой стороны, в случае продолжения войны Россия для разгрома Франции все еще испытывала бы нужду в Австрии, но в этом случае Австрия могла бы использовать свой военный контингент в Германии по собственному усмотрению.

Александр стоял на перепутье. Он мог принять мир на основе равновесия сил и оставить свои надежды на гегемонию. Это ему советовали многие офицеры, уставшие от войны. Царь мог также вести войну до тех пор, пока Франция стала бы не просто ослабленной, но бессильной. В этом случае его господство на континенте было бы настолько преобладающим, что некоторые уступки России Австрии в Германии ничего бы не значили. Такие соображения, несомненно, определяли отношение царя к договорам в Теплице и Риде, заставляли его терпеть Шварценберга на посту командующего союзными войсками. В этом состояла часто отмечавшаяся современниками причина неустойчивости настроений Александра, вызванная необходимостью сделать выбор между двумя альтернативами, одна из которых требовала дерзкого самоутверждения, другая – деликатности. Неудивительно, что Александра раздирали сомнения и тревоги.

Для Меттерниха составляющие выбора сходились к одной цели. Он стремился только к одному – равновесию сил в Европе. Теперь, когда цели, поставленные соглашениями в Теплице, были достигнуты, снова стал возможен сепаратный мир. Опираясь на эту возможность, Меттерних мог настаивать на проведении переговоров с Францией. Или, если бы Наполеон по недомыслию воспротивился этому и обрек Францию на уничтожение, Меттерних мог бы заняться более опасным предприятием – попытаться создать в качестве противовеса сложную комбинацию сил, заменив Францию Великобританией (впрочем, не исключая Францию совсем), прибавив к ней ряд небольших государств и, если повезет, Пруссию. Одно было ясно: он не мог согласиться на дальнейшее участие в войне без получения гарантий руководящей роли Австрии среди германских государств. Таково было минимальное условие, которое должен был выполнить Александр, если бы он пожелал распространить свои европейские амбиции за Рейн.

Под руководящей ролью Меттерних подразумевал отнюдь не принуждение, но скорее своеобразную кооперацию, которую можно было бы сравнить с отношениями, установленными в XX веке более зрелыми державами со своими бывшими колониями. Не имел в виду под этой ролью Меттерних и идеологические оковы или сходство внутриполитических учреждений. Централистская администрация разного уровня французского образца, Кодекс Наполеона, готовые конституции или их проекты – все это было чуждо Австрии. Впрочем, Меттерних был настроен резко критически и к стремлению кайзера создать централизованную администрацию и править различными провинциями монархии по единому уставу. Для Меттерниха руководство означало уважение суверенитета, воздержание от реванша и подавление в себе желаний подчинять другие страны посредством идеологических ухищрений и посулов реформ. Вопрос заключался не просто в обхаживании монархий Рейнского союза – с этим вполне справлялся и Александр. Более важным было то, что Меттерних нуждался в поддержке правительств, которые, подобно его правительству, принимали бы решения исходя из государственных интересов, а во внешней политике руководствовались бы расчетом, а не голым энтузиазмом. Меттерних мог осуществлять руководящую роль лишь в том случае, если бы его последователи имели свободный выбор между участием и неучастием в войне, если бы их армии могли «начинать марш и останавливаться по кивку головы кайзера». Именно такие правительства должны были управлять государствами Рейнского союза. Они могли быть даже более проворными, чем Австрия, что не раз доказывали. Режимов же, которые хотел установить в Германии Штейн, быть не должно. Они стали бы инструментами России и стремились бы к оккупации Парижа.

После Лейпцигской битвы дипломатия Меттерниха приобрела поэтому двухуровневый характер. На европейском уровне он снова поднял вопрос о возобновлении мирных переговоров. На германском уровне он стремился влиять на оккупационную политику таким образом, чтобы не подвергать опасности режимы, на которые должен был опираться, если мирные переговоры сорвутся и если даже не сорвутся. На собственные предложения Бонапарта о переговорах от 18 августа, 26 сентября и, наконец, 17 октября Меттерних не отреагировал, уверенный в том, что лишь демонстрация превосходства союзников в военной мощи могла бы обеспечить конструктивный характер переговоров. Теперь обстановка изменилась. Наполеон стоял на берегах Рейна, а не Одера. Если бы он принял предложение о переговорах на условиях Меттерниха, была бы причина порадоваться. Но даже если бы не принял, имело смысл поставить Александра перед выбором между умиротворением Австрии и риском ее выхода из войны. Теперь, когда были достигнуты цели соглашения в Теплице, Австрия получила свободу действий. Она участвовала в коалиции союзников, но не была связана обязательствами. Впрочем, метод ведения Шварценбергом войны оставлял сомнения даже в том, что Австрия действительно в ней участвовала.

В то время как командование союзников перебиралось из-под Лейпцига в новую штаб-квартиру во Франкфурте, у Меттерниха появилась уйма возможностей продвигать свои планы. Франц и Александр имели сопровождающих лиц. Харденберг, Нессельроде и сам Меттерних входили в состав «блуждающей» конференции на уровне министров иностранных дел. В ней участвовали также лорд Абердин, британский посол в Австрии, вместе с сэром Чарльзом Стюартом, аккредитованном при прусском дворе, и лордом Уильямом Кэткартом, британским посланником в России. Меттерних доказывал Францу, что только своевременный мир способен спасти его зятя от безумия. Перед Александром он делал вид, что больше нет тех возможностей склонить Наполеона на уступки, какие имелись в Праге. Он заверял Абердина, что права Великобритании в сфере морской торговли будут защищены. Всем вместе участникам конференции он предлагал принять следующую линию поведения. Заостряя их внимание на собственной посылке, что военные операции не должны препятствовать продолжению переговорного процесса, Меттерних настаивал на том, чтобы позиция союзников была сформулирована в виде ответа на предложение Наполеона, выдвинутое 17 октября перед Лейпцигским сражением. В качестве курьера для передачи ответа союзников императору он собирался использовать французского министра при дворе Саксе-Веймара – Сент-Эгнана, которого обнаружили в партии пленников, захваченных 24 октября в Веймаре. 29 октября Меттерних, царь и Абердин одобрили в принципе план действий, согласившись гарантировать Франции безопасность в пределах «естественных границ» и выпустить манифест, подтверждающий стремление союзников к миру. Такая ситуация сохранялась до переезда союзных лидеров во Франкфурт.

Штейн, как мы помним, сделал ставку на обретение власти в оккупированных союзниками германских землях при минимальном вмешательстве даже его покровителей. Поскольку власть Центрального административного совета была двухступенчатой – сам барон оставался главой совета, а в число других его членов входили старые сообщники барона Шён и Редигер, а также русский граф Кочубей, – влияние Штейна было довольно значительным. Когда же Австрия, присоединившись к коалиции, потребовала себе место в совете, барон расценил требование как вмешательство в сферу его исключительной компетенции. Стремление не допускать Австрию в совет Штейн обосновывал тем, что Вена не должна выходить за сферу своего влияния в Южной Германии, в то время как север страны находился в ведении совета. Таким образом, барон был одним из тех, кто обеспечил Австрии свободу действий на юге, и сожалел потом, что Меттерних оказался не настолько корыстным, как ожидалось.

В сложившейся ситуации Штейн усматривал возможность не только сохранить, но и укрепить свое положение. Уверяя Александра, что членство Австрии в совете лишь повредит интересам России (себя он считал проводником таких интересов), Штейн предложил заменить совет одним-единственным министром-управляющим в его собственном лице. Министр будет подотчетен союзным монархам, непосредственные же указания будет получать от Комитета союзных министров, уполномоченного принимать решения. Сам министр-управляющий также должен был состоять в этом комитете. План выглядел дерзким, даже самонадеянным. Впервые с 1808 года Штейн получил бы в соответствии с этим планом министерский статус. Он заседал бы на равных в комитете с Харденбергом, Нессельроде и Меттернихом. Вне комитета Штейн оставался бы непосредственным правителем оккупированных территорий и приобрел бы возможность влиять на деятельность комитета министров в промежутках между встречами монархов. В любом случае Австрия оставалась бы в меньшинстве. Штейн по-прежнему слышал ликующие возгласы прусских волонтеров. Барон, однажды уже побудивший прусского короля вступить в войну во главе своих восставших подданных, был уверен, что ему удастся повторить свое предприятие и в государствах Рейнского союза. Его уже не в шутку называли «императором Германии».

Естественно, Меттерних был менее всего расположен шутить. Вопрос об оккупационной политике стал главной причиной бурных и бестолковых споров, сотрясавших штаб-квартиру союзников несколько недель до Лейпцигского сражения. Меттерних добивался исключения управляющего из состава комитета министров, ограничения функций управляющего проблемами снабжения оккупированных территорий и включения в комитет представителей малых германских государств, присоединившихся к союзникам. Затем состоялось победоносное сражение под Лейпцигом. 19 октября союзные монархи и их окружение торжественно въехали в город. Впервые Меттерних и Штейн встретились лицом к лицу. 21 октября они пришли к соглашению.

Лейпцигская конвенция появилась на свет главным образом благодаря усилиям Гумбольдта, действовавшего в качестве посредника между Штейном и Меттернихом. Штейн добился удовлетворения своего требования об учреждении поста управляющего оккупационной администрацией, действующего на основании указаний министерского комитета и располагающего широкими полномочиями по назначению региональных управляющих и созданию необходимых служебных органов. Вопреки протестам Меттерниха этот пост занял сам Штейн. Его основные функции заключались в мобилизации денежных средств и войск для общего дела союзников, однако Штейну было запрещено обращаться с прямыми воззваниями к населению или государственным ассамблеям, что предлагал Гумбольдт. Последнего ограничения добился, разумеется, Меттерних. Кроме того, австрийскому министру удалось ослабить своих противников посредством расширения состава министерского комитета и исключения из него управляющего оккупационной администрацией. Да, он не смог добиться мест в комитете для представителей Баварии или других государств Рейнского союза, готовых в ближайшее время присоединиться к союзникам, но даже включение в его состав представителей Ганновера и Швеции явилось определенным успехом. Швеция, подобно Ганноверу, противилась прусской экспансии, поскольку добивалась земельных компенсаций для короля Дании для оправдания шведского захвата Норвегии. В условиях, когда Россия и Швеция отстаивали свои обоюдные интересы в Северной Европе, когда умеренный граф Мюнстер получил право занять место в комитете, а Штейн был исключен из него (хотя и получил ранг министра), председательское место в комитете было отдано Харденбергу в знак компенсации за удаление из него Штейна.

Однако Меттерних не упускал из виду и опасных замыслов Штейна относительно создания в Германии сфер своего исключительного влияния. В попытках ограничить полномочия министра-управляющего он преуспел лишь в достижении сомнительного компромисса, состоявшего в наделении Центрального административного совета выборочной степенью власти на различных территориях. Штейн вообще не имел власти на бывших землях Австрии, Пруссии, Ганновера и Швеции, а также в Великом герцогстве Вюрцбургском (в силу его связей с Габсбургами). Во всех государствах Рейнского союза, переходивших под контроль союзных войск, введение правовых норм регулировалось соглашениями с этими государствами, которые заключались при посредничестве представителей союзников при местных властях. ЦАС имел полную власть на конфискованных территориях, так называемых «ничейных землях». Разумеется, компромиссная формула не предусматривала раздел Германии на сферы влияния, но она способствовала развитию тенденций в этом направлении. Территория, относившаяся к третьей категории, располагалась почти целиком на севере: Саксония, завоеванная силой, Берг, Вестфалия (за вычетом земель, предназначенных для Ганновера), Великое герцогство Франкфуртское Дальберга и 32-й военный округ, подпадавший под действие статей соглашения в Теплице. Наоборот, государства второй категории располагались на юге, где Меттерних, опираясь на мандат от союзников, мог привлечь к ним Вюртемберг и Баден и заключить с этими курфюршествами соглашения по образцу договора с Баварией.

Парадокс состоял в том, что в то время Меттерниха и Штейна объединяла неприязнь к расколу Германии, который углублялся по мере ее перехода под контроль союзных войск. Оба политика рассматривали третью Германию как единое целое, связанное определенными узами с Австрией и Пруссией, ориентировавшейся на Восток гораздо больше, чем того желали Штадион и Харденберг. Оба политика вышли в своих воззрениях за пределы узкого и догматичного «государственного эгоизма», который обрек Германию на бессилие в период жизни последнего поколения. Оба стремились к прекращению австро-прусского соперничества и полагали, что этого можно достичь посредством крайних мер – передачей Саксонии Пруссии или, минимум, части саксонских земель, расположенных к востоку от Эльбы. Их различия проистекали из оценок России. Штейн опирался на царя в стремлении унизить Францию и князей Рейнского союза, а также пытаясь незаметно играть роль крестного отца новой Германии. Меттерних же подозревал, что действительным крестным отцом Германии, причем довольно суровым, станет Александр. Поэтому австрийский министр противился ослаблению Франции и государств Рейнского союза, вооруженные силы которых играли существенную роль в обеспечении европейского равновесия сил.

С учетом всего, что происходило раньше, и предубеждений обоих деятелей, их первая встреча вряд ли могла быть сердечной. И возможно, для Германии обернулось немалой бедой то обстоятельство, что эти два отпрыска старой имперской аристократии располагали минимумом времени, достаточным лишь для того, чтобы обсудить лишь самые насущные конкретные проблемы оккупационной политики. Было бы у них время для продолжительных прогулок и приватных обедов, успел бы Меттерних разъяснить барону реалии международной политики, успел бы Штейн убедить Меттерниха в том, что его неофициальные контакты с Арндтом, Йахном, Гнейзенау и другими «якобинцами» играли незначительную роль в сравнении с его сановным, по сути, консерватизмом, – два деятеля достигли бы по крайней мере временного согласия. Через два года Меттерних, обладавший воистину несравненным даром воздерживаться от внесения в политику личных эмоций, предложил Штейну стать первым председательствующим представителем Австрии в ассамблее Германского союза. Но к тому времени старый барон приобрел такое отвращение не к амбициям Александра, но к политике в целом, что предпочел удалиться в свои родовые поместья в Нассау.

Итак, вместо урегулирования взаимных разногласий оба соперника незаметно расстались друг с другом, осознавая, что политические ставки сейчас выше, чем когда-либо еще, и с убеждением в необходимости не останавливаться на рубеже Майна. Как только дипломаты покинули Лейпциг, направляясь в новую штаб-квартиру во Франкфурте, Штейн, оставшийся администрировать в оккупированной Саксонии, нашел лазейку в соглашениях. Поскольку Лейпцигская конвенция не указывала точные сроки перехода государств Рейнского союза под контроль коалиции, барон убедил Харденберга и Александра объявить эти сроки по собственному усмотрению. Он настоял, чтобы даже Вюртемберг и Баден рассматривались как завоеванные территории. «Чтобы выполнить до конца план использования и развития ресурсов Германии, – доказывал барон, – необходимо в государствах союза, управляемых ЦАС, отстранить от власти князей… до установления мира и до этого времени удалить их с территории их владений». Эта была поразительная инициатива и отчасти коварная. Она порождала мрачное ощущение, что соглашения в Теплице, Риде и Лейпциге ничего не значили. Торжествовала декларация Кутузова.

Это подтверждала бурная деятельность Штейна в Лейпциге. Он вел себя так, будто его инициатива стала уже официальной политикой. Саксонию он решил сделать моделью оккупационной политики для повсеместного применения. Почти не считаясь с местным генерал-губернатором, русским князем Репниным, Штейн удвоил налоги и квоты набора рекрутов, установленные Наполеоном. Он дал полиции экстраординарные права и ввел военное положение. Все это осуществлялось такими жесткими методами, которые привели в замешательство даже друзей барона. Впрочем, эта часть его программы еще не выходила за рамки дозволенного Лейпцигской конвенцией. Однако следующий его шаг уже нарушал ее. Речь идет о введении военных методов правления в соседних государствах Тюрингии и Анхальте.

Тюрингия, в Средние века сравнительно крупное герцогство, теперь представляла собой просто название региона, которым управляли люди, связанные династическими узами. Там было около 12 крохотных герцогств и княжеств, располагавшихся к югу и западу от Саксонии, а также частично охваченных ее территорией. Во время существования рейха они составляли часть избирательного округа Верхняя Саксония, а правители многих из них (Саксе-Веймар, Саксе-Гота, Саксе-Мейнинген, Саксе-Хильдбургхаузен и Саксе-Кобург) представляли собой побочные линии королевской династии Веттинов, которая ранее однажды господствовала во всем регионе. Другими государствами были княжества Шварцбург-Рудольфштадт, Шварцбург-Зон-дерхаузен и четыре княжества династии Рейсов. Анхальт, располагавшийся к северо-западу от Саксонии и примыкавший к Пруссии, включал три герцогства, управлявшихся различными ветвями династии Анхальтов. Карликовые государства играли незначительную роль в военном отношении. Они поставляли Наполеону не более чем 4 тысячи солдат, но их стратегическое значение было велико. Они составляли часть коридора из малых курфюршеств в Центральной Германии, который служил буфером между крупными государствами на севере и юге. В центре этой части страны находится город Эрфурт, который аннексировал Наполеон, чтобы иметь французский оплот в сердце Германии.

Когда наступило время неотвратимого решения судьбы Саксонии, это затронуло и судьбу малых государств. В лучшем случае их соседство с королевством способствовало расширению зоны, в которой можно было легче произвести территориальные обмены и достичь компромиссов. В худшем случае, если бы королевству суждено было войти в состав Пруссии, независимость малых государств приобрела бы еще большее значение как щит для Баварии и средство держать Пруссию как можно дальше к востоку от Эльбы. В любом случае отстаивание принципа невмешательства в дела этих государств было основой политики Австрии. Герцогство Анхальт, вероятно, уже нельзя было спасти, но сохранение княжеств Тюрингии оставалось реальной целью. Это достигалось посредством гарантий их суверенитетам или, как минимум, назначением туда австрийских губернаторов. Меттерних столь не доверял махинациям Штейна и Александра, что даже в соседнем Вюрцбурге, который по Лейпцигской конвенции передавался Австрии, он в качестве меры предосторожности посадил в губернаторское кресло австрийского генерала. Его присутствие, пояснял Меттерних в письме великому герцогу Фердинанду от 31 октября, «крайне необходимо, чтобы обеспечить владениям вашего императорского высочества наилучшую защиту от несправедливых претензий».

Вопрос о существе оккупационной политики стал причиной острых дебатов между министрами и монархами, направлявшимися во Франкфурт. Министр иностранных дел России Нессельроде, как бывший аннексированный имперский граф, был тоже заинтересованным в германских делах лицом. Он разделял мнение Штейна о том, что оккупация должна быть нормой, а соглашения о принятии в коалицию – исключениями. Их условия, во всяком случае, должны были формулироваться весьма жестко, предписывая назначение губернаторов, а не просто дипломатов, как предусматривала Лейпцигская конвенция. Его собственный список территорий, подлежавших прямому подчинению ЦАС, исключал Баварию и Вюртемберг, но способ, которым он хотел распределить ответственность за управление оккупированными территориями, был еще более зловещим. Он предлагал отдать под контроль России не только Саксонию и Тюрингию, но также Фульду, Франкфурт, Гессен-Дармштадт и Нассау, разбив территории этих княжеств на два сектора с русским губернатором в каждом. Реализация предложения обеспечила бы Александру господство над широким поясом территорий, проходившим по центру Германии. На севере Нессельроде предлагал создать два округа под управлением прусских губернаторов, а на юге один округ в составе Бадена и Вюрцбурга для Австрии. В ближайшем будущем Нессельроде, без сомнения, намеревался обеспечить русским армиям безопасный проход из России к Рейну в преддверии вторжения во Францию. А кто мог определить, что он думал об отдаленном будущем? Даже патриоты, вероятно, задавались вопросом, для чего вообще России назначать губернаторов, не говоря уже об упомянутых двух, то есть стольких же, скольких назначала Пруссия, и на одного больше, чем Австрия. Сам Штейн, узнав о предложении Нессельроде, высказался за передачу Гессен-Дармштадта и трех саксонских герцогств Австрии.

К счастью для Меттерниха или, возможно, благодаря его чувству времени, вопрос о русском оккупационном коридоре начал обсуждаться как раз тогда, когда австрийский министр Абердин и царь занялись проблемой поездки Сент-Эгнана к Наполеону. Информация об их встречах и беседах весьма скудна. Но в свете заявлений Меттерниха о том, что Австрия и не помыслит о продолжении участия в войне, пока не получит возможность проводить свою собственную политику в Германии, уместно предположить об увязке им обеих проблем и использовании им в своих целях ультимативного оружия – угроз сепаратного мира. У Меттерниха было еще одно эффективное средство. Поскольку австрийский министр относился серьезно к возможности возобновления переговоров с Бонапартом, он понимал, что оккупационная политика может стать вскоре основой окончательного политического урегулирования и средством достижения мира под направляющим воздействием Вены. С другой стороны, Александр не собирался содействовать успеху переговоров с Францией и рассматривал любые планы в отношении Германии с точки зрения их изменения в направлении собственной выгоды, раз уж Франция будет сокрушена. Во всяком случае, точно известно, что 29 октября, когда союзные лидеры прибыли в Майнинген, царь согласился на возобновление переговоров с Наполеоном. 30 октября Нессельроде направил Штейну пересмотренный план оккупационных мероприятий.

По новому плану зона влияния России ограничивалась королевством Саксония, двумя саксонскими герцогствами и Фульдой. Часть территории прибавлялась к австрийской зоне влияния. Почти без изменения оставалась зона влияния Пруссии. Согласно плану, система консолидированных округов, поддерживавшаяся Штейном и Нессельроде, заменялась установлением административной власти в каждом отдельном государстве Рейнского союза. Таким образом, план снимал с повестки дня идею Штейна о слиянии Саксонии и Тюрингии, а также объединении подобного рода в других местах. Чтобы у Штейна не оставалось никаких сомнений на этот счет, Нессельроде в своем письме напомнил барону, что в отношениях с князьями его функции ограничиваются административными вопросами, решения же о заключении с ними соглашений и приеме в коалицию будет принимать его начальство. По предложению Меттерниха Нессельроде также велел Штейну прибыть в штаб-квартиру союзников как можно скорее. Формальная причина вызова заключалась в необходимости выработать координационные меры для военных усилий союзников, на самом деле он имел целью поставить Штейна под контроль. Во Франкфурте Меттерних намеревался подписать соглашения с союзными лидерами и не допускать губернаторов в занятые союзными войсками провинции.

Через три дня Меттерних добился успеха еще в двух предприятиях. Ему удалось заключить военную конвенцию с Гессен-Дармштадтом, по которой великий герцог вышел из Рейнского союза и присоединил свои войска к австро-баварскому корпусу, исключив, таким образом, возможность вхождения герцогства в сферу влияния России и Пруссии. Другое успешное предприятие состояло в заключении долгожданного договора с Вюртембергом после переговоров с министром иностранных дел короля Фридриха, графом Цеппелином. Он был подписан 2 ноября по прибытии кавалькады союзников в Фульду.

В Цеппелине не было и тени той бесстрастности, которую проявляли баварцы в подобных случаях. В оценке непредубежденного наблюдателя смена ориентации Баварии выглядела как дипломатический маневр. Вюртемберг же ожидала неминуемая расплата за поражение Франции. У него абсолютно отсутствовал потенциал для политического торга, которым располагал его более сильный баварский сосед. Династия Виттельсбахов представляла собой внушительную силу и до аннексий чужих земель в период господства Наполеона. Этого нельзя было сказать о Вюртембергах, чей элитный статус был связан с захватом большого числа церковных владений, мелких поместий и «свободных городов» путем аннексии. Имелось немало государств более слабых, чем Вюртемберг, но едва ли какое-либо из них было более уязвимо. Это обстоятельство определяло поведение Вюртемберга. Если отличительной чертой Баварии была чрезмерная самонадеянность, то двор в Штутгарте отличала скрытность.

Переговоры Меттерниха с представителями Вюртемберга продолжались долго и мучительно. Короткий весенний флирт не помог. Король вернулся под привычную защиту Наполеона. А когда Австрия объявила войну Франции, то Вюртемберг даже разорвал с Веной дипломатические отношения. Тем не менее Меттерних продолжал упорно добиваться своей цели. После того как соглашения в Теплице наделили Вену полномочиями совершать дипломатические сделки с монархиями Южной Германии, австрийский министр стал использовать бывшего посла в Штутгарте, барона Франца фон Биндера, для возобновления приглашений Вюртембергу присоединиться к союзной коалиции. Ответ Штутгарта, переданный Вене втайне от шпионов Наполеона через местного издателя Йохана Фридриха Коту, обнадеживал, но дал лишь восстановление контактов. Второе послание Вене от 6 октября, написанное самим графом Цеппелином, было перехвачено в Баварии. Это был, вероятно, первый враждебный акт, совершенный Мюнхеном в отношении своего соседа-союзника после подписания договора в Риде.

Нарушение Баварией союзнических обязательств послужило для Вюртемберга катализатором. Пораженный этой вестью, король Вюртемберга поспешил отправить в штаб-квартиру союзников свое доверенное лицо, банкира Кауллу, чтобы добиваться соглашения, аналогичного договору в Риде. Царь, почуявший шанс заслужить славу миротворца в неминуемо успешном предприятии, предложил 14 октября Меттерниху походатайствовать за Вюртемберг так же, как он это делал в случае с Баварией. В намерения Меттерниха не входило, однако, позволить Александру вторично вмешаться в дела Южной Германии и создать в Штутгарте видимость, что именно Санкт-Петербург, а не Вена является инициатором великодушного предложения о союзе. Австрийский министр ответил царю, что никакого приглашения для Вюртемберга не требуется, так как тот уже принял решение войти в коалицию. Это заявление было преждевременным, если не откровенной ложью. Каулла был задержан – и снова баварцами. Он прибыл в штаб-квартиру союзников не ранее 20 октября, уже после Лейпцигской битвы. Но даже теперь у него не было возможности выполнить поручение. Между тем вюртембергского короля вывел из равновесия маневр Дунайской армии Баварии под командованием генерала Вреде. Хотя, согласно приказу австрийского командования, Вреде должен был двигаться прямо на Бамберг, чтобы перерезать пути отступления наполеоновским войскам, генерал, однако, совершил обходной маневр, выведший его армию к границе Вюртемберга и позволивший ему угрожать королю вторжением. Сам Штейн не мог бы придумать ничего худшего. Чтобы предотвратить вторжение, король Фридрих подписал 23 октября соглашение о перемирии. Неделей позже он отправил в Фульду Цеппелина с поручением присоединиться к коалиции лишь в том случае, если будет невозможно отстоять нейтралитет, и в любом случае настаивать на гарантиях территориальной целостности и суверенитета Вюртемберга.

По тональности договор, подписанный в Фульде, отвечал этим требованиям. Подобно соглашению в Риде, которое договор повторял во многих отношениях, в его тексте были рассыпаны многочисленные заверения в уважении суверенитета и гарантиях от потерь. Фактически же в него были включены статьи, выхолащивавшие эти заверения и сводившие их на нет. Вюртембергу дозволялось пользоваться суверенитетом, «гарантированным политическими условиями, которые возникнут в результате преобразований, проведенных в будущей мирной обстановке, с целью восстановления и упрочения свободы и независимости Германии». Прекрасный образец пустословия, как определил договор Трайчке, однако более откровенный по сравнению с договором с Баварией, где содержалось много намеков на ограничения принципов суверенитета. Что касается территориальной целостности, то безусловно гарантировалась в договоре неприкосновенность только «древних владений Вюртемберга». Другие его земли подлежали передаче, если этого потребуют «свобода и независимость Германии». Была обещана компенсация потерь за счет смежных территорий для удобства Вюртемберга, но «по возможности» и с постоянным напоминанием о том, что обещание будет выполнено при условии, что «это допустят массы обездоленных собственников».

