Нина Павловна Бойко

Александр III. Заложник судьбы

© Бойко Н. П., 2022

© Издательство «Родники», 2022

© Оформление. Издательство «Родники», 2022

Пусть меня ругают, и после моей смерти еще будут ругать, но, может быть, наступит тот день, наконец, когда и добром помянут.

Из письма Александра III К. П. Победоносцеву

I

Когда у будущего императора Александра II родился старший сын, названный Николаем в честь деда, с Петропавловской крепости прогремел сто один пушечный выстрел, Петербург и Москва расцветились праздничным фейерверком, молодые родители подарили двадцать тысяч рублей беднякам двух столиц, наследника русского трона крестили, – а дальше пошла привычная жизнь.

Ребенок рос тихим. Зато его брат, родившийся через два года, наверстал за двоих; и если наследника в царской семье называли ласкательно Никса, то брат его Саша надолго остался Сашкой. Росли они вместе, росли как все дети – без слез и без ссор не обходилось. Никса не дал Саше игрушку, хоть у него было две, Саша ударил его, воспитатель нашел, что оба вели себя плохо, и наказал того и другого. Саше купили трубу, чтобы умерить активность, но он так усердно дудел, что мать не смогла это вынести. «Одной из любимейших наших забав были «лошадки», а так как у меня были длинные локоны, то я изображала пристяжную. Саша вплетал в мои локоны разноцветные ленточки, садился на козлы, и мы с гиком летели вдоль дворцовой галереи, причем в пылу игры Саша нещадно хлестал “лошадей” по ногам. Цесаревич Александр Николаевич и цесаревна Мария Александровна приходили смотреть на наши игры, и помню, как Саша больно ударил меня хлыстом, я рассердилась и ответила ему толчком в спину, а цесаревич заметил ему: “И поделом тебе, Саша, не дерись”.

Особенно доставляло нам удовольствие, когда запрягали мы Александра Николаевича, а сами изображали кучеров и, нисколько не стесняясь, хлопали его бичом. Забавляло водить его на “водопой”, причем всегда упрашивали дать “настоящей воды”, и, в конце концов, сюртук его, пол и окружающие предметы были изрядно облиты. В Царском Селе возле сетки была устроена крепость для игр: воздвигнуты бастионы, выкопаны рвы, стояли пушки; и мы играли в войну. Играли мы и в охоту, я изображала зайца, а мальчики – гончих.

Когда я была уже замужем за тверским помещиком Бологовским, я еще раз имела счастье увидеть Сашу, впоследствии императора Александра III. Тверское дворянство устроило ему торжественную встречу, мне было страшно, что он не узнает в замужней женщине свою подружку детства, которая была ужасный сорванец, но в зале он прямо подошел ко мне и, протянув руку, сказал: “А помните, как мы с вами шалили и как нас постоянно бранили? Помните наши игры в Царском и как доставалось вашим локонам?”» (А. П. Бологовская).

Для обучения детей были приглашены лучшие педагоги. Учили молитвам и азбуке, первоначальному счету; приставленный дядька знакомил с военным делом. Никса в шесть лет уже бегло читал и писал, и мог развести караул. Наставник его отмечал: «Нрав Николая Александровича веселый, приветливый, кроткий, послушный. Для своих лет он уже довольно много знает, и ум его развит. Способности у него блестящие, понятливость необыкновенная, превосходное соображение и много любознательности».

А Саша был тугодум. Учителя находили в нем простодушие, честность, отзывчивость, однако на этом их положительные оценки заканчивались.

В 1850 году, когда Никсе исполнилось семь, а Саше пять лет, оба были зачислены в 1-й Кадетский корпус и вместе с ровесниками обучались строевой службе в Петергофских кадетских лагерях. Домашнее их обучение с этого года стало раздельным.

Любимым учителем Саши стал Яков Карлович Грот – милый и добрый, обладавший, в отличие от военных воспитателей, богатым педагогическим опытом. Саша встречал его радостными объятиями, и Грот уверял, что он когда-нибудь сломает ему шею. Случалось, Саша шалил во время уроков, прыгал по стульям, прятался под столом, но при этом всегда был ласков и приветлив.

Никсу готовили стать императором в будущем, и потому обучали его профессора Петербургского и Московского университетов, а наставником был сенатор Сергей Григорьевич Строганов. Обучение велось круглогодично, кроме отъездов семьи на отдых, чаще всего за границу. Там Никсу водили в музеи и галереи, знакомили с европейской историей и культурой. Но главный упор все-таки был на русскую почву, на знание своего государства. Его мать, чистокровная немка, шестнадцати лет приняв православие, считала, что в основу образования детей должны быть положены национальные русские ценности. Она одинаково принимала культурные достижения Запада и славян, полагая, что лучшее надо черпать повсюду, где оно есть, но не стремиться быть «обезьянами и попугаями», ибо не французские и не английские доктрины двигали Россию вперед, а те чувства и настроения, которые живут в православном человеке и которые во многом противоположны западноевропейским стремлениям и понятиям.

С двенадцати лет Никсу стал обучать русской словесности писатель Иван Александрович Гончаров, уроки которого так полюбились наследнику, что вместо положенных двух, он попросил три урока в неделю. Историю преподавал знаток государства российского Константин Дмитриевич Кавелин, но долго не задержался, поскольку составил «Записку» об освобождении крестьян. Шеф жандармов счел нужным удалить его от наследника.

Обстановка в России в тот год была сложной: умер Николай I, продолжалась Крымская война, о причинах которой историки высказываются по-разному. Одни уверяют, что царь, побуждаемый патриотизмом, решил дать свободу славянским народам Балкан, другие, что он размечтался расширить свои полномочия. Драка католиков и православных в месте рождения Христа – Вифлееме стала началом войны.

Россия оккупировала Молдавию и Валахию. Против выступили Турция, Великобритания, Франция и королевство Сардиния. Русская армия не была подготовлена: оружие устарело, пороховые погреба отсырели, император рассчитывал на благожелательный нейтралитет Австрии, но та, как всегда, предала. Боевые действия разворачивались на Кавказе, в Дунайских княжествах, на Балтийском, Черном, Азовском, Белом и Баренцевом морях, а также в низовьях Амура, на Камчатке и Курилах. Наибольшего напряжения достигли в Крыму, и война получила название Крымской.

Жертвы были неисчислимые, шли в Петербург вести, что Севастополь в руинах, флот уничтожен, враг на русской земле! Попытки отразить неприятеля кончались поражением.

«Находясь в столице близ государя и первенствующих лиц, я убедился в общем упадке духа в высшем кругу правления, в слабости правящих. Я видел своими глазами то состояние разрушения, в которое приведены нравственные и материальные силы России тридцатилетним безрассудным царствованием человека необразованного, надменного, мстительного. Он был предан более всего удовлетворению своих страстей, и, наконец, достиг, как в своем царстве, так и за границею высшей степени напряжения» (Н. А. Задонский).

Русские эмигранты в Европе почуяли: время пришло свести с императором счеты. Кому было выгодно их поддержать, поддержали. И Николай не вынес. Он разом свалился, и вместе рухнул державшийся им строй.

Позорный для России мир пришлось подписывать уже Александру II. Россия возвращала Турции крепость Карс, взятие которой стоило огромных человеческих жертв, а взамен получила южную часть своего Севастополя. Уступала Молдавскому княжеству устье Дуная и часть Южной Бессарабии, подтверждалась автономия Сербии и Дунайских княжеств; Черное море и проливы Босфор и Дарданеллы объявлялись открытыми для торгового мореплавания и закрытыми для военных судов.

«Драться надо! – кричали недальновидные, но благородные патриоты. – Драться до последней капли крови, до последнего человека!» Но большинство крикунов состояло из лицемеров. Были и те, кто о войне сожалел потому, что в мутной воде можно ловить крупную рыбу.

Коронация Александра II состоялась 26 августа 1855 года. По этому поводу Высочайшим манифестом были дарованы льготы и послабления ряду категорий подданных, приостанавливались на три года рекрутские наборы, ликвидировались жестокие военные поселения, созданные Аракчеевым, были помилованы декабристы, которых Николай I не выпускал из Сибири и даже их детям не разрешал вернуться на родину. Помилованы петрашевцы, не совершившие преступлений и осужденные лишь за то, что читали и обсуждали письмо Белинского к Гоголю:

«Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр – не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей».

С воцарением Александра II в общественно-политической жизни России началось потепление. «Александр II не любовался собой, как Александр I, не играл в великого государя, как Николай I. Он оставался самим собой. Говорил как ни попало, первыми подвернувшимися словами, не заботясь о впечатлении, действовал, как находил нужным в данный момент. Он не хотел казаться лучше, чем был, и часто был лучше, чем казался». (Историк В. О. Ключевский).

«Удивительно, но льготы, какими мы ныне пользуемся, важные вопросы, какие выступили на нашу общественную сцену, не породили между нами ни благородных характеров, ни людей с сильною волею, устремленною на добро, а только привели в движение множество маленьких страстей, мелких самолюбий, ничтожных и эгоистических стремлений» (Профессор Петербургского университета А. В. Никитенко).

II

Императрица Мария Александровна не прекратила деловых отношений с Кавелиным. Ценя его ум и глубокие знания истории, она вместе с ним и Горчаковым, лицейским товарищем Пушкина, подготовила программу обучения своих детей. Первый период – с семи до шестнадцати лет – гимназический. Второй – с шестнадцати до девятнадцати – университетский. Третий – до двадцати одного года – практический.

Вскоре Саша и братик Володя, который был младше его на два года, уже занимались по этой программе. Предметов было много, вводились они постепенно, с каждого года новый предмет. Закон Божий, русский и церковнославянский языки, чистописание, история всеобщая и русская, немецкий язык, математика, английский язык, французский язык, география, рисование, игра на фортепиано. Всего набиралось 45 учебных часов в неделю. Кроме того, гимнастика, танцы, фехтование, верховая езда, ружейные приемы и маршировка.

Разработанная императрицей программа образования и воспитания была обязательна и для других членов царской фамилии. Двоюродный брат Саши, тоже Саша (его называли Сандро), так вспоминал: «Радости беззаботного детства оборвались для меня, когда мне исполнилось семь лет. Впервые в моей жизни я узнал о существовании различных грехов – семилетним ребенком я должен был каяться в своей причастности к делам дьявольским. Не глядя в мои полные ужаса глаза, священник поведал мне о проклятиях и вечных муках, на которые будут осуждены те, которые утаивают свои грехи. Господь Бог, который беседовал со мной в шепоте пестрых цветов, росших в нашем саду, внезапно превратился в моем сознании в грозное, неумолимое существо.

До пятнадцатилетнего возраста мое воспитание было подобно прохождению строевой службы в полку. Особое внимание было обращено на практические занятия по артиллерии, для чего в нашем саду стояло орудие. В возрасте десяти лет я мог бы принять участие в бомбардировке большого города».

Никса радовал своих педагогов прилежанием и успехами, а Саша был совершенно иного склада, он предназначался отцом к военной службе и не обременял себя лишней нагрузкой. В семь лет, произведенный в прапорщики, он надел мундир Финляндского стрелкового батальона, получил собственного камердинера и сопровождал императора во время военных церемоний. В 12 лет вместе с Никсой находился в военных лагерях под Петергофом.

В 1859 году вокруг шестнадцатилетнего наследника русского трона собрались самые сильные педагоги. Закон Божий читал протоиерей Рождественский, курс русской истории преподавал профессор Московского университета Сергей Михайлович Соловьев, историю русского слова читали Грот, Гончаров и Классовский. При этом за профессорами сохранялись кафедры.

31 декабря 1860 года гимназическое образование Никсы закончилось, а уже с января он изучал философию, богословие и церковную историю. Схватывал всё налету. «Если бы мне удалось хоть раз за десять лет подготовить студента, равного по развитию великому князю Николаю Александровичу, я считал бы, что исполнил свою профессорскую задачу», – признавался С. М. Соловьев.

Обсуждался вопрос о дальнейшем обучении Никсы в одном из российских университетов. Сделали пробу: он выслушал несколько лекций по математике в Пажеском корпусе, где сидел на одной скамье с пажами. Это бы первый случай подобного рода.

Саша боготворил Николая, выделял его из семьи, но не стремился за ним угнаться, что подтверждается дневниковыми записями Николая Павловича Литвинова – молодого помощника воспитателя.

«1861 год. 13 марта, понедельник. Сегодня на гимнастике я заметил признак пробуждения в Александре Александровиче, в первый раз ему пришла фантазия добиться сделать довольно трудную штуку, и действительно он ее сделал, хотя с грехом пополам. Натура добрая, но шероховатая, впрочем, есть надежда ее обтесать. Он очень мил со мною, очень послушен, но ужасно любит фамильярничать, и я решительно недоумеваю, как мне избавиться от этой короткости. Его любимое обращение ко мне: “Ты – дитя, поручик”. Если промолчишь и угрюмо отвернешься, он сейчас заметит это и скажет: “Ну вот и рассердился”. Если же при повторении той же выходки попросишь его перестать, он торопливо заговорит: “Ну не буду больше, господин поручик”, – и в самом деле перестает до первого удобного случая. Я еще не успел заметить, когда наступают эти удобные случаи, если замечу, постараюсь их избегать.

14 марта, вторник. Александр Александрович употребил более получаса на музыку, опять-таки по собственному побуждению. Посмотрим, будет ли знать ее завтра. Вечером были у Рихтера; в первый раз мне случилось видеть великих князей в обществе. Владимир Александрович ведет себя нисколько не стесняясь, так же как дома, а Александр Александрович видимо старался вести себя порядочнее, хотя это ему и не совсем удалось.

15 марта, среда. Александр Александрович отвечал свои уроки хорошо. Вечером я читал с Владимиром Александровичем из “Сида”. Никак не могу добиться какого-нибудь чтения от Александра Александровича, он его боится как огня.

18 марта, суббота. Говорят, я хорошо сделал, что начал журнал со времени моего поступления, а не позже, потому будто бы, что со временем я мог бы втянуться в привычки и недостатки великих князей, и мне всё казалось бы так, как оно должно быть… Уж не успел ли я втянуться… Боже упаси. Между тем нет еще месяца, как занял свою должность, а Александр Александрович, мне кажется, уже во многом успел, сделался прилежным и толковым, заметно наблюдение за собою и вообще много утешительного.

20 марта, понедельник. Сегодня уроки Александра Александровича шли очень хорошо, не понимаю, когда он успел их приготовить.

21 марта, вторник. Александр Александрович по-прежнему вдруг ни с того ни с сего сделает глупую гримасу… В два часа отправились в красильную и сукновальную фабрику на Гутуевский остров; Александр Александрович и Владимир Александрович были внимательны и вежливы. На фабрике нас совсем не ждали, хозяин был несколько растерян, зато его помощники вели себя молодцами, нисколько не унижаясь, что весьма полезно для князей, особенно для Владимира Александровича.

25 марта, суббота. После обеда отправились в Конногвардейский полк. На обратном пути мне ужасно не понравилась манера Владимира Александровича держать себя перед народом в то время, когда ему кричали “ура”. Полное равнодушие и ни следа приветливости на его физиономии. Проезжая мимо одной группы, он сказал даже очень выразительно: “Дураки”.

16 августа, среда. После обеда Александр Александрович пошел с нами играть в кегли; он был очень мил, любезен, и почти ни разу мне не пришлось делать ему замечаний, что бывает очень редко. По возвращении домой Александр Александрович продолжал работать над утренним переводом, беспрестанно роясь в лексиконе, чего он терпеть не может. Дай бог не сглазить.

19 августа, суббота. Встали в пять часов, приготовлялись к отъезду в Москву, и выехали из Царского в четверть седьмого. Поезд тронулся ровно в семь. Александр Александрович читал “Искусителя”, Владимир Александрович ничего не читал. Великие князья много разговаривали с полковником путей сообщения Зуевым, который рассказывал им весьма интересные вещи о постройке Московской железной дороги. В Москву приехали в половине девятого.

20 августа, воскресенье. Александр Александрович с особенным удовольствием смотрит на то, что носит отпечаток старины; видно, что оно делает на него впечатление. Он особенно жалел о том, что многое возобновлено и, следовательно, утратило прелесть старины. На Воробьевых горах мы долго любовались прелестной панорамой Москвы и ее окрестностей. Нас окружили несколько крестьянок, предложив вишен. Владимир Александрович держал себя с ними очень мило и много разговаривал, но Александр Александрович чувствует себя очень неловко и потому кажется мало любезным.

Великие князья разорились на покупку разных коробочек и папиросниц фабрики Лукутина. Для Владимира Александровича это не удивительно, но от Александра Александровича я не ожидал решимости истратить на это 24 рубля; правда, что он выбирал такие вещи, которые подешевле, и потому он их купил очень много числом[1].

21 августа, понедельник. После завтрака отправились в Архангельский собор; там нас ожидал священник, назначенный митрополитом для объяснения достопримечательностей. Александр Александрович восхищался стариною и наивною живописью на внутренних стенах храма, т. е., значит, тем, что именно составляет характеристическую особенность древнего византийского стиля.

22 августа, вторник. Сегодня поехали в Воскресенский монастырь. В святой обители нас совершенно не ожидали, так что мы успели осмотреть часть храма прежде, нежели успели собраться игумен и священнослужители для совершения молебствия. Старичок игумен начал было нам показывать храм и ризницу, но, не желая его затруднять всюду ходить за нами, Александр Александрович откланялся ему, и мы докончили осмотр храма под руководством генерала Исакова. Обед заказан был в гостинице, находящейся недалеко от монастыря. Простые щи, каша и жаркое показались великим князьям очень вкусными.

27 августа, воскресенье. В семь с четвертью мы выехали из Кремлевского дворца, заехали к Иверской Божьей Матери и уже оттуда на железную дорогу. Всё время дороги великие князья были очень веселы, хотя и уверяли, что им жаль так скоро оставить Москву».

Поклонение чудотворной иконе Иверской Божией Матери и мощам кремлевских святых являлось официальным долгом каждого члена императорской фамилии, приезжавшим в Москву. Об этом писал Александр Михайлович Романов (Сандро): «Иверская часовня, представлявшая собою старое, маленькое здание, была переполнена народом, который хотел посмотреть на нас. Мне казалось невозможным, чтобы Господь Бог мог избрать подобную обстановку для откровения своим чадам святых чудес. Потом мы поехали в Кремль и поклонились мощам святых. Пожилой монах в черной рясе водил нас от одной раки к другой, поднимая крышки и показывая место, куда надлежало прикладываться. Еще немного в этой атмосфере, и я упал бы в обморок».

Вероятно, что это и было причиной не слишком печального расставания с Москвой царских детей.

«5 сентября, вторник. Александр Александрович встал в шесть с четвертью. Был особенно в духе, что он выражал, испуская дикие горловые звуки. Прилежно приготовлял уроки до восьми часов. Утром были классы французского языка и математики; как в том, так и в другом Александр Александрович был очень хорош. Ф. Ф. Эвальд сказал даже, что он за счастье считал бы, если бы все ученики были бы так внимательны и понятливы.

6 сентября, среда. Александр Александрович был не в духе с самого утра, заспорил с Владимиром Александровичем о том, кому очередь читать вслух Священное Писание. Вероятно потому урок от восьми до девяти из русского был так нехорош, что учитель почти в взбешенном состоянии вышел от него. От девяти до десяти у великих князей был протоирей Рождественский и жаловался на ветреную голову Александра Александровича.

9 сентября, суббота. Александр Александрович приготовил урок Ф. Ф. Эвальда: ни одна задача не была решена верно. Немецкий язык был еще хуже математики, Александр Александрович не только не знал урока, но стал прибегать к своим обыкновенным замашкам: ребяческим капризам и детским жалобам не было конца; он все это делал как будто бы с намерением выиграть время до конца урока.

11 сентября, понедельник. От восьми до девяти у Александра Александровича был урок французского. Он знал свой урок, но был рассеян и невнимателен, как, к сожалению, с редкими исключениями почти всегда. Его натура при явно практическом направлении способностей не поддается теоретическим умствованиям, теряем только дорогое время. Ученого из Александра Александровича никогда не сделаем. Зато из него можно бы сделать практически развитого человека и человека в его положении полезного со временем для общества; но для этого нельзя, как в монастыре, жить уединенно от людей, как мы живем в Царском Селе. После чаю Александр Александрович занялся очищением внутренности тыквы, слушая в то же время m-r Remy, который читал ему путешествия Геродота по Египту.

15 сентября, пятница. От часу до двух у Александра Александровича была география, здесь он был очень хорош, в особенности по ответам, они были очень скоры и совершенно толковы. После обеда великие князья играли в крокет. За игрой все они входят в такой азарт, что со стороны ничего не слышно, кроме ругательств и насмешек.

19 сентября, вторник. За обедом у Александра Александровича были опять неуместные выходки с Николаем Александровичем, которому он беспрестанно делал замечания, несмотря на увещевания с моей стороны. Я имел с ним об этом серьезный разговор; он, по обыкновению, сначала делал различные возражения, не имеющие смысла, но потом выслушал молча всё, что я ему говорил, и обещал исправиться.

21 сентября, четверг. У Александра Александровича первые часы была история; он отвечал урок довольно порядочно; но, когда Эвальд стал объяснять подробности о персах в образе ведения войны, то Александр Александрович начал свои ребяческие выходки. После чаю отправились к Д. Б. Рихтеру. Великие князья там очень мало стеснялись, болтали вздор. Александр Александрович кривлялся и, наконец, кончил тем, что очень грубо толкнул Владимира Александровича за то, что он довольно грубо подсмеялся над ним.

24 сентября, воскресенье. Великий князь наследник жаловался на Александра Александровича, что во время игры в крокет он больше ничего не делал, как ругался. Я вызвал Александра Александровича в особую комнату и при Николае Александровиче же довольно долго распекал его за это, обещая, что его другой раз не допустят до игры. Он отговаривался, как и всегда делает, что ничего особенного не говорил, а, напротив, к нему приставали больше, нежели он к другим.

1 октября, воскресенье. Сегодня Александр Александрович опять начал обнаруживать желание делать разные глупости; его так и подергивало, но только он, видимо, воздерживался.

2 октября, понедельник. День у Александра Александровича начался весьма хорошо, урок истории он знал, но делал странные рассуждения, или, лучше сказать, не рассуждая совсем.

15 октября, воскресенье. Великие князья обедали со мною и Дмитрием Борисовичем Рихтером, причем Александр Александрович выказал ужасное упорство в разговоре на французском языке; он всё уверял, что в воскресенье следует говорить по-русски.

23 октября, понедельник. В два часа мы пошли гулять. Заметили, что Александр Александрович был очень расстроен; вероятно, государь дал ему опять нагоняй. Александр Александрович долго шел молча, несколько в стороне, но Моська как-то смешно перевернулась, Александр Александрович расхохотался и уж потом все время был в прекрасном расположении духа.

31 октября, вторник. Становится страшно за Александра Александровича, когда подумаешь, что переставление запятой в десятичных дробях представляет ему до сих пор еще трудности непреодолимые. Он не мог одолеть сегодня самого пустого примера десятичных дробей, уверяя, что это для него слишком трудно.

20 ноября, понедельник. В два часа пошли копать снег лопатами. Я всегда удивляюсь, смотря на Александра Александровича, и думаю, как юношу в 16 лет могут занимать детские игры, как, например, перекидывание снега лопатой?

21 ноября, вторник. За завтраком Владимир Александрович с обычною своею неуклюжестью уронил на пол вилку. N, сидевший подле него, поднял ее, но Владимир Александрович даже не поблагодарил. Александр Александрович приведен был в такое негодование невежливостью Владимира Александровича и так его распушил, что мне оставалось только подтвердить его слова и запретить Владимиру Александровичу грубо возражать брату, который был в этом случае совершенно справедлив.

2 декабря, суббота. Мне кажется очень странным отношение великих князей к девицам в обществе; они почти с ними никогда не говорят, а если случится перемолвить слово, то совершенно также как с каким-нибудь товарищем, как с Гришей Гогелем, например, разве что немного покороче, чтобы скорее отделаться. Когда великие князья собираются вместе, то редко обходится без того, чтобы не покричать на них. Сколько они говорят и делают вздору, какие неуместные выходки и шутки не по летам! А всех больше всегда отличается Александр Александрович.

18 декабря, понедельник. Так как у меня сильно болела голова, то я лег спать вчера в десять часов, а великие князья вернулись домой без четверти одиннадцать, и я слышал только, как они ложились под одеяло. Утром сегодня я узнал, что они раздевались в соседней комнате, чтобы меня не потревожить.

24 декабря, воскресенье. Поехали в Таврический сад. Там на катке было много посетителей. Александр Александрович значительно изменил свою манеру здороваться. Подойдя к князю Мещерскому, он поспешно снял перчатку, чтобы дать ему руку, и поклонился, не прикладываясь к козырьку, а сняв фуражку».

По результатам экзамена, проведенного в конце года, Саша имел:

География и естественные науки – 3

Русский язык – 3

Иностранные языки – 3

Закон Божий – 3−

Зато усердно перегонял вино по рецепту, который ему присоветовал Гофман, занимался гальваникой, рисовал на пленере, научился играть на корнете-пистоне, и впоследствии под руководством известного корнетиста-виртуоза стал прекрасным исполнителем на духовых инструментах.

III

Желание императора и императрицы обучать Николая в университете не осуществилось: в августе 1861 года в Петербурге начались студенческие волнения, поддержанные Киевским, Харьковским, Московским и Казанским университетами. Казанская духовная академия начала еще раньше, весной, после восстания в селе Бездна, причиной которого стал манифест об отмене крепостного права.

Народ многие годы ждал волю и землю, но волю дали, а землю – нет; надо ее выкупать у помещика барщиной или оброком. Дворовые люди и приписные к заводам крестьяне еще на два года остались в неволе.

Начавшиеся в Бездне волнения, охватили свыше 75 селений Казанской губернии. 12 апреля в Бездну вступили две роты под командованием Апраксина, который потребовал выдать зачинщика смуты – Антона Петрова. Люди схватились за колья. По приказу Апраксина, солдаты открыли огонь, было убито 91 человек и свыше 350 ранено. Телеграфным распоряжением царя в ответ на донесение Апраксина велено было «Антона Петрова судить по полевому уголовному уложению и привести приговор в исполнение немедленно». 19 апреля Петров был расстрелян. Студенты Казанской духовной академии демонстративно отслужили панихиду по убиенным.

Александр II понимал, что восстание – это предел человеческим нервам. Но подготовка крестьянской реформы шла тяжело, крупнейшие землевладельцы сопротивлялись, и в результате реформа прошла в пользу помещиков. Единственное, что государь смог предпринять – это частично переселяя крестьян на казенные земли в Башкирию и за Урал. На семью выделялось 500 рублей – деньги немалые. В планах имел создание Крестьянского банка – государственный выкуп земель у помещиков с продажей крестьянам по твердым ценам, – именно то, о чем говорилось в «Записке» Кавелина. Для осуществления плана нужны были годы, ибо помещик был разный: один понимал государство, другой понимал наживу.

Манифест об отмене крепостного права был подписан царем 19 февраля, впервые зачитан 5 марта, до губерний дошел с опозданием, до деревень – еще позже, бунт в селе Бездна случился в начале апреля. Один человек, да при этом крестьянин, не смог бы поднять столько народу в короткое время, – была подготовка, кто-то был в курсе, знал, что крестьян обойдут, и этот таинственный «кто-то» был не один человек – организация. (Вряд ли членов ее опечалила трагедия в Бездне).

В Москве и Петербурге появилось анонимное воззвание «К молодому поколению», в котором земля признавалась общим достоянием народа, говорилось, что если бы «пришлось вырезать до сотни тысяч помещиков, то этим не испугались бы».

С началом учебного года в университетах начались сходки. Зачитывались прокламации подпольного общества «Земля и воля», призывавшего к крестьянской революции, выдвигались требования студентов об отмене «поголовной обязанности платы за слушание лекций», о «праве» объясняться с начальством через депутатов, и прочее. Студенты Петербургского университета устроили протестное шествие, поддержанное студентами медицинской академии. Университет был закрыт.

26 сентября Литвинов записал в дневнике:

«За обедом зашла речь о беспорядках в Петербургском университете. Николай Александрович рассказал Рождественскому подробности вчерашнего случая и весьма справедливо карал студентов за их неприличное поведение, но вместе с тем не оправдывал и начальство, которое, не предупредив, ни профессоров, ни студентов, как бы тайком закрыло двери университета. Это умное суждение Николая Александровича не понравилось Александру Александровичу, который только и твердил, что следовало «высечь их всех», то есть студентов. На чье-то возражение, что так говорили и лавочники в Петербурге, Александр Александрович сказал, что лавочники самые умные люди!! Эти слова лучше всяких баллов показывают – на какой низкой степени развития стоит наш добрый Александр Александрович».

Как ни кощунственны были слова Александра, но он оказался прав. Лидеров высечь, и этим всё кончится. Стыд не позволит им дальше учиться в Санкт-Петербурге, переведутся в Москву или Киев. Теперь либеральная пресса раздула из мухи слона. В Европе раздули еще того больше. Все вдруг признали: студент первых курсов имеет семь пядей во лбу и может решать государственные вопросы. Якобы шествие было в несколько тысяч, офицеры стреляли в студентов, а власти дрожат перед праведным гневом.

«Не стреляли, конечно, не стреляли! Не кончив ничем, не получив никакого ответа, студенты разошлись. Артиллериста Энгельгардта и еще трех офицеров арестовали за грубость, а студентов брали за все и везде; их брали ночью с постели, с улицы днем, по нескольку человек и по одному. Общество пришло в восторг от студентов, бранило правительство, говорили много о просыпающейся жизни, о шаге вперед. Некоторые лица написали адрес государю и стали собирать подписи. Адрес этот проникал, размножался в копиях, но подписи? История с подписями просто прелесть! Пятьсот человек подписались! На четыреста тысяч жителей – пятьсот! Да как еще? Подпишут сегодня, а завтра придут просить, нельзя ли вычеркнуть. Адрес оставалось только сжечь, так и сделали» (Студентка Елена Штакенштейд).

Арест в Петербурге был воспринят московским студенчеством как произвол. У дома генерал-губернатора началась драка с полицией, которая уверяла потом, что студенты держали в руках кинжалы и палки (не было), студенты же демонстрировали повязки, крича, что под ними глубокие раны (были всего лишь царапины и синяки).

Волнения стихли только в конце декабря. «Произведено несколько арестов. Говорят, взят и великий проповедник социализма и материализма Чернышевский. Боже мой, из-за чего только эти люди губят себя и других! Уж пусть бы сами делались жертвами своих учений, но к чему увлекать за собой это бедное неразумное юношество!» (Профессор Петербургского университета А. В. Никитенко).

Министр просвещения был снят с должности. Вероятно, что и других надо было снимать – занимались они чем угодно, но не своими делами. Еще в январе уходящего года министр МВД записал: «Слушалось дело о воскресных школах. Панин доказал присутствие опасности, приведя пример, что в одной школе на вопрос: “Кто был Авраам?” – ответили: “Миф”. А вечером в квартире Ростовцева было верчение столов и вызывание духов. На вопрос: “Не Яков ли Иванович?” послышался троекратный стук в дверь. Потом магический карандаш дал на следующие вопросы следующие ответы: “Что тебе нужно?” – “Огонь”. – “Для чего?” – “Воевать”. – “Кому воевать?” – “Министрам”. – “С кем?” – “С коварным князем Константином”. – “Какой конец?” – “Вседержитель! Могила!”».

IV

С нового, 1862 года Николай Литвинов продолжил дневник:

«2 января, вторник. У Александра Александровича сильно пошла кровь из носу. Кровотечения эти с ним случаются теперь что-то очень часто. В семь часов великие князья пошли к родителям, а вернувшись оттуда, мы поехали в балет. Мне кажется, великим князьям еще рано ездить по балетам. У Александра Александровича опять шла кровь. Мы приехали в одиннадцать часов и тотчас же легли спать.

6 января, суббота. В конце одиннадцатого часа мы отправились на церемонию. Александр Александрович встал на левом фланге 1-го взвода лейб-гвардии Гусарского полка, а Владимир Александрович на том же фланге того же взвода лейб-гвардии Драгунского полка. Оба были в соответствующих мундирах в полной парадной форме, с пистолетами, без лент.

7 января, воскресенье. После обедни ходили в Эрмитаж смотреть собрание мраморов и этрусских вещей, купленных в музее Кампана. В семь часов Александр Александрович стал одеваться на бал. Он оставался на балу до половины первого и ушел оттуда без ужина.

8 января, понедельник. За завтраком Александр Александрович отличился. Когда я стал ему выговаривать за его манеры, то он с самым дерзким видом начал презрительно пофыркивать, прикидываясь, что не понимает, за что я к нему привязываюсь. Я рассердился и сильно на него прикрикнул. От двенадцати до двух у Александра Александровича были уроки русской словесности и английского языка. Он из обоих предметов получил по четыре балла. Дай бог не сглазить.

20 января, суббота. В восемь Александр Александрович с наследником поехали к великой княжне Марии Николаевне. Не могу сказать, чтобы я остался доволен вечером; пряток не было, но зато выдумали костюмироваться, и великие князья, нисколько не стесняясь присутствием дам, надевали при них штаны, снимали и выворачивали куртки и т. п.

24 января, среда. В десять часов пошли к императрице. Великие князья скоро вернулись от нее, и Александр Александрович пошел к Рихтеру, чтобы не пропустить урока музыки на трубе, он как-то стал дорожить этим.

28 января, воскресенье. Великие князья сели читать – Александр Александрович “Письма Боткина”, а Владимир Александрович «Письма Яковлева». В семь часов я вошел с Владимиром Александровичем в комнату Александра Александровича и застал его спящим крепким сном, облокотившись на руку.

21 февраля, среда. Когда великие князья кончили читать Евангелие, я сказал Александру Александровичу, что не худо бы было во время говенья читать его по дням. Нужно было видеть, какая поднялась буря возражений, с примесью, конечно, слов, не совсем идущих к делу. Александр Александрович дошел до того, что сказал, что это вздор!

12 марта, понедельник. В два часа мы поехали в Таврический дворец. Погода была не особенно хороша, а лед и горы совершенно были занесены снегом; но Александру Александровичу это-то именно и понравилось. Он сначала покатался на коньках, а потом вооружился лопатой и деятельно стал помогать дворникам очищать каток и горы.

27 марта, вторник. После обеда Александр Александрович и Владимир Александрович поссорились друг с другом. Владимир Александрович спрятался в камердинерскую и боялся оттуда выходить, потому что Александр Александрович угрожал ему. Я велел Владимиру Александровичу выйти из засады и обещал, что никто его не тронет.

28 марта, среда. Великие князья кончили читать по-немецки к девяти часам, после этого переоделись и пошли на музыкальный вечер к Рихтеру. Александр Александрович принимал несколько раз участие в оркестре.

2 апреля, понедельник. Рождественский читал вслух “Земную жизнь Иисуса Христа”, великие князья внимательно слушали. По окончании чтения они надели мундиры и пошли к императрице. В восемь часов была всенощная в Золотой гостиной.

3 апреля, вторник. В два часа мы отправились гулять. Прогулка была хорошая, только Александр Александрович был не совсем в духе. На возвратном пути домой мы зашли к Вольфу, чтобы купить “Земную жизнь Иисуса Христа”. От пяти до трех четвертей седьмого Иван Васильевич опять читал Великим Князьям «Земная жизнь Иисуса Христа».

5 апреля, четверг. Сегодня встали в половине седьмого, и в семь часов великие князья пошли на половину великого князя наследника на исповедь. Они вернулись назад в 10 минут девятого, что, мне кажется, слишком скоро для исповеди. Перед обедом мы пошли пешком по Дворцовой набережной и встретились с великим князем наследником, гулявшим с Рихтером. Нас сошлось, таким образом, пять человек, а в ряд можно было идти только вчетвером. Так как я умышленно не поторопился занять место, то и оказался один назади. Александр Александрович заметил это и предложил разделиться так, чтобы я шел не один. Обедали у родителей, слушали чтение “Земной жизни Иисуса Христа”. В восемь часов пошли ко всенощной.

6 апреля, пятница. После чаю великие князья слушали чтение “Земная жизнь Иисуса Христа”. Вечерня была в час. Обедали дома, а после обеда отправились к родителям. Вернулись около половины шестого и начали красить яйца.

7 апреля, суббота. Великие князья сделали мне подарок, который несказанно обрадовал меня (“История цивилизации Англии” Бокля, на английском языке).

28 апреля, суббота. Обедали сегодня у родителей. Возвращаясь от обеда, великие князья Александр Александрович и Николай Александрович начали приставать к маленькому брату Алексею Александровичу; дело началось шуткой, а кончилось очень неприятно для старших братьев: Алексея Александровича так облили водой и измучили, что он пожаловался императрице и государю».

На этом дневник Николая Павловича Литвинова заканчивается. Начинаются воспоминания князя-анархиста Петра Кропоткина:

«13 июня 1862 года наступил, наконец, день, которого кадеты и пажи дожидались с таким нетерпением. Александр II произвел нам род короткого экзамена в военных построениях. Мы командовали ротами, а я гарцевал на коне в должности младшего “штаб-офицера”. Затем нас всех произвели в офицеры. Когда парад кончился, Александр II громко скомандовал:

– Произведенные офицеры, ко мне!

Мы окружили его. Он оставался на коне. Тут я увидел Александра II в совершенно новом для меня свете. Во весь рост встал предо мною свирепый укротитель Польши и вешатель последних годов. Он весь сказался в своей речи, и он стал после этого дня противен мне. Начал он в спокойном тоне:

– Поздравляю вас. Вы теперь офицеры. – Он говорил о военных обязанностях и о верности государю, как это всегда говорится в подобных случаях. Но затем лицо его стало злое, свирепое, и он принялся выкрикивать злобным голосом, отчеканивая каждое слово: – Но если, чего боже сохрани, кто-нибудь из вас изменит царю, престолу и отечеству, я поступлю с ним по всей строгости закона, без малейшего попущения!. – Его голос оборвался. Лицо его исказилось злобой и тем выражением слепой ярости, которое я видел в детстве у отца, когда он кричал на крепостных и дворовых: “Я с тебя шкуру спущу!” Даже некоторое сходство между отцом и царем промелькнуло. Александр II сильно пришпорил коня и поскакал от нас. На другой день, 14 июня, по его приказу в Модлине расстреляли трех офицеров, а рядового Щура засекли шпицрутенами до смерти».

Почему же об этом никто не писал, кроме Кропоткина? Где и кого Александр II вешал? За что и когда? История это обязана знать. Кропоткина он не повесил. Князь-анархист пожелал нести службу в Сибири, и, возвратившись, нашел, что за 4 года «Петербург изменился к худшему, это стал город кафешантанов». То есть уже не вешали, не расстреливали, не засекали шпицрутенами, а только плясали и пили.

V

В 1863 году девятнадцатилетний Николай с отличием сдал экзамены за университетский курс. Учителя восхищались им: «Он нас превосходит. Если бы он обладал вдобавок нашим опытом и начитанностью, он был бы гением». Предполагалось его путешествие по Европе, но после двухмесячных лагерей вместе с Володей и Сашей, Николай сказал матери: «Как-то совестно ехать за границу, не объехав родной земли».

Он отправился в путешествие по России, жалея, что Саша не может поехать с ним – они были очень дружны. Маршрут пролегал по Мариинской водной системе, Волге и Дону. Николай любовался Россией, писал Александру серьезные письма, и Саша решил, что пора отказаться от детского «Никсы». Начал ответ с обращения: «Милый Николай!» Тотчас же получил отповедь: «Ну-с, покорно благодарю! Это еще что выдумал: “милый Николай!” Уж почему тогда не “почтенный Николай Александрович!” Пожалуйста, пиши просто, если хочешь, чтоб я тебе отвечал».