Договор в Фульде не заслуживает той дурной репутации «препятствия германскому единству», которую он вскоре приобрел. Да, он швырнул еще одну горстку земли на могилу рейха с его иерархией владений, возвышающейся до монарха из династии Габсбургов, но договор не чинил никаких препятствий единству, которое было достижимо через преобразование федеральной надстройки. Это считали единственно возможной и желательной моделью для Германии даже Харденберг и Гумбольдт. Оппоненты договора сожалели лишь о том, что он сохранил монархическую династию, похоронил надежды собственников аннексированных владений и предотвратил контроль Штейна над территорией страны. Их не устраивало, что договор даже не упоминал о существовании Центрального административного совета, не говоря уже о подчинении ему Вюртемберга, что подразумевалось условиями Лейпцигской конвенции. Вследствие этого Вюртемберг, подобно Баварии, Ганноверу и великим державам, избавился от неудобства иметь на своей территории наблюдателя из ЦАС. В этом смысле договор следует считать успешным предприятием Меттерниха.

Ему не удалось другое. Фридрих, мнением которого, конечно, нельзя было пренебрегать, всегда считал договор очередным шагом заговора Меттерниха и Монтгеласа в Риде, направленного на отторжение части Вюртемберга в пользу Баварии и подчинение остальной части королевства Южногерманскому союзу под властью династии Виттельсбахов. «В один день, – скорбно замечал он, – разрушено то, что я создавал 14 лет». Перед подписанием договора король позаботился заверить своего французского протектора в том, что, если война примет для Франции благоприятный оборот, «он снова продемонстрирует свои неизменные чувства верности императору». Его усилия после подписания договора прилагались в направлении, противоположном духу документа. Он следовал не за Меттернихом, но за царем, который в январе официально предложил королю Вюртемберга свое покровительство и через год выдал свою сестру замуж за кронпринца. Как бывало прежде, Меттерниха провел Штейн, а не Александр.

Прибыв 4 ноября во Франкфурт за два дня до приезда туда кайзера, Меттерних обнаружил древний город столь же горделивым, как прежде. Франкфурт прекрасно осознавал, что он расположен на перекрестке коммерческих, речных и сухопутных путей Германии, что он является ее историческим центром. Князь-примас бежал из города, а территория, составлявшая великое герцогство, попала под власть ведомства Штейна. Представители князей Рейнского союза собрались в городе на встречу союзных монархов. Они поспешили сюда, чтобы отстаивать неприкосновенность своих княжеств. Судя по тому, что они обличали тиранию протектора и рассказывали о том, как многие годы отваживались критиковать узурпатора, бонапартистов среди них не было. В политическом отношении они тяготели к статус-кво и желали только жить не хуже своих коллег в Мюнхене и Штутгарте, хотя ни один из правителей малых курфюршеств не располагал возможностью выставить столь крупные военные контингенты, как это делали короли Баварии и Вюртемберга. Некоторые с большим трудом могли набрать рекрутов для укомплектования одного-единственного пехотного взвода.

Эти последние, очень мелкие княжества Рейнского союза ожидало весьма сомнительное будущее. В ряде случаев они добились суверенитета благодаря счастливому стечению обстоятельств, возможно благодаря выгодным связям в Париже, что теперь обернулось против их интересов. Штейн не нуждался в них в моральном отношении, а Меттерних – в военном. Какую пользу могли принести 29 солдат князя фон дер Леена и даже десятикратно большее число солдат (291) князя Изенберга? Некоторые княжества, например курфюршества Тюрингии, имели стратегическое значение, но это лишь глубже вовлекало их в заговоры более крупных государств. Для малых княжеств угроза попасть под власть ведомства Штейна в качестве оккупированных территорий лишь ненамного перевешивала опасность, таившуюся в соглашениях, которые надеялся заключить во Франкфурте Меттерних с более крупными княжествами. Гарантии компенсации за уступленные территории реализовывались двояко. Компенсация для одного государства оборачивалась потерями для другого. Трудно было представить, каким образом могли быть удовлетворены территориальные претензии крупных и средних государств, а также восстановлены старые феодальные владения за счет одних лишь конфискованных территорий. Начиная от Базельского договора и кончая Актом о Рейнском союзе, любое перераспределение земель увеличивало число аннексий. От них не были застрахованы малые государства даже в рамках Рейнского союза, когда они не угождали протектору. Теперь же, во Франкфурте, совершенно невозможно было сопротивляться соблазну разрешения споров крупных государств путем принесения в жертву интересов мелких, особенно если бы война завершилась на Рейне и не осталось бы надежд на облегчение положения за счет распределения левобережной территории. По закону мелкие суверены имели тот же статус, что и крупные. В политическом же отношении они сближались с категорией собственников аннексированных территорий. Они прибыли во Франкфурт, полные тревоги, надеясь на лучшее, но ожидая худшего.

С другой стороны, такой оборот событий радовал знать аннексированных княжеств и старых имперских городов. У них не было ни одного пехотного взвода, зато они были многочисленны и имели неистощимые запасы ненависти. Они вышли из своих замков и поместий, из позолоченных приемных и ратуш, проклиная суверенов-выскочек и рассказывая невероятные истории об ужасных встречах с высокомерными префектами и заскорузлыми бюрократами. Они принесли с собой старые грамоты и документы, счета с перечислением по пунктам своего ущерба, составленные в период их вынужденного праздного времяпрепровождения после краха рейха. Полные сладостных воспоминаний о старой империи, причем тем более сладостных, чем более туманны и неточны они были, эти аристократы имели слабую надежду на то, что союзники восстановят Верховный суд рейха. В своем воображении они уже слышали судебные приговоры узурпаторам их имущества. Больше надежд они возлагали на своих официальных представителей – Гехаймрата фон Мига и барона Штейна, один из которых был их предводителем, товарищем по несчастью, а другой – выдающимся борцом за городское самоуправление.

Эти жертвы Рейнского союза больше походили на шумную толпу, чем на организованную когорту воинов, готовых мужественно сражаться. Их объединяло смутное стремление восстановить рейх, но они отличались друг от друга положением в своих княжествах. В Бадене жертвы аннексированной собственности пользовались в условиях просвещенного либерального правления Карла Фридриха многими своими прежними правами. В Вюртемберге они были лишены всех имущественных прав. Об этом свидетельствовала сестра царя Екатерина, заметившая на салфетках короля за обеденным столом фамильный герб Штадионов. Более того, жертвы аннексии собственности находились на разных уровнях феодальной иерархии, что являлось решающим обстоятельством для людей, которым воспитание привило почтение к титулам князей, графов, баронов и просто рыцарей. И что самое ужасное, некоторым из этих жертв, прибывшим во Франкфурт, приходилось смотреть в глаза менее знатных особ, которых прежде они не удостаивали своим вниманием. Например, герцоги Ольденбурга и Аренберга, а также несколько князей Зальма, бывшие законными членами Рейнского союза, лишились власти только в 1810 году, когда Наполеон, создавший 32-й военный округ, присоединил их герцогства к Франции.

Далее, жертвы аннексий делились по принципу неравных шансов на восстановление своих владений. Те из них, кто прибыл из Баварии или Вюртемберга, были обречены самими условиями договоров в Риде и Фульде. Каждый последующий договор о приеме в коалицию какого-либо княжества наносил новый удар по надеждам этих жертв аннексий. Их благополучие, следовательно, зависело теперь больше, чем когда-либо еще, от создания сильной централизованной власти в Германии, такой власти, которая защитила бы их права и обеспечила бы их волеизъявление в правительстве, даже если бы она и не восстановила немедленно их статус. Однако те, кто прибыл из Берга, Вестфалии, Великого герцогства Франкфурт и военного округа, имели более радужные надежды. Крупнейшие из аннексированных территорий, такие, как Ганновер, Брунсвик и Гессе-Кассель, отличались своими собственными партикулярными традициями, которые устоялись, несмотря на отчаянные усилия французских властей создать централизованную администрацию. К тому же восстановление Ганновера и Брунсвика гарантировалось дополнительно англо-прусским соглашением в Райхенбахе. Бывшие хозяева менее крупных владений и ганзейские города не имели столь надежных гарантий, но бегство французских правителей и прибытие губернаторов из Центрального административного совета обнадеживали их.

Меттерних размышлял о предстоящих переговорах в обстановке, когда его осаждали «толпы просителей из числа посланников и представителей» и когда его оглушали их нестройные голоса. Он понимал, что торг должен определить решение германского вопроса во всех случаях. В этом состояло его личное противоборство со Штейном. Имела место и групповая борьба между суверенными и аннексированными князьями. Боролись также на конституционном поле сторонники идей добровольного союза равных и органичного имперского единства. К этому следовало добавить борьбу за власть между Австрией и Пруссией. Но сейчас он решил уклониться от нее, если представится возможность. Потому что в более важном вопросе европейского равновесия, достижение которого было высшей целью встречи во Франкфурте, Меттерних готовился предпринять максимум усилий для умиротворения Пруссии и отрыва ее от России. Такие вопросы, как этот и равный по значимости вопрос о возобновлении переговоров с Бонапартом, он взял под свой контроль. Подписание договоров с германскими княжествами было поручено заместителю, барону Биндеру, главе мобильной канцелярии. Гумбольдт заменял в этой сфере Харденберга, а барон Анштет – Александра. Министры, как правило, находились во внутренних комнатах, готовые всегда дать указание подчиненным, принимавшим посетителей в прихожей. В связи с прибытием 13 ноября Штейна и несколько позже Штадиона можно было гарантировать, что разногласия возникнут и внутри делегаций каждой из сторон.

Если усматривать в Меттернихе в первую очередь врага германского национализма, а в его политике главным образом саботаж германского единства, то договоры о вступлении германских княжеств в коалицию следует считать неудачей Австрии. Потому что когда союзники встретились 15 ноября, чтобы сформулировать главную идею документов, то они согласились, что территориальная целостность, а также «суверенитет» и «независимость» должны трактоваться таким образом, чтобы «соответствовать преобразованиям, которые станут необходимыми в мирное время для обеспечения независимости Германии». Более того, князьям-новобранцам дотошно предписывались инструкции по участию в военных действиях в отличие от правителей Баварии и Вюртемберга, которые просто поставляли воинские контингенты установленной численности. Учитывая это, один из князей, великий герцог Баденский Карл, направил своего полномочного представителя во Франкфурте добиться признания нейтралитета герцогства. В ответ ему были поставлены весьма жесткие условия, по крайней мере более жесткие, чем те, что выдвигал Меттерних в Риде и Фульде.

То, что Меттерних согласился на заключение договоров подобного рода, можно объяснить давлением обстоятельств. Потому что, если бы эти договоры не были подписаны 15 ноября, Пруссия и Россия не ратифицировали бы 16 ноября договоры в Риде и Фульде. (Это обстоятельство упускалось из виду отчасти из-за того, что ратифицированный текст договоров, приведенный в «Новом сборнике» Мартенса, датирован 4 ноября без указания на принятый в России старый стиль летосчисления. Правильная дата приводится в «Договорах по России» Мартенса, т. 7, с. 119.) Меттерних вовсе не хотел слабой Германии, но даже если бы она и была таковой, для него в данный момент важнее было умиротворить Харденберга. Случай с Баденом показателен. Когда полномочный представитель барон Карл фон Райценштайн прибыл во Франкфурт, он обнаружил, что Меттерних, вслед за Нессельроде, был наименее дружелюбным из всех союзных министров. Райценштайн ошибочно полагал, что причина неприязни Меттерниха состояла в намерении Австрии заполучить назад Брейсгау, однако едва ли он ошибался в характере самого дипломатического приема. Во всяком случае, он был настолько враждебным, что барон попросил великого герцога явиться во Франкфурт лично и, если можно, до прибытия Штейна. Карл так и поступил. Он прибыл в город до 13 ноября, пока еще оставалось время, чтобы повлиять на выработку договоров. Великий герцог немедленно обратился за содействием к Фридриху Вильгельму и Александру. Сделать это было нелегко для правителя, который был одновременно и супругом Стефании Богарнэ, и кузеном царя. Он был уверен, что последний считает его изменником. Однако его опасения были безосновательны. Александр, прежде не отстававший от Меттерниха в задабривании Баварии и Вюртемберга, был равным образом заинтересован в восстановлении своего прежнего влияния в Бадене. Поэтому он постарался удивить Карла теплым приемом. Так же вел себя и Фридрих Вильгельм, который был всегда любезен к своим собратьям-суверенам.

Нет стенограммы подлинного хода дебатов во время встречи союзников, как нет свидетельств того, что Александр стремился всерьез добиться лучших условий для соглашения с Баденом. Важно отметить, однако, что именно царь, а не Меттерних воспринимался баденцами в качестве их ходатая. В этой обстановке Меттерних мог бы добиться для Бадена, вероятно, тех же условий, что и для Баварии или по крайней мере для Вюртемберга, если бы он действительно настаивал на этом. Тем более, что переговоры велись в рамках мандата Австрии на проведение своей политики в отношении южногерманских монархий. То, что он не настаивал, связано, видимо, во-первых, с его знанием всех нюансов проблемы, а во-вторых, с убеждением, что сближение с Харденбергом было важнее, чем угроза того, что Баден будет ориентироваться на Санкт-Петербург, а не на Вену. Наконец, Райценштайн, хотя и ошибался в отношении Брейсгау, все-таки был не совсем не прав, поскольку Меттерних действительно выступал за передачу северных провинций Бадена Баварии, особенно Палатината.

Таким образом, отсутствие конкретности в статьях соглашений о будущем Германского союза следует считать победой как Меттерниха, так и всех других участников переговоров. Однако эта проблема имела в его политике второстепенное значение. Сомнительно, чтобы он сам беспокоился о том, лучше или хуже эта статья по сравнению с такой же статьей, включенной в договор с Вюртембергом, разве что для него имело значение то обстоятельство, что последняя статья была сформулирована более обтекаемо. Гораздо большим успехом Меттерниха было включение в договоры гарантий суверенитета и компенсаций княжествам за уступленную территорию. Вопросы гарантий суверенитета и компенсаций были главными камнями преткновения, препятствующими восстановлению власти императора в рейхе и аннексированных владениях. Без таких гарантий князья Рейнского союза либо переметнулись бы снова к Наполеону, не подписывая соглашений с союзниками, либо подписали бы их, потеряв значительную часть своих территорий. В любом случае большинство германских государств должно было попасть под контроль ведомства Штейна, как случилось с Саксонией и Вестфалией. А раз так, то князья, подписавшие соглашения, должны были получить гарантии того, что они будут сноситься с Центральным административным советом через его агентов, наделенных функциями консультантов, а не через губернаторов с диктаторскими полномочиями. Кроме упомянутых гарантий большое значение имело не столько то, что содержалось в соглашениях, сколько то, кто их подписывал. Как в Теплице и Лейпциге, так и во Франкфурте борьба за сферы влияния была гораздо важнее борьбы за конституцию единой Германии.

В этом отношении Меттерних добился первых успехов в промежутке между 20-м и 22 ноября, когда барон Биндер подписал соглашения с Баденом, Нассау и Гессен-Дармштадтом. Таким образом, было завершено оформление группировки южногерманских государств, противостоявших Бонапарту и Штейну. В отношении курфюршеств Тюрингии австрийская дипломатия добилась меньших успехов. Желаемых гарантий добились все государства, за исключением Саксе-Веймара и четырех княжеств Рейса. Саксе-Веймар не добился гарантий потому, что его герцог, знаменитый покровитель Гёте, Карл Август, настаивал на безусловном суверенитете, в чем ему было отказано. Герцог добивался своего по принципиальным соображениям. Долгое время он поддерживал националистическое движение и даже был генералом русской армии. Для некоторых почитателей герцога в Саксонии его позиция на переговорах имела большое политическое значение. Они надеялись посадить его на вакантный трон королевства и желали устранения всех препятствий на пути этого. Герцог так и не подписал соглашения с союзниками, но поскольку он сохранил свободу, то у Меттерниха не было оснований о чем-либо сожалеть.

Вполне удовлетворительно был решен вопрос о Франкфурте, на который однажды уже претендовала Россия. Если строптивость короля Саксонии пошла на пользу Харденбергу, то бегство князя-примаса из Франкфурта сыграло на руку Меттерниху, поскольку он нуждался в территории великого герцогства для компенсации Баварии за уступленные ею земли. Конечно, Меттерних не мог секвестровать землю в обход юридической системы, служащей Штейну, но он добился права назначать своего губернатора во Франкфурте, и это служило гарантией устойчивого влияния здесь Австрии. Он выбрал губернатором австрийского фельдмаршала, князя Филиппа Гессен-Хомбургского. Более того, он присоединил к герцогству курфюршество Изенбург, воспользовавшись подмоченной репутацией его правителя, которую тот приобрел, вербуя на службу французам отряды разбойников и дезертиров. Этот правитель не получил никакой компенсации, просто был лишен своих владений. Приверженность Меттерниха праву была не более серьезной, чем у Харденберга – германскому национализму. Что касается самого города Франкфурта, то Штейн выделил его из остальной территории герцогства, восстановив, как ни странно, имперскую хартию. Он поставил у власти в городе мэра, который выполнял функции муниципального префекта времен Рейнского союза. В вопросах управления городом Штейн был профессионалом, чему не мешали его предубеждения.

Эти соглашения дали Меттерниху не больше и не меньше, как преобладание влияния Австрии не только на юге, что изначально допускалось, но также в центральных курфюршествах от Саксонии до Рейна, вокруг судьбы которых шли жаркие дебаты. Дальнейшим успехом стало продвижение на север, где был восстановлен Гессен-Кассель. Важность этого события состояла в том, что суверенные государства центра связывались через Гессен-Кассель с восстановленными королевством Ганновер и герцогством Брунсвик, где правили представители побочной линии королевской династии Ганновера. Франкфурт, Гессен-Дармштадт и Гессен-Кассель формировали пояс свободных государств, протянувшийся от Майна до Северного моря. Он располагался барьером между коронной территорией Пруссии и теми провинциями на западе, присоединения которых она могла потребовать или пойти на их захват. Следовало, конечно, ожидать сильного сопротивления этому со стороны Харденберга, но Меттерних располагал надежными средствами уладить дело. Выборщик Гессен-Касселя был наиболее незапятнанным правителем. Он приобрел свой титул лишь после выхода Имперского эдикта, но по своему статусу приравнивался или даже превосходил самых высокопоставленных суверенов Рейнского союза. Этот правитель заслужил высокий моральный авторитет, предпочтя ссылку подчинению Наполеону, и, как уже отмечалось, он поддержал крестовый поход против Франции в 1809 году деньгами и энтузиазмом. Сам Штейн стушевался бы перед лицом таких заслуг, но это означало бы сокращение зоны его контроля.

Меттерних пользовался в своих целях и оптимистическим видением Харденбергом будущего. С одной стороны, аннексия Саксонии уменьшила бы площадь территорий, на которые Пруссия могла бы претендовать на западе, с другой – правители Северогерманского союза позволили бы ей осуществлять косвенный контроль над малыми государствами севера и запада. Хотя подобные предположения, как оказалось, и были ошибочными, их вовсе нельзя было считать беспочвенными. Меттерних, как мы уже знаем, давал понять о готовности уступить в саксонском вопросе, хотя до января 1814 года это делалось не очень заметно. Вряд ли Харденберг потребовал бы невозможного и вышел бы за рамки принципа компенсации – ведь Меттерних не собирался аннексировать Гессен-Кассель. Что касается будущего союза германских государств, то Харденберг считал его обеспеченным обязательствами новых союзников из князей подчиниться всем правилам, которые станут необходимыми для укрепления независимости Германии. Как бы то ни было, австрийцы добились своей цели. Биндер смог заключить договор с Гессен-Касселем 2 декабря 1813 года, более чем через неделю после того, как были подписаны другие соглашения. С этого момента в течение 50 лет Гессен-Кассель (или выборный Гессен, как предпочитал называть его правитель, хотя в отсутствие рейха этот титул ничего не значил) стал центром политических потрясений, частью из-за ошибок выборщика, частью из-за стратегического положения этого государства и характера его воссоздания.

В Северной Германии Меттерних повсюду отступал перед Пруссией и Россией – иногда добровольно, иногда по причине бесполезности сопротивления. Пруссия назначила губернаторов в двух оккупационных зонах, созданных Штейном: в Берге и в зоне между Рейном и Вислой, усеянной мелкими государственными обломками, оставшимися от Вестфалии. В этой зоне Харденберг назначил губернатором барона фон Финке, который одновременно выполнял функции губернатора на соседней прусской территории. Хотя Финке приходилось считаться с двумя господами – прусским правительством и ЦАС, – он знал, который из двух господ важнее, поэтому управлял обеими территориями как одной. Меттерних не настаивал на гарантиях для карликовых государств севера. Он ничего не смог бы для них сделать, даже если бы хотел этого. Три герцогства Анхальта, естественно, превратились в сателлитов Пруссии. Судьбой Липпе-Детмолда и Шаумбург-Липпе, двух курфюршеств, расположенных в среднем течении Вислы, а также Вальдека в верхнем Руре должны были распорядиться в ходе окончательного урегулирования своих территориальных претензий Пруссия и Ганновер. Как бы Меттерних ни дорожил своими принципами, Австрия имела в этих карликовых государствах столько же стратегических интересов, сколько Харденберг в Южной Германии, где еще сохранялись у власти два ответвления династии Гогенцоллернов. Местное население же пока еще мало заботилось о своих законных правах.

Далее на севере, на побережье Северного и Балтийского морей, где на горизонте маячили британские фрегаты и где соприкасались германский и датский интересы, дипломатии Меттерниха противостояли не какие-то там гипотетические акции губернаторов Штейна, но реальные русские и шведские армии. Ситуация с двумя герцогствами Мекленбурга не особенно отличалась от той, что была в Саксе-Веймаре, разве что она тянулась дольше. Узнав, что августовский конституционный план Штейна решил их судьбу в пользу Пруссии, оба герцогства стали настаивать на гарантиях своего суверенитета, в чем барон им отказывал. Конечно, Меттерних, опираясь на поддержку Александра, смог бы урезонить Штейна, но в районе, который контролировала русская армия, царь не видел оснований для того, чтобы брать на себя какие-либо обязательства. Ему было достаточно здесь просто пресечь деятельность ведомства Штейна и заслужить благодарность своих кузенов-герцогов за возможность пользоваться независимостью. Поэтому герцоги вовсе не подписывали с союзниками договоров, хотя те обращались с ними так, словно эти договоры подписаны. В отношении восстановления владений на побережье Северного моря другого царского кузена, герцога Ольденбургского, Меттерних проявлял крайнюю осторожность. Он мало что мог сделать в условиях, когда русские войска наводнили Северогерманскую равнину. Еще меньше его радовали действия русских в отношении Бремена, большого морского порта, соседствовавшего с Ольденбургом. Сюда вошли войска генерала барона Карла фон Тетенборна, который без консультаций со Штейном объявил город независимым. Меттерних, возможно, и порадовался бы в связи с замешательством Штейна, выразившимся слишком явно в невнятном и запоздалом одобрении акта о провозглашении независимости Бремена, однако австрийскому министру доставило мало удовольствия обнаружить, что влияние Вены на севере устраивало не столько Штейна или Харденберга, сколько Александра.

К этому дискомфорту следовало бы прибавить и тот факт, что Меттерних все еще не добился позитивных перемен в Саксонии и Польше, которые оставались под жестким контролем России. Не обманывался он и насчет тех территорий, где имел влияние. Возможно, своими успехами там он и не был обязан активной поддержке Александра, но они были достигнуты не без разрешения царя. И все же Меттерних сохранил суверенитет наиболее значимых государств, он получил доказательства доброй воли большинства их правителей. Поскольку оккупационные власти не имели контроля над этими территориями, австрийский министр был уверен, что князья будут держать право распоряжаться собственными вооруженными силами в своих руках.

В этих рамках и в соответствии с этими принципами Меттерних стремился вместе с союзниками мобилизовать военный потенциал третьей Германии. Чем сильнее были армии германских государств, чем больше было воинских контингентов курфюршеств, правители которых обращались за советами к Вене, тем слабее становились армии соперников Австрии. Вот почему при разработке статей союзнических соглашений, касающихся военных проблем, Меттерних и Биндер не считали себя адвокатами тех государств Рейнского союза, которые стремились обеспечить свою безопасность приобретением наиболее выгодных условий. Австрийские деятели выступали скорее советниками, пытавшимися убедить князей принести возможно большие жертвы для общего дела или того, что подразумевалось под этим общим делом.

Главный урок, который Меттерних вынес из продолжительных и изнурительных переговоров, состоял в том, что его клиенты не испытывали к нему большой благодарности. Большинство из них не собирались выходить из Рейнского союза с его осязаемым военным бременем только для того, чтобы взвалить на себя обязанности нести военную ношу уже под другим знаменем. Они воспринимали любую просьбу о сотрудничестве как покушение на свой суверенитет. Как до подписания союзнических соглашений, так и долгое время после этого они добивались облегчения требуемых от них финансовых и военных обязательств. Они саботировали формирование народной милиции по образцу прусского ландштурма или добровольческих легионов, которые создавал Штейн на оккупированных территориях. Они сопротивлялись выполнению любых распоряжений по размещению на их территории войск или административного персонала из других государств или ведомства Штейна. Тот самый эгоизм, который столь умилял Меттерниха, когда речь шла о государствах среднего уровня, на который он мог положиться в случае необходимости увода их из коалиции, доставлял также неудобства и разочарования. Он впервые столкнулся здесь с дилеммой, на разрешение которой ушло десятилетие: каким образом убедить эти государства добровольно делать то, что их нельзя было заставить делать из-за опасений, что им придется подчиниться чужой воле.

Теперь у Меттерниха было преимущество, которое вряд ли появилось когда-либо еще. Речь идет о том, что Штейн, Харденберг и Александр добивались присоединения германских государств к коалиции с еще большим рвением, чем австрийский министр. Действуя согласованно, как никогда прежде, что было вызвано главным образом общим профессиональным взглядом на военные проблемы, присущим Шварценбергу и графу Иосифу Радецки – от Австрии, барону Людвигу фон Вольцогену – от России и Гнейзенау – от Пруссии, – три стороны сумели добиться от суверенов серьезных вложений на военные цели в обмен на гарантии независимости и территориальной целостности их государств. Союзнические соглашения, как уже упоминалось, предусматривали участие всех германских государств «в общей для всей Германии военной системе». Исключение составляли Бавария, Вюртемберг и Ганновер, но и они вместе с Пруссией и Австрией включились в эту систему. От всех государств требовались финансовые взносы пропорционально их обычным годовым бюджетам, а также поставки военных контингентов численностью вдвое большей, чем при Наполеоне. Численность линейных войск должна была составлять 2 процента от численности всего населения курфюршеств. Равной численности должны были быть формирования ландвера и еще большей – отряды ландштурма или национальной гвардии. Для удобства командования и использования в боевых действиях воинские контингенты германских государств были сведены в корпуса и приданы уже существовавшим союзным армиям. Бавария, Вюртемберг и Гессен-Кассель выделяли для союзников по отдельному корпусу. Другие государства комбинировали свои войска таким образом, чтобы сформировать пять корпусов, каждый из которых включал воинские контингенты минимум одного государства среднего уровня и нескольких малых.