Монастыри и храмы, которые Никса в первую очередь посещал по прибытии в города, казались ему воплощением русского духа. Поддерживал в нем это чувство и сопровождавший его Константин Петрович Победоносцев. В Ярославле, в старинной церкви Иоанна Богослова Николай пришел в восторг от изящества древних изразцов, но узнал, что епископ в коммерческих целях хочет закрасить их, чтобы церковь не выделялась среди других. Не раздумывая, поехал к епископу, тот перетрусил, и церковь была спасена. Похожая история произошла и в Костроме.

«Сильное впечатление на народ производило усердие высоких путешественников к храмам Божьим и их внимание к памятникам родной старины и к самой жизни народа. Оставляя свой пароход, они пешком или в простом тарантасе отправлялись в соседние села, где их совсем не ожидали, чтобы поближе посмотреть, как живут люди, и познакомиться с их нуждами» (В. В. Назаревскй).

Николай заходил в крестьянские избы, в дома сельского духовенства, в приходские школы. В Симбирске ему показали бег рысаков, гонку троек и скачку крестьянских лошадей, во время которой два всадника столкнулись друг с другом. Из скромности он промолчал в письме к Саше, что бросился к ним, крича на ходу: «Что с ними, что?!!» К счастью, жестоких увечий не оказалось.

Николай побывал в станице Ветлянской, где с 1855 года являлся атаманом всех казачьих войск, но это была первая станица, которую он видел воочию. Любовался станичниками: «Казаки большею частью видный, молодой народ!»

Сопровождавшая его свита не скрывала проблем астраханского казачества: «Кругом степь и степь, растительности никакой. Земли у них много: сорок тысяч десятин». Однако перспективы развития государства наследник связывал с промышленностью. Год назад, конспектируя лекцию А. И. Чивилева по политэкономии, он вписал в нее свои собственные соображения о преимуществах машинного производства. Одобрял выгоды туэрного пароходства, о котором ему рассказали в Рыбинске. Осуществление этого проекта заменило бы бечевую тягу, для которой использовались лошади и бурлаки. «На дно реки, – излагал Николай в письме к Саше, – кладут цепь и прикрепляют в двух пунктах: здесь и в Череповце. Это больше двухсот верст. Вообрази, что за цепь! Потом пароход с особенным устройством выбирает цепь и по ней тянет и буксирует суда».

Самым любопытным днем путешествия показался Николаю день осмотра волжских проток близ Каспийского моря. Интерес вызвали не только работы в каналах, но и знакомство с морем, которое, как сообщили ему офицеры, имеет большую будущность. На обратном пути в Астрахань цесаревич участвовал в рыбном лове. «Это был настоящий рыбный праздник, но, конечно, не праздник для рыб», – похвастался Саше.

Познакомившись с красивой молодой вдовой калмыцкого нойона, он попросил у нее фотографию, вложив ее фото в альбом, где хранил фотографии петербургских красавиц – к ужасу графа Перовского, который не понимал «какое можно иметь удовольствие в этих карточках дикарок». Следующей симпатией Николая стала монахиня Анастасьиного монастыря. «Когда мы садились в коляску, чтоб ехать, я вынул из кепи дикий жасмин и, отдав ей, просил сохранить на память, – написал брату. – Не правда ли, наивно! Но она сама романтична и оценила мой поступок… Но ты понимаешь, что все это чичайно секретно?»

Саша в то время был вместе с отцом в Финляндии, где Александр II открывал сейм. Великое княжество Финляндское не бунтовало, в отличие от Польши, и потому получило разрешение (впервые после 1809 года) созвать парламент. На открытии сейма император сказал по-французски: «Вам, представители великого княжества, достоинством, спокойствием и умеренностью ваших прений предстоит доказать, что в руках народа мудрого либеральные учреждения делаются гарантией порядка и безопасности». Саша стоял рядом с отцом, одетый в мундир лейб-гвардии Финского стрелкового батальона. Тогда же последовало распоряжение Александра II по инициативе Снельмана о введении финского языка в официальное делопроизводство, для чего был установлен двадцатилетний срок.

Николай просил Сашу подробно описать эту поездку: «Теперь Финляндия переживает любопытную эпоху, я думаю, обнародование манифеста о сейме должно было придать особенный характер этой поездке». Однако то, что интересовало цесаревича, не сильно трогало его брата. По крайней мере, описывая ему посещение Финляндии, Саша политических вопросов не затронул. А между тем, после манифеста жизнь этого княжества повернулась в сторону национальных интересов: в 1865 году финская марка будет отвязана от российского рубля, финляндский банк будет преобразован и поставлен под контроль и гарантии земских чинов; в 1866 году будут преобразованы народные школы, в 1869 году будет издан Сеймовый Устав – конституция.

Известный дипломат, публицист и историк С. С. Татищев, написавший монографию, посвященную юности Александра III, отмечал: «По свойствам своего ума и нраву он представлял полную противоположность старшему брату. В нем не замечалось быстрого понимания и усвоения, но он обладал замечательной сообразительностью, которую называл смекалкой».

Под конец путешествия Николай побывал в Севастополе и Ливадии, и осенью вернулся в Петербург. «Радости не было конца! Все братья выросли и имеют здоровый вид. Саша великолепен в полковничьих эполетах, с новою прическою без пробора назад». В полковники Александр был произведен за полтора месяца до приезда Николая, теперь состоял флигель-адъютантом в свите отца. Он стал богатырем: плотный, почти двухметрового роста, вручную гнул рубли, кочерги, одним движением разрывал колоду карт, развлекая друзей. Минувшей зимой дворники удивлялись, как он выворачивал снежные глыбы: «Ишь, силища-то!» Как многие крупные, здоровые люди, был добрым, немного застенчивым, имел открытую душу, спокойный нрав, но когда выводили из себя, мог послать и по матушке, – сказывалась офицерская среда. Он и курить научился в этой среде, и за девицами волочиться. Летом был увлечен графиней Кушелёвой-Безбородко, к осени – фрейлиной Марией Мещерской, не ожидая, что на этот раз увлечение будет сильным.

После долгой разлуки братья могли наконец вдоволь наговориться, особенно Никса. Впечатленный поездкой, влюбившись в Россию, которую раньше почти не знал, он с восторгом рассказывал Саше о своем путешествии. И, словно подслушав его, в это самое время студент Академии художеств Иван Крамской пылко говорил товарищам: «Пора нам, пора становиться на собственные ноги!» Вместе с Крамским четырнадцать лучших учеников, не дрогнув перед начальством, отказались писать дипломную работу на традиционный сюжет из скандинавской мифологии. Лишились медалей, заграничной поездки, оборудованных мастерских, наняли в складчину помещение и взялись за картины, рассказывающие о России.

Разве могли они тогда знать, что их покровителем будет… Саша.

VI

Николай взялся за лекции по военной администрации и финансовому праву. Кроме того, генерал Тотлебен преподавал ему курс фортификации, генерал-майор Платов – артиллерийское дело. Но главным являлось управление государством, и Николай настойчиво вникал в его особенности. В коротких поездках по городам он общался со всеми сословиями, вплоть до крестьян.

Год прошел быстро, профессор Б. Н. Чичерин, преподававший наследнику государственное право, был уверен, что Николай способен стать самым образованным и либеральным монархом не только в русской истории, но и во всем мире. Мария Александровна гордилась сыном, с особенной нежностью относилась к нему. Они были схожи по духу и внешне. «Николай Александрович был худощав, строен, грациозно гибок. Продолговатое лицо его с античными и тонкими чертами было замечательно красиво. Окруженный лицами, ему знакомыми и располагающими к себе, он был оживленно разговорчив, часто очень весел, охотно шутил, разговор его временами делался весьма интересным, проступала начитанность, вдумчивость, иногда, впрочем, впадавшая в односторонность, которая, надо полагать, обусловливалась неизбежной односторонностью дворцового воспитания. Впрочем, это не мешало ему внимательно относиться к мнениям, противоречащим его взглядам. Случалось, что увлеченный разговором, он словно вовсе позабудет о своем высоком положении. Однако достаточно было, чтобы ему доложили о каком-нибудь официальном посетителе, и он преображался. Его на редкость красивые, выразительные глаза становились бесстрастны, серьезны. Он обыкновенно вставал, разговаривая с посетителем, слегка склонившись вперед, выслушивал данное лицо. Как только такой посетитель удалялся, великий князь обращался опять в симпатичного собеседника» (Н. П. Литвинов).

Весной, в сопровождении большой свиты, Николай отправился в годичное путешествие по Европе, а Саша – в Красное село на лагерные сборы, командуя стрелковой ротой учебного пехотного батальона. Военному делу он обучался с большой серьезностью. Курс артиллерии, курс тактики, курс фортификации, курс огнестрельного оружия… Но экзамен за гимназический курс сдал на трояк. Единственное, что в нем ценили учителя, это его доброту и отзывчивость. Прощаясь со своим учеником, подарили ему коллективную фотографию, подписав: «Великому Князю Александру Александровичу. Благодарим, что за любовь заплатили любовью».

Европейское турне Николая должно было, с одной стороны, познакомить монархов с наследником русского трона, с другой – дать ему представление о загранице. Накануне поездки отец вручил Николаю письменное напутствие: «Многое тебя прельстит, но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не все заслуживает подражания и что многое достойное уважения там – к нам приложимо быть не может; мы должны всегда сохранять нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, если от него отстанем; в нем наша сила, наше спасение, наша неподражаемость. Но чувство это отнюдь не должно тебя сделать равнодушным или пренебрегающим к тому, что в каждом государстве или крае есть любопытного или отличительного. Напротив, вникая, знакомясь и потом сравнивая, ты много узнаешь и увидишь полезного. Везде ты должен помнить, что на тебя не только с любопытством, но даже с завистью будут глядеть. Скромность, приветливость без притворства и откровенность в твоем обращении расположит к тебе всех, даже нехотя. Будь везде почтителен к государям и их семействам, не оказывая малейшего различия в учтивости к тем, которые, к несчастью, не пользуются добрым мнением; ты им не судья, но посетитель, обязанный учтивостью к хозяевам».

«Мы путешествовали, – пишет Чичерин, – как кружок друзей разных возрастов, различных положений, но все соединенные общим чувством и общими стремлениями. Центром этого маленького мира был прелестный юноша с образованным умом, с горячим и любящим сердцем, веселый, приветливый, обходительный, принимающий во всем живое участие, распространяющий вокруг себя какое-то светлое и отрадное чувство».

Первая остановка была в Киссингене, где императрица Мария Александровна лечилась на водах. Здоровье ее никогда не было крепким, а рождение семерых детей еще усугубило его. Муж находился в расцвете сил, окружая себя фаворитками, она рядом с ними казалась старухой, и больно переживала свое положение нелюбимой жены.

Вместе с матерью Николай навестил герцога Веймарского, женатого на великой княгине Марии Павловне, побывал у прусского короля, который был впечатлен его спокойным характером и рассудительностью, а затем, по совету врачей в Петербурге, для укрепления здоровья отправился в курортный городок Схевенинген на Северном море, где в летние месяцы температура воды не превышала 17 градусов. Там Никса пробыл целый месяц, но стала болеть застуженная спина. В 17 лет он упал с лошади, ушиб позвоночник, появились боли, однако не сильные, теперь же они обострились.

А тут еще горе – умер сын Строганова; граф вынужден был выехать в Псков. Нехорошие мысли преследовали Николая. Рассеяло их лишь перемирие между Данией и Пруссией, открывавшее возможность посетить Данию и познакомиться с датской принцессой Дагмар. В минувшем году она очень понравилась Александру II. Император тогда привез ее фотографию, и Николаю она тоже понравилась.

Брак Николая с Дагмар был одинаково выгоден Дании и России. Дания, потерявшая в этом году целых три герцогства в ходе войны, надеялась с помощью России умерить аппетиты Пруссии, а Россия была заинтересована в беспрепятственном выходе в Балтийское море и чтобы проливы Эресунд, Большой и Малый Бельт находились под контролем Дании.

По прибытии в Копенгаген цесаревич остановился в доме российского посланника, от которого узнал некоторые подробности о датском королевском доме. У короля Кристиана IX, вступившего на престол год назад, и королевы Луизы было три сына и три дочери. В августейших домах эту королевскую чету называли «европейскими тестем и тещей». Старшая дочь вышла замуж за будущего короля Великобритании, средний сын женился на великой княгине Ольге Константиновне (племяннице Александра II), став греческим королем. Впоследствии через своих детей Кристиан IX породнился еще с целым рядом европейских дворов.

Пока что наследник о браке не думал, он сильно скучал по России: «Давно ли я выехал, а уже тянет домой: тоска по родине, без Саши как-то скучно…» Из Копенгагена вместе со свитой прибыл в замок Фреденсборг – летнюю резиденцию датских королей; встречать его вышла вся королевская семья. Бытом, вкусами, интересами это монаршее семейство не слишком отличалось от собственных подданных, вело скромную, вполне буржуазную жизнь, считая пороком показную роскошь, праздность и высокомерие. Обязательная публичность рассматривалась ими как неизбежное бремя.

«Принцесса Дагмар была одета чрезвычайно просто, в светлом летнем платье с черным передником. Прическа была простая, гладкая коса поддерживалась сеткою. Маленькая головка чрезвычайно грациозно покоилась на стане невысоком, но необыкновенно пропорционального сложения. Глаза поразили нас всех выражением ласки и кротости, а между тем взор пронизывал человека, на которого они были обращены» (Секретарь цесаревича Федор Оом).

Друг королевского дома, сказочник Ганс Христиан Андерсен был нежно привязан к Дагмар – он словно с нее лет тридцать назад списал пленительную Русалочку. Девочка хорошо рисовала, немного играла на фортепиано, любила романы Жорж Санд и лошадей. Веселый характер, доброта, отсутствие вычурности и церемонности сделали ее популярной среди датского общества, где королевская семья постоянно была на виду.

В такую принцессу было нельзя не влюбиться – и Николай влюбился. К тому же она походила на Сашу: хотела смеяться – смеялась; случалось грустить – не лукавила. Отправил письмо императрице, признавшись, что любит принцессу и счастлив: «Она так симпатична, проста, умна, весела и вместе застенчива. Она гораздо лучше портретов, которые мы видели до сих пор. Глаза ее говорят за нее: такие добрые, умные, бойкие глаза».

Минни, как ласково звали Дагмар в королевской семье, тоже его полюбила. Династический брак с кем бы то ни было, должен был все равно состояться, никто не спросил бы ее: любит она жениха или нет; а тут ей судьба улыбнулась. И Николай месяцем позже признался отцу, что, наверное, Бог свел его и Дагмар.

Он поехал в Дармштадт, где находились сейчас мать и отец, просить разрешения на брак. В Дармштадте пробыл несколько дней. Император взял с собой сына в Потсдам на маневры, где Николаю пришлось по десять часов ездить верхом. Боли в спине обострились, но отлежался, поехал к Дагмар, поскольку родительское благословение было получено.

Как совершалась помолвка, можно узнать из записок Оома. «Цесаревич сперва обратился к королю и королеве с вопросом: согласны ли они вручить ему судьбу дочери? Королева отвечала, что, насколько ей известно, сердце принцессы свободно, но что она все-таки не может поручиться за ее согласие. Цесаревич попросил позволения лично сделать принцессе предложение». Принцесса Дагмар согласилась. Пока шли приготовления, жених и невеста проводили время в живописных окрестностях Фреденсборга. Дагмар, обожавшая верховую езду, увлекла Николая, впрочем, и он был отличным наездником. Молодость мчалась навстречу счастью!

«Ах, если бы ты только видел и знал его, то мог бы понять, какое блаженство переполняет меня при мысли, что я могу назвать себя его невестой!» – делилась Дагмар в письме к брату. А Николай сообщал своей матери, что даже не знает, кого больше любит: Сашу или Дагмар.

В это время просочились сведения, что два датских княжества будут аннексированы Пруссией. Дагмар была настолько уязвлена, что, не соблюдая субординацию, в нарушении всех правил обратилась с письмом к русскому государю: «Извините, что я обращаюсь к Вам с прошением. Но, видя моего бедного отца, нашу страну и народ, согнувшихся под игом несправедливости, я, естественно, обратила мои взоры к Вам. Я умоляю Вас употребить Вашу власть, чтобы облегчить те ужасные условия, которые вынудила моего отца принять грубая сила Германии. От имени моего отца я прошу у Вас помощи, если это возможно, и защиты от наших ужасных врагов».

Александр II был обескуражен. Сыну отправил письмо, полное недовольства тем, что король Кристиан IX использует дочь, которая еще не стала его родственницей, чтобы в своих целях влиять на политику российского государства! Никса его уверял, что король ни при чем, он даже не знает об этом письме, что Дагмар слишком открытая и честная, чтобы заниматься интригами, что она безоглядна в душевных порывах… Он еле выгородил ее.

Обручение состоялось 28 сентября. В честь такого события прогремел в Петербурге 101 пушечный выстрел, а в Копенгагене был фейерверк. Молодой князь Мещерский приехал из Англии, чтобы поздравить наследника. Николай поделился с ним радостью:

– Я предчувствую счастье. Теперь я у берега. Бог даст, отдохну, укреплюсь в Италии, затем свадьба, а потом новая жизнь, семейный очаг, служба и работа. Пора… Жизнь бродяги надоела… В Схевенингене всё черные мысли лезли в голову. В Дании они ушли, живу мечтами будущего: мне рисуется наша доля и наша общая жизнь труда и совершенствования.

Мещерский признался, что везде за границей лучше, чем дома, в смысле порядка и отношений между людьми. Николай возразил:

– У России вся будущность впереди. Здесь – «лето», а в России – «весна» с ее неурядицами, но и с ее надеждами в пробуждающейся жизни.

– Надежды надеждами, а государственных людей в России нет.

– Да, это правда.

(«Странное, дикое время! – писал профессор А. В. Никитенко. – Разладица всеобщая: административная, нравственная и умственная. Деморализация в народе и в обществе растет и зреет с изумительною быстротою. Умы серьезные тщетно стараются противодействовать злу. Да и много ли их, этих умов? Власть никем не уважается. О законе и законности и говорить нечего: они и прежде имели у нас только условное своеобразное значение, т. е. настолько, насколько их можно было обойти в свою пользу»).

Николай и Владимир Мещерский знали, что в высшем кругу правления лица ничтожные, доставшиеся Александру II от отца, что среди них с десяток бездарных великих князей, но он не решается их убрать.

– Да, это правда, – повторил Николай. – Но до известной степени. Люди такие есть, их просто не ищут. Сколько дельных мне довелось встретить в прошлом году, когда путешествовал по России! Я думаю, что если земские учреждения пойдут у нас с толком, то получится отличная школа. Вот дайте мне только жениться! Как бы то ни было, а до сих пор я жил за китайской стеной. Мы выезжали в свет в эту зиму с Сашей, а много ли толку было? Все сплетни да сплетни. Когда я женюсь и у меня будет свой дом, китайская стена провалится, мы будем искать людей с государственным мышлением. Некоторые говорят, что таких создает конституционный образ правления. Я об этом не раз думал; по-моему, вряд ли это верно. Посмотрите век Екатерины… Ведь это был век богатейший государственными деятелями не только у нас, но во всей Европе. Во всяком случае, это доказывает, что образ правления тут ни при чем. Это мое твердое убеждение. И я надеюсь, что никто меня в этом отношении не разубедит. Мне представляется, что неограниченный монарх может гораздо более сделать для блага своего народа, чем ограниченный, потому что в каждой палате гораздо более интересов личных и партийных, чем может их быть в самодержавном государстве.

Весть о помолвке цесаревича стала в Петербурге важной новостью. В аристократических салонах обсуждались политические последствия данного брака. Многие искренне радовались, что наконец-то женой цесаревича и в будущем русской царицей станет не очередная немецкая принцесса из захудалого княжества, а дочь короля Дании, страны, никогда не вредившей России, в отличие от родственно кровной Германии. На имя императора шел поток поздравлений от его подданных. Фотографии датской принцессы поступили в продажу в нескольких фешенебельных магазинах Петербурга и пользовались у публики большим спросом.

Свадьба была назначена на будущий сентябрь, когда Николаю исполнится 22 года, а Дагмар – 18 лет. А пока на одном из оконных стекол дворца жених и невеста процарапали свои имена.

VII

Маршрут дальнейшего путешествия цесаревича проходил через Германию, Швейцарию и Италию. В Милане, обедая у принца Гумберта, Николай поинтересовался конституцией Италии, в частности судебными учреждениями. Гумберт ответил: «Вы меня спрашиваете о вещах, о которых я не имею никакого понятия. У вас в монархической стране князья обязаны знать законы и государственное устройство страны, у нас – это дело палат».

После Милана была Венеция, затем Турин, где Виктор-Эммануил II в честь русского цесаревича дал большой обед. Николай так умно, тактично вел разговор с итальянскими министрами, что один из них признался: «Молодой великий князь – совершенство». Из Турина поехали в Геную, оттуда отплыли в Ниццу, где императрица с младшими детьми собиралась провести зиму.

Саше в то время брат не писал, и он был обижен, жалуясь матери: «Ничего не пишет с тех пор, как жених, так что я не знаю ничего про время, которое он провел в Дании… Теперь он меня окончательно забудет, потому что у него только и на уме, что Дагмар, конечно, это очень натурально».

Императрица ждала Николая на вилле Вермонт. Сказала ему, что Саша обижен, и Николай тотчас отправил брату письмо: «Если бы ты знал, как хорошо быть действительно влюбленным и знать, что тебя любят также! Грустно быть так далеко в разлуке с моей милой Минни, моей душкой, маленькою невестою. Если бы ты ее увидел и узнал, то верно бы полюбил как сестру. Мы часто друг другу пишем, и я часто вижу ее во сне. Как мы горячо целовались, прощаясь, до сих пор иногда чудятся эти поцелуи любви! Хорошо было тогда – скучно теперь вдали от милой подруги. Желаю тебе от души так же любить и быть любимым».

Из Ниццы на русском корвете наследник поплыл в Ливорно, оттуда поехал на поезде во Флоренцию. В дороге почувствовал боль в позвоночнике, так что, доехав до места, едва мог дойти до гостиницы. Срочно призвали врачей, которые сделали вывод: lumbago – прострел. Отправил письмо Николаю Литвинову:

«Приехал во Флоренцию, как нарочно, чтобы снова схватить сильный lumbago, который меня держит взаперти более недели. Несносно, до сих пор почти ничего не видел здесь. Но что всего досаднее, это то, что мы не можем ехать в Рим, куда меня, да и всех нас, давно тянуло. Стоит ехать в Италию и не видеть Рима! Вы не удивитесь, если я скажу Вам, что скучаю и с охотою вернулся бы в Россию на зиму. Хочется домой. Мысль так долго оставаться за границей мне неприятна. Но, даст Бог, вернусь к Вам, и не один, а с будущей женою, которую прошу любить и жаловать. До свидания, Николай Павлович. Крепко жму Вам руку. Не забывайте любящего Вас. – Николай».

Николая лечили массажем, но сделали только хуже – на позвоночнике образовалась опухоль.

Дальше события развивались быстро. Пришлось возвратиться в Ниццу, снять виллу неподалеку от матери. Боли усилились, однако врачи уверяли, что это простой ревматизм, и Александр II отправил гофмаршала в Копенгаген для обсуждения деталей при подготовке к свадьбе. Началась переписка между дворами.

Однако в марте состояние Николая ухудшилось. Его возили уже в коляске. Стараясь не выдавать своей слабости, он побывал на празднике егерей императорской гвардии, на конкурсе стрельб, где раздавал призы, ездил смотреть карнавальное шествие. В письмах к отцу уверял, что все хорошо.

Вдруг в Петербург примчался Оом, объявив императору, что Николай «тает, как свечка». Саша сразу же выехал в Ниццу, где прямо с вокзала кинулся брату.

Врачи не пускали, но он настоял.

– Саша, Саша! Что ты тут делаешь? Быстро подойди и поцелуй меня! – был несказанно рад Николай.

Сашу поразила его худоба! Но виду не подал, наоборот, с беззаботной смешинкой стал говорить о военных учениях в Красном селе, о Николае Литвинове, который давно уже был их другом. «Дитя поручик» сейчас занимался с Владимиром, которого недолюбливал, – и было за что.

От одного лишь присутствия Саши Николай почувствовал облегчение.

– Кристальная у тебя душа, – с улыбкой признался брату.

«Из достоверных источников известно, – вспоминал С. Ю. Витте, – что, когда цесаревич был безнадежно болен (о чем он сам знал), на восклицание одного из приближенных: “Что будет, если что-нибудь с вами случится?! Кто будет править Россией? Ведь ваш брат Александр к этому совсем не подготовлен”. Он сказал: “Вы моего брата Александра не знаете: у него сердце и характер вполне заменяют и даже выше всех других способностей, которые человеку могут быть привиты”».

Сутки он не испытывал резких болей, затем они возвратились. Профессор Рехберг вынужден был сообщить императрице настоящий диагноз: остеит позвонков с образованием нарыва. Костный некроз мог вот-вот достичь мозговой оболочки и привести к смерти. По телеграмме жены Александр II тотчас же выехал в Ниццу, взяв своих сыновей Владимира и Алексея, Николая Литвинова и художника Боголюбова.

На вокзале в Берлине встречал его император Вильгельм, в Париже – Наполеон III, выражая глубокое сочувствие. В Дижоне пересели в его поезд датская королева Луиза и ее дочь Дагмар, извещенные императрицей о плохом состоянии наследника. В день получения от нее телеграммы, еще ничего не зная, Дагмар написала ему: «…Нет даже телеграммы. Почему это жестокое молчание? Почему я не получила ни одного письма с 20-го марта, и пишу сегодня, 8 апреля? Это не безнадежно, но я, бедная, так тоскую по письмам от тебя! Дорогой, дорогой Никса, хотя наступает прекрасная весна и приближается время нашей встречи, ты не можешь себе представить, сколько ты занимаешь в моих мыслях, но я боюсь, что ты влюбился в красивую итальянскую девушку с большими черными глазами и забыл свою бедную маленькую невесту здесь, на севере! Но я не могу продолжать жить без вестей от тебя. Вот почему я послала телеграмму сегодня утром по пути, чтобы получить ответ, почему я ничего не получаю от тебя, и что препятствует тебе? Я не могу найти никакой другой причины, только если ты просто забыл меня».

10 апреля в 2 часа дня в полном молчании встретили императорский поезд Саша, Сергей, Павлик и Машенька. Императрицы не было – не могла оторваться от умиравшего сына. Император стоял у окна, потерянный, бледный. При выходе на площадку ему подали записку от государыни. Вслед за ним вышла Дагмар, молодое грустное лицо которой, по свидетельству Николая Литвинова, разрывало душу.

Николай находился в полудреме, но при малейшем звуке просыпался. Ум его был ясен, память тоже. Александр II встал на колени перед постелью сына и целовал его исхудавшие руки.

– Папа, береги Сашу… – попросил Николай. – Во всех нас есть что-то лисье, и только Саша…

Позже Оом говорил, что встав на колени, государь хоть этим хотел искупить свою вину перед сыном. «Он очень строг был к наследнику. Скажу даже, в некоторых случаях немилосерден. Были резкими замечания, запрещения выражать мнения молокососу, как он его называл. Никогда не забуду горьких слез цесаревича после прочтения ему официальной бумаги, где ему было объявлено высочайшее повеление никогда не утруждать государя личным ходатайством по прошениям на имя цесаревича поступающим!»

Когда слабость немного прошла, Николай увидел Дагмар.

– Не правда ли, она милая? – слегка обернулся к матери.

Дагмар поправила ему подушку, гладила и целовала. Подошел Саша, встав рядом, и Николай задержал их руки.

Несколько часов Дагмар провела рядом с любимым, который все время держал ее руку. А с другой стороны сидел Саша.

«В каком смятении духа я тогда находилась, я чувствовала, что свет моей жизни угас, и счастье мое разбилось навек», – вспоминала Дагмар.

К вечеру у Николая начались сильные головные боли и рвота – некроз мозговой оболочки, о котором предупреждал Рехберг. Николай впадал в забытье, но память ему не изменяла. Консилиум врачей, в числе которых был хирург Пирогов и вызванный из Вены доктор Опольцер, вынужден был объявить, что спасения нет.

Наутро Николаю стало совсем плохо. Мать попросила его принять Святых Тайн, и священник Прилежаев был поражен мужеством юноши, который принимал судьбу как данность:

– Этот мальчик – святой…

После причастия Николай стал прощаться.

– Бедная мама, что с тобой будет без твоего Никсы… – проговорил, вставшей перед ним на колени императрице.

Поцеловал Дагмар. Глянул с кроткой улыбкой вокруг и начал прощаться со всеми.

К вечеру начался бред. Николай выступал перед какими-то депутатами, брал неприступный Кексгольм, стонал и метался, – Дагмар и Саша ни на минуту не отходили от него. Три раза приглашали духовенство для чтения отходной. В первом часу ночи, во время третьего чтения, Николай скончался, сказав вразумительно последние в своей жизни слова: «Стоп машина».

Мария Александровна резко поднялась и подошла к Саше:

– Бедный мой Саша!

За императрицей поднялся с колен Александр II, благословив Александра – наследника. Все вышли в соседние комнаты, где никто уже не сдерживал слез. Императрица была близка к обмороку.

Саша стоял, убитый случившимся. «Все жалели отца и мать, но они лишились только сына, обо мне никто не думал, чего я лишился: брата, друга, и что всего ужаснее – это его наследство, которое он мне передал. Я думал в те минуты, что не переживу его, что я буду постоянно плакать только при одной мысли, что нет у меня брата и друга».

У тела Николая осталась только Дагмар, целуя его лицо, руки, плача навзрыд. Несколько раз пытались ее увести, но она вцеплялась в покойного и не давала себя оторвать.

VIII

Под утро 12 апреля известие о смерти наследника дошло по телеграфу до Петербурга, оттуда пошло по губерниям, и газеты в тот день вышли с объявлением о печальном событии. «Несмотря на то, что было известно о тяжелой болезни цесаревича, весть о его кончине потрясла все слои русского общества: умер не только царский сын, умерла красота и юность с ее первой, едва вспыхнувшей любовью, умирали идеи высокого, справедливого, благородного, умирали надежды миллионов добрых людей» (М. М. Стасюлевич).

В Ницце был обнародован высочайший манифест о кончине наследника русского трона, о провозглашении великого князя Александра Александровича новым наследником.

14 апреля гроб перенесли в русскую церковь, и жители всех возрастов и званий приходили поклониться. Александр стоял в карауле, Дагмар – поодаль.

«Мы были в выпускном классе, когда умер наследник Николай Александрович. По рукам ходили французские письма какой-то фрейлины из-за границы, в которых она трогательно описывала последние дни, часы и последние слова покойного цесаревича. А также фотографическая карточка, изображавшая его – больного и худого, сидящим на стуле, за спинкой которого, положив на нее руку, стояла его августейшая невеста, молодая и очаровательная принцесса Дагмар. Каким образом попали в институт письма фрейлины, написанные к кому-то из родных или знакомых, и фотография – я не знаю хорошенько: кажется, через одну из наших классных дам, но мы читали их с жадностью и горько плакали. Горько плакали и на панихидах, которые служились в нашей домовой церкви – такая глубокая жалость охватывала сердце при мысли о безвременной кончине наследника, которому судьба сулила, казалось, столько счастья: один из самых могущественных престолов и прелестную юную невесту» (Ф. Левицкая).

16 апреля останки Николая перенесли на борт фрегата «Александр Невский», отправлявшегося в Кронштадт. Одновременно царская семья выехала в Германию, решив остановиться у Людвига III – брата Марии Александровны. Оставить Дагмар в одиночестве было бы верхом кощунства – на панихиде сжималось сердце при виде ее: семнадцати лет невеста-вдова. Ее упросили поехать вместе.

В фамильном замке гессенских герцогов Дагмар провела несколько дней, ухаживая за императрицей: Мария Александровна чувствовала себя очень плохо. Граф Шереметев писал в Петербург, что «государыня внутренне умерла и только внешняя оболочка живет механической жизнью». Общее горе сблизило всех.

Печальное лицо датской принцессы вызывало у Саши жалость, он старался быть ласков с ней, но когда император сказал, что сыну придется на ней жениться, Саша опешил! Он был влюблен в Марию Мещерскую, да и зачем ему, русскому, иностранка? Пусть она будет и того лучше, но династический брак ему ненавистен – если жениться, так по любви!

– Я отказываюсь от будущей короны.

– Не имеешь права ставить личные интересы выше державных!

Император как будто забыл, что сам он женился по любви, хоть его мать категорически была против, поскольку мамаша принцессы гессенской рожала детей от камергера, с которым жила открыто, а герцог гессенский вынужден был признавать их своими под прессом влиятельных родственников супруги.

Не веря еще в возможность такого брака, Александр оставался с Дагмар в самых дружеских отношениях. Говорили о Никсе; Саша свое вспоминал, принцесса – свое, вместе курили в саду, чтобы принцессу никто не увидел.

– Приехать великим князем, а уехать наследником – тяжело, – признавался ей Александр. – В особенности лишившись самой верной моей опоры, лучшего друга и брата. Я одно только знаю: что я ничего не знаю и ничего не понимаю… И тяжело, и жутко, а от судьбы не уйдешь… Прожил я себе до двадцати лет, и вдруг сваливается на плечи такая ноша!

Вскоре Дагмар уехала в Данию, а 9 мая император с семьей отправился в Петербург. В пути говорили о дальнейшем образовании Александра, и в Петербурге пригласили преподавателей необходимых дисциплин.

Среди царской родни зашушукались. Великая княгиня Елена Павловна уверяла, что Александр не справится:

– Управление государством должно перейти к Владимиру. – Хоть Владимир никакими талантами не выделялся.

Родной дядя Константин Николаевич вообще отзывался об Александре презрительно, да заодно о Владимире. Профессор А. И. Чивилев, узнав, что его бывший ученик объявлен наследником престола, ужаснулся, а в разговоре со своим коллегой К. Н. Бестужевым-Рюминым пожалел, что государь не убедил Александра отказаться от своих прав.

Александр начал слушание лекций – историков, правоведов, экономистов. Это были вводные курсы. Английскую литературу читал ему М. Мечин, и 31 мая провел последний урок. Александр отметил в своем дневнике: «Мне всякий раз жаль кончать с каждым учителем занятия, потому что разом прерываются все близкие отношения между учителем и учеником».

Траурный фрегат «Александр Невский» прибыл в Кронштадт 21 мая. Балтийский флот приспустил флаги. На пароходе «Стрельна» император из Петербурга отправился встретить гроб с телом сына. Сопровождала его небольшая свита, старшие сыновья и художник Боголюбов. Когда пароход уже вышел из устья Невы, к Боголюбову обратился генерал Грейг:

– А вы-то как смели? Кто вам дозволил?

Художник оторопел. Особенно было неловко, что к ним подходил адмирал Посьет. И вдруг генерал подобострастно склонился:

– Господин профессор, вас государь зовет…

Боголюбов прошел на ют, где стоял император.

«Панихида на фрегате была очень грустной. Жаль было смотреть на царя и его августейших детей, рыдавших над гробом. Вернулся я на пароходе обратно с государем и наткнулся на калифа на час – Грейга» (А. П. Боголюбов).

В скорбные дни перед захоронением сына император отправил письмо датской принцессе, не утаив, что хотел бы видеть ее своей невесткой. Дагмар деликатно ответила, что не может пока принять предложение: слишком свежа еще рана. И добавляла, что главное слово все же за Сашей – она не желает быть для него обузой.

25 мая смертные останки Николая были под балдахином доставлены в Петербург, и с Аничковой набережной препровождены в церемониальном шествии в Петропавловскую крепость. Процессия следовала от Николаевского моста мимо Исаакиевского собора по площади и набережной на Троицкий мост. «Сперва потянулись разные придворные чины, ордена на подушках, бесконечный ряд духовенства в черном облачении, и потом – колесница. Народ стоял безмолвно, сняв шапки, и с появлением колесницы крестился. Не было ни малейшего шума, ни толкотни, ни беспорядка. Вокруг царствовало полное безмолвие, нарушаемое только колокольным звоном с церквей и зловещими пушечными выстрелами с крепости…» (А. В. Никитенко).

28 мая состоялось само погребение – в Петропавловском соборе, усыпальнице императорского дома. Императрица не присутствовала, не нашла в себе сил. «В этой ранней могиле, – сокрушался Чичерин, – похоронены лучшие мои мечты и надежды, связанные с благоденствием и славою отечества. Россия могла иметь образованного государя с возвышенными стремлениями, способного понять ее потребности и привлечь к себе сердца благороднейших ее сынов».

На другой день в Зимнем дворце Александр II принимал представителей иноземных держав, депутации от губерний, представителей петербургского дворянства и городского общества. Вышел к ним вместе с сыном.

– Я желал вас видеть, господа, чтобы лично изъявить от себя и от имени императрицы сердечную благодарность за участие в нашем семейном горе. Единодушие, с которым все сословия выразили нам свое сочувствие, нас глубоко тронуло. Прошу вас, господа, перенести на теперешнего наследника моего те чувства, которые вы питали к покойному его брату. За его же чувства к вам я ручаюсь. Он любит вас так же горячо, как я вас люблю и как любил вас покойный. Еще раз благодарю вас, господа, от души.

На приеме, впервые после восстания поляков в 1863–1864 годах, участвовали высшие гражданские чины и аристократы Царства Польского. Император обратился к ним:

– Я люблю одинаково всех моих верных подданных: русских, поляков, финляндцев и других; они мне равно дороги; но никогда не допущу, чтобы дозволена была самая мысль о разъединении Царства Польского от России и самостоятельное без нее существование его. Оно создано русским императором и всем обязано России. Вот мой сын Александр, мой наследник. Он носит имя императора Александра I, который основал Царство Польское. Я надеюсь, что сын мой будет достойно править своим наследием и не потерпит того, чего и я не терпел. Еще раз благодарю вас за чувства, которые вы изъявили мне в моем горе.

Александр теперь вынужден был вместе с отцом соблюдать церковный и светский этикеты, бывать на официальных заседаниях, приемах, визитах и встречах. Отец старался не выпускать его из виду, но при любой возможности Саша встречался с Марией Мещерской. «Никогда не забуду я этой весны, всегда останется она у меня в памяти, потому что это, может быть, последняя весна, которую я провожу так приятно», – внес Александр в свой дневник. И дальше: «Мама писала королеве об ее желании, если можно, то приехать сюда с Дагмар».

29 июня в Большой церкви, а затем в Георгиевском зале Зимнего дворца состоялось торжественное принесение присяги. «Я молился, сколько мог, страшно было выходить посреди церкви, чтобы читать присягу. Я ничего не видел и ничего не слышал; прочел, кажется, недурно, хотя немного скоро. Из церкви пошли тем же порядком в Георгиевскую залу, тут я прочел военную присягу. Тяжелый был день для меня… как будто камень свалился с плеч». Императрица все время стояла неподвижно, не поднимая глаз, слегка шатаясь от усилия выдержать все до конца.

Князь В. П. Мещерский, присутствовавший на церемонии, вспоминал: «Александр ясно и во всей полноте осознал свой долг и начал для него жить, но по-своему, без всяких манифестаций, без всяких фраз, без всякой наружной вывески, а совсем просто, совсем обыкновенно и почти незаметно».

Приняв гражданскую и военную присягу, Александр был зачислен в Гвардейский экипаж, в полки и отдельные части гвардии, в которых государь состоял шефом и в которых новый наследник еще не числился. Был произведен в чин генерал-майора, получил звание канцлера Александровского университета в Финляндии; придворный штат Николая был ему передан полностью. От короля Швеции получил орден Серафимов, от короля Бельгии – орден Леопольда, Наполеон III наградил Александра орденом Почетного легиона Большого креста, король Италии – орденом Аннунциады.