Эти преобразования свидетельствуют о победе военной целесообразности над политическими трениями. Подчинение малых государств большим в рамках корпусной системы ни в коем случае нельзя считать достижением. После обмена сердитыми обвинениями, провоцировавшегося спорами вокруг оккупационной политики, было бы удивительно, если бы сохранилась географическая компактность и однородность в комплектовании корпусов. Единственно разумным политическим решением стало придание корпусов из Саксонии Северной армии вместо более близкой географически армии Силезии под командованием Блюхера, которая слишком легко могла стать для саксонцев школой прусского подданства. Но даже в этом случае вряд ли стоит утверждать, что пострадала боеспособность войск.

Гораздо труднее было заставить государства Рейнского союза смириться с властью Центрального административного совета, который наделили полномочиями в наборе военнослужащих, снабжении, медицинском и тыловом обеспечении войск. Многие из полномочий, которых Штейн тщетно добивался в Лейпциге, теперь он приобрел в ворохе протоколов и конвенций, подписанных во Франкфурте. Набор солдат был поручен генеральному комиссару по вооружениям. На этот пост Штейн посадил прусского полковника Рюле фон Лилиенштерна, публициста-патриота, который привел в свое учреждение националистических писателей. Среди них были и возвышенные натуры, такие, как поэт Максимилиан фон Шёнкендорф, но встречались также неотесанные представители черни, вроде отца Йахна, которого презирал даже Штейн.

Набор на армейскую службу не представлял особых трудностей. В большинстве случаев требовалось лишь внесение незначительных коррективов в законы о воинской повинности, чтобы привести их в соответствие с нормой соглашений о двух процентах призывников от численности всего населения, направляемых в армии союзников. Достаточно было также упразднить права на откуп от поставок воинских контингентов и освобождения от воинской службы, действовавшие в Рейнском союзе. Этот вклад суверенов в военные усилия коалиции, хотя и обременительный, все же отставал от весьма напряженной трехпроцентной квоты Пруссии, о чем ни Штейн, ни Харденберг не забывали напоминать. Комплектование ландвера оказалось более утомительным занятием. Эту организацию, активный резерв для обывателей от 18 до 40 лет, годных к воинской службе, суверены, привыкшие к кабинетным войнам, недолюбливали, тем более что Штейн навязывал им копирование новой прусской системы военной подготовки, являющейся изобретением великих реформаторов. Но более всего государства, расположенные между двум центральными державами, – промежуточные государства – ненавидели условия соглашений, навязывавшие им комплектование ландштурма, что опять же исходя из прусской практики обязывало всех мужчин, не связанных с военной службой, участвовать в оборонительных мероприятиях и нести гарнизонную службу внутри страны. Милитаризация населения подобным способом была сама по себе нежелательной, но хуже всего было то, что Лилиенштерн формировал ландштурм на общегерманской основе, совершенно игнорируя власти конкретного государства. Он образовывал военные округа, не считаясь с государственными границами, лично назначал командующих округами и поощрял участие населения в выборах местных военных комитетов. Другое подразделение ведомства – генеральный комиссариат – осуществляло примерно аналогичную программу, направляя своих представителей в разные государства для сбора продовольствия, организации поставок пороха с пороховых заводов, учреждения военных госпиталей и разработки общегерманской униформы для полиции.

Поводов для конфликтов было предостаточно, и многие из них в последующие месяцы реализовывались. Германские государства вовсе не были бессильны, ибо Лейпцигская конвенция гарантировала защиту их учреждений. Они жаловались на чрезмерность военных и финансовых квот, на поведение «иностранных» войск на своей территории и действия союзной военной полиции. В одном случае Бавария наотрез отказалась от медицинского обеспечения небаварских войск. Жаловались даже аннексированные князья на то, что в районах, где осуществлялось прямое правление Центрального административного совета и где можно было бы восстановить их права, ничего не предпринималось. Штейн игнорировал их жалобы и язвительно укорял их за то, что они ставят интересы восстановления своих владений выше обязанностей собирать налоги, осуществлять набор солдат и участвовать в войне союзников с оружием в руках.

Причиной большинства конфликтов был ландштурм, чреватый зловещими революционными последствиями. Такой вывод напрашивался тем более, что фанатичное рвение в организации ландштурма Штейна и Лилиенштерна нельзя было объяснить лишь стремлением повысить боеспособность союзников. Когда в феврале 1814 года Штейн пригрозил наконец убрать правительства, которые не выполняют свои квоты, это выглядело так, словно он предпринимает последнюю отчаянную попытку свергнуть «ничтожных деспотов» и реорганизовать третью Германию по своему вкусу. В конце концов он был вынужден отступить. Прежние успехи Меттерниха лишили его многих эффективных средств достижения цели, но задолго до Уинстона Черчилля он усвоил урок: нельзя осуществлять великие дела, занимая второстепенный пост. В неразберихе, порождаемой войной и быстрым течением событий, Штейн мог действовать самостоятельно и приобрести полномочия гораздо более обширные, чем предназначались ему ранее. Однако приближалось время, когда барон должен был предстать с докладом перед министерским комитетом, которому он был во всем подотчетен. Штейн мог влиять на Баварию, Вюртемберг и Ганновер через обычные дипломатические каналы; когда же ему не удалось убедить их присоединиться к системе ландштурма, то уступки другим германским князьям уже не казались ему невозможными. В конце концов он согласился снять командующих военными округами в Бадене, Гессен-Дармштадте и Нассау, а также позволить занять эти посты самим суверенам. Таким образом, его мечты о монолитном национальном гиганте улетучились.

С чисто военной точки зрения провал формирования национального ландштурма оказал незначительное воздействие на исход войны. Мало оснований верить в то, что массовая армия, задуманная Штейном, показала бы себя в войне лучше, чем полупрофессиональные воинские формирования, которые вынесли на своих плечах основное бремя войны. На севере, где поощрялось формирование добровольческих отрядов и раздувался патриотизм, набор рекрутов среди населения не выглядел впечатляющим и основную роль в боевых действиях играли регулярные войска. Бывшие подопечные Наполеона воевали достойно, хотя, возможно, и без особого героизма. К концу войны армии и ландвер германских государств достигли 165 тысяч человек, а ландштурм в том виде, в каком он сформировался, имел численность вдвое большую. Кронпринц Вюртемберга проявил себя наиболее способным из командующих союзными войсками. В любом случае войска, созданные союзниками во Франкфурте, более чем уравнялись в силе с армией новобранцев, сформированной примерно в то же время решением французского сената.

Однако интерес Меттерниха к немецким воинским контингентам был вызван не столько их боевыми качествами, сколько их ролью в европейском торге, начавшемся с Франкфурта. Биндер и Шварценберг выполняли свои обязанности на должном уровне. Насколько же достойным был этот уровень, станет ясным, когда мы обратимся к делам, находившимся под личным контролем Меттерниха, вернее, князя Меттерниха, потому что через несколько недель он стал привыкать к своему новому титулу, так же как и мы.

Глава 9

Германия и Европа

Немалое преимущество политики Меттерниха в отношении Германии состояло в ее способности служить как военным целям, так и мирным переговорам. Биндер вел переговоры исходя из потребностей войны, хотя сам он не мог знать определенно, как сложатся обстоятельства в дальнейшем. Между тем Меттерних сосредоточился на подготовке миссии Сент-Эгнана. По существу, его предложение сводилось к проведению мирной конференции, которая могла бы начаться при условии, что Наполеон взял бы на себя обязательство вести переговоры на основе определения границ Франции по линии Рейн – Альпы – Пиренеи. Против переговоров был настроен Харденберг, но он не мог идти наперекор желаниям короля. Чтобы не возбуждать опасений Александра, Меттерних продолжал преподносить свое предложение как пропагандистское средство, утверждая, что Наполеон никогда не согласится на переговоры. Он утверждал это с легкой душой, поскольку сам сомневался в том, что «Наполеон действительно воспользуется предложением».

Трудней было добиться согласия Лондона, поскольку граница по Рейну оставляла под контролем Франции устье реки Шельдт, порт Антверпен и большую часть побережья в проливе Ла-Манш. Здесь Меттерних прибег к уловке столь же блестящей, сколь и сомнительной. Держа в неведении относительно своих планов двух наиболее педантичных британских дипломатов, Чарльза Стюарта и лорда Кэскарта, аккредитованных при прусском и русском дворах соответственно, он убедил молодого лорда Абердина, одного из своих горячих почитателей, что предложение о переговорах с французами не выходило за рамки прежних инструкций Каслри, данных своим послам. Абердин даже не обратил внимания на упоминание австрийским дипломатом права Франции на морское судоходство – явный вызов британскому постулату о том, что морские проблемы не должны обсуждаться. По расчетам Меттерниха, к тому времени, когда Каслри узнал бы обо всем, что случилось, Наполеон уже дал бы ответ на предложение о переговорах. Если бы ответ был отрицательным, предложение осталось бы пропагандистским средством, как оно и афишировалось перед царем. Если бы Наполеон согласился на предложение, Каслри вряд ли осмелился бы бойкотировать мирную конференцию независимо от того, хотя был бы разъярен, попавшись на удочку. В любом случае ответственность за это легла бы на Абердина.

Однако предложение не могло претендовать на официальную поддержку британской стороны. Поэтому Меттерних не пошел на прямой контакт с Бонапартом, давая ему понять, что эта инициатива – плод согласия всех союзников, которого на самом деле не было. По замыслу австрийского дипломата Сент-Эгнан должен был передать императору Франции устную информацию, резюме переговоров на неофициальной встрече, к которой как бы случайно присоединился Абердин. Такая встреча состоялась вечером 9 ноября. На встрече присутствовал также Нессельроде, делая вид, что он представляет также Харденберга. Абердин явился на нее, как и было задумано. Сент-Эгнан составил краткий конспект совещания, который каждая из сторон по ознакомлении одобрила. На следующий день француз отбыл в Париж.

Конспект Сент-Эгнана содержал, помимо указания на естественные границы Франции и морские права, «которых Франция была вправе добиваться», также ссылку на Германию. Германия должна быть, безусловно, независимой, но «Франции не по этой причине нужно отказаться от влияния, которое каждое великое государство неизбежно оказывает на малое…». Запись принадлежала Сент-Эгнану, но санкционирована она была Меттернихом. Она выражала позицию, которую он занимал в Дрездене и Праге, подтверждая идею, незаметно внедренную им в договор в Теплице и союзнические договоры с германскими государствами. Идея состояла в напоминании Наполеону, что, хотя Франция утратила господство в Германии, она все еще могла принимать участие в создании системы международных гарантий для нейтральной Германии. Короче говоря, это было приглашение Франции поддержать Австрию в саксонско-польском вопросе, если «полюбовные соглашения», предусмотренные пактом в Теплице, не сработают. Находясь среди участников встречи, Меттерних мог позволить себе включить в конспект лишь эту туманную ссылку. Но в Париже имелся дипломат, который мог прекрасно разобраться, что она подразумевает. Это был Коленкур, познакомившийся с предложением Меттерниха еще в Праге, выступавший вместе с Талейраном за благоразумный мир и знавший, как сообщил Меттерних Сент-Эгнану, о меморандуме, похожем на продиктованный Меттернихом документ, который покончил бы с войной в 24 часа.

Итак, Меттерних теперь обратился к Коленкуру, лидеру партии мира во Франции. Чтобы придать миротворчеству широкий резонанс, он намеревался тотчас опубликовать манифест, подготовку которого санкционировал в Майнингене. Однако, когда проект манифеста был представлен на встрече 8 ноября, и Абердин и Нессельроде выступили против задуманного шага. Дело в том, что проект манифеста не только имел целью ослабить ультимативный характер документа и привлечь внимание Европы к миссии Сент-Эгнана, но также содержал заверение, что условия для начала переговоров не будут изменены, даже если возникнет необходимость вторжения Франции на территорию Германии. Цель этого великодушного дополнения состояла, конечно, в том, чтобы связать союзников в действиях, но отнюдь не в том, чтобы произвести впечатление на Бонапарта.

Уверяя, что не хотел появления этого документа, но «мое терпение лопнуло», Меттерних тем не менее соглашался не публиковать его и дожидаться исхода миссии Сент-Эгнана. На этот раз вместо огласки манифеста он связался с Коленкуром в частном порядке, проинформировав последнего в личной ноте о существе миссии и подтвердив достоверность бумаг Сент-Эгнана. Таким способом он заверил своего доброжелателя, что Австрия, хотя и связанная теснейшим образом с выдвинутыми союзниками ультимативными условиями, все же желает и может убедить союзников участвовать в мирной конференции, если Франция проявит готовность вступить в переговоры. Дальше этого Меттерних идти не мог без риска расколоть коалицию. Он не мог рисковать без получения заблаговременно гарантий того, что Бонапарт, подвергнутый санкциям, все же будет стремиться покончить с войной на основе предложений, выдвинутых во Франкфурте. Вся эта сложная комбинация напоминала его прежние попытки посредничества, когда ему приходилось притворяться согласным с обеими сторонами в надежде разрешить их противоречия в ходе переговоров. Отличие нынешней попытки посредничества от прежних состояло в том, что тем летом требовалось деликатное обращение с Наполеоном, теперь же это были Россия и Великобритания.

Контакты Меттерниха с Коленкуром, напоминавшие его отношения с Талейраном и Фуше, не вызывают удивления, но они убедительно показывают, сколь мало в то время государство нуждалось в контроле деятеля, ответственного за связи с зарубежными странами. Это относилось ко всем дипломатам, а не только к представителям старой имперской аристократии на австрийской службе. Знающие, опытные деятели – дипломаты, администраторы, военные, адвокаты – служили своим правительствам в начале XIX века так же добросовестно, как служат сегодня способные люди корпорациям различного делового профиля. Их преданность делу проистекала от гордости профессией и некоторого чувства признательности за возможность самовыражения и применения своих сил. Это была элементарная лояльность своему учреждению, но отнюдь не всепоглощающее чувство долга или патриотическое рвение. Генц, например, никогда не рассчитывал на вознаграждение от правительств, которым оказывал услуги. Барон Андреас фон Мериан, бывший одно время австрийским посланником в Карлсруэ, с достоинством ушел в отставку в 1812 году и перешел на службу России, когда пришел к выводу, что политика Меттерниха не устраивает его из-за своей пассивности.

Служба в высших правительственных сферах особенно удовлетворяла тех людей, чьи таланты и амбиции, будь то в финансовой или политической сферах, превосходили возможности службы в мелких сеньоратах или графствах. После огромных потрясений, испытанных аристократией Франции и Священной Римской империи, ей был крайне необходим путь наверх. Отец Меттерниха, католик из Вестфалии, поступил на службу Габсбургам, Штейн служил Пруссии, а затем России, когда стал неугоден. Уже упоминавшиеся Нессельроде, Шварценберг, Колоредо и Штадион, а также вновь упоминаемый Штолберг-Вернигероде и Виндишгрёц принадлежали к числу аннексированных графов и князей. В состав Дворцового совета австрийского правительства входили французский эмигрант граф Андреас фон Мерси, Франц Радемахер из Кобленца, барон Каспар Шпигель из Вестфалии и барон Крес фон Кресенштайн из знатного дворянского рода в Нюрнберге. Французский эмигрант герцог Ришелье и позже премьер во время Наполеоновских войн занимал пост губернатора Одессы. Немцами на русской дипломатической службе были Алопеус и Анштет. Можно было бы добавить к ним Поццо ди Борго, Чарторыйского, Лагарпа и Капо д'Истрию, если бы не особый характер их отношений с царем. В них играла основную роль не профессиональная компетентность, но идеология и экзальтация.

Эти и многие другие эмигранты охотно принимались на службу, частью из-за сочувствия правителей дворянству, лишенному имущества, но главным образом по причине того, что их способности представляли собой редкий товар. Дефицит в квалифицированном персонале ощущался на всем континенте, особенно в Центральной и Восточной Европе, где отсутствовал устойчивый средний класс. Потребность в таких кадрах возникла сначала как результат активного государственного строительства в XVII–XVIII веках, но именно Наполеон показал пример, заставивший других правителей ценить талант и привлекать его на службу, где только возможно. Особенно ценилось университетское образование. Многие князья Рейнского союза благоволили университетам, считая их учебной базой для растущей бюрократии. Университетское образование имел Меттерних. Штейн, Штадион и Харденберг были выпускниками Геттингенского университета, где учились многие представители административной власти. Меттерних, Нессельроде, Харденберг, Коленкур принадлежали, можно сказать, к Республике одаренных, которая существовала бок о бок с Республикой ученых, ставшей сюжетом литературных произведений того времени.

Короче говоря, государства того времени, все еще возникавшие в условиях господства традиций и маловразумительных ограничений феодализма, отнюдь не были более замкнутыми и редкими учреждениями, чем корпорации разного профиля, начавшие появляться поколением позже в условиях либерального экономического строя. Громадным исключением была революционно-наполеоновская Франция, почти монолитное предприятие. Трудно сказать, что больше пугало в ней политиков других стран: горизонтальная монополия, которую Наполеон распространил на Европу, или вертикальная монополия, которую он создал у себя в стране. Меттерних принадлежал к немногим деятелям, которые распознали двойственную природу этой проблемы. Теперь, когда горизонтальная монополия была сокрушена, он полагал, что Австрия могла бы ужиться с вертикальной монополией.

Меттерних готов был также мириться в значительной степени с распространением бонапартизма в Европе, в государствах Рейнского союза, в Неаполе, пока это течение было частью политической структуры и не подчиняло естественные интересы государства требованиям идеологии. Он считал, и, в общем, правильно, что первые служат более сильным импульсом развитию искусства управления государством, чем вторые. А европейское равновесие возможно именно на основе естественных интересов государств. Наоборот, равновесие невозможно, если какие-то правительства противопоставляют интересам государств борьбу за справедливость или ищут союзы на основе схожести социальной философии. И жесткий контроль внутренней жизни страны, на котором Меттерних настаивал, и либерализм в отношении внутреннего устройства других стран (за редким исключением) проистекали из его фундаментальной политической установки: примат внешней политики. Баланс сил, по его разумению, был в первую очередь не доктриной, но условием. Условие же сохраняется тогда, когда различные государства, преследуя свои эгоистические интересы, достигают снижения взаимных претензий друг к другу до определенного уровня. Меттерних полагал, что Австрия в противоборстве с Францией достигла этого уровня. Полагал ли также Наполеон, что это было справедливо и для Франции, считал ли он, что на его внутреннюю политику не должно влиять крушение его континентальной империи, – на эти вопросы могли быть получены ответы лишь тогда, когда французский император и его министры ознакомятся с конспектом Сент-Эгнана.

10 ноября Сент-Эгнан отбыл из Франкфурта. 14-го он прибыл в Париж, а через два дня министр иностранных дел Бернар Маре, герцог Бассано, составил ответное послание. 24 ноября французский курьер показался перед сторожевыми постами союзников у Франкфурта под белым флагом и передал послание. Почти все ожидали от Наполеона согласия с условиями начала переговоров, хотя бы для того, чтобы выиграть время для военных приготовлений. Среди других эту точку зрения разделял Кэскарт. Каково же было удивление, когда Бонапарт, не упоминая условий переговоров, выработанных во Франкфурте, предложил встречу в Мангейме без всяких предварительных обязательств, кроме ссылки на готовность Великобритании идти на уступки. Меттерних быстро подготовил ответ. На следующий день в официальной депеше он торжественно заявил от имени всех союзников, что не может быть никаких переговоров и встреч, пока Франция не примет условий Франкфурта. За этим последовало обращение к французскому народу, которое месяцем раньше он отложил. Опубликованное 1 декабря, оно провозглашало великодушные условия мира, которые были только что предложены, подчеркивало неуступчивость Наполеона и возлагало на него ответственность за продолжение войны. Однако Меттерних изъял из прежнего проекта обращения один лелеемый им пункт о сохранении условий неизменными, независимо от вторжения Наполеона на германскую территорию. Новый вариант обращения, созданный в угоду Александру, просто провозглашал желание союзников видеть Францию «великой, сильной и процветающей» и снисходил до признания возможности «увеличения Французской империей территории, которую Франция некогда имела при королях». Обещание было туманным, но оно связывало союзников публичным обязательством предлагать мягкие условия мира, которые должен был подписать сам Наполеон.

Снова встает вопрос: был ли Меттерних искренним или, как он утверждал позднее, оказывал психологическое влияние с целью расколоть французов и укрепить решимость Фридриха Вильгельма и Франца? Последний взгляд, отвечающий убеждениям тех, кто считал Меттерниха беспощадной Немезидой Наполеона, едва ли совместим с его политикой. Однако и первый взгляд, распространившийся почти по всей Германии среди почитателей и хулителей Меттерниха (первые усматривали цель его политики в достижении европейского равновесия, вторые приписывали ему робость, отсутствие патриотизма или наивное восприятие мотивов Наполеона), тоже нельзя признать удовлетворительным. Даже если окольный способ связи с Наполеоном через устное послание Сент-Эгнана и личное письмо Коленкуру объяснить так, как это сделали мы, то есть как стремление Меттерниха выжать максимум возможного из союзников, его безапелляционное и педантичное требование принятия условий Франкфурта, после того как Наполеон наполовину пошел ему навстречу, не согласуется с линией поведения Меттерниха, какой она раскрылась на страницах этой книги. Сорель вполне прав, доказывая, что Наполеон, получив устное и неофициальное предложение, естественно, решил проверить добрые намерения союзников тем, что выдвинул ни к чему не обязывающее контрпредложение. На самом деле союзный манифест, публично возложивший ответственность на Бонапарта за грядущее кровопролитие, подтвердил его подозрения.

Ни одна из гипотез не раскрывает в полной мере сложность расчетов Меттерниха. Во-первых, два упомянутых взгляда не исключают друг друга, поскольку маневр союзников безусловно имел целью достижение пропагандистского эффекта, независимо от вопроса о мирной конференции. Во-вторых, и ответ союзников 25 ноября, и манифест от 1 декабря, при всей кажущейся их непримиримости, представляют собой дальнейшие шаги к переговорам. Ответ от 25 ноября выразил в официальной форме признание союзниками естественных границ Франции, манифест публично подтвердил обязательство царя добиваться благоразумного мира. Каким еще способом можно было достичь подобного результата? Александр, как часто случалось и в прошлом, был таким же объектом окольных маневров Меттерниха, как и Наполеон. Наконец, суть дела состояла в том, что на мирное урегулирование влияли бы и многие другие события, пока шли переговоры.

В течение двухнедельного промежутка времени между отъездом Сент-Эгнана и получением ответа Маре позиция Меттерниха усовершенствовалась тройным образом. Первого успеха он добился в отношении плана ведения боевых действий. Преодолев яростное сопротивление прусских генералов, которые единодушно, за исключением Кнезебека, требовали фронтального наступления через средний Рейн и броска на Париж, австрийцы добивались принятия более осторожного стратегического плана Шварценберга, основанного на предложениях генерала Радецки. На военном совете 19 ноября было решено обойти сильные укрепленные линии обороны французов между Майнцем и Парижем и послать главные силы обходным маршем через Швейцарию, через Бургундские ворота на плато Лангре. План, хотя и выглядел консервативным, был достаточно здравым и обоснованным, чтобы получить одобрение Фридриха Вильгельма и ворчливое согласие Александра, который был готов во всем уступать Меттерниху, пока продолжалась война. Для Австрии выбранное направление главного удара давало дополнительные выгоды в смысле разрыва коммуникаций между Францией и Италией, а также возможности встречи с британскими войсками, совершающими марш через Пиренеи. Для Меттерниха, однако, это было средством эффективного контроля за ходом военных действий и применения на практике его тезиса: «вести переговоры, но двигаться вперед». Если бы Наполеон сумел дать отпор союзникам на Рейне, сохранялась возможность снова подвергнуть его военным испытаниям, когда главные силы вышли бы на плато Лангре.

Другой успех Меттерниха связан с заключением временного соглашения по Германии. Военный план Радецки был принят 19 ноября. Биндер подписал 20-го первый из союзнических договоров во Франкфурте, а через два дня и все остальные. 24 ноября был одобрен план комплектования корпусов из германских контингентов. То, что именно в этот день в штаб союзников пришло ответное послание Маре, конечно, чистое совпадение. Тем не менее, если бы в это время переговоры по германскому вопросу зашли в тупик или пошли в русле, выгодном для Штейна, австрийский министр непременно дал бы французам ответ в более примирительном тоне и, возможно, даже зашел бы так далеко, что заявил союзникам о своей решимости ехать в Мангейм, каковы бы ни были их планы. Успехи в Германии удержали его от такого драматического шага. Надеясь на мир, Меттерних еще не был готов порвать с коалицией. Поэтому он избежал двух моментов, чреватых разрывом: полного одобрения контрпредложения Маре и демарша по саксонско-польскому вопросу.

Третьим фактором, оказавшим влияние на поведение Меттерниха, были отношения Австрии с Великобританией. Как мы знаем, он считал Англию противовесом России – полезным противовесом, если Франция останется сильной, и совершенно необходимым противовесом, если она ослабеет. Теоретически Австрия и Британия были естественными союзниками. Заинтересованность Лондона в европейском равновесии была очевидной на протяжении всего последнего столетия. Между двумя странами не было территориальных конфликтов. Меттерних не имел ничего против независимости Испании и Голландии при условии, что это не помешает миру с Францией. В Италии интересы двух стран совпадали. Британскому военно-морскому могуществу в Средиземноморье и австрийскому укрепленному рубежу в Альпах оккупация Италии Францией угрожала в одинаковой степени. Более того, обе державы делили неутешительные воспоминания о прошлом: походы Суворова 1799 года и попытка русских захватить Мальту. Они стремились не допустить русских в Италию, когда оттуда уйдут французы. Поэтому Каслри проявлял полную готовность содействовать преобладанию Австрии на севере Италии, возможно, даже в большей степени, чем она того желала. (Согласно конвенции, подписанной сторонами в Праге 27 июля 1813 года.) На юге Апеннин обе державы поддерживали независимость Неаполитанского королевства. Хотя Каслри предпочитал восстановить там династию Бурбонов, а его главный агент в Неаполе, лорд Уильям Бентинк, замышлял ввести там конституцию британского образца начиная с августа, Абердин получал указания не препятствовать решению судьбы Неаполя по плану Меттерниха, который предусматривал союз с правящим королем, зятем Наполеона Мюратом. В Германии интересы Великобритании и Австрии тоже были совместимы. Хотя осенью 1813 года Каслри разделял мнение Мюнстера о том, что рейх должен быть восстановлен, у него не было серьезных оснований настаивать на этом, тем более что целью Мюнстера, как и Меттерниха, было в первую очередь создание Центральноевропейской оборонительной системы. Общность интересов позволила сторонам после вступления Австрии в войну заключить соглашение о союзе и субсидиях, подписанное 3 октября.