Продолжалась необходимая учеба. Основы государственного устройства русской империи читал цесаревичу Модест Корф, лицейский товарищ Пушкина. 1 июня Александр записал в дневнике: «У меня в первый раз М. А. Корф. Начал он очень хорошо и умно, надеюсь, что будет так продолжаться». Действительно, все последующие лекции были прослушаны Александром с большим вниманием.

Французскому языку обучал М. Реми, государственному праву – Г. Пискарёв, ряд лекций по экономике прочитал Ф. Г. Тернер, который потом вспоминал: «Уже в эти молодые годы в Александре проявлялись те черты характера, которые позже выступили у него еще с большей ясностью. Чрезвычайно скромный и даже недоверчивый к себе, государь наследник проявлял, несмотря на то, замечательную твердость в отстаивании раз сложившихся у него убеждений и мнений. Так, например, по вопросу о таможенной охране, когда я объяснял ему вредные последствия чрезмерного таможенного покровительства, он, внимательно выслушав все мои объяснения, под конец высказал мне откровенно, что, по его мнению, русская промышленность все же нуждается в значительной охране».

IX

На приглашение императрицы погостить в Петербурге, датская королева Луиза ответила, что сейчас это вызовет лишние толки, но Дагмар прилежно изучает русский язык.

Александр со слов матери понял: Дагмар желает выйти за него замуж. От Дагмар он получил короткое письмо и портрет Николая: «Посылаю Вам обещанный портрет нашего любимого усопшего, прошу Вас сохранить ко мне Ваши дружеские чувства. Пусть воспоминания о нем, хотя бы иногда, станут нас объединять. Таково мое желание. Ваша любящая сестра и подруга, – Дагмар».

С 22 июля по 8 августа он находился в военном лагере под Красным Селом, командуя на маневрах 1-м батальоном лейб-гвардии Преображенского полка. Кроме того, принимал участие в полковых учениях, в маневрах кавалерии и конной артиллерии. В полной мере познал всю тягость походов, когда приходилось порой спать в стоге сена или полночи сидеть у костра. Но, наконец, был свободен, мог повстречаться с Мещерской, однако отец взял его сразу в Москву – представить наследника первопрестольной. И только 20 августа Саша увидел Марию – в Царском селе, где вечерами у матери собиралось высшее общество. Потом ежедневно встречались – коротко, тайно.

А в это время Дагмар писала Александру II: «Я даже не могу найти слов, чтобы объяснить Вам, как была тронута, поняв по Вашему письму, что Вы всё еще видите во мне одного из Ваших детей. Вы знаете, дорогой Папа, какое значение я придаю этому, и что ничто не может сделать меня более счастливой. Вот уже шесть месяцев мы без нашего любимого Никсы. Прошел только год, как я видела его отъезжающим в полном здравии! Все это время было мучительным для меня со всеми дорогими воспоминаниями о моей недолгой мечте о счастье, за которую я никогда не перестану благодарить небо».

18 сентября «Новгородские губернские ведомости» оповестили: «В зале городской думы выставлена великолепная модель памятника тысячелетию русского царства, назначающаяся для поднесения в дар от новгородцев датской принцессе Дагмар, бывшей невесте в Бозе почившего нашего государя цесаревича. Замечательно сочувствие Руси к ее высочеству, счастливо выражающееся у новгородцев особым знаком. На днях случилось нам слышать от одного новгородского иеромонаха, бывшего ныне с балтийскою эскадрою в гаванях Копенгагена и Стокгольма, живой рассказ, подтверждающий нашу мысль и указывающий на продолжающееся благосклонное внимание принцессы к русской национальности».

Иеромонах сообщал, что, когда Дагмар посетила русский корабль, стоявший в гавани, за завтраком были провозглашены тосты за здоровье императора русского и короля датского. «Всякий поймет, – отмечала газета, – что теперь новгородцам особенно приятно видеть наглядное выражение своего сочувствия к принцессе в назначенной для нее модели памятника, на котором предстанут все наши замечательные деятели на поприщах духовном, государственном, военном, на поприще науки и искусства, в продолжение тысячи лет постепенно содействовавшие образованию и славе Русской Земли, которая так ее теперь любит».

Белые нитки тут сильно проглядывали, и при дворе понимали, что царь хочет сблизить русское общество с датским.

Когда начался санный сезон и в парке залили каток, Александр с Марией стали встречаться там. Он катал ее в кресле с полозьями, она ему что-то рассказывала, что-то рассказывал он, над чем-то смеялись… «Это катанье, – отметил наследник в своем дневнике, – я никогда не забуду, так было чудно хорошо». Однако 23 ноября Мария не появилась – камер-фрейлина сделала ей замечание. Возмущению Александра не было предела: «Опять начались сплетни и толки! Проклятый свет не может никого оставить в покое! Даже из таких пустяков подымают истории. Черт бы всех этих дураков побрал!!! Даже самые невинные удовольствия непозволительны, где же после этого жизнь, когда даже повеселиться нельзя. Сами делают, черт знает что, а другим не позволяют даже видеться, двух слов сказать, сидеть рядом. Где же после этого справедливость?»

Вскоре императорский дом переехал на зимние квартиры в Петербург. «Жалко покидать Царское, где, может быть, в последний раз провел такую весну и осень, – грустил Александр. – Столько милых воспоминаний!»

Опять начались учеба, приемы, визиты. Император передал ему письмо от Дагмар, велел ей ответить в ближайшие дни, но Александр ответил лишь через три недели. В последний день года он записал: «Этот год навсегда будет памятен мне… Лишился я лучшего своего брата и друга, которого я всего более любил на этой неблагодарной земле… И как бы утешением мне были для меня нынешняя весна и осень в Царском… без этого бы я совсем упал духом и всё казалось бы мне конченным для меня в этой жизни… Прощай, ужасный и милый 1865 год».

X

Из Дневника А. В. Никитенко:

«1866 г. 3 января, понедельник. Как медленно искореняется зло, но еще медленнее возрастает добро. Разбои и грабежи самые возмутительные и дикие злодейства совершаются открыто не в одном Петербурге, но в целой России. Администрация утешается или утешает других тем, что это и прежде всегда бывало. Время от времени она дает о себе знать какими-нибудь мерзостями, вроде казенных краж, какой-нибудь вопиющей несправедливости, какой-нибудь странной меры, полезной для воров и бесполезной для мирных граждан.

5 января, среда. Замечательная телеграмма государя к Кауфману, посланная в ответ на его поздравления с Новым годом. В ней изъявлена благодарность за твердую деятельность генерал-губернатора в западных губерниях. Надо, чтобы Россия существовала, развивалась и зрела как государство, а это невозможно, если поляки снова будут господствовать в западном крае, Я сердечно, искренно сочувствую их бедствиям, но, кто ошибся, тот должен нести последствия своей ошибки.

9 января, воскресенье. Некоторые земские собрания, особенно петербургское, выразили свое неудовольствие на стеснения, коим они подвергнуты со стороны административных властей, и положили просить о расширении своих прав, а больше всего о невмешательстве этих властей в свои распоряжения. А дело в том, что наша администрация не пользуется доверием, ее произвол и злоупотребления всем страшно надоели, а потому неудивительно, что общество старается всячески ее ослабить и по возможности иметь с нею меньше дела в устройстве и ограждении своих интересов.

16 января, воскресенье. Задача наблюдения за печатью – одна из труднейших правительственных задач. Трудность ее увеличивается, когда правительство не установило для себя твердых начал, которым оно намерено следовать, когда оно колеблется между допущением свободы и страхом, что слишком много дозволило. Вот Краевский отдан под суд, который угрожает ему каторгою, а между тем, когда он писал о притеснении раскольников, он основывался на высочайшей воле, выраженной государем во время польского восстания и не оставлявшей никакого сомнения в том, что раскольников отныне у нас уже больше не будут преследовать за их верования.

8 февраля, вторник. Студенческий обед. Обедало человек сто у Демута. Сытно, пьяно, дымно, шумно и тесно!

8 марта, вторник. Поутру был у начальника северо-западного края Кауфмана, по моему личному делу. Затем он начал беседовать о польских делах. Он жаловался, что его действия сильно парализуются партией, покровительствующей полякам. “Мне гораздо легче, – говорил он, – справляться с тамошними противниками, чем здешними. Поляки, – продолжал он, – пропитаны к нам враждою. Никакого доверия нельзя иметь к наружной преданности их, и теперешнее успокоение края есть чисто внешнее”.

4 апреля, понедельник. Девять часов вечера. Сию минуту услышал ужасающую весть о покушении на жизнь государя во время прогулки его в Летнем саду около трех часов пополудни.

5 апреля, вторник. Государь сказал собравшимся вчера во дворце: “Верно, я еще нужен России”, а наследнику, который с рыданием бросился ему на шею: “Ну, брат, твоя очередь еще не пришла”. Спас его от очевидной смерти мастеровой Комиссаров, который ударил под локоть злодея в то самое время, когда тот наводил пистолет на государя. Но кто тот злодей и что его побудило на такое гнусное дело – еще неизвестно.

7 апреля, четверг. Преступник путается и путается в показаниях. Но, кажется, не подлежит сомнению, что он только орудие замыслов какой-то шайки, нити которых надо искать, может быть, даже за границей.

9 апреля, суббота. Князь В. А. Долгорукий, шеф жандармов, уволен от должности. Толкуют об учреждении министерства полиции. Овации и демонстрации по случаю спасения государя превосходят всё, что до сих пор казалось доступным русскому воображению и патриотизму. И в Петербурге и в Москве одинаковый восторг. Комиссарова чуть не в буквальном смысле носят на руках.

12 апреля, вторник. В сегодняшнем номере “С.-П ведомостей” напечатана жестокая статья против полиции и вообще против администрации. В ней сказано, что одно земство предано государю, а что администрация думает только о расширении своей власти и об утверждении своего произвола».

1 мая 1866 года Александр Герцен, давно скрывавшийся за границей, так отозвался о покушении на царя: «Мы поражены при мысли об ответственности, которую взял на себя этот фанатик… Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами». Двоякими были эти слова. С одной стороны, он осуждал террориста, с другой стороны, видел, что в дряхлом и диком русском народе только и мог появиться такой преступник.

Во всех Петербургских театрах публика требовала исполнения гимна «Боже, Царя храни». В Александрийском театре гимн был исполнен девять раз, в Михайловском и Мариинском – до шести раз. Александр II вынужден был назначить парад в своем присутствии, чтобы народ убедился: жив император.

В полицию пришел содержатель одной из петербургских гостиниц – пропал господин, снявший у него номер. Срочно был вызван полицейский наряд. Осмотрели в гостинице номер жильца, обнаружили пули, порох несколько доз яда и конверт с московским адресом некоего Ишутина. Поняли: этот жилец и стрелял в государя и называет себя крестьянином Алексеем Петровым.

Вскоре в Петербург доставили Ишутина и двух студентов, которые в преступнике опознали Дмитрия Каракозова. Дмитрию было 24 года. Сын небогатого помещика Саратовской губернии, окончил пензенскую гимназию, поступил в Казанский университет, был исключен за участие в студенческих волнениях, уехал в Москву, став вольнослушателем юридического факультета, вскоре вступил в тайный кружок учащейся молодежи, которая ставила своей целью подготовку государственного переворота. Заметной фигурой в этом кружке являлся двоюродный брат Каракозова Николай Ишутин; оба душевно неуравновешенные.

По делу Каракозова привлекли 35 человек. Самые жесткие обвинения выдвигались против участников общества «Ад», в котором, как средство государственного переворота, было убийство Александра II. Следствие установило связи этого общества с петербургскими единомышленниками, ссыльными поляками и русскими эмигрантами за границей.

Обвиняемые, после осуждения их на каторгу и на поселение, подали просьбы о помиловании. Ишутин и Каракозов, приговоренные к повешению, тоже подали прошения. Каракозов писал государю: «Преступление мое так ужасно, что я, государь, не смею и думать о малейшем хотя бы смягчении заслуженного мною наказания. Но клянусь в свои последние минуты, что если бы не это ужасное болезненное состояние, в котором я находился со времени моей тяжелой нервной болезни, я не совершил бы этого ужасного преступления. Государь, я прошу у Вас прощения, как христианин у христианина, как человек у человека».

Ишутин был помилован после совершения над ним церемонии публичной казни, но Каракозову приговор утвердили. «Когда он услышал об этом, кровь отлила от его лица, он как будто уменьшился в размере и окаменел». Вряд ли он слышал слова председателя Верховного Уголовного суда: «Государь император повелел мне объявить, что прощает вас, как христианин, но как государь простить не может». 3 сентября Дмитрий Каракозов был повешен.

Из дневника А. В. Никитенко:

«4 сентября, четверг. В № 210 “С.-Петербургских ведомостей” напечатаны некоторые результаты, добытые следственной комиссией о Каракозове. Из них видно, до какой степени изгажено, перепорчено, изуродовано молодое поколение. Что же делали наши правители, если они не знали и не заботились о том, что происходило у них под носом, – что они делали, все эти блестящие истуканы? О бедное, бедное мое отечество! И с государем, исполненным добрых стремлений!.. Чем больше я вдумываюсь в это происшествие, тем мрачнее оно становится в моих глазах. Не есть ли оно роковое начало тех смятений, какие должна вытерпеть Россия, пока она не упрочит и не определит своего нравственного и политического существования? Но неужели ей необходимо пройти этот путь? Неужели необходимо, чтобы двигатели ее будущности возникли из гнездилища всякого рода безобразных умствований, утопий, из воспаления незрелых голов?»

Александр II распорядился ужесточить меры по внутреннему порядку, и полиция рьяно взялась за дело. Арестовали нескольких литераторов, остальные боялись, что могут и к ним прийти среди ночи, перепугать детей. «Уж хоть бы скорей обыскали!» – восклицал измученный Федор Михайлович Решетников, который так радостно встретил манифест об освобождении крестьян и оставался в уверенности, что освобожденный и просвещенный народ России осуществит полное преобразование общества.

XI

Но вернемся к апрелю. Не довольствуясь вестью, что император остался жив, все хотели увидеть его своими глазами, и на Марсовом поле состоялся грандиозный парад под восторженные крики народа. Цесаревич командовал лейб-гвардии Преображенским полком. Прежде всего, император поблагодарил своего спасителя, заявив, что жалует мастерового Комиссарова потомственным дворянством, назначает ему единовременную субсидию в 50 тысяч рублей и 3 тысячи ежегодного содержания. (На Невском разносчики с криком: «Комиссаров, Комиссаров!» продавали его портреты).

В этот день на балу в Зимнем дворце Александра сразило известие: Марию Мещерскую сватают! «Стояли в коридоре и смотрели, как собираются на бал. Он начался полонезом. Было великолепно. Приглашенных более 2000 человек. После польского начались танцы, я, как хозяин, так усердно танцевал, что с непривычки закружилась голова, и я насилу стоял на месте. После ужина решился пойти вальсировать с Марией, и это было единственное утешение на балу. После 2-х туров она мне сказала: “Знаете, что было со мною сегодня? Витгенштейн решился просить моей руки”. Я чуть не упал, услыхав это. Но она просила никому не говорить, хотела, чтобы я первый это узнал. После этого я был как сумасшедший, но к счастью бал скоро кончился, и мы, простившись с мама́ и папа́, пошли домой. Было уже 2 часа, курили еще у меня с компанией, но мне было не до разговоров, я был так убит после этого проклятого бала! Как будто нарочно, Мария была так убийственно хороша сегодня вечером, что многие мне это говорили как будто для того, чтобы еще больше меня тревожить. Что со мною было, когда я увидел милую Марию под руку с Витгенштейном, я не могу пересказать, я был готов на всё, только чтобы помешать этому браку».

Император объявил сыну, что в мае он должен быть в Копенгагене и провести три недели у короля. Об этом же сообщил Кристиану IX.

Цель визита наследника русского трона была ясна, как божий день: Александр должен сделать предложение датской принцессе. Но Александр был готов хоть сейчас жениться на Марии! «Ведь я только одного и желал, чтобы брат мой был женат скорей и имел сына, тогда только, говорил я себе, я буду спокоен. Но этому не суждено было исполниться». И поместил в дневнике строки Лермонтова, которые так соответствовали теперь его настроению, поставив в конце три восклицательных знака:

И жизнь, как посмотришь

С холодным вниманьем вокруг, —

Такая пустая и глупая шутка!!!

В третьей декаде апреля императорский двор переехал в Царское Село. Александр по-прежнему занимался учебой, присутствовал на докладах сановников, встречался с высокопоставленными лицами. Чтобы не видеться с Марией, решил не ходить на вечерние собрания матери: «Во-первых, чтобы заниматься дома, а во-вторых, они мне надоели. Мне теперь мало только видеться с Марией, что прежде уже для меня было счастьем, я чувствую, что теперь это меня не насыщает и мне надо больше, но что это больше…»

Он решился. Борис Перовский показал подруге Марии, как незаметно пройти в покои Александра. Брат Перовского стал связующим звеном между влюбленными.

«Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой Марии. Я хочу отказаться от свадьбы с Дагмар, которую не могу любить и не хочу. Ах, если бы всё, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но, может быть, и удастся. Может быть, будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает всё, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены, кроме Марии. Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то, может быть, я буду счастлив и буду иметь детей. Вот мысли, которые теперь меня всё больше занимают, и всё, что я желаю. Несносно, что поездка в Данию на носу и преследует меня, как кошмар».

За Александром следили; камергер императора выкрал его записку к Мещерской. В семье разыгрался скандал. Проникло в Европу, и там не замедлили напечатать в газетах о связи Мещерской и цесаревича.

Кристиан IX отправил письмо императору, требуя подтвердить планы наследника в отношении его дочери. Цесаревич был взбешен: «За себя мне все равно, но бедная, бедная Мария! Вот до чего я ее довел, что об ней печатают в газетах! Вот он, мир-то! Вот люди!» Он знал, что и так Марии несладко: дочь князя, она потеряла отца в грудном возрасте, мать вела эксцентричную жизнь, Мария скиталась в Европе по родственникам, пока, наконец, не стала фрейлиной императрицы.

19 мая Александр II пригласил к себе сына и сообщил, что датский король, прочитав статью о нем и Мещерской, интересуется: правда ли это?

– Я не могу ехать в Данию, – ответил ему Александр.

– Что же ты хочешь, чтобы я так и написал, что всё, что в газетах – правда и поэтому ты не приедешь?

– Я отказываюсь от престола, не чувствую в себе государственных способностей.

– А ты думаешь, я по своей охоте на этом месте? Разве ты так должен смотреть на свое призвание? Ты, я вижу, не знаешь сам, что говоришь, ты с ума сошел! И если это так, то знай, что я сначала говорил с тобой как с другом, а теперь приказываю ехать в Данию! И ты поедешь! А княжну Мещерскую я отошлю. Убирайся вон, больше я с тобой говорить не хочу.

Александр вышел от отца сам не свой: «О Боже, что за жизнь! Зачем я родился, зачем я не умер раньше!»

Единственное, что он теперь мог – это упросить, чтобы Марию не наказали. Императрица его успокоила: Мария поедет со своей теткой в Париж. И в этот же вечер он написал Марии Мещерской о том, что случилось.

Была последняя встреча. Прощальная.

XII

2 июня 1866 года на борту императорской яхты «Штандарт» Александр, Владимир и свита прибыли в Данию. К яхте пришвартовался катер с русским послом и датским адмиралом, назначенным сопровождать великих князей на берег, где их встречали король, королева, Дагмар и младшие дети королевской четы. После обмена любезностями, все поехали в Фреденсборг. Великим князьям отвели там те самые комнаты, где жил Николай два года назад; Александр спросил у Дагмар: могла бы она полюбить еще раз, и кого? Девушка честно ответила, что только его: побыв рядом с ним в Ницце, Германии, она привязалась к нему.