Однако англо-австрийские отношения были далеки от сердечности. Дело заключалось главным образом в недостатке доверия и взаимопонимания, восходящем в конечном счете к различию взглядов между островной и центральноевропейской державами. По существу, их интересы были почти идентичны, но они не совпадали по значению. Австрия все еще боролась за выживание, все еще стремилась обеспечить себе элементарные условия существования. Великобритания, со своей стороны, уже обеспечила себе выживание военно-морской мощью. Уже тогда, конкурируя с Соединенными Штатами Америки, она закладывала основы более отдаленного безопасного будущего, пробиваясь в грядущий век своего мирового лидерства.

По этой причине Каслри не разделял беспокойства Меттерниха относительно потенциально опасного развития событий. Если Александр представляет собой угрозу Европе, сравнимую с той, что Франция представляла на практике целое столетие, то пусть Меттерних представит доказательства. Что изменится от того, что Россия приобретет Польшу, если Австрия получит компенсацию за это? Поглощенный единственной целью сокрушить Бонапарта, Каслри был склонен толковать уклончивую тактику Австрии как помесь трусости и династической солидарности с Бонапартом. И пока понимание Каслри ситуации не шло дальше этого, его нельзя было считать союзником, появление которого на политической арене компенсировало бы для Меттерниха исчезновение Наполеона. Прежде чем жесткий подход Франции стал бы мыслимым, не говоря уже о его желательности, Меттерниху нужно было найти средства привлечения Каслри на свою сторону, даже если он не смог бы объяснить британцу необходимость этого.

Средства появились во временной промежуток ожидания результатов миссии Сент-Эгнана. Они пришли в форме размолвки между Великобританией и Россией, которых до этого объединяло стремление сокрушить Францию. Яблоком раздора стала идея создания большого альянса, к осуществлению которой Каслри стал склоняться все больше и больше как к средству упрочения непрочной коалиции и основе послевоенной системы коллективной безопасности, «прочному оборонительному альянсу для сохранения мира». Ради достижения целей войны он считал необходимым осуществление условий соглашения в Райхенбахе, уступку Норвегии Швеции, добавляя к этому, что Голландия должна иметь «адекватный барьер» против Франции. Однако он не касался вопросов, находящихся за пределами Европы: морского права, колониальных захватов Британии и войны против Америки. С определенной толстокожестью, образовавшейся вследствие пребывания на острове, который отгорожен проливом от важнейших событий международной жизни, Каслри считал свою страну вправе иметь решающий голос в европейских делах, одновременно отказывая другим высказывать свое суждение по проблемам, не относящимся к Европе. В его представлении на континенте должно было утвердиться равновесие сил, на море – британская гегемония. Это была формула Пита 1805 года, которого Каслри считал своим учителем.

Хотя проект соглашения об оборонительном альянсе был отправлен из Лондона 18 сентября 1813 года, он не был доставлен Кэскарту до 20 октября и из-за суматохи, последовавшей за Лейпцигской битвой, не был представлен царю до 26 октября. Александр отреагировал на проект уклончиво. 5 ноября Каслри сообщил о проекте Абердину, но лишь 11 ноября, через день после отъезда Сент-Эгнана, документ обсудили всерьез. После этого вряд ли можно было обсуждать что-либо еще.

Все это время отношение Александра к проекту колебалось между дерзостью и уклончивостью. Разумеется, статьи проекта Каслри имели в конечном счете благие цели, они подразумевали сохранение сильной Франции, за исключением статьи об адекватном барьере для Голландии. Но царь уже утратил всякий интерес к определению целей войны. Теперь, когда союзные армии достигли Рейна, он дал Кэскарту совершенно ясно понять, что «такой договор должен формулироваться исходя из существующих обстоятельств, а не тех, что сложились два месяца назад…». Александр теперь чувствовал себя достаточно сильным, чтобы сыграть в игру, которую вел сам Каслри: настаивать на праве России, как мировой державы, иметь свой голос в вопросах морского права и колониальном вопросе, не раскрывая свою собственную программу мирного устройства Европы. Эта позиция не была просто позой, принятой с целью указать на односторонность британских предложений. Помня изречение Чарторыйского десятилетней давности о том, что Англия является единственным постоянным врагом России, царь предвосхищал будущую компенсацию ослабленной Франции потерянными колониями и помощь другим морским державам – Испании, Португалии, Голландии, Соединенным Штатам – утвердиться на море в качестве соперников Британии.

Пока Франция под властью Наполеона еще сохраняла силу, Александр был не готов принять ее в свои объятия, не хотел и Меттерних уступать ее Англии. Вместе с тем англо-русская ссора, перешедшая впоследствии в крупное столкновение, дала австрийскому министру больше возможностей для торга с Каслри. Он не стал гневить Россию выражением громогласной поддержки проекту альянса. Даже если послевоенная система гарантий была его собственной желанной целью, не было необходимости разглашать это немедленно. Вместо этого Меттерних присоединился к Александру в отыскивании разного рода недостатков в британском проекте. Таким способом он смог завоевать доверие царя в критический момент переговоров по Германии и в то же время сохранить кое-что про запас, чтобы выторговать британскую поддержку в германском и польском вопросах. Эта новая перспектива заключения союза с Англией вместе с принятием военного плана Шварценберга и благоприятными событиями в Германии не сделали для Меттерниха мир с Францией менее желательным. Но баланс рисков сместился, и по этой причине Меттерних решил опереться на условия переговоров, выработанные во Франкфурте, что в конце концов означало смену средств, но не цели. Наконец, именно из-за Англии Меттерних не посмел настаивать на более умеренной программе, столь деликатно сформулированной в Теплице на основе обязывающего принципа.

Между тем во Франции крепло влияние сторонников мира. 20 ноября, еще до прибытия во Франкфурт послания Маре, Коленкур стал министром иностранных дел. Именно он, друг Меттерниха, получил ответ союзников с отказом от конференции в Мангайме. Именно он, добивавшийся долгое время мирных переговоров, получил теперь их условия и 2 декабря отправил в связи с этим официальную французскую ноту. Меттерних был в восторге. «Надеюсь, ответ Коленкура вас удовлетворит, – писал он барону Худелисту, своему заместителю в Вене. – Я же вполне удовлетворен, поскольку мы можем считать ответ непосредственным результатом наших тщательно рассчитанных политических и военных усилий». То, что Коленкур и Меттерних не смогли сделать в Праге, теперь казалось в пределах досягаемого.

И все же этому не суждено было свершиться. Когда 5 декабря нота Коленкура была получена во Франкфурте, вышел также союзный манифест, провозгласивший цели войны. Более важно то, что об опрометчивых уступках Абердина стало известно в Лондоне, и ярость Каслри, подогретая дерзкими комментариями Наполеона относительно британских уступок, не знала границ. В штабе союзников Кэскарт и Стюарт наконец узнали о содержании записей Сент-Эгнана и тоже были взбешены поведением Абердина. Не Франция, но Англия выглядела сейчас главным оппонентом условий переговоров, выработанных во Франкфурте, и Александра только радовала возможность поддержать Каслри. Для Меттерниха, однако, сложилась весьма деликатная ситуация. Даже если бы он пожелал рискнуть, то не мог бы допустить, чтобы Англия следовала своим курсом, пока сам он выступает в поддержку Франции, поскольку принятие Коленкуром условий переговоров было обусловлено участием в них Англии. Скорее всего, единственной целью Наполеона, разрешившего Коленкуру такой ход, было стремление расколоть коалицию. В отчаянии Меттерних обратился за поддержкой к Александру, соглашаясь принять требования России о субсидиях и участии в распределении колониальных захватов, если царь присоединится к австрийскому обращению с призывом к Лондону направить на переговоры эмиссара с необходимыми полномочиями. Царь и Меттерних поручили передать обращение к англичанам Поццо ди Борго, который отбыл в Лондон 6 декабря.

Между тем надо было отвечать и министру иностранных дел Франции. В сложившихся обстоятельствах Меттерних мог только констатировать правду, то есть заявить о том, что он с удовлетворением воспринял получение французской ноты и передал ее на рассмотрение союзников и что официальные переговоры вместе с тем не могут начаться, пока не прибыл британский полномочный представитель. Война же до этого времени должна продолжаться. Прохладный тон ответа едва ли мог способствовать доверию французов к намерениям союзников. Но чрезмерные обещания могли бы рассорить Англию и Россию без должного влияния на Наполеона, в добрые намерения которого Меттерних верил с трудом. В этих условиях он стремился поддерживать интерес к переговорам. Он продолжал подготовку к мирной конференции и, что бы ни замышлял Лондон, придерживался мнения, что британский эмиссар прибудет на конференцию отнюдь не для того, чтобы заделывать бреши в коалиции. Получилось так, что полномочным представителем прибыл сам Каслри. Он был назначен на этот пост 20 декабря. В тот же самый день Шварценберг вступил на территорию Швейцарии у Базеля и начал новую фазу войны.

Вторжение в Швейцарию имело более далеко идущие последствия, чем претворение в жизнь стратегии, выработанной союзниками в войне против Франции. Оно выплеснуло наружу изначальный антагонизм между Меттернихом и Александром. Поразительно, что этот антагонизм можно было скрывать, что видимость доброжелательства могла поддерживаться, несмотря на все острые стычки по германскому вопросу, – и все это лишь для того, чтобы вражда прорвалась среди горных вершин Швейцарии, особенно в тот момент, когда оба соперника совершенно изменили свои прежние установки. Именно Меттерних приказал Шварценбергу начать вторжение, выбрав момент, когда царя не было в штабе, и именно Александр попытался остановить наступление с целью сохранить нейтралитет Швейцарии.

Это был политический вопрос величайшего значения. Поскольку Александр еще не смел говорить от имени либеральной Польши и был принужден из-за маневров Меттерниха порвать со Штейном в Германии, в Швейцарии он мог впервые заявить о себе как покровителе национального либерализма, который когда-то привел к победе Наполеона. Но для этого царь должен был защитить существовавший либеральный режим в Швейцарии. По этой причине царь при всем своем стремлении усилить мощь наступавших союзных армий предпочитал игнорировать участие швейцарских отрядов в вооруженных силах Наполеона и признавать нейтралитет швейцарского режима. По этой же причине Александр держал в своем окружении Фредерика Сезара де Лагарпа, надеясь, что швейцарский ветеранреформатор послужит связующим звеном между Россией и ассамблеей Цюриха, публицистом, афиширующим великодушие царя.

Для Меттерниха прорусское правительство в Швейцарии было едва ли меньшей неприятностью, чем контролируемая Россией Польша. Что хуже – то, что, в отличие от ситуации с германскими государствами, у него не было средств превзойти Александра в посулах швейцарскому режиму. Что еще, сверх признания нейтралитета, можно было предложить стране, чьи войска сражались на стороне противника? Любая форма давления давала обратный эффект. Между тем немецкая пресса не слишком считалась с швейцарским нейтралитетом. На страницах «Рейнишер меркур» Иосиф Геррес предлагал включить швейцарцев в германский фольксштурм. В штабе союзников представитель германской ветви Оранской династии Ханс фон Гагерн призывал швейцарцев включиться в войну по примеру Голландии. В планах по Германии, разрабатывавшихся в канцеляриях, даже самых консервативных, участие швейцарцев в коллективной системе обороны считалось само собой разумеющимся. В самой Австрии эрцгерцог Йохан разработал план создания единого государства в составе Швейцарии, Форарлберга и Тироля. Все, кто требовал восстановления власти Австрии на верхнем Рейне, предлагали включить Швейцарию в сферу австрийского влияния.

Оставалось одно – свергнуть существующий швейцарский режим и привести к власти в стране правительство, желающее австрийского покровительства если не по соображениям безопасности, то на основе социально-философских принципов. Это должен был быть консервативный режим, который скорее отверг бы Лагарпа, чем приветствовал его. Средством достижения своей цели Меттерних выбрал подрывную деятельность, подкрепленную вторжением союзной армии. Обосновывая достоинства обходного маневра главных сил союзников через Швейцарию, Меттерних заверял Александра, что эту операцию можно было провести без нарушения швейцарского нейтралитета. В каком-то смысле это было справедливо, потому что новое консервативное правительство можно было убедить дать свободный проход союзным армиям через территорию страны или даже приветствовать их как освободителей. Для смены правительства требовался весь арсенал хитроумия Меттерниха, и ничто так сильно не подкрепляло его репутацию непревзойденного мастера этого дела, как интриги в швейцарских кантонах. Когда о них узнал Александр, он разъярился еще больше. Он не только прекратил участие России в военных приготовлениях, но передал своим сторонникам в Цюрихе личные гарантии суверенитета Швейцарии. Именно в этих условиях Меттерних решился на радикальный шаг и за спиной царя отдал приказ Шварценбергу пересечь швейцарскую границу и захватить мост через Рейн у Базеля.

Александр был ошеломлен. «Как один из союзных монархов я ничего не могу вам сказать, – ответил царь беспомощно Меттерниху, когда тот сообщил ему неприятную новость, – но как человек я заявляю, что вы огорчили меня так, что никогда не сможете загладить свою вину». К еще большей досаде царя, австрийский маг смог, игнорируя швейцарские войска на французской службе и организуя в разных местах группы манифестантов, приветствующих союзников как освободителей, лишить Александра предлога оказать помощь швейцарцам в качестве гаранта их нейтралитета. Результатом этих действий стало падение в Швейцарии централистского либерального строя и восстановление свободного федерализма под консервативным руководством кантона Берн. Вследствие этого появилась зияющая брешь в отношениях Меттерниха и Александра, перешедшая в более ответственный период военных усилий коалиции. Когда царь добавил к своим словам, процитированным выше: «Вы не знаете особенностей моей позиции», Меттерних ответил: «Я знаю их, и, полагаю, знаю во всех подробностях». Время притворства закончилось. С этих пор Александр понял, что его австрийский соперник был не робким и вялым дилетантом, каким хотел казаться, но весьма умным врагом с неожиданно обнаружившимися ресурсами энергии и решительности. Это был прежний Меттерних, деятель, который помогал Александру в 1805 году беспощадно третировать короля Пруссии.

С этих пор началось открытое противоборство между царем и Меттернихом на всех фронтах. В Саксонии Австрия использовала группу бывших офицеров во главе с генералом Алоизом Лангенау для возбуждения недовольства против военного правительства князя Репнина и агитации за восстановление короля Фридриха Августа. Когда царь пригрозил арестом австрийских агентов, Меттерних был вынужден пойти на попятную. Он осудил заговорщиков и приказал Лангенау прекратить подрывную деятельность. В Дании Меттерних защищал короля Фредерика IV от посягательств протеже Александра, Бернадота. Австрийский министр предложил Бернадоту компромисс: Дания уступает Швеции лишь часть Норвегии к северу от Трондхейма. Шведский наследный принц отверг это предложение. Ободренный военными успехами в Гольштейне и выгодным перемирием (от 15 декабря), швед обратился за поддержкой к царю, ссылаясь на условия долгосрочного договора сторон. Александр поддержал Бернадота, и снова Меттерних отступил, отказавшись от посредничества. По договору в Киле (от 14 января 1814 года) Дания была вынуждена уступить всю Норвегию. Правда, она получила за это компенсацию в виде шведской Померании, но этим датчане были обязаны британскому вмешательству, а не австрийскому. Лишь в Неаполе, где соперником Австрии был лорд Бентинк, упрямый представитель Каслри, Меттерних добился успеха, равноценного швейцарскому. Устав от попыток Бентинка поставить в королевстве правительство Бурбонов, австрийский министр дал указание своему представителю графу Найпергу (еще один аннексированный аристократ на службе Австрии) вести переговоры с одним Мюратом, если будет необходимо. 11 января Найперг так и поступил. Он подписал договор, признававший Мюрата королем Неаполя в обмен на предоставление в распоряжение союзников 30 тысяч войск. С вступлением австрийских войск на север и обретением на юге союзника, который не утратил ценности оттого, что был бонапартистом, за Италию, по крайней мере на время, можно было не опасаться.

Следовательно, к концу 1813 года Меттерних добился успехов по периметру Германии – в Швейцарии и Италии, сбалансировав свои неудачи в Саксонии и Дании. Но это были проблемы местного характера, их решение давало слабое утешение в связи с его неспособностью установить мир на Рейне. Когда союзные министры, собравшиеся на этот раз во Фрейбурге, подняли бокалы за новогодний праздник, условия Франкфурта еще оставались официальным предложением союзников и Меттерних продолжал подготовку к мирной конференции на их основе. Но в Гааге уже находился Каслри, обещая вновь посаженному на трон герцогу Оранскому, что он получит Бельгию в придачу к восстановленному государству Нидерланды. В Германии же в связи с форсированием союзниками Рейна радость выражалась настолько бурно, что лишь чудодейственное воскрешение военной фортуны Наполеона могло бы сделать старое предложение о переговорах приемлемым. Само по себе вторжение во Францию воспламенило воображение противников Наполеона, но, когда поэт Арндт сопроводил вторжение лозунгом: «Рейн – стремнина Германии, но не ее граница!» – даже людей без воображения охватила эйфория, которой так боялся Меттерних. «Мир думает и говорит так же, – отмечал Генц, – как Клейст в 1809 году: «Убей его – суд человечества не станет спрашивать тебя за что».

Завоевания на левом берегу нижнего и среднего Рейна всегда были тайными желаниями всех, кроме Меттерниха, Шварценберга и Фридриха Вильгельма. Теперь речь шла также об Эльзасе. Люди сентиментальные припоминали, что Эльзас был грубо отторгнут от рейха Людовиком XV. Военные, особенно Блюхер и Гнейзенау, добивались создания крупной военной базы под Страсбургом. «Неужели мы допустим, чтобы Рейн стал снова границей Французской империи?» – спрашивал кронпринц Людвиг Баварский, не разделявший франкофильства своего отца. «Нет! – восклицал он в присутствии австрийского посла в Мюнхене. – Я исхожу из следующего принципа: Рейн должен принадлежать Германии, леса Вогезов и Арденн должны стать границей Франции». В том же духе Гумбольдт планировал создание пояса германских государств, контролирующих оба берега Рейна от Швейцарии до Голландии. Между тем с австрийской стороны Штадион вознамерился воспользоваться обстановкой, чтобы присоединить Эльзас к Брейсгау и дать возможность Австрии утвердиться на верхнем Рейне. Его горячо поддерживал Харденберг, видя в такой поддержке оправдание собственных притязаний на Саксонию.

Подобные устремления были бы нежелательны даже в том случае, если бы за ними не стояло ничего больше, кроме дальнейшего ослабления Франции перед дальнейшим походом союзных армий на запад. Но ситуация стала крайне опасной, когда Александр в начале января стал открыто распространяться о своих планах посадить на французский трон своего протеже Бернадота. Теперь Меттерних сталкивался с угрозой образования нового франко-русского союза. В лучшем случае такая перспектива была чревата созданием кондоминиума над Германией, подобного тому, какой осуществляли Наполеон и Александр после краха рейха. В худшем же случае это предвещало новый Тильзит, на этот раз с диктатом России. Меттерних отреагировал весьма энергично. Он проинформировал депешей Шварценберга о развитии событий и приказал ему остановиться со своей армией на плато Лангре, не двигаясь с места без дальнейших указаний. «В наши расчеты не входит, – объяснял он генералу, – жертвовать хотя бы одним солдатом ради утверждения Бернадота на троне».

Те же самые события вновь придали срочность решению германской проблемы. Очевидно, почти все, кто выражал когда-нибудь свое мнение по этой проблеме, собрались в новой штаб-квартире союзников, чтобы внести свою лепту в поддержание энтузиазма «дней Фрейбурга». Кроме Меттерниха и Харденберга здесь присутствовали Штадион и Гумбольдт, а от России – князь Разумовский и Нессельроде. Генц, оставшийся в Праге наедине с мрачными переживаниями по поводу его исключения из круга избранных штаб-квартиры, наконец получил вызов от Меттерниха и прибыл во Фрейбург 15 декабря. Штейн, которого задержали во Франкфурте административные дела, пропустил большую часть переговоров, но в конце концов появился в городе 20 декабря.

В атмосфере всеобщего ликования во Фрейбурге Меттерних с трудом скрывал свои невеселые мысли. Да, даже наиболее ярые поборники империи были вынуждены признать, что союзнические договоры с промежуточными германскими государствами похоронили надежды на восстановление рейха, по крайней мере в его прежней форме. Но новые идеи, циркулировавшие в виде многочисленных меморандумов, постулировали почти все без исключения необходимость слабой Франции и исходили из посылки, что Россия будет уступчивой и великодушной.

Одним из явных поборников империи был граф Штадион. Перед лицом того, что промежуточным германским государствам был гарантирован суверенитет, он ухватился за идею союза Австрии и Пруссии плюс 7–8 промежуточных германских государств, разросшихся за счет своих малых соседей. Его волновала в первую очередь линия обороны по Рейну, из-за чего он считал план Штейна, предусматривавший объединение ряда западных территорий в союз, оторванный от Пруссии и Австрии, совершенно неприемлемым. Штадион не верил и в лигу равных, которую в то время отстаивал Меттерних. Издали Австрия едва ли сможет, утверждал он, состязаться во влиянии на Рейне с расположенной по соседству от него Францией. «Неужели министерство в Вене тешит себя тем, – спрашивал он, – что оно сможет бороться со всеми пороками суверенов карликовых государств лишь своим авторитетом и престижем? Но этот сложный комплекс проблем пока еще не только не решен, но даже не обсуждался». Для Штадиона единственным возможным решением проблемы были радикальные преобразования, которые позволили бы двум крупным государствам контролировать малые государства и делить ответственность за стабильность и безопасность Германии.

Соответственно, он хотел, чтобы Пруссия получила Клев, Берг, Марк, Реклингхаузен, Мюнстер и Вестфалию, что дало бы ей возможность контролировать Рейн от Майнца до границы с Нидерландами. Между тем Австрия должна была получить, по его мнению, весь правый берег реки от Брейсгау до Страсбурга, вместе с южной частью Вюртемберга, что даст ей сообщение с ее коронными землями. Если для этого Баварии потребуется компенсация, ей можно было выделить земли в районе среднего Рейна. Ей необходимо было также заключить договоры с двумя державами с целью координации действий по защите западного рубежа Германии. Другим государствам, охваченным территориями Австрии и Пруссии, а также отрезанным от Франции, не останется ничего иного, кроме как подчиниться схемам федеративного устройства, выработанным совместно Берлином и Веной. Штадион не конкретизировал, каким он видит это федеративное устройство, за исключением того, что он имел в виду как истинный сторонник империи, – адекватной защиты династий, ставших жертвами аннексии.

Поскольку Франция оставалась основной противостоящей силой, Штадион стремился решить германский вопрос как можно быстрее, чтобы исключить французское влияние на это решение. Тем не менее он не пренебрегал и опасностью с востока. Защита Рейна была первоочередной целью его планов потому, что он не меньше Меттерниха опасался франко-русского союза. Это тревожило его больше всего, и потому он считал, что сильная Франция только усугубит беду. Вместо того чтобы заигрывать с Бонапартом, пусть даже его и можно было бы склонить к принятию условий союзников при сохранении на троне, пусть даже его и можно было бы сделать союзником Австрии и отвадить от попыток вовлечь промежуточные германские государства в Рейнский союз, Штадион предпочитал полную определенность, которая гарантировала бы устранение хотя бы одной угрозы. В этом, и только в этом случае Австрия могла бы, опираясь на Германию и союз с Англией и Пруссией, противостоять в полной мере России, будь она на Балканах, в Польше или самой Германии.

Общая концепция Штадиона относительно австрийских проблем не отличалась существенно от взглядов Меттерниха. Оба выступали за создание в Центральной Европе системы коллективной безопасности. Оба придавали первостепенное значение союзническим отношениям с Англией и Пруссией. Поскольку зимой 1813/ 14 года это были самые важные задачи Австрии, понятно, что Меттерних отводил Штадиону второе после себя место в политическом торге. Они расходились не столько в реконструкции ситуации, сколько в оценке последствий ее развития. Внешне большим реалистом казался Штадион: он не доверял Наполеону и стремился раз и навсегда покончить с угрозой со стороны Франции, он выступал за жесткую политику в отношении промежуточных германских государств и не возражал против превращения Северной Германии в сферу влияния Пруссии. Программа Штадиона была простой и прямолинейной, частью из-за того, что она отражала характер самого Штадиона как человека, частью оттого, что его положение позволяло ему некоторые вольности, невозможные для политика, наделенного всей полнотой ответственности. Его реализм не отличался, по существу, от реализма Феликса Шварценберга, Шлиффена или Клемансо: он был дерзким, прямолинейным, решительным и, в силу этих же свойств, лишенным гибкости. Такой реализм был чреват рисками, настолько опасными, что его следует считать скорее неосознанным, чем расчетливым.

Этот так называемый «реализм» иногда приносил успех, но в целом он оставался фатальным заблуждением, поскольку был примитивней и прямолинейней, чем сама действительность. «Люди этого сорта, – говорил через несколько лет о Штадионе Меттерних, – всегда склонны впадать в крайности. Для них не существует полутонов, но, так как полутона все-таки существуют, эти люди при столкновении с необычной ситуацией вместо того, чтобы подумать, действуют наугад». Штадион сознавал необходимость сближения с Пруссией и предлагал проекты значительного расширения ее территории, однако он исключал из них важный элемент, необходимый для успеха, – Саксонию. Рассматривая германскую проблему в целом, Штадион не сомневался, что ее сущность заключается в умиротворении промежуточных германских государств. Но когда он доказывал необходимость проведения в отношении этих государств жесткой политики, а также предлагал шантажировать царя сепаратным миром Австрии в случае необходимости, чтобы тот пожертвовал своими германскими родственниками, то было трудно понять, каким образом он все же рассчитывал сокрушить Францию. Способ решения германской проблемы Штадионом вызывал много вопросов. И наоборот, политика примирения и сотрудничества с промежуточными германскими государствами, проводимая Меттернихом, хотя и встречала трудности, все же оставалась последовательной, и по состоянию дел на декабрь она в наименьшей степени зависела от непредсказуемых решений Наполеона или Александра. Реализм Меттерниха не зависел от конкретных обязательств, оставлял все пути открытыми на возможно длительную перспективу, и в этом он напоминал реализм Бисмарка и Наполеона. Меттерних был не менее реалистичен, когда уклонялся от эффектных ходов на европейской шахматной доске. Победы достигаются и путем продвижения в выигрышную позицию в эндшпиле пешек.

Выигрыш в игре был для обоих австрийских политиков общей целью, несмотря на их разногласия. Совершенно по-другому смотрел на вещи Вильгельм фон Гумбольдт, который изложил в середине декабря в ответе на августовский меморандум Штейна свою версию конституции Германии. «Германия должна быть свободной и сильной, – написал он слова, подхваченные представителями несколько поколений немцев, – не просто для того, чтобы защититься от того или иного соседа, от любого врага, но именно потому, что нация, достаточно сильная для внешнего мира, может сохранить в себе дух, который порождает все внутренние блага». Германия по своей природе, настаивал Гумбольдт, была территорией проживания разных народов и произрастания разных традиций, ее прославивших. Судьба Германии в том, чтобы быть ассоциацией государств, а не в том, чтобы представлять собой унитарное государство, подобное Франции, или скопление разнородных государственных образований, подобное Италии, утверждал он. Вследствие этого Гумбольдт не отдавал предпочтения ни сильной централизованной власти, ни дальнейшей консолидации мелких территориальных единиц. Восстановление рейха он считал невозможным, меж тем как выгоды германских государств в плане обеспечения безопасности будут сведены на нет, по его мнению, калейдоскопичностью культуры Германии.

Тем не менее Гумбольдт в той мере, в какой позволял его прусский патриотизм, симпатизировал сторонникам восстановления рейха. Целью его «союза взаимной обороны» было не только обеспечение «спокойствия и независимости всей Германии», но также «справедливого правового порядка в каждом отдельном государстве». Осуществление последней цели предусматривало несколько новшеств вроде эмбрионального таможенного союза, но его главным назначением было восстановление сословий («древнего германского института», как он выражался), особых правовых норм для защиты князей от аннексий и обеспечение прав подданных малых государств обращаться в верховные суды крупного соседа – предпочтительно одного из большой четверки: Австрии, Пруссии, Баварии или Ганновера. Поскольку эта четверка также выступала арбитром в межгосударственных спорах, она на самом деле играла роль старого имперского Верховного суда и в отсутствие императора являлась верховной инстанцией. «Этот трактат, – разъяснял Гумбольдт Штейну, – является только попыткой показать, что можно сделать в условиях, когда восстановление имперской конституции невозможно».

В остальном Гумбольдт, как и большинство его современников, рассматривал германский вопрос главным образом с точки зрения обороны. Он считал, что ассоциация государств должна быть постоянной. Отдельным государствам следует запретить заключать соглашения, противоречащие условиям договора об объединении. Все государства – члены ассоциации должны выставлять воинские контингенты, так же как и в Рейнском союзе. Великие державы, особенно Великобритания и Россия, должны гарантировать безопасность конфедерации. Ключевую роль в этой схеме должны были играть Австрия и Пруссия в качестве надзирателей. Предполагалось, что они будут инспектировать армию, устанавливать квоты и стандарты, решать спорные проблемы. В отличие от Штадиона, Гумбольдт, однако, верил в то, что две державы могли бы сотрудничать более эффективно, если бы были отделены от Франции малыми буферными государствами, а не сами занимались обороной Рейна.

Таким образом, Австрия и Пруссия наделялись двойными функциями: им вменялось определить положение Германии в Европе совместно с Англией и Россией. Вместе с Баварией и Ганновером они должны были обеспечить в Германии внутренний порядок. В обоих случаях, однако, властные полномочия гарантов сводились к реагированию на специфические ситуации. Не должно было быть ни суверенного главы, ни германского суда, ни механизма исполнительной власти, ни всеобщего законодательного органа, ни даже конференции дипломатов, которую предлагал Генц в своем проекте 1809 года. Причину этого определить нетрудно. Для Гумбольдта нация представляла собой главным образом культурологическое понятие. В политике он был прусским государственным деятелем. Рейх предполагал слишком большую роль Габсбургов, конференция дипломатов – слишком активное участие малых государств. Кондоминиум в пределах, им предлагаемых, обеспечил бы Пруссии паритет с Австрией независимо от урегулирования территориальных вопросов и не ограничивал бы ее свободу действий в качестве крупной державы. В целом Пруссия должна была приобрести от этой схемы столько же, сколько уступала в рамках статуса европейской державы, не говоря уже о выгодах, которые она имела в плане усиления своего влияния в Германии через апелляционные суды и арбитраж. Обе эти прерогативы использовались бы по отношению к малым государствам на севере гораздо чаще, чем в сфере влияния Австрии.

Это замечание вовсе не является критикой позиции Гумбольдта, но напоминанием о том, что его часто цитируемые реверансы в адрес немецкой нации не надо смешивать с конкретным предложением решения германской проблемы. В проекте Гумбольдта было много такого, что мог бы принять даже Меттерних: приоритет внешней политики и обороны, уверенность в том, что рейх невозможно и не нужно восстанавливать, желание избежать дальнейшей консолидации малых германских государств и, что самое важное, понимание необходимости тесного сотрудничества Австрии и Пруссии не в смысле раздела сфер влияния, к чему стремились Штадион и Харденберг, но в общегерманской политике. Даже идею привилегированного статуса Баварии и Ганновера Меттерних, как мы убедимся позднее, пытался претворить в жизнь. (См. ниже, глава 10.) Лишь решимость Гумбольдта регулировать внутренние дела германских государств противоречила представлениям австрийских политиков. Совпадение точек зрения здесь неудивительно. Прусский посол в Вене в течение трех лет знакомил Гумбольдта с идеями Меттерниха, и тот не мог пренебречь ими. Наоборот, Гумбольдт отнесся к этим идеям с величайшим почтением.

Тем не менее прусского министра поразило то, какая пропасть пролегла в подходах к германской проблеме между ним и австрийцами, особенно после того, как он познакомился с идеями Генца по этой проблеме. Генц, которому по прибытии во Фрейбург сразу же попалась в руки копия меморандума Гумбольдта, направил свою критику на содержавшуюся в нем трехъярусную систему государств. При такой системе, доказывал он, к решению вопросов войны и мира придется допустить лишь Баварию и Ганновер, а это вызовет недовольство всех других государств. Еще хуже то, что проект предполагал урегулирование, как бы деликатно оно ни осуществлялось, внутренних дел государств, причем ему будут подвержены в одинаковой мере как карликовые государства, так и крупные державы. Это, по мнению Генца, вызовет нарекания со всех сторон на ущемление суверенитета. Создание лиги равных, говорил он, трудная задача при любых обстоятельствах, но начинать с равных, затем понижать статус некоторых государств и снова возвращаться к лиге равных вообще глупо. Лишь месяцем раньше Гумбольдт говорил о рейхе Габсбургов, что «это образование в короткий срок выродится в такое буйство анархии, внутренних конфликтов и интриг, что его члены перестанут понимать, который из них по рангу первый, а который – последний. То же самое можно сказать о прусско-австрийском кондоминиуме, который отличался от «империи» только участием в нем на равных Пруссии. Если деление германских государств на различные группы было необходимо, то, по мнению Генца, это следовало бы сделать посредством аннексии малых курфюршеств, желательно путем слияния родственных династий, а затем формирования альянсов среди четырнадцати (или около того) оставшихся суверенов на сугубо равной основе. Предложение было не совсем последовательным, но оно доказывало вполне определенно: Генц не был доктринером и законником, выискивающим оправдания для проекта Гумбольдта. Он был реалистом и, подобно Меттерниху, учитывал политический вес германских князей.

В ответе Генцу Гумбольдт не преминул заметить, что дальнейшие аннексии вызовут гораздо больше ожесточения, чем деликатное понижение статуса государств. Более того, он не без иронии добавил, что родственники ссорятся чаще, чем незнакомые друг другу люди. Он любезно согласился, что по другим пунктам Ганновер и Бавария могли бы быть уважены так, как желал Генц. Что касается остальных государств, то в отношении их он оставался непреклонным, доказывая, что их подчинение крупным державам не будет обременительным и не вызовет особых жалоб. В той мере, в какой это касалось германского единства, Гумбольдт, видимо, оставался корректным, но не это было главным. Стержень проблемы заключался в урегулировании прав сословий. Хотя это для всех государств, кроме самых малых, было единственной формой вмешательства в их внутренние дела, именно в этом вопросе ожидалось сильное сопротивление суверенов. Однако на регулировании прав суверенов Гумбольдт настаивал с особым упорством. Он нарисовал Генцу мрачную картину упадка общественной жизни германских государств, если не будет оказана помощь жертвам аннексии, а права других сословий не будут защищены от уравниловки и бюрократического произвола деспотов.

С заключением в ноябре во Франкфурте союзнических договоров значение восстановления корпоративного строя в бывших государствах Рейнского союза возрастало с каждым днем. Гарантируя суверенитет государств, договоры, как мы уже убедились, перечеркнули почти все надежды на восстановление иерархии владений под ненавязчивой властью императора. Любая защита прав жертв аннексий теперь исходила от конституций этих государств или, если пользоваться языком того времени, от сословной конституции. Оправившись с поразительной быстротой от поражений, понесенных во Франкфурте, пострадавшие от аннексий династии объединились для реванша. Некоторые из них, в основном из Вестфалии, организовались в группу во главе с князем Бентхаймом Штайнфурсом, чтобы потребовать от Центрального административного совета восстановления своих прав. Их усилия оказались тщетными, поскольку барон Штейн, как он ни симпатизировал им во многих отношениях, готовил для них нечто иное и покровительствовал другой организации. Идея создания этой организации, предложенная 10 декабря двумя князьями Лёвенштайнами и полдюжиной других, почти немедленно была реализована в виде официальной ассоциации жертв аннексий во главе с графом Фридрихом Зольмс-Лаубахом, близким другом и коллегой Штейна. Их цель состояла не в укреплении суверенитета германских государств, но в максимально возможной реставрации старого режима или, иными словами, в установлении охранительного «законного порядка» и полной компенсации потерь жертв аннексий.

Штейн прибыл во Фрейбург 20 декабря и немедленно включился в споры на любимую тему. 25 декабря он представил Штадиону пространный меморандум, содержавший его новые идеи по германской конституции. Для Гумбольдта он подготовил критический обзор проекта прусского министра, написанный на полях этого документа. Штейн ободрил обоих политиков, сопроводив это своими предложениями особого свойства. В ноте Штадиону он предложил наделить властными полномочиями некоего «наследственного главу». В заметках на полях документа прусского министра он выступил за передачу этих полномочий четырехсторонней директории, аналогу комитета гарантов, предложенного Гумбольдтом. В ноте Штадиону он поддержал австрийские территориальные требования и совершенно не упоминал о Саксонии. С прусским министром он и вовсе не обсуждал чувствительные земельные проблемы, тем более что Гумбольдт благополучно проигнорировал их в своем проекте.

Иными словами, Штейн обращался к Австрии и Пруссии в одинаковой манере. Поскольку оба деятеля смутно представляли себе работу федерального аппарата, он вежливо поставил их в известность обо всех проблемах. Кроме сильного исполнительного органа он потребовал создания «периодически созываемой ассамблеи представителей» – двух центральных органов, в компетенции которых находились налоги, почта, чеканка денег, содержание крепостей и некоторые полицейские функции общего назначения, то есть приблизительно те же полномочия, что он предлагал и ранее. В отношении поддержания внутреннего порядка в германских государствах он был еще более конкретен. Государственные ассамблеи, или ландтаги, должны были периодически собираться для выработки законов, финансовых законопроектов, сбора налогов, оценки состояния армии и административного аппарата. Содержание князей и их придворных должно было финансироваться из доходов от их собственных владений, а не из государственной казны. Более того, конституция каждого государства должна была содержать билль о правах, гарантирующий свободу личности, неприкосновенность частной собственности, право на проживание и трудоустройство в любой части Германии, защиту от судебного произвола в отношении собственника. Штейн выступал также за такие либеральные нововведения, как независимый суд, проведение судебных заседаний с участием жюри присяжных, общественные суды. Не вызывает сомнений, что программа Штейна была либеральной больше по духу, чем по букве, если оценивать ее на основе критериев политики, направленной против абсолютизма.

Тем не менее дух программы был достаточно консервативным – если действительно к этой проблеме применимы определения «либеральная» или «консервативная». Привилегированное положение жертв аннексий обеспечивали консервативная структура ландтагов и их статус. Штейн потребовал от них освобождения от военной службы, а также частичного освобождения от налогов, обеспечения законных привилегий, наследственных мест в ландтагах и, обнажая свои личные пристрастия, полного равенства имперских рыцарей с более высокой социальной прослойкой – баронами. Он не включал в этот список традиционные права аристократии, касающиеся внутренней жизни имений или ее власти над местными учреждениями, такими, как полиция, школа, церковь, благотворительные общества, суды нижней инстанции. Но в целом его проект настолько ограничивал властные полномочия суверенов, что они едва ли могли держать в узде своих титулованных подданных.

Мог ли в таких условиях великий реформатор добиться освобождения крепостных Пруссии? Это законный вопрос. Многие отягощенные повинностями крестьяне Западной Германии могли бы, знай они о затеваемой реформе, оценить свои перспективы в условиях просвещенного правления Карла Фридриха в Бадене или даже в условиях правления менее известных князей Рейнского союза, многие из которых уже покончили с крепостной зависимостью быстрее, чем в условиях создаваемого Штейном режима крупных землевладельцев. С другой стороны, вряд ли справедливо предполагать по отношению к Штейну, как делали некоторые из его биографов, что он утратил интерес к отмене крепостного права, поскольку считал свои великие реформы лишь средством достижения победы над Францией, а войска Наполеона были почти выдворены с германской территории. Вся эта проблема чрезвычайно сложна и выходит за рамки исследуемой темы. Она поднята здесь только для того, чтобы показать, что поддержка Меттернихом большинства «ничтожных деспотов» не означала, что он служил в силу самого этого факта реакционным целям.

Меттерниха отнюдь не воодушевляли идеологические цели. Он сознавал лишь то, что Штейн, Гумбольдт и Штадион требовали от него бросить его промежуточных германских протеже в чрезвычайно трудное для них время. С сугубо австрийской точки зрения это лишило бы Вену рычага влияния на Пруссию как раз в то время, когда Харденберг собирался официально заявить о праве его правительства на Саксонию. Но даже с совместной австро-прусской точки зрения посягательство на суверенитет среднегерманских государств было нереалистичным. Мнение, что Австрия и Пруссия могли навязать в то время любые условия, зиждилось на предпосылке, что Франция останется слабой всегда, что ее можно будет лишить даже Вогезов. Далее следовало предположение, что в отсутствие французского влияния среднегерманские государства останутся беспомощными. Меттерних оба эти предположения отметал. Европейское равновесие требовало сильной Франции, независимо от того, какие последствия это будет иметь для Германии. Кроме того, протекторат России над промежуточными германскими государствами был весьма возможен вне зависимости от французского фактора, и его опасными последствиями не стоило пренебрегать.

Хватка Александра между тем становилась все крепче. Чтобы преодолеть меттерниховский «дух фривольности, тщеславия и… неуважения к правде и принципам», барон отбросил всякую щепетильность в допуске России к обсуждению самых деликатных вопросов будущего Германии. Стремясь добиться результатов без участия Франции, он предложил 30 декабря создать комитет по выработке конституции Германии, в котором русский князь Разумовский заседал бы вместе с Гумбольдтом и Штадионом. Царь отверг это предложение. Меттерних, по его мнению, отреагировал бы на это сепаратным соглашением с Францией, и в любом случае Франция была бы исключена в будущем из состава участников окончательного мирного договора. Это были безупречные доводы. И очевиднее всего выдавало подлинные намерения царя его нежелание лишать в этот момент Штейна иллюзий относительно политики России в отношении Германии. Александр хотел отсрочить все решения по германской или польской проблемам, вплоть до захвата Парижа и свержения Бонапарта, используя между тем выгоды положения политика, который служит якобы «и нашим и вашим».

Так завершился 1813 год, год освобождения Германии. Все взоры были обращены в сторону Парижа. Александр пользовался почти неоспоримым правом на учет его мнения при любом повороте событий. Перспективы занятия Бернадотом французского трона были благоприятными, как никогда. Повсюду звучали требования немедленно решить германскую проблему и подчинить государства Рейнского союза влиянию союзников. Граф Мюнстер от Ганновера и Ханс фон Гагерн, представлявший Вильгельма Оранского от Нассау, хотя и настроенные проавстрийски, все еще упрекали Меттерниха во франкофильстве и настаивали на необходимости восстановления рейха со всеми привилегиями для жертв аннексии. Сами государства Рейнского союза обладали небольшим влиянием и отличались неопределенной ориентацией. В Баварии Монтгелас насмехался над военными усилиями союзников и демонстрировал свою привязанность Франции. С другой стороны, в Вюртемберге король Фридрих настолько стремился завоевать расположение царя, что осудил нерешительную военную политику Австрии и единственный среди бывших подопечных Наполеона проявил незаурядное рвение к войне. Он предоставил Александру воинский контингент, вдвое больший по численности по сравнению с установленной квотой. Так же он поступал в 1809 году, стремясь угодить Наполеону. Невозможно было найти в Германии двор, который бы не имел про-французскую или прорусскую фракции. Одна за другой возникали угрозы, которые Меттерних предвидел. Более того, они приобрели устойчивый характер как раз тогда, когда австрийский министр не достиг ни согласия с французами, ни взаимопонимания с Каслри. Даже погода испортилась. Стояла самая суровая зима, какой не знало целое поколение. Так было в Каноссе несколько веков назад, когда Генрих IV был вынужден принять отчаянное решение. Меттерних тоже знал, что делать. Обратившись за поддержкой к Харденбергу, он не стал возражать против аннексии Пруссией Саксонии.

Глава 10

Примирение с Харденбергом и Каслри

Демарш Меттерниха по вопросу о Саксонии произвел сенсацию. Он вызвал хор недоверчивых восклицаний в штаб-квартире союзников и поток слухов, в котором до сегодняшнего дня не отделена правда от лжи. Нет сомнений, что демарш связан с определенным предложением. «Переговоры с Меттернихом, – начинается лаконичная запись от 8 января 1814 года в дневнике Харденберга. – За обедом Меттерних соглашается с планом относительно Саксонии». Запись свидетельствует, что речь шла о всей Саксонии, а не о какой-либо ее части, потому что на следующий день канцлер, сообщая о встрече своему союзнику Александру, писал, что Меттерних на самом деле «передал через главу австрийской делегации согласие венского двора на аннексию Саксонии…». В какой обстановке это произошло, можно только догадываться. Одно соображение, которое вряд ли можно проигнорировать, состоит в недовольстве Пруссии планами России относительно Польши. На это содержится намек в письме Харденберга Александру. Другое соображение заключается в более благоприятном отношении Пруссии к промежуточным германским государствам в ее проекте конституции Германии, хотя на этот счет имеются лишь косвенные доказательства.

В дни, непосредственно следовавшие за этим событием, Харденберг приступил к разработке всеобъемлющей программы, предусматривавшей немало уступок Австрии. Хотя канцлер пытался внушить, что Европе не следует опасаться лично Александра, он тем не менее считал, что в отдаленной перспективе «мощь Франции, с одной стороны, и мощь России – с другой, поставят промежуточные государства… перед необходимостью более тесного союза или альянса…». В связи с этим Харденберг предлагает создать Центральноевропейскую оборонительную лигу в составе Голландии, Швейцарии и, возможно, Дании, Швеции и Турции при дипломатической поддержке извне Великобритании. В проекте германские государства должны были быть связаны между собой узами федерации. Хотя Харденберг в определенной мере разделял принцип Гумбольдта о подчинении малых государств крупным, он всерьез воспринял и точку зрения Генца, который уравнивал Баварию и Ганновер с Австрией и Пруссией допуском первых в верховный исполнительный орган. Бавария и Ганновер не только брали бы на себя по очереди ответственность за управление всей федерацией, но также полностью контролировали бы собственные внешнюю политику и армию. Это было уже явное отступление от концепции австро-прусского протектората. Хотя в проекте упоминалось о британском давлении в пользу Ганновера, это следовало воспринимать в первую очередь как уступку Меттерниху (идея четырехсторонней директории уже была включена в меморандум госсоветника Хофмана, датированный 12 января, то есть накануне прибытия в штаб-квартиру союзников Каслри) как компенсацию за его поддержку в вопросе о Саксонии.

Не менее удовлетворительной для Меттерниха была позиция Харденберга в отношении Польши. Канцлер ясно заявил, что «на востоке безопасность Германии существенным образом зависит от согласованных союзниками преобразований в Польше». Территория, на которую он претендовал, далеко превосходила полосу, связывающую Силезию с Восточной Пруссией. Ее передачу Пруссии гарантировал договор в Калише, подтвержденный соглашением в Теплице. В Польше территория, которой добивался Харденберг, ограждалась рекой Варта и линией от главного изгиба Варты через Добрин и Зольдау, южнее Восточной Пруссии. Канцлер стремился включить в нее крепости Ченстохов и Калиш, а также мощную крепость на нижней Висле Торн. Краков с прилегавшей территорией, представлявший собой плацдарм на верхней Висле, он планировал передать Австрии. Эти территориальные претензии были довольно скромны по сравнению с теми, что выдвинул 18 января прусский русофоб генерал Кнезебек, но суть территориальных претензий состояла не столько в квадратных метрах, предназначенных для обмена, сколько в обеспечении надежных границ. Целью Харденберга и Меттерниха было их установление, целью же Александра – их ликвидация. Огласка прусского плана отвечала усилиям Меттерниха принудить Александра отказаться от своих амбиций до того, как Франция перестанет быть фактором европейского равновесия. В течение месяца прусский монарх распекал канцлера за безответственную игру с созданием «какой-то» лиги, направленной против царя.

В действительности Харденберг был заинтересован не в создании антирусского фронта, а в обеспечении условий независимого развития Пруссии. Он использовал все выгоды своего положения, чтобы добиться этой цели. Если Александр подталкивал его к захвату Саксонии, а Меттерних поддерживал в территориальных претензиях в Польше, то Каслри поощрял прусского канцлера на территориальную экспансию за Рейном. 18 января британский министр прибыл наконец в штаб-квартиру союзников и круто изменил ход переговоров. Кроме требований передачи Бельгии и Голландии, он высказал намерение «двинуть вперед» Пруссию в качестве надежного барьера против Франции – «проект, лелеемый мистером Питом», как он справедливо называл свою затею. В связи с этим Харденберг включил в свой список требований территорию по обоим берегам Рейна. То, что он не претендовал на земли южнее Мозеля, следует рассматривать как еще одну уступку Австрии, поскольку Меттерних всегда допускал, что он мог в крайнем случае уступить Саксонию при условии, что Пруссия не будет господствовать в междуречье Рейна – Майна.

Тем не менее претензии Пруссии на левобережную территорию не устраивали Меттерниха. Под углом зрения европейской политики они означали подрыв переговорной основы, заложенной во Франкфурте, которая оставалась сутью официального предложения союзников Франции. На германской арене они выбивали одну из опор, на которых держались австрийские условия поддержки Берлина в его стремлении присоединить Саксонию. Харденберг отлично понимал европейский подтекст экспансии за Рейн, хотя в связи с позицией Англии он, по всей вероятности, уже считал идею границы по Рейну устаревшей. Связь этой проблемы с Саксонией он вряд ли усматривал, так как сомнительно, чтобы Меттерних ясно обозначил свои условия поддержки Берлина. Ни разу австрийский министр не определил четко, что могла бы получить Пруссия в случае немедленного мира и что – в случае продолжения войны. Он сам был связан в этом отношении по рукам и ногам в своей собственной стране. Естественно, Меттерних избегал обязательств, связанных с дальнейшими победами над Францией. И он не мог обсуждать открыто вопрос о естественных границах Франции, чтобы не выдать уловки, к которой всегда прибегал, а именно: создавал видимость, будто переговорная база Франкфурта – всего лишь ловкий пропагандистский ход, но не реальный шаг к миру. Последнее лучше было приберечь для европейского мирного конгресса с участием Франции.

Между тем у Меттерниха оснований испытывать удовлетворение от прибытия Каслри было даже больше, чем у Харденберга. В самом деле, готовность британского министра понять беспокоившие Австрию проблемы превосходила все ожидания. Относительно Польши Каслри разделял озабоченность Вены молчанием царя и согласился с необходимостью «настаивать на проведении там преобразований как можно раньше». Узнав о планах Александра относительно Франции, британец был крайне раздосадован и поклялся, что Бернадот никогда не взойдет на трон. Выступая за возвращение на трон Бурбонов, Каслри частично пошел навстречу Австрии, предложив предоставить право решения вопроса о престолонаследии самим французам и до этих пор поддерживать отношения с Наполеоном. Оба политика согласились с тем, что эта формула предполагает выбор между самим Бонапартом и старой королевской династией. «Каслри прибыл, – сообщал с воодушевлением Меттерних Шварценбергу, – и мне он очень нравится. В нем есть все: такт, благоразумие, выдержка».

Оставалась, однако, проблема с позицией Каслри по Бельгии, которая противоречила переговорной основе, определенной во Франкфурте. Чтобы разрешить противоречие, «устранить помеху переговоров во Франкфурте», англичанин высказался за снятие предварительного предложения, а проект окончательного урегулирования, который был бы выработан вместо этого предложения, выдвинуть в качестве ультиматума Франции. С точки зрения Меттерниха, предложение британца было хуже некуда. Оно подразумевало не только отказ от переговорной основы Франкфурта, но также устранение Франции из процесса миротворчества за пределами ее границ. Оно отвечало одной из основных целей Александра и ставило Меттерниха перед выбором между Францией и Англией. Австрийский министр уступил Каслри.

Выбор много значил, и он дался Меттерниху нелегко. Не бросился он и в другую крайность – не стал целиком уповать на Каслри, чего можно было бы ожидать только от политика, подверженного эмоциям и драматическим аффектам. Потому что, пока французская армия не капитулировала, Франция оставалась фактором политического процесса, независимо от резолюций, направленных на исключение ее из него. Меттерних, мастер постепенных решений, все еще видел во Франции и Англии комбинацию сил, необходимую в борьбе против царя за будущее Центральной Европы. Тем не менее он все больше опирался в своей борьбе на Великобританию. «Познания Меттерниха в географии улучшились, – сообщал в Лондон британский министр иностранных дел, – по крайней мере, он прислушивается к возражениям против предложения установить границу по Рейну перед вступлением союзников в Дюссельдорф (увы!)».

Но если Рейнская область должна была стать средоточием согласованных интересов Австрии, Англии и Пруссии, то Меттерних мог считать свою поддержку Пруссии в вопросе о Саксонии утратившей актуальность. Особенно в связи с тем, что австрийского министра больше не мучили мрачное расположение духа и чувство изоляции, заставившие его заявить об этой поддержке. Проблема состояла в том, как дезавуировать его заявление, с которым были связаны обстоятельства, никогда им не упоминавшиеся. Меттерних, как обычно, действовал не напрямую. Он стремился избежать личного конфликта с Харденбергом и передал его в ведение Штадиона, политика, которого не надо было инструктировать, когда возникла необходимость отвлечь внимание Пруссии от Саксонии в сторону Рейнской области. Задача облегчалась и грандиозностью планов Пруссии. Ведь Харденберг претендовал теперь на территорию с населением в 13 миллионов человек, в отличие от 1805 года, когда он требовал земли с населением менее 10 миллионов. После того как канцлер ознакомил 20 января со своими планами Штадиона, тот был шокирован. «Не может быть! Это чересчур!» – воскликнул Штадион. Он просил Харденберга удовлетвориться частью Саксонии к востоку от Эльбы или, еще лучше, вместо Саксонии конфисковать полностью владения династии Веттинов и аннексировать больше земель в Рейнской области. Канцлер отказался, ссылаясь неоднократно на заявление Меттерниха от 8 января и указывая на то, что наличие большого числа претендентов делает овладение землями Рейнской области проблематичным, меж тем как Саксонию можно оккупировать немедленно. На позицию Харденберга влияла также доктрина Гумбольдта о буферном государстве, которое отделяло бы Пруссию от Франции.