Утренний завтрак накрыт был в саду. Александр себя чувствовал скованно, – газету о связи его с Марией Мещерской здесь, безусловно, читали. Владимир, пытаясь рассеять натянутость, начал рассказывать что-то забавное, его через силу, но поддержали, стали шутить, – расслабились. Александр, подбиваемый братом, спел вместе с ним два куплета из «Прекрасной Елены». Поехали в Эльсинор, к замку датского принца Гамлета, посетили его могилу. В Копенгагене встретились с Андерсеном. Глядя, с какой отцовской любовью Ганс Христиан называет Дагмар малышкой (ее и в семье звали Минни, малышка), Александр тоже стал называть ее Минни.

5 июня встретили Алексея, прибывшего на корабле «Ослябя», где он проходил морскую практику. Впервые три брата встретились за пределами России. Старшему 21 год, среднему 19 лет, младшему – 16. Королевский двор повеселел. Алеша болтал обо всем подряд, Владимир рассказывал анекдоты, Александр трунил над тем и другим. Время летело быстро: совместные выезды, встречи… В эти же дни Австрия с Пруссией не поделили какую-то жирную кость, и Дания снова почуяла близость матерого хищника. Датский король, когда Александр начал с ним разговор о помолвке с Дагмар, сразу ответил согласием.

11 июня наследник русского трона предложил руку и сердце датской принцессе. Как это случилось, можно узнать из его дневника. «…Пока я смотрел альбомы, мои мысли были совсем не об них; я только и думал, как бы начать с Минни разговор. Но вот уже все альбомы пересмотрены, мои руки начинают дрожать, я чувствую страшное волнение. Минни мне предлагает прочесть письмо Никсы. Тогда я решаюсь начать: говорил ли с Вами король о моем предложении и о моем разговоре? Она меня спрашивает: о каком разговоре? И тогда я сказал, что прошу ее руки. Она бросилась ко мне обнимать меня. Я сидел на углу дивана, а она на ручке».

Первыми поздравили их король с королевой, едва скрывая счастливые слезы. В Петербург полетела шифрованная телеграмма: «Поздравьте и помолитесь за меня; сегодня утром мы с нею объяснились, и я счастлив». На берегу моря в шесть часов вечера состоялся праздничный обед, на котором присутствовали многочисленные гости, провозглашая тосты за жениха и невесту, за их родителей и близких. Алеша настолько был рад за старшего брата, что, перебрав на пиру, «не помнил, что говорил и что происходило».

На другой день все прибыли на фрегат «Ослябя», где уже были подняты флаги и накрыты столы. После каждого тоста – пушечный залп! 14 июня на королевской яхте жених и невеста вместе со свитой отплыли на север страны на сельскохозяйственную выставку. В портах – остановки, приветствия местных властей, толпы народа, чего Александр не любил, избегая, как мог, делегаций и всяких приемов.

После его отъезда королева Луиза отправила письмо Марии Александровне: «Я полагаюсь на Бога, который сделал так, что Минни ожидает счастливое будущее. Я не могу найти слов, чтобы описать, как невыразимо нежно и чутко великий князь Александр Александрович себя вел, какая мягкая деликатность проявлялась все время в его поступках, как нам понравился его прямодушный, открытый характер. Вообще всех нас друг с другом объединило несчастье, и память о Никсе скрепила эту связь. Это является самым лучшим благословением для юной супружеской пары».

В Кронштадте яхту «Штандарт» встречал император. Присутствующий при этом министр внутренних дел отметил: «Все в хорошем духе и довольны. Свита великих князей весьма довольна пребыванием в Дании. Много расспросов и рассказов. Кажется, ни в Европе, ни в России нет туч пред зарею будущей свадьбы».

Но высший свет Петербурга подметил иное: на лице Александра – апатия, он не любезен, угрюм, не говорит ничего о помолвке и с неприязнью относится к тем, кто расспрашивает. Наследник помолвлен насильно!

Александр заскучал: «Сегодня ровно неделя, что мы покинули милый Фреденсборг. Какая перемена в жизни! Из такого рая попасть в Петербург, в смертную скуку; решительно не знаю, что делать от тоски и грусти. Единственное утешение и большое – это быть с мама́, да и то не удается мне поговорить с нею один на один обо всем, что меня всего более интересует, а именно, когда будет свадьба и когда опять вернусь в милую Данию. Меня так и тянет туда!»

Он наконец в разговоре с родителями высказал мысль, что свадьбу, пожалуй, надо сыграть в конце октября. С ним согласились. Императрица взяла на себя переписку с королевским двором, а Александр снова впрягся в дела. Он в это время много читал Достоевского, с которым его познакомил Победоносцев, преподававший наследнику правоведение. Это был человек огромных знаний и ума, Александр впитывал каждое его слово, так же, как брат Николай, смерть которого была для Победоносцева страшным ударом: «О какое горе! Какое горькое и страшное горе! Какая тоска! Такая тьма напала на душу! Прожил в агонии, от одной телеграммы до другой».

Победоносцева интересовало всё: наука, литература, искусство, политика… Современник его, Поселянин, зайдя к нему в дом, поразился: «В огромном кабинете с письменным столом колоссального размера и другими столами, сплошь покрытыми бесчисленными книгами и брошюрами, становилось страшно от ощущения здесь мозговой работы».

В начале августа Константин Петрович был назначен в свиту наследника для путешествия по России.

Посетили Москву, Нижний Новгород, дальше поплыли к Саратову. «Самой интересною личностью нашего путешествия был флотский капитан 1-го ранга, впоследствии контр-адмирал Ивашинцов. Он делал съемку Каспийского моря в течение десятка лет, и Волга со всеми ее тонкостями, равно как и Каспий, были представлены им в самом живом и интересном рассказе. Серьезные дела он мешал с рассказами про чиновничество, купечество, путейских инженеров, необразованности и невежеству которых он, как ученый офицер, дивился, а также клеймил их за взяточничество и всякое насильственное торжище с судовладельцами. Толкнешь рассказчика в бок, когда он уж слишком разгуляется, но он с обычною своею честностью тут же ответит: “Да ведь надо же, чтоб когда-нибудь их высочество знали правду, лгать я не могу – назначьте полное следствие, и вы увидите, что я обличаю только половину того, что может быть открыто”» (А. П. Боголюбов).

Кое-что из рассказанного Ивашинцовым Александр уже знал от брата – Никса всё примечал, когда путешествовал по России: и хорошее и плохое. Знал, например, что переселяемые на казенные земли крестьяне терпят в пути невероятные трудности: скученность на пароходах и в поездах, грязь, плохое питание, завшивленность – по месяцам невозможно помыться. Отсюда болезни и смерти, особенно детские. Многие говорили в то время, что гуманнее, выгодней для государства было бы выкупить у помещиков землю, оставляя крестьян на местах, но земля была разной: где-то хорошая, где-то плохая, и император хотел заселить Зауралье с богатейшим его черноземом. Действительно, те из крестьян, которые превозмогли ужас пути, добравшись до места и постепенно устроившись, были царю благодарны.

«В Оке была заброшена сеть, и вытащен осетр с серьгою, прицепленной покойным цесаревичем Николаем. Конечно, его с почтением бросили обратно в воду. Рыба как бы одурела на первых порах, слонялась на поверхности воды, но вдруг всплеснула хвостом и – была такова (А. П. Боголюбов).

Путешествие было недолгим, уже к сентябрю все вернулись домой, где ожидался приезд датской принцессы. Летом барон Моренгойм отвез ей подарки от цесаревича. Ответно он вез щенка и датский медовый пирог. Щенок по дороге пирог обглодал, и когда поезд въехал под дебаркадер петербургского вокзала, Моренгойм мысленно распрощался с дипломатической карьерой. Однако, к неописуемой его радости, цесаревич отнесся «к беде» с добрым юмором.

XIII

Королева Луиза обратилась к Марии Александровне с письменной просьбой: «Не бойтесь, что Минни не сразу и не совсем приспособится к Вашей жизни, позвольте ей сохранить свою натуру и простодушие. Она последует Вашему примеру с любовью и добротой и не останется чужой в Вашей семье, которую она уже любит всем сердцем. Она учится с яростью, если так позволительно сказать, произносить русские слова, довольно трудные для иностранки, но ее учителя полны надежды, что она вполне преуспеет».

Вскоре король с королевой провожали Дагмар на корабль «Шлезвиг». Множество народа собралось на Копенгагенской пристани, прощаясь с принцессой.

Ей было страшно уезжать, да и датчане, любившие Дагмар, испытывали тревогу за нее. Ганс Христиан Андерсен был сильно взволнован: «За несколько дней до этого я был приглашен в королевскую семью и получил возможность сказать принцессе “до свидания”. На пристани, проходя мимо меня, она остановилась и протянула мне руку. У меня навернулись слезы. Бедное дитя! Всевышний, будь милостив и милосерден к ней! Говорят, в Петербурге блестящий двор и прекрасная царская семья, но ведь она едет в чужую страну, где другой народ, и с ней не будет никого, кто окружал ее раньше.

Счастливый путь, прекрасная Дагмар.

Ты отправляешься к величию и блеску —

Венец невесты превратится в царский.

Пусть Бог дарует свет тебе и в новом доме,

А слезы, пролитые при прощанье,

Жемчужинами обернутся…»

Датское судно «Шлезвиг» сопровождала российская императорская яхта «Штандарт», специально для этого посланная Александром II. «14 сентября, в восьмом часу утра, на улицах Петербурга было уже заметно оживление и даже суета. Публика массами собиралась в разных концах города. Все спешили: кто в Царское Село, кто в Петергоф, кто в Кронштадт. Набережная Невы кипела народом; пароходы дымили и один за другим, полные донельзя пассажирами, с громкими хорами полковой музыки отваливали от пристани и направлялись в залив, где военные и купеческие суда виднелись со всех сторон. Солнце сияло чудным блеском, море, как зеркало, отражало небо без единого облачка. Как приветливо, как тепло встречал этот необыкновенный день нашу юную путешественницу! Под Кронштадтом, расставленные в некотором расстоянии друг от друга, наши канонерские лодки, броненосные и другие суда нашего вооруженного флота как будто указывали дорогу. На них издали блестели золотые погоны офицеров и мелькали белые фуражки матросов, готовых по первой команде кинуться к заряженным пушкам или рассыпаться сотнями по вантам и реям. Кому в этот день случилось видеть наш собранный флот в первый раз, у того сердце должно было возрадоваться. Он представлялся таким величественным и могучим!

Стенки Кронштадтских пристаней, усеянные толпами народа, казались издали устланными разноцветными коврами; за ними виднелся город со своими церквами и колокольнями, и гавани с их лесом мачт и снастей, с сотнями их разнородных купеческих судов. Все они были расцвечены и украшены флагами. Мелкие суда на веслах разъезжали в разных направлениях, оживляя общую картину, на которой, надо заметить, почетно красовались наши гранитные крепости. Они неприступными высокими стенами возвышаются прямо из глубины моря, стоят так гордо с сотнями своих пушек, которые в пять рядов выглядывают молча из амбразур. Даже все верхушки крепостей увенчаны были любопытными зрителями, и дамские зонтики висели над самым морем» (Княгиня Мария Ростовская).

Вряд ли Дагмар всё это впечатлило – ей предстояло ступить на чужую землю и остаться здесь навсегда. «Разные мысли проносились в моей голове и разные чувства овладели мною при виде приближающегося российского берега. Но когда я увидела императорское судно, приближающееся к “Шлезвигу”, я заставила грустные мысли и думы покинуть меня. Через мгновенье я была заключена в объятья дорогого императора, который, как и я, не мог сдержать слез. Я была страшно счастлива увидеть вновь моего любимого Сашу и снова ощутить ту неописуемую радость, которую я испытывала, находясь рядом с ним. Владимир и Алексей также были. Поприветствовав всех, я представила императору главного гофмаршала, после чего попрощалась с моими дорогими датчанами – офицерами и матросами, которые стояли, выстроившись в ряд. Когда я прощалась с ними, все они так участливо и печально смотрели на меня, что мне вдвойне было тяжело покидать мой дорогой “Шлезвиг”. Я не могу описать, как тяжело было, как я пыталась скрыть те чувства, которые я испытывала, находясь на императорском судне и все дальше удаляясь от дорогого “Шлезвига”. Через несколько минут мы поднимались уже на борт “Александрии”, где меня очень трогательно встретила дражайшая императрица. Я увидела и моего любимого дядю Георга, первый раз со времени встречи с ним в Ницце. Он так хорошо понимал мои мысли и всё, что происходило в моем сердце! В такие минуты сразу ощущаешь сильное доверие к тем, кто разделяет твои чувства. После приветствия всех дам и господ, я села рядом с императрицей и мы начали разговаривать, пока к нам не подошел император и не предложил мне прогуляться на смотровую площадку, откуда открывался прекрасный вид. Пароход, наполненный людьми, подошел достаточно близко к нашей “Александрии”, люди кричали “ура!” в нашу честь, и я махала им в ответ, приветствуя и благодаря за такую сердечность. Отсюда, сверху, все казалось таким спокойным».

На берегу пересели в кареты. «Принцесса Дагмар прекрасной наружности. Она не велика ростом, стройна и тонка; в ней видно еще что-то детское, чрезвычайно пленительное, симпатичное. Абрис головки маленький, глаза большие, черные, полные ума и размышления, улыбка и приемы живы и выразительны. Она с первой минуты появления своего перед публикой возбудила самое чистосердечное участие и восторг. Покуда коляска, в которой она ехала с государыней, тихо подвигалась между множеством народа, крики ура не умолкали ни на минуту, и юная принцесса весело и приветливо раскланивалась на обе стороны» (Мария Ростовская). «Ее давно ждал, чаял и знал народ, потому что ей предшествовала поэтическая легенда, соединенная с памятью усопшего цесаревича, и день и въезд был точно поэма, пережитая и воспетая всем народом» (К. П. Победоносцев).

Александр и Дагмар пришли к памятнику Николаю, установленному в Царскосельском парке. Скульптурное изображение очень точно передавало его черты, и оба они не стыдились слёз. Александр признался невесте, что старший брат сыграл огромную роль в становлении его личности, а в его образование внес куда больше, чем преподаваемые науки о войнах древних персидских царей и жизни Иисуса Христа.

«На другой день государь представил свою невестку публике в театре. Что же сделало начальство? Оно разложило по ложам и по всем другим местам в театре объявления, чтобы публика воздержалась от всякого изъявления сочувствия, от всяких манифестаций. Вследствие этого, когда государь подвел принцессу к барьеру ложи и представил ее, их встретило глубочайшее безмолвие. Все встали – и только. Государь, говорят, был сильно огорчен. И в самом деле, вышла огромнейшая несообразность. Народ на площадях, на улицах, везде восторженно изъявлял царской фамилии свое участие в ее семейном торжестве, а здесь самая образованная и высшая часть общества оказала ничем не объяснимые и не оправдываемые холодность и равнодушие» (А. В. Никитенко).

Последовали балы, Дагмар танцевала без устали, в ней был какой-то особенный шарм, и высшее общество это отметило. Затем ее повезли на охоту, где она тоже произвела эффект, свободно гарцуя, или пуская лошадь в галоп. Императрица не могла нарадоваться: «Я ее так люблю, она такая милая! И что еще очень нравится в ней, это то, что она такая натуральная».

«Никогда я не смогу забыть ту сердечность, с которой все приняли меня. Я не чувствовала себя ни чужой, ни иностранкой, а чувствовала себя равной им, и мне казалось, что то же чувствовали и они ко мне. Как будто я была такой же, как они» (Из дневника Дагмар).

Готовя принцессу к принятию православия, императрица объясняла ей, как надо держаться во время священного обряда, как правильно произносить молитвы. Александр видел растерянность Дагмар, понимал, что она – лютеранка с рождения относится к вере своей как к датской земле, роднее которой не будет. Утешая ее, рассказал о матери-немке: не сразу душой приняла православие, но стала впоследствии истинной христианкой. «Мама постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говенью, и своим примером приучила нас любить и понимать христианскую веру, как сама ее понимала».

А сплетни уже расползлись в высших кругах. В Москве вдруг узнали, что «цесаревич пренебрегает своей невестой, как кем-то, от кого ему не избавиться; когда он с ней, он никогда не разговаривает и не уделяет ей ни малейшего внимания; женится он против воли и участь принцессы – самая безотрадная». Для большей достоверности сплетни подтверждались «фактами». Якобы Александр, войдя в гостиную, поздоровался там со всеми, кроме невесты, и якобы сел далеко от нее, и она покраснела. Якобы он говорит, что три четверти дня живет напоказ, и т. д.

12 октября в Соборной церкви Зимнего дворца состоялось крещение Дагмар. Она не лукавила, не изображала умиление, – нет, она принимала крещение как данность. «Ее осанка и все приемы во время обряда были безукоризненными, но не чувства, а мысль царила в ее чертах», – подметил министр П. А. Валуев. При крещении Дагмар получила имя Марии Федоровны.

Браковенчание было намечено на 28 число. Очень тактично мать ей писала про первую брачную ночь: «Тебе предстоят трудные мгновения, и ты сочтешь их скверными, но следует воспринимать это как долг, возложенный на нас Господом, которому мы все покорны, предписывающим каждой из нас отдаться на волю своего мужа во всем. Ты испытаешь и телесные муки, но, моя Минни, мы все прошли через это, а я просила Сашу поберечь тебя в это первое утомительное время, когда тебе придется собрать все свои силы, чтобы пройти через официальные торжества, когда все присутствующие будут с удвоенным вниманием смотреть на тебя.

Господь да не оставит тебя! Самые горячие молитвы за тебя возносит твоя мама».

Второе письмо было от брата Фредерика – наследника датского трона: «Что касается любимого Саши, то, я надеюсь, ты уже начала говорить с ним о более серьезных вещах, ведь он так добр душою и так счастлив рядом с тобой, и ты, таким образом, сможешь с пользой занять и его и свое время, ибо слишком важно для того положения, которое он с Божьей помощью когда-нибудь займет, вовремя начать готовиться к этому. Да и ваше будущее будет вдвойне счастливым, если ты уже теперь, пользуясь своим влиянием, научишь его с пользой распределять свое время и посвящать его размышлениям о серьезных вещах. Он так великодушен, и я так люблю его, ибо и вправду имею множество доказательств того, какое доброе у него сердце и сколь сильно он любит тебя».

Александр в эти дни был мрачен: «Я нахожусь в самом дурном расположении духа в предвидении всех несносных празднеств и балов, которые будут на днях. Право, не знаю, как выдержит моя бедная Минни все эти мучения. Даже в такие минуты жизни не оставляют в покое и мучат целых две недели. Это просто безбожно! И потом будут удивляться, что я не в духе, что я нарочно не хочу казаться веселым. Господи, как я буду рад, когда все кончится и наконец можно будет вздохнуть спокойно и сказать себе: теперь можно пожить тихо и как хочешь. Но будет это когда-нибудь или нет? Вот это называется веселье брачное! Где же оно, и существует ли оно для нашей братии».

Граф Шереметев так описывал Александра накануне свадьбы: «В роли жениха цесаревич был невозможен. Он показывался на публике по обязанности, у него было отвращение ко всем иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он, не стесняясь, делал все по-своему и вызывал неудовольствие родителей. В публике стали жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную “без любви” перейти к другому – человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски и в корне враждебному всем преданиям Готского календаря. Таков был господствовавший в придворных кругах отзыв».

Наконец 28 октября в 8 утра с Петропавловской крепости прогремели пять пушечных выстрелов, возвещавших о бракосочетании наследника с датской принцессой. К полудню в Зимний дворец съехались члены Святейшего Синода и придворное духовенство, члены Государственного Совета, сенаторы, статс-дамы, камер-фрейлины, гофмейстерины, придворные чины и весь дипломатический корпус – послы и посланники, генералы и адмиралы. Среди них был и имам Шамиль, который четверть века вел на Кавказе ожесточенную войну с Россией, но теперь мирно жил в Калуге, отпрашиваясь в Мекку; его сын состоял в императорском конвое, что не помешало ему через несколько лет переметнуться к туркам и убивать русских солдат.