Харденберг настаивал на цифре 13 миллионов на том основании, что большинство территорий на западе не могло быть включено в состав Пруссии безусловно. Это были аннексированные Наполеоном земли, которые Пруссия могла контролировать лишь частично. Смысл замечания Харденберга заключался в том, что в будущем Германском союзе федеральный статус гарантировал бы династиям, ставшим жертвами аннексий, многочисленные свободы. Замечание это, однако, было не столь определенно, как прозвучало, особенно в устах таких приверженцев централизованной бюрократии, как Харденберг. Вкупе со Штейном, Гумбольдтом и Зольмс-Лаубахом канцлер стремился подорвать власть среднегерманских князей, но поэтому же он не мог поручиться за своих собственных бюрократов, если под их власть попадет слишком много таких привилегированных территорий. Проблема была очевидна. Если Пруссия должна была принять в свой состав вместо провинций, над которыми ее власть прежде была безграничной, различные княжества и графства, правители которых номинально пользовались суверенитетом, контролировали местную власть и могли проявлять строптивость в отношении администраторов выборного округа, назначаемых Берлином, то ей не нужно было держаться за требование численности населения 1805 года. Харденберг забыл, однако, что там, где его беспокоили одни лишь внутренние соображения, другие видели возрастание прусской мощи: расширение возможностей для набора рекрутов, приобретение стратегически важных плацдармов, усиление влияния на соседние малые государства. В любом случае его аргументы не могли казаться убедительными такому старому рейхсграфу, как Штадион. Их дискуссии постепенно подошли к концу без достижения какого-либо согласия, чего Меттерних, несомненно, ожидал. Пруссия по крайней мере получила сигнал, что Австрия больше не считает себя связанной поддержкой предложения о передаче Берлину Саксонии. Однако споры о Саксонии сыграли также определенную положительную роль. Харденберг теперь понимал, что возражения Австрии против передачи Пруссии Саксонии носили относительный, но не абсолютный характер. Поэтому он мог чувствовать себя более независимым по отношению к России, зная, что эту лакомую территорию можно было бы заполучить при определенных обстоятельствах, как с помощью Австрии, так и при поддержке Санкт-Петербурга. Меттерних же пришел к выводу, что территориальные уступки Вены окупятся уступками Берлина в вопросе о германской конституции. Столь же важным для него было влияние споров вокруг Саксонии на Штадиона. Лидер германской национальной партии в Австрии, представлявший потенциального соперника Меттерниха внутри страны, вышел из этих споров удрученным. Он обнаружил, что благоволение Харденберга аристократам, ставшим жертвами аннексий, заканчивалось на прусской границе. Согласованная политика двух германских держав оказалась далеко не столь простым делом, как это представлялось ему прежде.

Таким образом, ирония состояла в том, что Меттерних обеспечил поддержку своей мирной программе скорее уступками в вопросе о судьбе Рейнской области, чем в вопросе о Саксонии. И Каслри, и Харденберг теперь проявляли заинтересованность в ведении переговоров с Наполеоном и в еще одной попытке определить цели войны. Каслри – ради обеспечения равновесия сил, Харденберг – из-за того, что, выдвигая свои претензии, он должен был знать, согласуются ли они с амбициями Александра. Каслри облегчил положение добровольной конкретизацией колониальных требований Англии, Меттерних же, со своей стороны, предложил меморандум, который напоминал союзникам об их обязательстве вести переговоры с Коленкуром и делать это на основе признания границ по Рейну, Альпам и Пиренеям.

Последняя ссылка, учитывая все, что происходило прежде, была не более чем блефом. И не произвела на царя особого впечатления. Единственное, что Александр соглашался обсуждать, был вопрос о передаче Австрии Эльзаса. А Меттерних энергично возражал против этого, опасаясь, что согласие Александра предваряло требования русских в отношении Галиции. Царь ограничился подтверждением своей прежней позиции, что конкретизированные требования отдельных членов коалиции неотделимы от условий, предъявленных Франции, а последние, в свою очередь, зависят от военной обстановки. Это было очевидное подтверждение права на территориальные захваты силой. Когда Александр отказался даже от проведения четырехсторонней встречи для обсуждения темы переговоров с Францией, австрийский министр снова пригрозил сепаратным миром. И эта угроза возымела действие, поскольку утрата Австрией своих позиций в политическом торге из-за военных успехов союзников была компенсирована ее сближением с Англией. Александр, оказавшийся в изоляции в штаб-квартире и уверенный в том, что дальнейшие военные успехи сведут на нет все принятые решения, согласился наконец на проведение четырехсторонних встреч. «Я находился на грани разрыва, – сообщал Меттерних не без самодовольства, – и все же победил».

Встречи проходили в конце января в Лангре. Меттерних продолжал блефовать, энергично отстаивая одну за другой позиции, с которыми в душе уже расстался. Он требовал прекращения боевых действий, пока ведутся переговоры и обсуждаются предложения Франкфурта в качестве исходного пункта переговоров, превозносил бонапартистский режим во Франции. Представители России – Нессельроде, Разумовский и Поццо ди Борго – педантично, но без воодушевления отвергали мирные переговоры с французами, не стеснялись отходить от переговорной основы Франкфурта, навязывая Австрии Эльзас, и конечно же выступали за свержение Наполеона. Созрели условия для внесения Каслри «компромиссных» предложений, чего Меттерних, без сомнения, желал. Большая часть этих предложений была принята. Так, стороны согласились вести мирные переговоры с французами, не ослабляя, правда, военных усилий – именно этого добивался Меттерних еще со времени битвы под Лейпцигом. Далее было решено сохранить «старые границы» Франции. Как сообщал в Лондон Каслри, Меттерних «отнесся к этому решению великодушно», хотя австрийский министр настаивал на символических уступках Парижу, чтобы привести новую мирную программу в соответствие с обещаниями декабрьского манифеста, то есть сохранить за Францией территорию большую, чем она имела при королях. Конференция министров одобрила также британскую формулу, предусматривавшую предоставление французам возможности самим решать свои династические проблемы. Взамен Франция не должна была претендовать на участие в политическом урегулировании за пределами своих границ, хотя союзники обязывались ставить ее об этом в известность.

Каслри предлагал свою формулу из лучших побуждений. Он хотел дать французам представление об идее всеобъемлющего урегулирования, надеялся не только пощадить их чувства, но и побудить Александра умерить наконец свои амбиции. Царь, однако, отказывался уступать. Впоследствии, когда Меттерниху было поручено внести в текст договора что-либо напоминающее о согласованной мирной программе союзников, он смог включить туда лишь формулировки самого общего характера. Швейцария и Голландия, по формулировке Меттерниха, должны быть независимы, территория последней увеличена. В Испании должна быть восстановлена династия Бурбонов – один из немногих примеров безукоризненно законной реставрации. Италия – «между владениями Франции и Австрии» – должна состоять, отмечал Меттерних, из независимых государств. В отношении Германии формулировки австрийского министра становятся еще менее четкими. Территориальные вопросы ему пришлось совершенно проигнорировать, будь то Саксония, Польша или Рейнская область, не говоря уже о взаимных компенсациях и потерях промежуточных германских государств. Эти вопросы предполагалось разрешить позднее на конференции в Вене. Только в вопросе о германской конституции был отмечен некоторый прогресс. «Германию, – формулировал Меттерних, – должны представлять суверенные князья, объединенные федеративными узами, что сохранит и гарантирует независимость страны».

В этой статье договора отсутствует литературный блеск, присущий формулировкам Меттерниха, но она и не нуждалась в изяществе. Термин «федеративные узы», которые впервые встречается здесь в документе, выпущенном союзниками, указывал на уровень германского единства, не зафиксированный в Теплицком пакте, в котором упоминалась только «всеобщая и полная независимость» промежуточных германских государств. В то же время текст соглашения в Лангре избегал всякого упоминания о возможности восстановления рейха, допускавшейся в союзнических соглашениях, подписанных во Франкфурте. А ведь подобную надежду лелеял до сих пор даже такой опытный дипломат, как граф Мюнстер. Статья довольна убога с позиций борьбы за достижение национального единства Германии, но она содержала достаточно информации о текущих целях. В конце концов, она не предназначалась для оглашения, в части обязательств перед германским народом она была частью уступок союзников в отношении Франции: кратким упоминанием о будущих преобразованиях за Рейном. Статья не наносила никакого вреда Пруссии. В ней Меттерних ни единым словом не упоминал о равенстве всех государств, что стало бы помехой для австро-прусского кондоминиума или четырехсторонней директории. Не было в ней упоминания о суверенитете существовавших государств, что сделало бы невозможной дальнейшую аннексию их территорий. Фактически выражение «федеративные узы», не имеющее ничего общего с желанием нанести поражение Харденбергу и движению за единство Германии, что приписывали Меттерниху как враги, так и сторонники, было позаимствовано, как мы убедились, из памятной записки Харденберга от 22 января. Даже у Штейна статья вызвала удовлетворение. Позже, когда она была включена в договор, подписанный в Шомонте, он говорил: «Германия станет политически единой, а не «агрегатом деспотов». В целом это была справедливая и откровенная констатация того, что предусматривали союзнические соглашения: да – суверенитету, но с видоизменениями, отвечающими требованиям безопасности Германии.

Теперь стало очевидней, чем когда-либо раньше, что Меттерних стремился избегать обязательств. Устранением Франции, как фактора в переговорах по германскому вопросу, влияние России, как никогда, усилилось. Отсюда становится понятной политика Меттерниха, направленная на затягивание урегулирования германского вопроса до тех пор, пока не стал бы снова учитываться французский фактор или, еще лучше, пока из процесса урегулирования не были бы исключены как Россия, так и Франция. В наступившем году ему было суждено убедиться, что необходимо прибегнуть к первому, чтобы осуществить второе.

В этой политике Меттерних оставался в одиночестве. Каслри привык смотреть на Александра как на строптивого и неблагодарного союзника, но еще не как на врага, тем более не главного противника. Цепляясь за любую возможность укрепить коалицию, британец стал говорить о четверке великих держав, представляющих не просто самих себя, но некую директорию, ответственную за всю Европу. Эта философия нашла свое выражение месяцем позже в более развитом виде в договоре, подписанном в Шомоне. Для Харденберга это было воистину молодое вино, прекрасное мозельское, насладиться которым он рассчитывал, когда будут удовлетворены все его территориальные претензии на западе. Пруссия, так много лет вынужденная ограничивать себя аннексиями земель в Северной Германии и Польше, теперь получила возможность заменить Францию на верховных европейских форумах. Такой честью и выгодой не могло пренебречь государство, которое видело слишком много перемен в Европе, происходивших без его участия. Можно спорить с утверждением, будто такое признание Пруссии отвечало лишь личным честолюбивым планам Харденберга, но фактом остается то, что после встречи в Лангре канцлер постоянно стремился исключить Францию из процесса политического урегулирования в Европе и увековечить ее изоляцию путем создания послевоенного устройства, которое признало бы Пруссию державой, равной России, Австрии и Великобритании. Без такого признания разве можно было исключить, что другие державы не вернутся к идее нейтрализации Северной Германии, которую они не раз пытались реализовать прежде, точно так же, как сами Гумбольдт и Харденберг замышляли лишить среднегерманские государства договоров, гарантирующих их суверенитет и право решать вопросы войны и мира?

Предположение, что в душе Харденберга возникали сомнения относительно статуса Пруссии как великой державы, возможно, шокировало бы публику, которая с воодушевлением внимала эскападам фанатичного Гнейзенау и решительного Блюхера, названного любовно маршалом Наступление. Еще более это предположение не согласуется с мнением историков, которые постоянно оценивали события «войны за освобождение» с чисто внешней стороны, усматривая в блестящем командовании Силезской армией и вялом руководстве Шварценберга меру превосходства прусской военной системы над австрийской. Однако в штаб-квартире союзников, где понимали значение политики и где военный потенциал все еще оценивался исходя из размеров территории и численности населения провинций, тщательная осторожность и сложные маневры австрийцев отнюдь не принимались за бездарность, а прусская доблесть за свидетельство несокрушимой мощи. Поляки в то время тоже сражались отважно, но в конце концов остались ни с чем.

Во всяком случае, в этом не заблуждались ни Харденберг, ни Фридрих Вильгельм, который оценивал боеспособность Пруссии еще скромнее. Но в то время как малоизобретательный король не мог предложить более эффективного решения, чем покорное смирение с необходимостью опереться на Россию ради обеспечения безопасности вотчины Гогенцоллернов, канцлер видел в статусе Пруссии как великой державы возможность выйти из-под опеки восточного колосса, который все еще отказывался заявить определенно, гарантирует ли он надежные границы Пруссии в Польше. Участвуя в реорганизации Европы, прусский канцлер мог отстаивать и национальные интересы. В противном случае эти интересы были бы отданы на откуп царю. Но дело было более важным, чем защита престижа. Новый статус давал Пруссии возможность использовать Россию в политической игре против Австрии, как показывали переговоры с Меттернихом в январе. А это, в свою очередь, было возможно лишь в том случае, если Австрия не могла опереться на Францию. В противном случае Австрия становилась посредником между Востоком и Западом, а Пруссия обременительным сателлитом для России, как показали достаточно убедительно события весны 1813 года.

В самом деле, вышесказанное можно проиллюстрировать математическими расчетами, к которым, вероятно, прибегали Меттерних и Харденберг. Оценим влияние Франции и России по 4 балла, Австрии – 3 балла, а Пруссии – 2 балла. Сразу становится очевидным, что в соперничестве между Францией и Россией именно Австрия, а не Пруссия определяет баланс сил в Центральной Европе, поскольку ее политический вес плюс вес Франции дают 7 баллов против 6 баллов русско-прусского альянса. В этом случае выбор Пруссии сводится к блокированию с силой, которая в ней нуждается или которой прусская поддержка недостаточна. В том же случае, если Франция выведена из этой системы исчисления, именно Пруссия начинает играть ведущую роль. Русско-прусская комбинация сил дает 6 баллов, а Австрия остается со своими 3 баллами, австро-прусский альянс дает 5 баллов против 4 баллов, которые приходятся на Россию. Любопытно, что Англия не настолько влияла на австро-прусские отношения, как казалось некоторым. На континенте британская мощь была представлена лишь частично, и эту часть английской мощи Каслри, стремившийся примирить две центральноевропейские державы, использовал для поддержки каждой из них в равной степени. Таким образом, британский фактор действовал в направлении нейтрализации, но не полного устранения невыгод Австрии и выгод Пруссии от конфронтации с Францией.

Логические конструкции, касающиеся человеческих отношений, не принуждают к действию, а определяют возможность или невозможность его. Они грубо очерчивают поле действия, которому сопутствуют определенные человеческие свойства – мужество или трусость, мудрость или глупость, страсть или расчет, удачливость или ее отсутствие, воображение или тупость. Наша модель, очевидно, грубо очерчена, но она уместна, пока интеллект играет в истории какую-то роль. (То, что Меттерних на самом деле пользовался цифрами для политического анализа, недавно было продемонстрировано Гильомом де Бертье де Совиньи в его книге «Священный союз, или Союз по замыслу Меттерниха».) Главное состояло в том, что Пруссия была слабее Австрии. Отсюда непомерные территориальные требования Харденберга, его домогательство паритета с Австрией в конституционном устройстве Германии и даже терпимость к воинственным генералам. Пока Франция не была повержена, канцлер нуждался в военном престиже больше, чем в политической гибкости. Отсюда и парадокс: в то время как Меттерних добивался избавления от России путем сотрудничества с Францией, Харденберг стремился к тому же самому посредством изоляции Франции.

Наша модель уместна также для того, чтобы разъяснить общность интересов Пруссии и Австрии. Обе они боялись одного: союза Франции и России – главной причины неурядиц 1809 года. Их совместная мощь едва ли могла противостоять такому союзу, даже если прибавить к ней поддержку малых государств в рамках единой оборонительной лиги. В таком случае более вероятно было предположить, что именно фланговые державы, а не центральные установили бы контроль над третьей Германией. «Сегодня, – отмечал Генц, убежденный в том, что Франция Бурбонов превратится в русского сателлита, – независимость немецких великих держав обеспечивается или ставится под угрозу в точной пропорции к тому, насколько велика или мала возможность тесного союза между Россией и Францией. Для меня этот… принцип является основным и кардинальным во всем диапазоне европейской политики».

Призрак такого союза замаячил, когда Александр предложил посадить на французский престол Бернадота. Реакцией Меттерниха на это, как мы помним, было согласие на аннексию Пруссией Саксонии. Харденберг быстро выдвинул территориальные претензии, чтобы добиться своего, пока франко-русский альянс не стал реальностью. Дальше этого он не пошел, чтобы не сжигать за собой все мосты. Настаивая на дипломатической изоляции Франции, он, однако, не требовал ни ее военного разгрома, ни приведения к власти французского правительства, дружественного России. Короче говоря, чем больше усиливалась изоляция Франции, тем больше канцлер склонялся к мягким условиям мира. Невзирая на яростные протесты Гнейзенау, Блюхера, Штейна и других, которые считали передачу Эльзаса препятствием для мира, он принял почти без возражений предложение Каслри, касавшееся решения династического вопроса и вопроса о границах Франции. Далее, не прошло и двух недель после завершения министерских встреч в Лангре, как он подписал с Меттернихом (14 февраля 1814 года) секретную конвенцию, зафиксировавшую его согласие поддерживать до конца программу, выработанную в Лангре, даже в случае полного разгрома Франции. «Относительно позиции прусского министра следует сказать, – заметил снова Генц, когда узнал о конвенции, – что для такого четкого и энергичного выпада против России требуется немало мужества».

На встречах в Лангре сближение между двумя центральноевропейскими державами происходило, следовательно, по инициативе как Харденберга, так и Меттерниха. Основой этого сближения отнюдь не было согласие Австрии на передачу Саксонии Пруссии. Это было бы весьма удобным аргументом, если бы не споры между Харденбергом и Штадионом. Основой было общее убеждение канцлера и министра, которые оба были привержены дипломатии Средней Европы, в том, что планы Александра относительно Франции представляли угрозу для Австрии и Пруссии, хотя и по-разному. Сближение пока только нащупывалось – временами казалось, что под ним нет ничего прочного, кроме обоюдного увлечения двух деятелей шампанским и актрисами. Саксония, вопросы компенсаций Баварии и проблемы германской конституции являлись сильными раздражителями. Более того, Меттерних и Харденберг не верили в способности друг друга привлечь достаточно сторонников в правительствах для реализации своих идей. Оба политика следовали осторожному, умеренному курсу, весьма непопулярному в их странах. Меттерниха осаждали с двух сторон сторонники возрождения империи и австрийской самобытности, Харденберга – патриоты-экспансионисты и король, который подходил к своим отношениям с царем скорее с позиций феодальной солидарности, чем политического прагматизма. Австрийский министр мог лишиться своего поста в любое время, выступи он снова с предложением о передаче Саксонии Пруссии, которое уже всполошило приверженцев империи и изоляционизма. Харденберг рисковал отставкой в том случае, если бы он затребовал слишком много в Польше и слишком мало за Рейном. Этим силам внутренней оппозиции в конце концов удалось сорвать сотрудничество двух государственных мужей. Однако в тот момент и несколько месяцев спустя оба политика действовали согласованно, несмотря на возникавшие между ними трения, которые время от времени улаживал Каслри – с той только разницей, что, в то время как Меттерних стремился отсрочить урегулирование в Центральной Европе до восстановления французского влияния или устранения русского, Харденбергу приходилось действовать в условиях, когда его услуги еще пользовались спросом у других союзных держав.

В Лангре Меттерних добился успеха, установив тесные рабочие отношения с Каслри и Харденбергом. Однако достигнутые там соглашения отличались непрочностью и конъюнктурностью, поскольку их осуществление зависело от решений о мире, принимавшихся в Шатильоне. Как и предвидел Александр, в отсутствие мира союзные армии продолжали наступать, приближаясь к Парижу. Бонапарту грозило неминуемое свержение с трона, и даже самые общие принципы всеобъемлющего мирного урегулирования устаревали. С открытием 5 февраля в Шатильоне конференции возник немой вопрос: кто больше препятствовал миру – Наполеон, рекомендовавший Коленкуру принять условия Франкфурта относительно естественных границ Франции, или Александр, велевший своему посланнику Разумовскому тормозить работу конференции и, в случае надобности, вообще сорвать ее. Ответ на этот вопрос был вскоре получен. 9 февраля, в день, когда Коленкур принял неофициальное предложение о старых границах Франции при условии немедленного подписания соглашения о перемирии, Разумовский получил приказ явиться к царю за новыми инструкциями. В тот же день в Труа, месте новой штаб-квартиры союзников, Александр с мрачным видом уведомил Меттерниха о своем намерении продолжать наступление на Париж и сместить Наполеона. Он также раскрыл план, разработанный Лагарпом, который предусматривал согласие с формулой Лангре о французской династии и позволял тем не менее царю влиять на формирование будущего правительства Франции. Да, французы могли выбрать династию по своему усмотрению, но посредством ассамблей знатных лиц под присмотром русского губернатора. Лагарп склонялся к либеральной республике во главе с первым консулом Бернадотом. Александр тоже отдавал предпочтение Бернадоту в качестве монарха или кого-либо еще, но если бы Каслри и Меттерних пожелали Бурбонов, то пусть они выберут, советовал царь, герцогов Орлеанского или Беррийского. Александр допускал, что оба они могли занять трон тем или иным способом, последнего же он прочил в мужья великой княгине Анне из династии Романовых.

Амбиции Александра подкреплялись крупными военными успехами. Еще в Лангре он принял меры с целью застраховать себя от повторных австрийских угроз сепаратного мира, взяв с Фридриха Вильгельма обязательство держаться с ним вместе при самых чрезвычайных обстоятельствах. (Об этом сообщал Мюнстер князю-регенту в письме от 30 января 1814 года.) Вскоре после этого союзники одержали победы при Ла-Ротье и Бриенне, которые потрясли Коленкура и даже Бонапарта. Теперь царь всерьез задумал вывести 61 тысячу русских солдат из Богемской армии под командованием Шварценберга и придать их Силезской армии Блюхера, состоявшей уже на две трети из русских, а австрийцев оставить на их собственное усмотрение. Если бы Александр попытался это сделать и преуспел в этом, его господство на континенте стало бы свершившимся фактом. Со времени Ваграма Австрия не сталкивалась с более мрачной перспективой.

Но теперь уже Наполеон, в прошлом нередко выступавший в качестве карающей десницы Меттерниха, пришел к нему на помощь. Ударив во фланг Силезской армии, обнажившийся в результате спешки Блюхера и медлительности Шварценберга, он нанес поражение пруссакам в четырех последовательных сражениях с 10-го по 14 февраля. Эти поражения, хотя и не катастрофичные, значили больше, чем «легкие неудачи», как определил их Каслри. Вкупе с именем Бонапарта они вызвали переполох в штабе союзников. В политическом отношении эти поражения делали более значительной роль французского фактора в позиции Меттерниха, особенно потому, что проигравшей стороной были русские и пруссаки, а не австрийцы, которые составляли в основном медлительную Богемскую армию Шварценберга. Генерал Вреде, командующий далеко не малочисленным баварским корпусом, имел дерзость намекнуть Меттерниху, что если бы Австрия вышла из войны, то большинство германских князей последовали бы ее примеру. Даже Александр мгновенно согласился бы на перемирие, в то время как Фридрих Вильгельм, порицавший Харденберга за его антирусский крен, не препятствовал бы активизации сотрудничества канцлера с Меттернихом. «Военные потери, – комментировал с долей оптимизма Генц, – выгодны по крайней мере в том отношении, что к спокойным и рассудительным людям прислушиваются с большим вниманием».

Меттерних воспользовался удачным стечением обстоятельств решительно и последовательно. Он угрожал сепаратным миром, козырял полной поддержкой со стороны Баварии и Вюртемберга, призывал Каслри и Харденберга выйти вместе с ним из войны, создавал для их действий благоприятную обстановку. Такими методами австрийский министр загнал Александра в изоляцию в то самое время, когда выяснилось, что Россия недостаточно сильна, чтобы продолжать войну в одиночку. Что изменится, если Наполеон даст ей еще два года на подготовку к войне! Теперь Меттерних подготовил компромисс в двойственной форме – в виде предварительного мирного договора и в виде союзной конвенции. 15 февраля царь согласился на это. Согласно документам, должны были продолжаться и военные действия, и переговоры, но независимо от успеха первых или провала вторых условия союзников должны были оставаться такими, какими их определила конференция в Шатильоне. Если Наполеон примет эти требования, то сохранит трон, но если его самого отвергнут французы без вмешательства союзников, то монархом должен стать только представитель Бурбонов, а именно Людовик XVIII при условии, что он сам добровольно не откажется от этого. Если союзники занимают Париж, Россия может назначить военного губернатора города, учитывая ее уникальный вклад в победу, но фактическая административная власть переходит к комиссии в составе представителей России, Пруссии и Австрии. Был установлен принцип, что вся занятая территория попадает под «совместную оккупационную власть союзников». Ту же самую формулу Меттерних использовал в Лейпциге для определения оккупационного режима в Германии. В другие соглашения, призванные устранить одну из трудностей, возникших в Шатильоне, и дать Коленкуру более четкие контуры европейского урегулирования, Каслри ввел пункт, касающийся его все еще не выполненного обещания конкретно определить колонии, которые будут возвращены Франции. Меттерних официально заявил об отказе Австрии от своих притязаний на Бельгию. Харденберг согласился на участие Англии в территориальном устройстве между Рейном и Маасом «в такой форме, которая позволила бы обеспечить безопасность и защиту Голландии и Северной Германии». В остальном условия были те же, что провозглашались в Лангре, с одной лишь разницей: раньше срок их применения был ограничен, теперь же это были постоянные обязательства, взятые на себя союзниками. Наконец было официально заявлено: Германия будет состоять из суверенных государств, объединенных федеральными связями.

Польша не была упомянута в соглашениях. В этом отношении, так же, как и в признании того, что война должна продолжаться до занятия, если понадобится, Парижа, Меттерних потерпел неудачу. Однако он выиграл кое-что более существенное: гарантию того, что Франция останется великой державой. Никто лучше его не понимал, что, вопреки любым ограничениям, великая держава постепенно приобретет «влияние, которое любое крупное государство неизбежно оказывает на государство меньшего размера». Именно так Меттерних высказывался во время известных переговоров с Сент-Эгнаном во Франкфурте. Австрийский министр не смог помешать триумфальному маршу войск Александра на Париж, но лишил царя плодов от этого шествия. «Все мои труды, тревоги и беспокойства… щедро вознаграждены, – сообщал он с ликованием в Вену Худелисту, – этим итогом бессонных ночей и сверхнапряженных дней. Вот чего мы достигли: царь Александр оставляет ведение военной кампании на нашу ответственность, политических же вопросов – на меня лично…»

Эту красноречивую самооценку, без сомнения, с удовольствием читали в венских салонах, но она едва ли является примером знаменитой осторожности Меттерниха. «Я не начну победную песнь преждевременно, – предупреждал впоследствии Меттерниха Генц, которого Худелист ознакомил с депешей австрийского министра, – не стал я порицать и Худелиста за то, что он выглядел еще сумрачнее, чем я». И Генц, и Худелист были правы в своем нежелании ликовать. Если бы австрийцам было действительно передано командование военными операциями, то они начали бы всеобщее отступление, возможно, вплоть до Рейна. Им пришлось бы столкнуться, во-первых, с отказом Наполеона принять предложение союзников о перемирии и, во-вторых, с выполнением Александром угрозы вывести свой контингент из состава Богемской армии. Боясь остаться в изоляции в условиях продолжения чувствительного военного давления Бонапарта, австрийцы были вынуждены уступить, ограничившись отходом к Лангре и предоставив Силезской армии свободу действий. Последнее решение было особенно удручающим, поскольку позволяло импульсивному Блюхеру постоянно ввязываться в бои, что заставляло австрийцев изыскивать возможности для спасения прусского генерала от поражения и навлекало на их головы резкие обвинения Фридриха Вильгельма в измене, когда они не торопились с военной помощью. Шварценбергу и Меттерниху удалось сорвать план царя по слиянию двух армий, но во всех других аспектах их влекло по волнам событий.

В политической сфере оставалось еще меньше оснований для самоуверенных заявлений Меттерниха. Переговоры в Шатильоне дали более чем скромные результаты. Первый этап переговоров Коленкур завершил призывом к заключению перемирия и признанию «традиционных границ». Теперь, 17 февраля, послы союзников предложили и то и другое, да проект предварительного мирного соглашения в придачу. Однако те самые французские победы, которые сделали Александра сговорчивым, усилили строптивость Наполеона. Теперь Коленкур, лишенный карт-бланша, выданного прежде Бонапартом, мог лишь просить союзных дипломатов подождать. Наконец Штадион согласился на то, чтобы 10 марта стало предельным сроком для окончательного ответа французов, но ни он, ни Меттерних, ни благонамеренный Коленкур не верили в то, что ответ будет получен в срок.

В штаб-квартире союзников, снова переведенной в Шомон, события развивались не лучшим образом. Это остро почувствовал Меттерних, когда увидел, не без содрогания, Чарторыйского, шествовавшего рядом с царем. Ничто не способствовало бы очищению политической атмосферы больше, чем решение польской проблемы, но не тот вариант решения, который ассоциировался с Чарторыйским. Сама его персона служила напоминанием великого проекта 1804 года и надежд поляков на реставрацию их «старого режима», конец которому пришел в 1772 году. Видения прошлого так сильно воодушевляли Чарторыйского, что он направил в Англию своего эмиссара, Феликса Бернацкого, искать поддержку Польше у вигов в том случае, если Александр разочарует поляков, либо дав им слишком мало, либо вовсе проигнорировав их чаяния. Последняя возможность послужила темой статьи, написанной в январе для «Эдинбург ревю» одним из новых приверженцев польского дела лордом Генри Бругхэмом. Он резко обвинял царя в том, что тот предпочитает дележ награбленного вместо ликвидации «рабства и угнетения». Александр болезненно переносил подобную рекламу в обстановке, когда Польша, по его замыслам, должна была стать витриной его хваленого либерализма и национализма. Теперь он заверял Чарторыйского в том, что Россия подаст хороший пример, передав свои польские провинции польской короне.

Неясно, чем это было чревато для Австрии. Конвенция Труа исключала обмен Эльзаса на Галицию, но сохранялась возможность потери Галиции без компенсации, и неизвестно было, какая из территорий, предназначенных для передачи, фигурировала в русско-польском плане – Западная Галиция, переданная Австрией герцогству Варшавскому, или Восточная Галиция, которая все еще оставалась частью империи Габсбургов. О последней возможности жутко было даже подумать. Потеря Восточной Галиции ликвидировала бы выгодный плацдарм в виде большого Карпатского вала, в то время как аннексия Пруссией Саксонии отняла бы укрепленный рубеж по Рудным горам. Польша, а через нее Россия господствовали бы в горных проходах, которые выходили на Большую и Малую Венгерские равнины, угрожая главным городам монархии.

Когда Александр в январе предложил в первый раз обмен Эльзаса на Галицию, он, вероятно, имел в виду ее западную часть – хотя ходили слухи и о восточной части. Во всяком случае, такой торг отвечал формуле Теплице, предусматривавшей возвращение Австрии ее территории до 1805 года. Теперь же, потерпев дипломатическое поражение в вопросе о границах Франции и подвергаясь давлению либеральных кругов, которые требовали сделать для поляков как нации нечто большее, чем жонглирование границами герцогства Варшавского, царь не давал возможности понять, что у него на уме теперь, особенно после того, как он отказался сказать об этом. План передачи Россией польских земель подразумевал попытку воссоздать старую Польшу, и приезд патриота-аристократа Чарторыйского снимал все сомнения по этому поводу. Мюнстер утверждал, что, если австрийцы замешкались с наступлением во Франции, то только потому, что хотели «держать наготове армию для оказания давления на решение польских дел». Меттерних начал переговоры с французами в Шатильоне в обход официальных каналов. (См.: С о р е л ь. Европа. Т. 8. С. 289.) Каслри, хотя и не был особенно встревожен, тем не менее расценил присутствие польского князя в штаб-квартире союзников «как спланированный шаг с целью вызвать распри». Англичанин уговорил поляка покинуть штаб-квартиру.

Замечание Мюнстера было весьма близко к истине, хотя и неадекватно ей. Поскольку Наполеон не принимал мир на условиях союзников, а Александр не торопился развеять опасения относительно Польши, Австрии почти ничего не оставалось, кроме как выйти из войны в одностороннем порядке и перебросить свои войска к границам Галиции, чтобы противостоять новым военным формированиям, которые Александр создавал в Польше. Эти формирования к лету превысили численность русских войск, развернутых во Франции. Если бы в Меттернихе таилась душа счетовода, как однажды утверждал Штейн, австриец, несомненно, выбрал бы вышеупомянутый курс, обрекая Европу на очередной раунд грабежей, бесполезных военных переходов и остальное варварство войны. Это как раз и был бы механический, нетворческий подход к делу. Так поступил бы, возможно, Генц, человек, чей глубокий интеллект не всегда мог проявиться из-за ростовщических наклонностей. Такого рода действий и ждал от Австрии Наполеон. «Ваш кайзер, кажется, не любит свою дочь, – сказал он Вессенбергу через некоторое время, когда ситуация прояснилась. – Если бы я женился на русской княгине, то не был бы в таком положении, как сейчас». Однако Меттерних, хотя и разделял полностью взгляды Ньютона на природу, все же не отождествлял законы человеческой деятельности с законами механики. Он уподоблял европейское государственное устройство Солнечной системе, где происходят бесконечное движение и повторяющиеся процессы. Придуманная им система должна была прийти к покою, к равновесию, когда отпадет необходимость в постоянных мобилизациях армий и бесконечных военных походах. Возможно, ближайшие интересы Австрии диктовали необходимость сепаратного мира, но долговременная стабильность требовала гораздо большего, чем прекращение военной активности: она требовала разумного проекта.

Меттерних знал, что Наполеон высмеивает любые другие замыслы, кроме его собственных, что французский император зарывается в своей политической игре по мере нарастания угрозы распада коалиции. Меттерних видел, что корсиканец снова дает понять, что только сила заставит его принять мир и сохранять его в дальнейшем. С другой стороны, Каслри все больше склонялся к умеренным действиям, росли его симпатии к Австрии и недоверие к России, усиливалась его заинтересованность в европейской стабильности. Только когда Шварценберг предложил Наполеону мир, британский министр действительно обрушился с бранью на Меттерниха и предостерег его от «фатальных потерь морального и политического порядка в том случае, если… величественное здание мира пострадает от нарушения его пропорций». Несмотря на разнос, Меттерних не обиделся. Перед ним возникла необходимость выбора между двумя государственными деятелями и, совершая один из своих редких прыжков из царства голого расчета в сферу личностных свойств, он перенес все оставшиеся у него ставки с Бонапарта на Каслри. Выбор был закреплен соглашением в Шомоне.

Соглашение, подписанное 9 марта 1814 года, обязывало каждую из четырех держав выставить на поле боя 150-тысячную армию и не подписывать с Францией никаких мирных договоров, пока она не примет условия мира, выработанные в Труа. В дополнение Великобритания предоставляла субсидии своим трем союзникам в общей сумме 5 миллионов фунтов стерлингов на остаток года. Субсидии должны были выдаваться пропорциональными долями по месяцам текущего года. Их выплата продлевалась на два месяца сверх срока соглашения (в случае с Россией – на четыре месяца). Выдача субсидий возобновлялась в следующем году, «если (боже упаси!) война продлится так долго». Таким образом, первейшее значение соглашения состояло в том, что оно раз и навсегда сплачивало участников коалиции вокруг согласованных условий мира и лишало Наполеона надежд на спасение благодаря выходу из ее состава кого-либо из участников. В то же время, как правитель Франции, Наполеон не лишался возможности принять почетный мир. С помощью этих средств Каслри скрепил наконец коалицию железными обручами. Александр был избавлен от дальнейшего шантажа Меттерниха сепаратным миром. Сам же Меттерних мог надеяться, что укрепление солидарности союзников сделает то, чего не удалось добиться форсированием Рейна – разбудить здравый смысл Бонапарта.

Именно потому, что соглашением предполагалось заключение мира с ненасытным императором, оно содержало статьи, продлевавшие союз на 20 лет. Соглашение гарантировало каждому участнику «защиту соответствующих государств Европы» от французской агрессии и обязывало союзников оказывать помощь государству, подвергнувшемуся нападению, направлением ему воинского контингента численностью в 60 тысяч человек. То есть соглашение представляло собой также пакт о взаимопомощи, направленный в течение ряда лет против Франции, которая сохраняла бы силу в пределах своих традиционных границ, к тому же с перспективой сохранения власти Бонапарта. Наконец, тремя секретными статьями соглашение подтверждало прежние решения относительно Голландии, Италии, Испании, Швейцарии и Германии. В коалицию приглашались Испания, Португалия, Голландия и Швеция. От участников соглашения требовалось сохранять боеготовность своих вооруженных сил в течение года после заключения мира.

Относительно Голландии дебаты приобрели особенно бурный характер. Каслри пытался присоединить к новому государству не только Бельгию, но также территорию между Маасом и Рейном, простирающуюся на юг до Кельна. Харденберг возражал против этого с таким благочестивым видом, будто своими собственными претензиями на эту территорию он оказывал услугу Европе. Если Пруссия не сможет быть сильной на левом берегу Рейна, доказывал он, Берлин вообще откажется от любой территории там. Однако канцлер принял контрпредложение Каслри, представлявшее собой невнятное заявление о том, что Голландия должна иметь «подходящие» границы. Царь тоже выдвинул возражения. В Лангре, а затем в Труа он благодушно, словно речь шла о каком-то рутинном вопросе, согласился на присоединение к Голландии и Бельгии, а также территории между Маасом и Рейном. Александр полагал, что между Англией и Голландией вновь возникнет противоборство на море, как в прежние времена пиратов и разбойников, и разросшаяся Голландия войдет в сферу влияния России. В рамках таких ожиданий он подбрасывал время от времени идею женитьбы молодого герцога Вильгельма Оранского на сестре царя Екатерине, которую он уже однажды прочил Людвигу Баварскому, а теперь, в возрасте 24 лет, она была вдовой герцога Ольденбургского. В конце февраля, однако, англичане объявили о предстоящей свадьбе Вильгельма с британской принцессой Шарлоттой. Так как оба имели право наследования, то в ближайшем будущем стал вполне возможен династический союз и в следующем поколении личная уния. «Голландия напоминает английскую колонию», – писала 18 марта царю раздосадованная Екатерина, еще не зная, что вскоре Шарлотта передумает выходить замуж и оставит жениха Романовым. Александр, не имевший в этот ответственный момент возможности ни открыть свои тайные надежды, ни порвать с коалицией, вымещал свой гнев мелочным способом, потребовав от Англии взять на себя оплату российских долгов в Амстердаме. На этой основе Каслри добился согласия царя принять его предложения и завершил, таким образом, послевоенное устройство в Западной Европе. Затем, настояв на праве Испании, Португалии и Голландии присоединиться к соглашению, британский министр взял с них заверения, что корабли и порты этих морских государств не будут больше использоваться в интересах Франции, даже под угрозой вооруженного нападения.

В Шомоне Каслри удалось потеснить Францию и на море, и на суше, однако лелеемое им соглашение не могло защитить союзников друг от друга. В этом отношении оно сильно уступало проекту первоначального союзного договора, представленного в лейпцигской штаб-квартире минувшей осенью. (См. главу 9.) Соглашение в Шомоне не распространялось на всю территорию его участников, но только на «соответствующие государства в Европе». Вместо «взаимной защиты» оно предусматривало только помощь в отпоре «любому посягательству, которое могла предпринять Франция». Оба ограничения первоначального договора в новом соглашении были на руку Александру. Первое из них позволяло царю, если бы ему удалось навязать в Париже прорусское правительство, втягивать Францию в колониальные авантюры против Англии без особого риска. На самом деле это была лазейка, через которую протаскивались проекты России, Франции и Испании с целью пересмотра колониального порядка, – проекты, которые часто по ошибке приписывались Священному союзу.

Второе ограничение устраивало Александра еще больше. Соглашение давало надежные гарантии мирному переустройству в Западной Европе против возможных попыток реванша со стороны Франции, но не обеспечивало аналогичной коллективной системы безопасности против амбиций России. В Центральной и Восточной Европе оно даже не упоминало о подобной системе, не говоря уже о гарантиях. Да, оно подтверждало принципы, принятые прежде для Италии и Германии. Италия должна была состоять из независимых государств, Германия – объединиться на федеральных началах. Но эти констатации лишь прикрывали противоречия. Соглашение совершенно не затрагивало острых территориальных вопросов. Его статьи по Германии были сформулированы, как мы убедились, в такой общей форме, что годились для различных подходов Меттерниха и Харденберга в равной степени. Оставались еще с прошлого года соглашения в Райхенбахе и Теплице, но, как уже было отмечено, ни одно из них не было сформулировано настолько определенно, чтобы стать преградой амбициям России. Во всяком случае, теперь можно утверждать, что оба эти документа заменило соглашение в Шомоне, поскольку в него вошли целые разделы, например статьи о коллективной безопасности, скопированные дословно с пакта в Теплице. Вот почему соглашение в Шомоне напоминало пакт в Локарно, заключенный столетие спустя: оно детально регулировало политическую жизнь в Западной Европе, но оставляло без внимания остальную часть континента, не говоря уже о других континентах. Возникла острая необходимость в «восточном Шомоне», и решение этой проблемы стало главной целью Венского конгресса.

Меттерниха не столько удручали, возможно, пробелы в соглашении, сколько их причины. С этим он столкнулся, когда вместе с Харденбергом предпринимал дальнейшие усилия с целью сделать статьи документа, касающиеся Германии, более содержательными. Статья XV соглашения предусматривала, что «державы, наиболее уязвимые для французского вторжения» должны быть приняты в коалицию. С точки зрения географического положения почти все германские государства отвечали этому требованию. Но оба министра быстро сообразили, что подписанное соглашение является в силу самого факта актом, гарантирующим полный суверенитет. Приглашение в коалицию, следовательно, равнозначно официальному признанию независимости государства, поскольку право заключать соглашения является главной отличительной чертой суверенной власти. Если Меттерних все еще желал для Германии «разветвленной системы альянсов среди равных», такой, какую он предлагал в Лейпциге, то ему теперь представлялась возможность выступить в защиту малых государств. Наоборот, это был сигнал Харденбергу настаивать на том, чтобы ни одно из германских государств не подписывало соглашение. Однако вместо полемики по германскому вопросу оба деятеля пришли к единому мнению, что приглашения в коалицию должны быть ограничены Баварией и Ганновером, государствами, чей суверенитет был более надежно гарантирован союзническими соглашениями 1813 года.

Принимая это решение, Меттерних из практических соображений поддерживал январское предложение Харденберга о четырехсторонней директории для Германии. Имеющиеся в наличии документы не дают свидетельств того, что он соглашался на это прежде. Весьма вероятно вместе с тем, что вопрос о директории, как и саксонский, постоянно стоял в повестке дня, пока не был отодвинут каким-нибудь внешним обстоятельством. Этим обстоятельством в данном случае было соглашение в Шомоне, и министры двух центральноевропейских держав согласились в том, что было бы предосудительным по отношению к будущему Германскому союзу, если бы какие-нибудь малые германские государства, не Бавария и Ганновер, вошли в коалицию. Четырехсторонний план стал реальным компромиссом между прусским стремлением к австро-прусскому кондоминиуму и предпочтением Меттернихом системы соглашений между равными государствами с суверенными правами. Оба деятеля, вероятно, сделали это исходными пунктами своих политических курсов в отношении Германии.

Они игнорировали, однако, Вюртемберг, расположенный к западу от Баварии, который имел гораздо больше оснований относиться к числу государств, подверженных угрозе французского вторжения. Как королевская семья, династия Вюртембергов была равна по статусу Виттельсбахам и Ганноверцам, а также в данном случае и Гогенцоллернам. Вместе с тем договор, который король Фридрих подписал в ноябре 1813 года в Фульде, хотя в конечном счете и ориентировался на обязательства, вытекавшие из неопределенных «будущих преобразований» в Германии, отличался крайней двусмысленностью и считался многими лишь вариантом соглашения с Баварией в Риде.

Среди тех, кто предпочитал истолковывать договор таким образом, был Александр. В декабре он дал указания своему новому посланнику в Штутгарте, князю Головкину, налаживать хорошие отношения с Вюртембергом на основе строгого соблюдения договора. В январе он направил свою сестру Екатерину – женщину, которую прочил в жены герцогу Оранскому, – со специальной миссией к королю Фридриху предложить покровительство России. Екатерина обнаружила монарха весьма расстроенным действиями Австрии, опасающимся территориальных претензий Вены и Мюнхена, а также обиженным на Меттерниха за то, что он выбрал Баварию вместо Вюртемберга в качестве «бастиона Германии». Поэтому Фридрих откликнулся с энтузиазмом на предложение племянника. «Король заверил меня в своих добрых чувствах, – сообщала великая княгиня. – Он сказал, что беспокоится только о том, что его королевство расположено слишком далеко от России и, следовательно, от Вашей надежной защиты, в то время как в Европе восстанавливается спокойствие». По иронии обстоятельств Екатерина, позднее вышедшая замуж за кронпринца Вюртемберга, тем не менее была далека от восхищения королевским режимом и советовала королю не конфликтовать с австрийским правительством. Между тем царь, был он вдалеке или нет, оставался верным своему слову, и, когда Меттерних и Харденберг в Шомоне добивались того, чтобы ограничить только Баварией и Ганновером число государств, пользующихся полным суверенитетом, он настаивал на предоставлении такого же статуса своим швабским родственникам.

Только из-за решимости продолжать сотрудничество с Харденбергом Меттерних не уступил столь мощному давлению царя, ведь включение Вюртемберга в число привилегированных германских государств затрагивало его планы в гораздо меньшей степени, чем прусские. Ни Меттерних, ни Александр не уступали друг другу, и снова Каслри нашел выход из тупика. Он предложил убрать из документов всякие ссылки на конкретные германские государства и просто заявить, что, кроме Испании, Португалии, Голландии и Швеции, другие государства должны приниматься в коалицию «исходя из обстоятельств». Такова была окончательная формула соглашения. Она подразумевала, что Германия после образования в будущем союза войдет в коалицию целиком и образует санитарный кордон против Франции.

Хотя компромисс устранил еще одну помеху на пути консолидации великой коалиции, это была не самая лучшая инициатива Каслри. Сам британский министр, не желая дожидаться создания Германского союза, стремился воздвигнуть барьер против Франции как можно быстрее, особенно в связи с тем, что имелись все основания подозревать во франкофильских симпатиях графа Монтгеласа, который продолжал держаться у власти в Мюнхене, несмотря на взрывы против него патриотического негодования в Баварии. В течение месяца британский посланник в Мюнхене Джордж Роуз неофициально приглашал Баварию принять участие в европейском урегулировании. Однако Монтгелас, хотя и понимал выгоды подписания соглашения с союзниками, все же не хотел связывать себя на 20 лет обязательствами, исключающими связи со старыми парижскими друзьями. Их материальная поддержка могла быть, даже во внутригерманских делах, более ценной, чем все то, что давало подписанное соглашение о европейском урегулировании. Поэтому он холодно напомнил Роузу, что уже имеет полномочного представителя в штаб-квартире союзников для этой цели. Бавария так и не подписала соглашение. Напротив, Мюнстер был крайне разочарован решением союзников, жалуясь на утрату возможности, «которая утвердила бы нас в суверенных правах, предназначенных именно нам». Более того, как мрачно заметил Мюнстер в письме князю-регенту, проблему с Вюртембергом союзники не решили, но лишь перенесли необходимость ее решения на более поздний срок.

В своей оценке он был совершенно прав, но не в том смысле, что суверенитет Вюртемберга теперь был более обеспечен или что суверенитет Ганновера и Баварии сильно пострадал, но скорее в том смысле, что Вюртемберг приобрел в лице России своего ходатая среди великих держав, в то время как ходатаем Баварии была Австрия, а Ганновера – Англия. Александр, несколько раз отметавший просьбы Штейна о назначении российского представителя в комитет по выработке конституции Германии, теперь был рад возможности влиять на процесс урегулирования германского вопроса в свою пользу таким косвенным и менее скандальным способом. С предыдущего августа, когда царь через голову Меттерниха заигрывал с Баварией, он не покушался столь явно на сферу влияния Австрии в Южной Германии. Однако проблема состояла в том, что покровительство Вюртембергу означало также конфронтацию с Харденбергом. Меттерних понял, что приближалось время, когда российскому автократу придется убедиться в том, что практически невозможно угождать Пруссии и монархиям бывшего Рейнского союза одновременно.

Но сейчас обстановка радовала царя: столица Франции находилась в пределах видимости союзных войск, Австрия утратила возможность шантажировать сепаратным миром. Александр менее всего был расположен к умеренности и сдержанности. Очевидно, что отныне ни один проект урегулирования в Германии не мог иметь шансы на успех без учета Вюртемберга. Что касается Меттерниха, то он мог утешаться тем, что оправдалась его главная посылка: в отношениях с германскими государствами любое отступление от принципов суверенитета и равенства встретит противодействие одной или обеих фланговых держав. Именно Александр, а не Меттерних установил границу для уступок, которые можно было вытребовать у «тридцати шести ничтожных деспотов».

В сложившихся обстоятельствах удовлетворение Меттерниха итогами конференции в Шомоне едва ли доходило до уровня, которого оно достигало у Каслри, называвшего итоговый документ конференции «своим» соглашением. Вопреки совету Генца, Меттерних уклонился от использования испытанного оружия – угрозы сепаратного мира. И ради чего? Ради достижения мелочных результатов. Для Меттерниха участие Австрии в коалиции было отчаянной попыткой убедить Наполеона в том, что Австрия настроена на мир всерьез, что сам он, Меттерних, не занимается ведением войны нервов, рассчитывая нанести решающий удар в удобное время, но добивается разумного европейского порядка. Помимо этого, соглашение в Шомоне было лишь еще одной вехой на извилистом пути его политической деятельности, направленной на достижение максимально взаимовыгодного соглашения с Францией, при том что французская армия еще сохраняла боеспособность. В смысле отстаивания интересов Франции политика Меттерниха принесла успех. Границы этой страны были признаны такими, какие позволяли ей оставаться достаточно сильной державой. Сохранялась какая-то надежда на то, что Бонапарт мог остаться у власти.

Само по себе это не было достижением. Но австрийский министр указывал своему послу в Лондоне, графу Мервельдту, что соглашение в Шомоне «возможно, самое далеко идущее из всех, когда-либо заключенных». И все же единственное замечание, которым Меттерних счел нужным сопроводить копию соглашения, направляемую Худелисту в Вену, состояло в том, что соглашение было умеренным и что оно произведет благоприятное впечатление на общественное мнение. Речь шла об общественном мнении в государствах бывшего Рейнского союза и Франции, потому что в других странах оно было далеко от умеренности. К удивлению Штадиона, все еще участвовавшего в переговорах в Шатильоне, Меттерних упомянул соглашение в Шомоне лишь мимоходом. Трудно избежать впечатления, что основной интерес австрийского министра состоял в том, чтобы через соглашение теснее привязать Каслри к Европе. Фактические условия соглашения были менее важны, чем британская решимость играть активную роль на континенте. Если на данный момент сфера участия Англии ограничивалась Западной Европой, то договор обеспечивал переговорный механизм, прецеденты, принципы и позиции для вовлечения Лондона со временем также в дела Восточной Европы. Это был, как мы уже отмечали, политический авантюризм, одно из редких отступлений Меттерниха от дипломатического расчета.

В войне против Франции имел значение вопрос: кто примет умеренные условия мира – Наполеон или Бурбоны? Теперь Меттерних с еще большим усердием стремился спасти зятя своего кайзера. Он больше не пытался создавать видимость, что его усилия имели целью лишь оказать психологическое воздействие на общественное мнение. Когда наступило 10 марта – дата ответа Наполеона на условия союзников, выработанные в Труа, – и Коленкур ничего не представил, кроме осуждения союзников за отказ от условий Франкфурта, Меттерних не только просил союзников дать Франции дополнительное время, но и открыто порицал царя за то, что мирное соглашение не было подписано месяцем раньше, когда представитель Александра сорвал конференцию. Как измену расценил Фридрих Вильгельм угрозу Меттерниха отдать приказ Шварценбергу прекратить боевые действия, когда царь призвал к решительным действиям против австрийца. «Они все спятили и должны быть помещены в приют лунатиков, – писал Меттерних Штадиону. – Нас третируют всегда как сторонников распродажи монархии, как будто Австрия жаждет подчиниться иностранцам, и, наконец, как болванов. Думаю, однако, что именно мы не утратили еще разум».

Возможно, Меттерних был безумцем или глупцом, но он еще раз попытал судьбу. 13 марта Коленкуру было предложено подготовить ответ в течение 48 часов, иначе конференция в Шатильоне будет закончена. Только когда через два дня пришел ответ, который оказался более высокомерным, чем прежде, австрийский министр решился на прекращение заседаний в Шатильоне – этой «жалкой комедии», по выражению Штадиона. Последнее заседание состоялось 18 марта. Штадион зачитал союзную декларацию, в которой возложил ответственность за срыв конференции на Наполеона. Даже после этого Меттерних не расстался с надеждой. Он допустил прекращение конференции, потому что верил: «мир ближе без переговоров, чем с ними». Он также смог извлечь выгоду: получил обещание Харденберга удвоить усилия для того, чтобы вырвать уступки у царя по польскому вопросу».

В конечном счете, однако, усилия Меттерниха ничего не дали. В таком безнадежном предприятии он рисковал остаться клоуном в дешевой комедии. Когда над Бордо поднялся стяг Бурбонов, австриец примирился с неизбежным. К тому времени, когда Бонапарт выступил с новым мирным предложением через барона Вессенберга, который был перехвачен по пути из Лондона, было уже поздно. Австрия связала себя обязательствами в отношении Бурбонов. Меттерних ободрил Худелиста, который давно опасался такого исхода. «Верь, – писал он, – что мы не тащимся впустую, что я сохраняю верность своему постоянному принципу, состоящему в том, что события, которые нельзя предотвратить, необходимо направлять. Только слабые колеблются». Только теперь в известном смысле Австрия закончила свое посредничество в войне. К лучшему или худшему, но курс Меттерниха с этих пор координировался с Каслри и Харденбергом.