Очередные пушечные залпы с бастиона Петропавловской крепости стали сигналом к началу высочайшего выхода в Зимнем дворце. Шествие возглавляли император с императрицей, за ними шли Александр и его невеста. Император и цесаревич – в мундирах лейб-гвардии Казачьего полка, невеста – в русском сарафане из серебряной парчи, с бархатной мантильей, с малой бриллиантовой короной на голове.

За обрядом одевания невесты наблюдала сама государыня при участии статс-дам и фрейлин. Сарафан был тяжелый, но изменить что-либо не допускала традиция дома Романовых. Минни держалась стоически, неся на себе едва ли не пуд. При входе ее с государем в собор, певческая капелла исполнила псалом «Господи, силою Твоею возвеселится Царь». Александр II взял за руки обрученных и подвел к алтарю. Началось венчание. Братья цесаревича Владимир и Алексей держали венец над его головой, а принц Фредерик и принц Лейхтербергский – над головой Марии Федоровны. На обряде присутствовали наследные принцы пяти королевских семей – датский, уэльский, прусский, гессенский и веймарский.

В 5 часов вечера в Николаевском зале Зимнего дворца состоялся парадный обед, и молодые принимали поздравления. С Петропавловской крепости за здравие их императорских величеств был дан 51 выстрел; за здравие новобрачных – 31 выстрел, за здравие всего императорского дома – 31 выстрел, за здравие их величеств датского короля и королевы – 31 выстрел, за здравие духовных и верноподданных – 31 выстрел. Вечером в Георгиевском зале был дан великолепный бал.

Копенгаген тоже салютовал пушками и танцевал под огни фейерверков!

Император устал, выглядел плохо, однако прервать празднество раньше положенного часа не мог. Только в 11 вечера гости разъехались. Жених и невеста отправились в Аничков дворец, подаренный им государем, и там, сняв, наконец, тяжелую одежду, Минни призналась мужу, что не могла дождаться, когда всё кончится.

На первую брачную ночь Александр был обязан надеть пудовый парчовый халат, парчовые туфли, приготовленные ему по традиции дома Романовых. И когда обрядился, то, глянув на себя в зеркало, расхохотался.

XIV

Новобрачные полагали, что теперь их оставят в покое, однако не тут-то было! «Требуют, чтобы каждый день ездили в Зимний здороваться! Теперь надо рассчитывать свое время по часам и соображать, что делают в Зимнем! – злился Александр. – Я думал, ну, слава богу, теперь поживем спокойно, а вышло совершенно наоборот, хуже чем когда-либо; постоянные неудовольствия, бранят, то за то, что опоздали, то за то, что не приехали поздороваться в Зимний. Вот тебе и жизнь! Я понимаю, что видеться со своими родителями необходимо и даже сам этого желаю, но как обязанность это нестерпимо. Решительно не знаю, как быть с этим визитом в Зимний? У меня и у жены занятия начинаются в десять и до половины первого. В час мы завтракаем, потом кто-нибудь всегда приезжает. В два часа мама́ не бывает дома. Мы едем кататься или гулять, надо ловить время, когда мама́ приезжает домой. Обедаем в половине шестого, иногда бывают гости. Ехать после обеда несносно, потому что хочется отдохнуть, быть наконец вдвоем, чтобы поговорить и провести хоть несколько времени одним. Или едем в театр, – опять неудобно и опять помеха. Хорошо, когда мы обедаем в Зимнем, ну тогда и спокойно, но нельзя же каждый день обедать не дома. Кроме того, я каждую неделю езжу три раза утром в Зимний для докладов; кажется, достаточно; нет, изволь отыскать время, являйся каждый день! Не дают покоя! Победоносцев был у меня. Сговорились с ним о занятиях с женой».

«По понедельникам и субботам бываю у цесаревны – она очень проста по натуре. Я читаю и говорю с нею по-русски» (К. П. Победоносцев).

«Встал в половине девятого и пошел к себе. Одевшись, пошел пить кофе, потом курил и дописывал свой журнал. В начале десятого зашел к Минни, вытащил ее из кровати и понес в умывальную, потом поздоровавшись, ушел в свой кабинет. В десять пришел Победоносцев» (Из дневника Александра).

Занятия и государственные поручения забирали у него много времени, но бестолковые визиты еще больше. Когда-то брат Николай мечтал, что если женится и будет свой дом, он перестанет зависеть от Зимнего дворца. Ошибался. Александр теперь даже в любимом оркестре редко играл. Друг его детства, полковник Берс оставил воспоминания, как года за три до женитьбы цесаревич организовал музыкальный кружок и сам играл на трубе. «Цесаревич перед игрой обыкновенно снимал сюртук и заменял его пиджаком. Любительский оркестр подобрался разношерстный, были в нем и принцы Ольденбургские, и прапорщики, и генералы, и “цилиндры”, и даже один американский артист с моноклем в глазу, необычайно виртуозно игравший на корнете. Александр Александрович ко всем относился одинаково уважительно и приветливо, а строгого дирижера слушался беспрекословно. Играли мы популярные мелодии и серьезных композиторов: Бетховена, Глинку, Вагнера. Первое время стеснялись выступать перед публикой, даже в присутствии родственников краснели, бледнели и фальшивили. Однажды император Александр II попросил сыграть ему что-нибудь. Мы растерялись, начали лихорадочно листать ноты, в суматохе выбрали какой-то неудачный полонез и кое-как дотянули его до конца. Государь с добродушной улыбкой сказал: “Неважно; могло бы быть лучше”. Со временем любительский оркестр здорово прибавил в мастерстве. Музыканты осмелели настолько, что стали выступать в Царскосельском парке перед обычной публикой. Медные инструменты звучали на воздухе мягко; прохожие и проезжие останавливались и прислушивались. Это тешило цесаревича, а нас заставляло лучше играть. Но иногда во время игры появлялись вовсе не желанные слушатели: нас сильно заедали комары».

Теперь Александр играл больше дома, если случался свободный вечер. Играл на корнете-пистоне, Минни аккомпанировала ему на рояле. Они хорошо дополняли друг друга. Александр писал королю с королевой: «Благодарю доброго Бога, за то, что он дал мне такую жену, как ваша дорогая дочь. Я сделаю все возможное, чтобы сделать ее счастливой». Однако любая семья не может похвастаться вечной идиллией. Александр, оставляя жену, ездил к Мещерскому, где собирались приятели, и появлялся Победоносцев. До позднего часа шли разговоры о самых различных предметах. Здесь, по выражению И. И. Колышко, он и получил свое политическое крещение, давшее характер его последующему царствованию.

В рождественский праздник Владимир Мещерский сказал Александру и Минни: «Сделайте елку для бедных детей, доставьте им радость».

Они согласились, сразу решив, что елку устроят на сто человек. Мещерскому было поручено собрать ребятишек и приготовить для них подарки: теплую обувь, белье, полушубки и шапки для мальчиков, пальто и капоры для девочек. Кроме того, на каждую семью отпускалось в виде подарка по сажени дров.

«Накануне все дети были отправлены в баню и вымыты, и на другой день потянулась эта вереница с криком и шумом по великолепной лестнице Аничкова дворца… Трудно описать то впечатление, которое пришлось испытать, глядя, с какой добротой и нежностью молодые супруги приняли в свои палаты этих детей. Дети были как в волшебном сне в ярко освещенной зале, перед громадной елкой, бегали между цесаревичем и цесаревной с возгласами: «дядя», «мама», подбегали как к родным, то целуя руки, то прижимаясь к цесаревне, и радостям не было конца. После праздника и угощения цесаревич велел повалить елку, и дети бросились обирать ее[2].

Минуты через три все дерево было очищено… Затем они бросились благодарить добрых хозяев и, прибывши во дворец в лохмотьях или в чужом одеянии, вышли из него одетые во все новое… После этого их высочества пожелали, чтобы такая елка устраивалась ежегодно» (В. П. Мещерский).

Действительно, елки для бедных детей стали с тех пор постоянны – в Аничковом дворце, в Манеже, в Царском селе и в Гатчине. Чтобы дети не чувствовали стеснения, Минни им говорила: «Я просто тётя Аничкова».

XV

18 марта 1867 года за 7,2 млн долларов была продана Аляска общей площадью 5 802 квадратных километра с населением менее 1000 человек. Боевые действия на Дальнем Востоке в период Крымской войны показали абсолютную незащищенность восточных земель России; британские контрабандисты нагло селились на русской Аляске, и появилась опасность ее потерять.

Американцы тоже стремились к захвату – переселили секту мормонов, стравливая сектантов и православных, забыв, что четыре года назад, когда разразилась война между Штатами, они со слезами восторга встречали Балтийскую эскадру! Лондон с Парижем тогда стремились к разделу Америки, но Россия выступила на защиту законного правительства США во главе с Линкольном.

Полвека спустя Мирон Геррик расскажет об этом: «Был самый трагический момент в истории нашего Союза. Я был слишком молод, чтобы сознательно следить за политическими событиями, но помню, как мать ходила с глазами, полными слез. Все молодые ушли на войну, матери было трудно, и однажды утром я вдруг услышал ее крик. Я бросился к ней, думая, что произошло нечто ужасное. Моя мать стояла посреди комнаты с газетой в руках, слезы катились по ее щекам, и она беспрестанно повторяла: “Мы спасены! Русские прибыли! Мирон, мы спасены!” В то время я очень мало знал о народах, живущих вне Соединенных Штатов. Существовали коварные англичане, которых надо было остерегаться, потом были французы, написавшие плохие книжки, о которых говорилось у нас в главном магазине. Но кто были pyсcкиe?»

Это была российская эскадра, вставшая на рейде Нью-Йорка. Через два дня появилась вторая эскадра – у Сан-Франциско. Американские газеты пестрели заголовками: «Новый союз скреплен. Россия и Соединенные Штаты братствуют», «Русский крест сплетает свои складки со звездами и полосами», «Восторженная народная демонстрация»…

Лондонская «Таймс» язвила: «Муниципалитет и высшая буржуазия Америки решили осыпать разными почестями русских офицеров. Английские и французские моряки, которых до 5000 на тесном пространстве здешней морской стоянки, не желают участвовать в празднествах, где чествуют русских».

Через месяц шесть русских моряков погибли, спасая жителей Сан-Франциско от чудовищного пожара. «Нельзя не упомянуть благородный дух, проявленный русским флотом, который сейчас находится в гавани, командование которого выслало на место пожара почти 200 своих моряков. Русские продолжали тушить пожар до тех пор, пока один за другим не были почти полностью истощены», – писала местная газета «Дейли Альта Калифорния». Жители Сан-Франциско жертвовали деньги на помощь раненым, а городской совет Сан-Франциско вручил адмиралу Попову благодарственное письмо. Погибших моряков похоронили на морском кладбище острова Маре.

И вот такая награда – алчное проникновение на Аляску. Золото еще не было открыто, пушного зверя успели выбить, и Александр II решился продать Аляску Соединенным Штатам. Отстаивать ее, в то время, когда освоения требовала огромная Сибирь, не было ресурсов.

Полученные деньги были размещены в Европейских банках и причислены к фонду построек Курско-Киевской, Рязанско-Козловской и Московско-Рязанской железных дорог, а точнее, осели в карманах железнодорожных магнатов и тех, кто способствовал им в получении концессий. Среди них была и Екатерина Долгорукая – авантюристка, едва не ставшая русской императрицей. Остаток в размере 390 243 рублей поступил наличностью в Государственное казначейство России[3].

XVI

Париж готовился к открытию Всемирной выставки, Александр II получил приглашение от Наполеона III, что было кстати: любовница Долгорукая находилась за границей. Встречались они уже год, ежедневно, он страстно любил ее, а какие чувства испытывала к нему Екатерина, неизвестно. Она уверяла, что оба были «сумасшедшие от счастья любить и понимать друг друга всецело», но верили ей немногие. В высших кругах подмечали жадность и цепкость девятнадцатилетней Екатерины, когда дело касалось денег, жалели императрицу, порицали императора, которому стукнет вот-вот пятьдесят и пора бы уже прекратить любовные шашни. Позднее С. Ю. Витте укажет на покровителей Долгорукой, которые устроили ее знакомство с императором и через Долгорукую занимались коррупционно– финансовыми сделками.

Брат Екатерины был против связи сестры с императором, заставил ее уехать, но государь не нашел в себе сил с ней расстаться. Воспользовавшись приглашением Наполеона III, он с женой, сыновьями и невесткой отправился во Францию, хоть большинство царедворцев указывало ему, что во Франции антирусские настроения, связанные со стремлением поляков восстановить Речь Посполитую. «Несмотря на долгие годы пребывания под русским игом, мы никогда не теряли надежды на возрождение своего былого величия, и нет сомнений, что при первой возможности мы возьмем управление в свои руки, восстановим законность, и пойдем по пути прогресса», – объявляли защитники «порабощенной» Польши. Уступая, Александр II уже устранил К. П. Кауфмана от управления Северо-Западным краем, забыв, что три года назад горячо его благодарил за правильный подход к польской проблеме. Петербургско-польская партия была очень довольна: вместо Кауфмана стал управлять Баранов, человек ограниченного ума, и поляки его, как хотели, дурачили.

Польские притязания поддерживал Ватикан. Русский посланник Е. Ф. Мейендорф, приехавший к папе поздравить его с Новым, 1867 годом, услышал от Пия IХ злые попреки:

– Русские жестоко обращаются с католиками в Польше! Русское правительство, кажется, решило совсем уничтожить там католическую веру!

Мейендорф возразил:

– Вашему святейшеству доставляют неверные сведения. Русское правительство никогда не помышляло об искоренении какой бы то ни было веры, но не может не принимать мер против духовенства, которое возбуждает политические страсти.

– Вы забываете, с кем говорите! Уйдите! – папа указал посланнику на дверь.

Наполеон III постарался раздуть искру, представляя себя защитником папы в глазах всего католического мира. Дела его в Мексике шли крайне плохо, и для поправки своего кредита ему необходимо было выкинуть новый фокус.

«Жена нашего доктора Вальца на днях уехала во Францию. Она взяла с собою 100 рублей нашими ассигнациями и двести железнодорожными бумагами, гарантированными правительством. Вчера Вальц получил от нее письмо, где она просит его прислать ей каких-нибудь других денег, потому что тех, которые у нее есть, у ней не принимают. Она была у семи банкиров, и ни один не согласился обменять ее бумаги на звонкую монету. Один из них ей сказал: «Как можем мы дать вам на них монету, когда неизвестно, что будет через несколько месяцев в вашей империи?» (А. В. Никитенко).

«…Мчались, свистя и пыхтя, паровоз за паровозом, поезд за поездом, мчались беспрерывно – и утром, и днем, и вечером, день-деньской; в одни входили, из других выходили толпы людей, посланных сюда всеми странами мира, – всех манило в Париж новое чудо света. На бесплодном песчаном Марсовом поле распустился роскошный цветок искусства и промышленности – гигантский подсолнечник, и по лепесткам его можно изучить географию, статистику и всякую механику, искусство и поэзию, познать величину и величие всех стран света. Чудеса искусств из металла, из камня, художественно выполненные ткани говорили о духовной жизни народов различных стран. Картинные галереи, роскошные цветники – все, что только могут создать ум и руки человеческие, собрано и выставлено было напоказ, не забыты даже памятники седой древности, извлеченные из старинных замков, из древних торфяных болот. На Марсовом поле, словно на гигантском столе, красовался замок Алладина, а вокруг замка – египетский дворец, караван-сарай, мимо которого проносился на верблюде житель знойной степи; русские конюшни с огненными, великолепными конями; крытое соломой жилище датского крестьянина, американские хижины, английские коттеджи, французские павильоны, турецкие киоски. Всевозможные церкви и театры были разбросаны по свежей, покрытой дерном площади, где журчала вода, росли цветущие кусты и редкие породы дерев.

Люди наводняли выставку с раннего утра и до позднего вечера. По Сене скользили пароход за пароходом, переполненные пассажирами, вереницы экипажей на улицах все увеличивались, пеших и верховых все прибывало; омнибусы и дилижансы были набиты битком, унизаны людьми сплошь. И все это двигалось по одному направлению, к одной цели – к Парижской выставке. Над всеми входами развевались французские флаги, а над «всемирным базаром» – флаги различных наций. Свист и шум машин, мелодичный звон башенных колоколов, гул церковных органов, хриплое гнусливое пение, вырывавшееся из восточных кофеен, – всё сливалось вместе! Треск ракет, журчание фонтанов и хлопанье пробок от бутылок шампанского – всё в одном общем гуле! Мы сами были этому очевидцами во время Всемирной Парижской выставки 1867 года» (Ганс Христиан Андерсен).

Электрические изобретения, представленные на выставке, вдохновили посетившего её Жюля Верна написать роман «Двадцать тысяч лье под водой». Дмитрий Иванович Менделеев напророчил малоизученному химическому элементу уран, который экспонировался в виде кусков тяжелого металла, особое будущее: «Исследование урана, начиная с его природных источников, поведет еще ко многим открытиям, я смело рекомендую тем, кто ищет предметов для новых исследований, тщательно заниматься урановыми соединениями». Прусский промышленник Крупп выставил пушку «монстр», за которую Наполеон III пожаловал ему орден Почетного легиона, не предвидя, что через три года крупповские «монстры» будут мозжить французов.

Русский отдел располагался на выставке в восьми галереях. Первые две представляли предметы археологии и художественные произведения, остальные – изделия промышленности и сельского хозяйства. Наиболее солидно был представлен раздел продукции горнозаводских предприятий. Железо и медь заводов Пашкова и Демидовых получили золотую медаль. Чугун и железо заводов Расторгуевой, винтовки Тульского и Ижорского заводов, полосовое железо Яковлева удостоились серебряных медалей. Бронзой были награждены инструментальная сталь, орудия и валки Обуховского завода, сталь Воткинска, сабли и шпаги Златоустовской оружейной фабрики, снаряды и чугун Александровского пушечного завода, медь Юговского завода Пермской губернии.

Не были обделены вниманием и русские художники. Золотой медали удостоился Александр Коцеба за эпическую картину «Победа под Полтавой». За акварельные копии с фресок 1189 года из церкви в Нередице, для автора, Николая Мартынова, была отлита специальная медаль.

20 мая Александр II встретился с Долгорукой, чтобы уже не расстаться. «Нам было так хорошо, – записала она, – мы были вместе, а его обязанности смотреть эту выставку и участвовать в других мероприятиях вызывали только скуку, ибо его единственной целью была я, только ради этого он приехал!» За государем следили, и 25 мая Антон Березовский – польский дворянин, эмигрировавший во Францию, выстрелил в него, когда государь ехал в коляске вместе с Наполеоном III и сыновьями Александром и Владимиром. Первая пуля попала в голову лошади, при втором выстреле пистолет разорвало, Березовский лишился двух пальцев.

Толпа набросилась на убийцу, он безропотно поднял руки и закричал: «Да здравствует император России!» Если бы не подоспели жандармы, то Березовского бы растерзали на месте – ему уж и так разодрали одежду, и он чуть ни голый садился в карету.

Наполеон III, удостоверившись, что ни Александр II, ни кто-либо из великих князей не ранен, сказал: «Государь, мы были с Вами вместе в огне». На что Александр II ответил: «Все мы в руках провидения».

– Чуяло мое сердце что-то недоброе в Париже, – признался отцу Александр. – Боже милосердный, не оставь и помилуй нас!

Двадцать восьмого числа А. В. Никитенко внес в свой дневник: «Вчера и третьего дня сильное движение в Петербурге по случаю злодейского покушения на жизнь государя. Всеобщая радость о новом спасении. Некоторые утешают себя тем, что покушение было единичное, что дело это не есть общее польское. Но поляки обнаружили столько единодушия в нанесении вреда России, что всякое частное дело в этом роде невольно приписываешь всем, которые если и не участвовали в заговоре, то непременно сочувствовали ему, а многие и помогали тайно. Ведь раздавались же в Париже крики: «Да здравствует Польша!» во время проезда государя по улицам, где, как пишут, сами французы встречали его с подобающим почетом. Кричали, должно полагать, поляки, а может быть, и французские сотрудники газет, ругающие нас наповал. Есть от чего прийти в ужас, ведь всего несколько дней тому назад в Польше была объявлена амнистия тем, кто участвовал в восстании три года назад».