Глава 11

Заключение: Противоборство завершилось и началось снова

Некоторые усматривают в крахе режима Наполеона полный провал политики Меттерниха, другие – его величайшую победу. И те и другие не правы. Провалом это не было, потому что надежды Меттерниха не совпадали с его видами на будущее. Его дипломатические усилия весной 1814 года позволили избежать наихудших последствий решимости Наполеона сопротивляться до конца. С другой стороны, падение Наполеона, конечно, нельзя считать победой Меттерниха, поскольку осуществление двух главных целей – сохранение сильной, независимой Франции и нейтрализация Германии – оставалось под вопросом. В территориальном отношении соглашения в Труа и ратифицированные договором в Шомоне разрешили проблему сохранения сильной Франции вполне терпимо, другой вопрос, какова была внутренняя обстановка в стране, внушавшая самые мрачные предчувствия. В то время ближайшие сподвижники министра иностранных дел Австрии, Худелист и Генц, хотя и досаждали своему шефу мелочными жалобами друг на друга, оба придерживались того мнения, что Франция Бурбонов стала бы слабой Францией, вероятно, ареной гражданской войны и что «относительная мощь, которая сохранится в ней после всех передряг, вряд ли послужит препятствием реализации замыслов России, скорее будет способствовать ей». Тот факт, что главным адвокатом реставрации Бурбонов была Англия, не имел для Генца значения. Он считал Англию естественным союзником России, желающим от всей души, чтобы колосс Востока «приобрел абсолютное превосходство над его соседями».

Меттерних едва ли разделял мнение Генца, иначе он давно бы подписал сепаратное мирное соглашение. Он называл Генца «непрактичным», «типичным интеллектуалом» и знал, что публицист придерживается абсолютно ошибочного мнения в отношении Англии. К тому же Меттерних мог лучше Генца видеть слабость Бурбонов. До 20 марта влияние их сторонников не было заметно за пределами британского кабинета министров. Акция с водружением флага в Бордо означала скорее отчаянное неверие в будущее Наполеона, чем энтузиазм по поводу возможного восшествия на престол графа Прованса. Даже после того, как 11 апреля Наполеон отрекся от престола, а граф прибыл 4 мая в Париж в качестве короля Людовика XVIII, прием, оказанный населением новому монарху, как отметил Меттерних, был весьма прохладным. Этот прием представлял собой разительный контраст бурному ликованию, с которым французы встретили несколькими днями раньше Александра. Хотя царь и отказался от своих кандидатов на трон, герцога Оранского и герцога Берри, он сохранял хороший шанс стать главным покровителем французской монархии, как и опасался Генц.

Поэтому Меттерних был вынужден во второй раз – первый раз это было связано со Швейцарией – отступить от своего принципа невмешательства во внутренние дела других государств. Все союзники имели довольно четкие представления о желательном правительстве во Франции, и они не хотели оставлять его формирование на волю случая. Александр надеялся играть роль защитника либерального режима, образованного по образцу конституции 1791 года. Каслри рассчитывал на установление конституционного монархического режима, который не совершил бы самоубийства с первых дней своего существования. Меттерних, надеясь сохранить бонапартизм даже без самого Бонапарта, намеревался, насколько возможно, отстаивать экономический и социальный статус-кво, то есть сохранить стабильность и предотвратить то, что Генц называл «контрреволюцией». Соответственно, когда кайзер Франц наконец отмежевался от своего зятя и поддержал Каслри в усилиях по мобилизации сторонников Бурбонов, условия мира, которые австрийский эмиссар, граф Людвиг Бомбеллес, привез в штаб-квартиру Бурбонов, включали установление конституционной монархии, примирение с конфискацией аристократических поместий, гарантию выплаты государственного долга, сохранение гражданского и военного чиновничества. Эти условия, которые большинство разумных людей поддерживали, вскоре были включены в хартию, нехотя принятую Людовиком XVIII. Но реставрацию Бурбонов Меттерних не считал адекватным решением проблемы до тех пор, пока через несколько месяцев Талейран не добился перемещения вектора интересов Франции в сторону Англии и Австрии против России и Пруссии на Венском конгрессе.

Между тем в Германии падение Наполеона усугубило трудности Меттерниха, как он и предполагал. Во-первых, оно лишило его одного из главных преимуществ в отношениях с государствами бывшего Рейнского союза. Он утратил роль посредника, умеренного политика на фоне амбициозных монархов Востока и Запада. Теперь промежуточные германские государства могли играть на противоречиях между Россией и Австрией так же, как в свое время играли на противоречиях между Францией и Австрией. Уже отмечалось, что король Вюртемберга, делая вид, что он опасается намерений Австрии и Пруссии подменить своим господством власть Наполеона в Германии, стал искать и нашел покровительство со стороны Санкт-Петербурга. В июле 1814 года он предложил даже идею создания Русско-Германского союза, альянса среднегерманских государств под руководством России. С другой стороны, баварский король Максимилиан Иосиф, все еще опасавшийся притязаний Пруссии на франконские земли, воспользовался ситуацией таким образом, чтобы добиться еще больших уступок от Вены. В июне он был вознагражден конвенцией, согласно которой города Вецлар, Франкфурт и Майнц с прилегавшей к ним территорией, которая служила мостом между этими городами и Рейнским Палатинатом, отошли к Баварии и были признаны Австрией. Если не сделать этих уступок, разъяснял Меттерних разочарованному Францу, «Бавария окажется в положении, каким естественно воспользуются Россия и Пруссия для собственного усиления за счет наших интересов».

Если бы уступки не отражали ничего более, кроме успешных позиций Баварии в политическом торге, то и в этом случае их значение не следовало бы преуменьшать. Но они означали большее. Они стали желательными даже с точки зрения Меттерниха из-за активности Пруссии, которая также усилила свое влияние благодаря падению Бонапарта. Харденберг, стремившийся достичь своих целей, пока еще в нем нуждался Александр, и до того, как Франция снова станет сильным противником, выдвинул 29 апреля все свои территориальные претензии. Они включали не только Саксонию и оговоренные западные земли за Рейном, но также впервые была затребована территория к югу от Мозеля, представлявшая собой полосу в 50 километров шириной на левом берегу Рейна, в том числе мощную крепость Майнц. Штадион, которого Меттерних послал на переговоры с Харденбергом, предпочел признать новые требования канцлера, надеясь, что тот в ответ умерит свои притязания на Саксонию. Меттерних, однако, встал на сторону командования австрийской армии в оценке Майнца как стратегического города, который Австрия должна уберечь от Пруссии любой ценой. Значение Майнца понимали также в Пруссии, где вопрос о крепости обсуждался 29 мая. «Южная Германия, – гласил протокол встречи с участием Гумбольдта, Гнейзенау, Боена и Кнезебека, – благодаря этой крепости будет принуждена войти в Пруссию». 31 мая споры с Пруссией относительно Майнца завершились решением о размещении в крепости объединенного австро-прусского гарнизона. Когда же Меттерних подписал 3 июня конвенцию, передававшую Майнц Баварии, ему было сказано, что эта проблема станет причиной острых дебатов на Венском конгрессе, который предполагалось открыть в августе.

Третьим следствием падения Наполеона стало тревожное ускорение развития реставрационных движений, которые временно сдерживались жизнеспособностью Французской империи и союзническими соглашениями с промежуточными германскими государствами. В марте барон Штейн, пожелавший извлечь максимум полезного из ссылки на «федеральную связь» в соглашении в Шомоне, разработал еще один проект конституции Германии, отличительными чертами которого стали четырехсторонняя директория (в действительности устаревшая из-за патронажа России над Вюртембергом) и федеральное законодательное собрание, состоявшее не только из представителей правительств, но и парламентов германских государств. Он также удвоил усилия с целью повысить коэффициент полезного действия своего центрального административного аппарата и ландштурма, организации, призванной держать в повиновении германских суверенов, а также оказывать помощь жертвам аннексий.

Последние также активизировались через ассоциацию, возглавляемую графом Зольмс-Лаубахом. На встрече 15 февраля в Амербахе почти пятидесяти князей, являющихся жертвами аннексий, руководство ассоциации назначило барона Х. Гёртнера, личного советника князя Вид-Нойвида, своим представителем в штаб-квартире союзников. Ему было поручено добиваться восстановления старого режима и полного возмещения ущерба, понесенного князьями в эпоху Наполеона. Когда Гёртнер 12 марта прибыл в Шомон, то нашел Меттерниха совершенно равнодушным к делу князей. В то время еще заседала конференция в Шатильоне и сохранялась возможность оставления Бонапарта у власти. Однако через две недели, когда Меттерних сделал ставку на Бурбонов, ему пришлось поправить свою позицию в германских делах. На встрече союзных министров, состоявшейся 23 марта в Барсур-Аубе, он столкнулся с почти единодушной поддержкой жертв аннексий другими министрами. Они оказали Гёртнеру теплый прием, считая, что любые мотивы, оправдывавшие аннексии в пользу среднегерманских государств, теперь, с уходом бывшего протектора с политической арены, утратили силу. По предложению графа Мюнстера участники встречи приняли резолюцию, осуждавшую «меры произвола» в отношении жертв аннексии и поручавшую графу Зольмс-Лаубаху выработать проект минимума прав, защищающих сословные интересы. Затем проект должен был стать основой Декларации союзников. 30 мая, когда условия Шомона, включенные в первый договор, подписанный в Париже, были официально приняты Францией, Меттерних, возможно, вслед за Генцем последним расценил подпись Людовика под договором как победу Австрии, да и то в том смысле, что не случилось худшего.

Теперь Меттерних нехотя направил свои усилия на поддержку Харденберга и Каслри. Позднее, правда, он вновь вызвал гнев Штейна, возражая против принятия долгожданной Декларации союзников на том основании, что в Парижский договор уже была включена формула «федеральной связи», принятая в Шомоне. Но в перспективе у австрийского министра ничего не оставалось, кроме как поддержать Харденберга в его долгой и изнурительной борьбе на Венском конгрессе с целью установления контроля над строптивыми германскими суверенами. В результате Акт о создании Германского союза от 1815 года, даже если он и учредил конфедерацию вместо рейха, включал в себя пункт о сословной конституции и билль о правах аристократов. Таким образом, в Германии, как и во Франции, победа над Бонапартом и бонапартизмом была более сокрушительной, чем хотел Меттерних.

Обычно либеральное отношение Меттерниха к Наполеону преподносится либо как уловка с целью разоблачить ненасытную жажду власти завоевателя и подорвать его авторитет на родине и среди союзников, либо как искреннее дружелюбие, необходимое для сохранения выгодной династической связи Габсбургов и полезного союзника в противодействии устремлениям Пруссии и России в Саксонии, либо просто как предусмотрительность с целью не допустить возможные революционные потрясения, которые могли иметь место в случае ухода Бонапарта от власти. Рациональное зерно первой версии состоит в том, что неоднократные мирные предложения Меттерниха действительно содержали элементы пропаганды, независимо от того, как на них реагировал Наполеон. В целом же позицию Меттерниха отличал минимум абстрактных соображений, максимум резонных, но отнюдь не искренних доводов. Следовательно, вторая версия более близка к истине. На самом деле она справедлива в отношении целей политики Меттерниха, хотя выдвигаемые ею мотивы спорны. Главный недостаток второй версии состоит в том, что она делает больший упор на обоснование политики Меттерниха в отношении Франции, чем на анализ его политики в отношении Германии. Ведь если понятен довод о необходимости мощного противовеса России в лице Франции, то чем объяснить настойчивое стремление Меттерниха сохранить государства Рейнского союза?

Возможно, наиболее распространенное объяснение этого – несомненно, сохранявшееся дольше других – представляет собой утверждение, недавно воскрешенное Генри Киссинджером. Оно состоит в том, что Меттерних стремился «предотвратить объединение Германии на основе национального самоопределения», опасаясь, что триумф национализма где бы то ни было станет серьезной угрозой многонациональной Австрийской империи. Несколько поколений этот тезис тешил души германских националистов и определенных пангерманских групп, которые не прощали Меттерниху предпочтение эгоистических интересов Австрии священному, по их представлениям, долгу по отношению к немцам. (Еще более поразительное мнение высказывает Лаубер в книге «Борьба Меттерниха». Он оставляет свою прежнюю понятную версию о дипломатии Меттерниха, исходящей из геополитического положения Центральной Европы, и пытается представить австрийского дипломата предтечей пангерманизма.) Среди ученых адвокатов вышеупомянутой точки зрения выделяется Гельмут Рёсслер, чья объемистая книга под названием «Борьба Австрии за освобождение Германии» (Гамбург, 1940) представляет собой незаменимый источник информации по этой исторической эпохе. Подобные утверждения сопоставимы с обвинениями Меттерниха либеральными авторами, как немецкими, так и иностранными, которые усматривают в австрийском дипломате не только врага национальных чаяний, но также непримиримого противника парламентского либерализма, надменного аристократа XVIII века, одержимого восстановлением привилегий европейских феодалов.

Гораздо более сложная трактовка мотивов политики Меттерниха появилась в 1920 году в блестящих работах Генриха Риттера фон Србика, чьи взгляды были приняты даже теми, кто не читал его работ. Србик считает, что Меттерних действовал в стесненных обстоятельствах. Он утверждал, что попытки австрийского министра добиться уступок от промежуточных германских государств не достигали цели из-за мощи Наполеона и военной слабости союзников. Кроме того, Србик оправдывал политику Меттерниха необходимостью отпора посягательствам Пруссии в Германии.

В этих суждениях, несомненно, есть рациональное зерно. Но апология Србика носит в основном негативный смысл. Действия Меттерниха оправдываются либо военной необходимостью, либо политической конкуренцией других держав, преследующих свои эгоистические цели. В результате эти действия приносили горькие плоды. Србик порицает Меттерниха за дефицит национального самосознания, отсутствие любви к народу и делает вывод, что главной ошибкой (не преступлением, однако) Меттерниха явился его отказ принять идею восстановления рейха, реализация которой была продиктована не только практической необходимостью, но также австрийской политической разобщенностью, приверженностью к либерализму и немецкой национальной идее. Если бы Меттерних отнесся к восстановлению рейха всерьез, утверждает Србик, он мог бы даже заручиться поддержкой России.

Таким образом, образ «нового Меттерниха», запущенный в 1925 году, в сущности, новым не был. Политика австрийского министра в отношении Германии преподносилась как курс, определяемый идеологическими соображениями. Они, дескать, требовали от Меттерниха противодействия либерализму и национализму, отпора Пруссии, которая, преследуя свои цели, смыкалась в некоторой степени с революционерами. Консерватизм Меттерниха был подогнан, конечно, под определенный уровень так, чтобы он воплощал некое цельное миросозерцание, отражающее идею сбалансированного европейского порядка. Тем не менее этот просвещенный ум сопротивлялся переменам, стремился задушить революцию и выражал примат идеологии над внешней политикой.

Недостаток этой обширной литературы, посвященной «великому сеньору», состоит в относительном игнорировании периода до «войны за освобождение», в частности времени, когда Меттерних еще не стал министром иностранных дел в 1809 году. Поэтому в настоящем исследовании мы взяли на себя труд трактовки проблем Меттерниха такими, какими он их унаследовал, а не такими, какими они представлялись потомству. Что из этого вышло?

Во-первых, тщетно искать в молодом Меттернихе последовательную идеологическую ориентацию, по крайней мере в смысле ее связи с внешней политикой. Некоторая озабоченность, граничащая с безразличием, с которой он отнесся к революции, быстро уступила место определенному цинизму, а затем и духу компромисса, обнаружившемуся на конференции в Раштатте. С этих пор и до заключения Прессбургского мира в декабре 1805 года он уже рассматривал наполеоновскую Францию с рациональной точки зрения, считал мир в Европе на основе равновесия сил возможным, а борьбу с Наполеоном состязанием в рамках общепризнанных правил искусства управления государством. В самом деле, он принял назначение в Берлин с искренним воодушевлением и погрузился в активную деятельность с целью переиграть корсиканца дипломатическими средствами. Затем, после подписания Прессбургского договора и образования Рейнского союза, Наполеон зашел в своем властолюбии так далеко, что развязывал войны против государств столь же безрассудно, как Робеспьер, по выражению Меттерниха, против дворцов. В дальнейшем логику поведения диктовала обстановка. В связи с событиями в Испании Меттерних с энтузиазмом занялся подготовкой народной войны против Наполеона – войны с участием массовых армий, апелляциями к национальным чувствам и ожесточенными пропагандистскими кампаниями, войны, соратниками Меттерниха в которой были такие люди, как Штадион, Штейн, Клейст, Арндт и другие выдающиеся деятели движения освобождения.

Очевидно, что 1809 год ознаменовал поворот в карьере Меттерниха. Но в каком направлении произошел этот поворот? Стал ли молодой дипломат, расставшийся с иллюзиями и обремененный должностными обязанностями, реакционером? Все было не так просто, и здесь кроется благодатная возможность получить еще одну выгоду от вдумчивого анализа периода до 1809 года. Она состоит в постижении подлинной сути общественного движения, которое поддерживал Меттерних в 1809 году и которое он отверг в 1813 году. Потому что теперь должно быть ясно, что, несмотря на участие в этом движении некоторых действительно революционных элементов из числа интеллектуалов, студентов-добровольцев и прусских офицеров, в целом движение преследовало реставрационные цели. После дотошного отслеживания шаг за шагом процесса ликвидации рейха и борьбы аристократов, ставших жертвами аннексий, против централистской, уравнительной политики периода Рейнского союза трудно было не сделать вывода, что если падение Наполеона и должно было породить реакцию, то она исходила бы из этих кругов. Именно это и случилось как в 1809 году, так и в 1813–1814 годах, хотя в 1809 году жертвы аннексий группировались вокруг Австрии. Природа этого движения замутилась многими факторами, в частности привычкой отождествлять рейх с немецким единством, прав сословий с правами человека. Фактически образцом для участников этого движения служили Великая хартия средневековой Англии и Генеральные штаты старой Франции, но не правовые идеи революции.

Подчеркивая скорее реставраторский, чем национально-освободительный характер движения, связанного со Штадионом и Штейном, наше исследование отнюдь не претендует на оригинальность. Мы утверждаем только, что этот вопрос крайне важен для оценки политики Меттерниха в отношении Германии. В 1809 году Меттерних, хотя он и не являлся типичным представителем имперской аристократии, все же находился там, где его и следовало искать. Он боролся бок о бок с другими дворянами-эмигрантами за возвращение домой. Но если бы Меттерних был одержим классовыми предрассудками, стремился вернуть родовое поместье и придерживался подлинно консервативного политического кредо, он, без сомнения, встал бы в 1813 году на сторону Штейна и Штадиона точно так же, как поступил его отец. Однако он не потерял голову в эйфории войны за освобождение и отказался содействовать в какой-либо форме восстановлению рейха, разве что способствовал ликвидации власти Наполеона к востоку от Рейна. Чтобы совместить свой политический курс с интересами семьи, он упрашивал Франца Георга продать поместье в Охсенхаузене. Старый рейхсграф, активный участник борьбы за восстановление прав аристократов, отверг эту просьбу.

Чтобы понять характер мышления Меттерниха, следует обратиться не к Акту о создании Германского союза 1815 года, который учел интересы аристократов, ставших жертвами аннексий, но к проекту 1813 года, при помощи которого Меттерних надеялся осуществить посредничество с целью закончить войну. Проект предусматривал сохранение Рейнского союза в том состоянии, в каком он находился, но с предоставлением международных гарантий вместо протектората Наполеона. Трудно представить себе, чтобы явное одобрение конституций Баварии и Вестфалии, не говоря уже о режимах короля Жерома и великого герцога Наполеона-Людовика в Берге, могли быть истолкованы как защита консерватизма. Верно, что Генц состряпал доктрину легитимности, чтобы узаконить правление Наполеона и его подопечных. Но это произошло после того, как такого рода аргументы получили широкое распространение, и нет свидетельств, что Меттерних воспринимал доктрину Генца всерьез. Наоборот, в необходимых случаях, например в случаях с князем Изенбурга или князем-примасом, который подкрепил свои права на владение герцогством Франкфурт дюжиной соглашений, австрийский министр производил конфискации территории Рейнского союза столь же рьяно, как и Штейн.

Дело не в том, что Меттерних по необходимости стал сторонником реформ периода существования Рейнского союза, обожателем конституций, мер по обеспечению крепостного права, выработке новых правовых кодексов, эгалитарных принципов, при помощи которых суверены стремились обуздать своих феодалов. Дело в том, что он поднялся над своими личными чувствами и интересами ради того, что считал главной практической целью своей внешней политики: ради цивилизованной защиты интересов Австрии.

В этом смысле многое помогают уяснить годы ученичества Меттерниха. Когда он достиг соответствующего возраста и вступил на стезю дипломатической карьеры, в Вене широко дебатировался вопрос о ценности Священной Римской империи. С одной стороны, рейх оставался важной территорией для вербовки рекрутов, источником ряда налоговых поступлений и доходов от торговли, а также неосязаемых выгод, связанных со статус-кво. С другой стороны, рейх увеличил военные обязательства Австрии до опасного уровня, вовлек ее в изнурительные споры с так называемыми «вооруженными поместьями», осложнил ее отношения с Пруссией и вынудил ее по необходимости защищать слабых – церковные земли и собственность имперской аристократии нижнего уровня. В целом выгоды перевешивали неудобства, но зазор между ними был крайне узок, а соблазн пожертвовать своим статусом в рейхе ради территориальных приобретений в соседних государствах был, напротив, слишком велик.

В любом случае добровольный уход из рейха исключался. Даже если рейх и представлял сомнительную ценность, его территория имела большое значение для обеспечения европейского равновесия сил. Австрия не могла позволить соперникам занять там ее место. В этом заключался гвоздь соперничества с Францией. О признании Наполеоном этого свидетельствует его решение обеспечить свой контроль над Германией не путем присвоения короны Священной Римской империи, чего многие желали или опасались, но путем создания союза реальных центров силы в рейхе – бывших «вооруженных поместий». Это решение проводилось в жизнь в 1809-м, 1812-м и снова в 1813 годах, и оно доказало свою эффективность.

Другим конкурентом Австрии в борьбе за Германию была Россия. Здесь опять же, если отталкиваться лишь от гибели Великой армии Наполеона, то русская угроза могла быть сведена к локальным целям Александра в Польше, на Балканах или его абстрактным устремлениям спасти человечество. С этой точки зрения интерес России к Германии носит косвенный характер, состоящий из эгоистичного стремления поддержать территориальные претензии Пруссии относительно Саксонии и благосклонного, хотя и непоследовательного, отношения к программе Штейна. В более долговременной перспективе выясняется, однако, что Россия должна считаться одной из держав, непосредственно заинтересованных в господстве в Германии. К этому ее влекли как династические связи с правителями таких государств, как Баден, Вюртемберг, Ольденбург и Мекленбург, так и различные международные соглашения, начиная от Тешенского и кончая Тильзитским договором. В представлении австрийцев диапазон влияния России на обстановку в Центральной Европе находился между высокомерным франко-русским посредничеством, приведшим к Имперскому эдикту 1803 года, и странной политикой, способствовавшей краху Австрии в 1809 году. В те годы почти любая тема, обсуждавшаяся в Вене, сводилась к вопросу о том, какая из двух держав – Франция или Россия – более опасна для Австрии.

Меттерних прожил годы своего становления как государственного деятеля в обстановке этих дебатов, начиная от их зарождения во время выхода царя Павла из Второй коалиции до их кульминации во время достижения перемирия в Цнайме. Следовательно, когда австрийский министр оценивал возможности, открывшиеся в связи с катастрофой Наполеона в России, он не нуждался в перлюстрации перехваченных писем и других убедительных свидетельствах недоброжелательности Александра. У него уже сложилось представление о возможной линии поведения России. Знание этого подсказывало ему, что поражение Наполеона приведет к новому раунду борьбы за Германию, более того, борьбы, в ходе которой территориальные претензии Австрии в Южной Германии и ее связь с прежним рейхом поставят ее в невыгодное положение. Рейх оказался бременем, которое отказывался нести даже Наполеон. Меттерних пришел к выводу, что австрийская политика не должна изначально отвергаться в столицах государств Рейнского союза, поэтому Австрии необходимо поддерживать статус-кво в третьей Германии. В этой связи важно помнить, что переход от рейха к союзу германских государств был не столько вопросом германского единства, сколько вопросом контрреволюционного переворота в государствах Рейнского союза. Меттерних стремился убедить германских суверенов, что среди союзников только одна Австрия способна предотвратить возвращение старого режима в третью Германию. Вот в чем состоит действительное значение упразднения рейха.

Что касается формирования Германского союза на федеративной основе, то в данном случае планы Меттерниха менялись сообразно обстоятельствам. Сначала он хотел просто нейтрализации Рейнского союза. Таким способом можно было избавиться от господства Наполеона в Европе и уберечь Саксонию от горькой судьбы, уготованной для нее в Калише. Это не устраивало ни Наполеона, ни восточные державы. Другой план Меттерниха, вызванный к жизни подписанием в сентябре 1813 года пакта в Теплице, допускал роспуск Рейнского союза, но имел целью сохранить государства, входящие в союз, посредством заключения с ними великодушных союзнических соглашений. Они фактически признавали необратимость актов аннексии в обмен на обязательства суверенов принять «преобразования, необходимость которых возникнет в послевоенное время, в целях обеспечения независимости Германии». Иными словами, суверены призывались к сотрудничеству в целях создания нового германского оборонительного союза. Поскольку в то время Меттерних еще надеялся закончить войну на Рейне и поскольку преобразования, необходимые для обеспечения независимости Германии, еще могли предполагать нейтрализацию Рейнского союза под международными гарантиями, второй план, по существу, являлся вариантом первого.

Но Наполеон продолжал сопротивление, а поведение Александра становилось все более опасным, поэтому Меттерних не мог обойтись без поддержки Каслри и Харденберга. Первому он сделал уступку, допустив уменьшение Франции до «традиционных границ» и, позднее, возвращение на французский трон Бурбонов. Харденбергу австрийский министр предложил приращение территории Пруссии сначала за счет Саксонии, а затем и Рейнской области. В вопросе о конституционном устройстве Германии он явно согласился с четырехсторонней директорией, даже рискуя посеять антагонизм среди большинства бывших правителей Рейнского союза. Между тем Александр менял политический курс по собственногй прихоти. Сначала он серьезно скомпрометировал себя перед государствами третьей Германии, поддержав программу Штейна, санкционировав декларацию Кутузова и стремясь различными маневрами лишить власти короля Саксонии. Затем, как и предвидел Меттерних, царь обратился к состязанию с Австрией в умиротворении промежуточных германских государств. Постепенно он отошел от сотрудничества со Штейном, стал содействовать выработке проектов союзнических соглашений и взял Вюртемберг под свое особое покровительство. Тем временем Наполеон отрекся от престола. Задачей Александра в Германии стали поиски формулы, которая обеспечила бы ему максимальную поддержку в третьей Германии без утраты поддержки Пруссии. Перед Меттернихом же встала проблема привлечения Пруссии на свою сторону без потери завоеванного с большим трудом престижа в третьей Германии. Противоборство с Наполеоном перешло в противоборство с Александром. Но это уже тема другого исследования.

Content

Энно Эдвард Крейе
Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 гг

Предисловие

Глава 1 Клеменс Меттерних, граф Священной Римской империи

Глава 2 Упадок и крушение Рейха

Глава 3 Война за восстановление Рейха

Глава 4 Война и мир: Становление Меттерниха как Министра Иностранных Дел

Глава 5 1809–1812 годы: Приостановка противоборства

Глава 6 Попытка судьбоносного посредничества

Глава 7 Альтернативные планы для Германии

Глава 8 Спасая германских суверенов

Глава 9 Германия и Европа

Глава 10 Примирение с Харденбергом и Каслри

Глава 11 Заключение: Противоборство завершилось и началось снова