Событие вызвало большой резонанс в европейских кругах; политики сочувственно отнеслись к Березовскому – «народному мстителю за порабощенную Польшу». На суде Березовский сознался, что убить императора он собирался еще в день его въезда. Настаивал на том, что сообщников не имел, однако свидетели преступления утверждали, что с Березовским было человек десять, которые после первого выстрела кинулись прочь. Суд Франции приговорил его к пожизненным каторжным работам. (Через сто лет в социалистической Польше Березовского будут чествовать как героя, а «подвиг» его отражать в художественной литературе).

На парижской выставке Александр встретился с Марией Мещерской, узнав, что она выходит замуж за Павла Демидова – одного из самых богатых людей России. Был рад за Марию, желая ей счастья от всего сердца. Он был в Париже один, без Минни, которая подхватила простуду, когда плыли на корабле, и была оставлена у родителей в Копенгагене. Вскоре туда отправился Александр, пригласив и художника Боголюбова, который потом вспоминал: «Цесаревич попросил меня делать для развлечения карикатуры, и почти ежедневно мой листок циркулировал в Беренсдорфе. Король скоро заметил во мне талант здорово пить, к тому же я очень понравился гофмаршалу его двора, который тоже был не дурак выпить. У короля был прекрасный погреб, нам подавалась десертная мадера 1814 года.

Время в этой резиденции проводилось приятно. Ездили осматривать дворцы и музеи Копенгагена и его окрестностей, знаменитую фарфоровую фабрику и рыбную ловлю. Я смело могу сказать, что здесь впервые я заметил в нашем цесаревиче любовь к искусству и старине. До этого времени я знал только, что он учился рисовать у академика Тихобразова, который скорее был веселый собеседник, чем толковый профессор. Думаю также, что на цесаревича имела влияние его юная супруга, которая очень усердно рисовала акварелью, имея достаточную подготовку в рисунке, что дало мне право быть гораздо свободнее с нею в беседах об искусстве. Отучить ее от кропотной и аккуратной чистоты в работе я не сумел, ибо это было присуще ее натуре, но с удовольствием и без лести скажу, что она овладела колоритом и вкусом к краскам, марьяж которых понимала очень хорошо.

Цесаревич стал покупать античное серебро, стекло, фарфор и незаметно перешел к мебели, гобеленам и картинам. Впоследствии я мало позволял себе ему указывать на то, что казалось для меня хорошим, но наблюдал только, на чем останавливался его выбор, и видел, что он и в этой отрасли так же своеобразен и самостоятелен, как во многих его серьезных государственных делах.

Собрались в Россию. Поехали поначалу в Висбаден, где лечилась принцесса Валенская, а ее супруг играл в рулетку и покучивал с кокотками. Наш цесаревич бывал у него, но никогда не гулял с ним – ни по городу, ни по саду. Конечно, все мы тут проигрались, но что было всего курьезнее, что холопство наше тоже ударилось в игру и тоже дотла продулось. Из Висбадена отбыли в Россию, но так как цесаревна была беременна, то должны были прожить в скучнейшем городе Диршау целую неделю, после чего вернулись уже в Петербург».

XVII

Александр вошел в состав Госсовета и Комитета Министров.

Законодательный процесс в России распадался на две основные фазы. Первоначально закон разрабатывался в Министерствах, затем обсуждался в Государственном Совете. Министерства, пытаясь сохранить целостность своих проектов, которые Госсовет стремился избавить от недостатков, старались подать государю проекты в обход Госсовета, и Александр II, не зная всей кухни, часто их утверждал. Так, например таможенные пошлины в этом году снизились по сравнению с 1841 годом в 10 раз, а по некоторым ведомствам импорта – в 20 и 40 раз. При всякого рода подрядах министры старались набить карманы, о чем откровенно писал Никитенко: «Купцы подавали жалобу министру финансов, что они лишены возможности беспрепятственного передвижения товаров между обеими столицами. Что же делает министр путей сообщения? Дорога находится в руках какого-то американца, с которым министр заключил контракт, а по контракту тот не обязан ремонтировать ни дороги, ни вагонов. Содрали с контрагента за эту сделку полмиллиона и сунули себе в карман. Отстаивайте сами, как знаете, лучшую долю».

«Не подлежит спору, – писал И. С. Аксаков, – что правительство существует для народа, а не народ для правительства. Современное состояние России представляет внутренний разлад, прикрываемый бессовестною ложью. Народ не имеет доверия к правительству, правительство не имеет доверия к народу. Взяточничество и чиновный организованный грабеж страшны».

Наследник постепенно входил в курс дела, и это был каторжный труд. Он, человек с обостренным чувством справедливости, видел перед собой прожженных мошенников; приходилось не просто ругаться с ними, приходилось срываться на мат. Вероятно, с тех пор и пошло выражение: «Ругается по-Александровски!»

«Крепкое словцо было присуще его натуре, и это опять русская черта, но в словах не было озлобления. Это была потребность отвести душу, сплеча! Иногда за столом и при свидетелях говорил он, не стесняясь, прямо набело, и когда уж очень становилось неловко от его слов, цесаревна полушутя обращалась ко мне: “Я ничего не слышала; не правда ли, мы ничего не слышали?” А, в сущности, нисколько этим не стеснялась и всегда сочувствовала ему» (С. Д. Шереметев).

Александр со всей ответственностью учился государственному управлению, и помогал ему Победоносцев, которого недоброжелатели окрестили «серым кардиналом». Он был сенатором и консультировал Министерство юстиции. (В 1872 году войдет в состав Государственного Совета; в 1880 году станет обер-прокурором Святейшего Синода). Он не был карьеристом, в чем его обвиняли. «Я не искал никакой карьеры и всю жизнь не просился ни на какое место, но не отказывался, когда был в силах, ни от какой работы, ни от какого служебного поручения».

У Александра образовался небольшой кружок близких ему людей. Признавая необходимость проведения реформ, члены кружка считали, что реформы должны осуществляться в соответствии с православием, самодержавием и народностью. Первой и самой существенной задачей полагали изучение самих себя в истории, преимущественно допетровской, – не для того, чтобы воскресить Древнюю Русь, но чтобы не впасть в ложные нововведения. Не отвергали безусловного единства науки и культуры всего человечества, но останавливались на том, что в каждой стране они развиваются согласно местным и временным требованиям, а также и свойствам народного духа, – в общественной науке догматов нет, повсеместных законов тоже нет.

Все были одушевлены мыслью о необходимости подъема народного самосознания, отыскивая в прошедшем своей родины идеалы для устройства будущих судеб. Это были свои проблемы, и Александр без принуждения изучал историю России, начиная с ее первых княжеств. Как разнилось это с необходимостью в школьные годы изучать древний мир! Бог с ним, с древним миром, его можно знать и поверхностно, но Россию он должен знать глубоко! Один Святослав чего стоит, крепкий защитник русской земли! Да, сильно мешал Святослав Византии, привыкшей чужими руками жар загребать. И Куре мешал.

Еще не пел петух. Еще в тепле и неге

Покоились цветы и листья диких трав.

Но выл вдали шакал, и кони печенегов

Храпели у стремнин днепровских переправ.

И, торопя орду, грозился плетью Куря

И жеребца хлестал, скача во все концы.

И оставляла плеть на мокрой конской шкуре

И на телах людей кровавые рубцы.

Расчетлив был каган: он метил на пороги

Поспеть к началу дня и там в засаду сесть,

И пусть сегодня в ночь он потеряет многих —

Чем горше вкус обид, тем сладостнее месть.

Довольно в битвах он от Святослава бегал,

Хоть был рожден в степи, где не в почете трус;

Желанный час настал, за все былые беды

Чубатой головой заплатит ныне рус!

Еще не пел петух. Еще витала Лада

В туманах вещих снов под сенями дубрав,

Но не смыкала глаз кочевничья засада,

И шел навстречу ей с дружиной Святослав.

Он из болгар спешил, покрытый бранной славой,

В отеческий предел. Он воевал Царьград,

Копьем взял Доростол, и, от побед усталый,

К перунам дорогим был возвратиться рад.

Но рок судил ему иной, жестокий жребий!

Был в Киев путь закрыт враждебною ордой.

И выл вдали шакал. И в посветлевшем небе

Кружило вороньё, пророча смертный бой.

Денницы луч упал к подножию порога,

И огласил его врагов злорадный крик.

Но синь, как будто взор языческого бога,

Был Святослава взор, и был спокоен лик.

И, оглядев своих товарищей и воев,

Вдохнув последний раз все запахи травы,

Он тяжкий меч поднял над русой головою:

– Иду на вы!..[4]

А в Зимнем дворце разыгрывалась драма. Ничуть не стыдясь, Александр II всюду показывался с Долгорукой, унижая тем самым императрицу. Случалось, идя с Долгорукой, столкнуться с женой, и жена опускала глаза. Императрица с великим терпением сносила выходки мужа, и только однажды призналась графине Толстой: «Я прощаю оскорбления, наносимые мне как монархине, но я не в силах простить тех мук, которые причиняют мне как супруге».

Александр нежно любил свою мать, говорил, что всё, что в нем есть доброе, хорошее, – это от нее. Тяжело было видеть ему безумие отца, затворничество и уход в религию матери, – придворный священник был постоянно при ней.

Александр лишь в Аничковом расслаблял нервы. Это был его дом, и Минни сумела сделать его уютным. Она никогда не мешала ему, не мельтешила перед глазами, – каждый из них занимался своими делами. Или садились поближе друг к другу, курили и говорили о чем-нибудь.

Минувшим летом они хорошо отдохнули в Царском селе и, вероятно, не раз кое-что вспоминали. Там для Минни седлали лошадь, и за ней было не угнаться. Александр с князем Барятинским удили рыбу или забрасывали невод, но брали одних только щук, остальную добычу пускали в родную стихию.

Осенью побывали в гостях родители Минни, и молодежь развлекала их, как могла. Лучшими были живые картины. Однажды по басне Крылова «Пустынник и медведь» красавец полковник лег под кустом, одетый в костюм капуцина, на лбу у него надоедная муха, а рядом с «пустынником» в шкуре медведя матрос Черемисин держал наготове булыжник – треснуть по мухе, как полагалось по басне. Дали эффектное освещение, публика смотрит – и вдруг вместе с камнем «медведь» начинает качаться. Хохот стоял оглушительный! Всем было ясно: матрос, укрываемый шкурой медведя, крепко уже принял на грудь.

Минни сейчас занималась с художником Боголюбовым техникой живописи, с замечательным терпением сделав копию с картины Мейссонье «Курильщик». Она рисовала и карандашом, и кистью; особенно удавались ей акварели. По вечерам узким кругом играли в карты, а Александр составлял партию в ералаш. Иногда приглашались для чтения актрисы французской труппы.

Александр занимался распределением помощи, пострадавшим от засухи северным губерниям и Поволжью. «По высочайшему повелению учрежден под председательством наследника комитет, от имени которого уже архиофициально объявлено о голоде и все приглашаются к пожертвованиям. Между тем министр внутренних дел печатно уверял, что голода нет, а народ так, “терпит только нужду”. Он сваливал всю вину на земство. Но ведь все знают, что земство связано по рукам и ногам новым узаконением, в силу которого председатели управ и губернаторы получили почти неограниченную власть над земством» (А. В. Никитенко).

Вместе с ответственным человеком, Н. А. Качаловым – председателем земской управы в Новгородской губернии, Александр делал всё, чтобы пособия дошли по назначению. Николай Александрович Качалов до конца жизни потом пользовался доверием Александра.

«Министр внутренних дел Валуев был оскорблен работой комитета, как доказательством, что Министерство не может справиться с делом, составляющим главнейшую его обязанность; при этом все официальные сведения губернаторов доказывали, что голода нет, а существует только недостаток продовольствия, который искусственно раздули в голод. Ежели бы комиссия не находилась под председательством цесаревича, то ее бы закрыли по настоянию Валуева, но все сведения получались прямо цесаревичем, передаваясь непосредственно государю» (Н. А. Качалов).

За несколько дней до 26 февраля – дня рождения Александра, Минни попросила Боголюбова присмотреть что-нибудь старинное – сделать подарок мужу. Художник облюбовал в реформатской церкви две голландские люстры петровской эпохи. Переговорив с пастором, чтобы тот уступил эти люстры, доставил их во дворец, и тотчас поехал искать на замену другие. Нашел и привез доброму человеку.

«В это время я жил в Академии художеств в качестве члена Совета. В подвале под моей квартирой жили служители. Мне надо было ехать к десяти часам в Аничков дворец на урок. Приходит ко мне вахтер и говорит:

– Алексей Петрович, под вами умерла жена сторожа. У нее двое детей на воспитании от покойной сестры. Бедствие великое, не дадите ли что на похороны, а главное, куда девок девать? Одной девять лет, другой – семь.

Я дал ему десять рублей, сказал:

– Ступай с Богом, что могу, то сделаю.

Мысль о бедных сиротах не оставляла целое утро, и когда я зашел к цесаревне, то занятие началось молча, и царила какая-то тишь. Фрейлина Жуковская говорит:

– Отчего вы такой скучный, Алексей Петрович?

– Да не с чего быть веселым. Я был сегодня свидетелем такой драмы, что и до сих пор не могу успокоиться.

– А что за событие? – спросила цесаревна.

И я рассказал про несчастных детей.

В обычный час зашел в мастерскую цесаревич. Он был весел и шутил, как вдруг великая княгиня говорит ему:

– Дай мне слово, что ты исполнишь, что я тебя попрошу.

– А что такое?

– Доброе дело, которое от тебя зависит.

– Согласен, но дело-то в чем?

Я рассказал еще раз подвальную драму, и когда окончил, то великая княгиня сказала мне:

– Ступайте к Оому, скажите ему, что я беру пенсионеркой одну девочку. А ты, – обратилась она к цесаревичу, – берешь другую, неправда ли?

Заношу это в мою рукопись для того, чтобы знали добро, которое делалось с первых годов супружества их высочеств. Случаев таких было много, почему убеждения мои росли и крепли в смысле того, что во главе нашего царства-государства стоят люди характера доброго и душевного» (А. П. Боголюбов).

В марте Александр встретился с депутацией из Туркестанской области. Во время разговора переводчик словно потерял нить, переводя совсем не то, о чем его спрашивали. Оказалось, депутатам категорически было запрещено жаловаться. Александр потребовал новой встречи, убедив запуганных людей говорить правду.

26 марта он присутствовал на освящении часовни в Ницце, которая была поставлена по указанию императора на месте кончины Николая. Из гранита и мрамора, в строго византийском стиле, полукруглая внутри, со стенами, облицованными каррарским мрамором, она представляла редкое по красоте произведение архитектуры и искусства. Со всех полков, в которых числился Николай, в часовню были доставлены иконы, соседствуя с иконами, написанными Тимофеем Неффой. Алтарь располагался на месте, где находилось смертное ложе цесаревича.

На литургии Александр не сдерживал слёз, вспоминая прощание с братом.

Вернувшись в Россию, продолжил распределение пособий в голодающие губернии. Собрания комитета с самого начала проходили в Аничковом дворце, в библиотеке цесаревича. «Комиссия сознавала незначительность покупаемой партии хлеба, и была высказана мысль, что было бы выгодно получить сейчас из казны крупную сумму, употребить ее на покупку хлеба, а возвратить деньги из последующих добровольных сборов. При этом было высказано, что операцию эту надо сделать быстро и секретно, чтобы при такой крупной покупке не подняли цены купцы, у которых были собраны запасы. Цесаревич при этих обсуждениях не принимал участия, и, казалось, не обратил на это дело особого внимания. Но по уходу я нашел цесаревича в большой ажитации, он начал с того, что хочет просить у государя заимообразно миллион, и, в случае успеха, просит меня принять на себя покупку хлеба на этот миллион. Можно вообразить, как я был удивлен подобным предложением!

– Вы за себя не боитесь? – спросил цесаревич.

– Не боюсь, ваше высочество, и вот почему: Господь сподобил меня помогать наследнику русского престола войти в народную деятельность, последствия которой неисчислимы.

На это цесаревич объявил, что и он не боится.

На другой день он показал мне свое письмо к государю, поданное утром, на котором была уже сделана государем надпись, что он приказывает министру финансов передать в распоряжение цесаревича миллион рублей. С этого же дня было приступлено к покупке хлеба на этот миллион.

Все распоряжения комиссии печатались в газетах, и купцам было известно, что поручено комиссией купить около 12 000 кулей, и на каждом пункте продажи полагали, что только это количество и покупается. В это время деньги каждому купцу нужны для приготовления к навигации, и потому они часть запасов уступали дешево.

Сведения о ходе хлебной торговли на пристанях получаются купцами чрезвычайно быстро, и когда купцы узнали, что куплено хлеба на миллион, полученный от цесаревича, то ошалели, и этот переполох сделал операцию цесаревича чрезвычайно удачной» (Н. А. Качалов).

Глубоко оскорбленный действиями комитета, министр внутренних дел Валуев подал в отставку.

Федор Михайлович Достоевский высоко оценил деятельность цесаревича; писал из Женевы поэту Майкову: «Как я рад, что наследник в таком добром и величественном виде появился перед Россией, и что Россия так свидетельствует о своих надеждах на него и о своей любви к нему».

XVIII

«…боли продолжаются и учащаются. Всё, больше не могу! Прощай, мама, если бы ты была сейчас здесь!.»

5 мая в 2 часа ночи в Александровском дворце Царского села родился Николай Александрович Романов, будущий Император Николай II. В дневнике цесаревича появилась запись: «Бог послал нам сына, которого мы назвали Николаем. Что за радость была, этого нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал, как дитя, и так было легко на душе и приятно… а потом пришел Я. Г. Бажанов читать молитвы, и я держал моего маленького Николая на руках».

В Копенгаген полетела телеграмма: «Дорогие родители, порадуйтесь вместе с нами нашему великому счастью, ниспосланному добрым Господом, подарившим нам дорогого маленького сыночка, составляющего всю нашу радость! Рождение маленького Николая стало и исполнением всех наших молитв, и Вы наверняка поймете, почему мы дали ему это имя, которое вдвойне дорого нам».

«В третьем часу дня я вошел в его кабинет, ожидая его появления с понятным волнением. Дверь отворилась, и он вошел, буквально сиявший счастьем. Выразительным в своих чувствах он никогда не был, но на этот раз счастье, так сказать, насильно вырывалось наружу. Цесаревич предложил мне поехать с ним прогуляться в Павловск. По обыкновению, сел на козлы в свой английский экипаж, чтобы править самому, а я сел рядом, и мы отправились. Павловский парк был любимым местом гулянья цесаревича и его покойного брата с самого раннего детства, с каждым уголком, с каждою аллеей было связано какое-нибудь детское воспоминание. День был прекрасный, майское солнце грело, счастливый отец был весел. Это настроение духа у цесаревича продолжалось всё лето и переселилось в Петергоф, куда в июле, после поправления цесаревны, совершился переезд (В. П. Мещерский).

25 июня того же 1868 года у Марии Элимовны Мещерской тоже родился сын, названный в честь ее отца Элимом (Елимом). Мария Элимовна умерла от родов. Подробности передал Александру Владимир Мещерский, тетка которого, ставшая свекровью Марьи Элимовны, присутствовала при ее последних минутах: «Несколько часов после родов всё шло отлично, Мария Элимовна любовалась своим ребенком, как вдруг сделался прилив крови к мозжечку, и доктора могли только быть поражены ужасною силою припадка, не уступавшего никаким средствам. Бедная больная страдала ужасно, и когда тетушка моя подошла к ней, она сперва ее не узнала, а потом сказала: «Ах, я чувствую, что схожу с ума». Это были почти последние слова ее. Муж был в исступленьи, но теперь под влиянием горя смирился и немного рассеивается. Бедный ребенок, как жалка судьба его!.»

«Она вышла замуж за великосветского савраса и была глубоко несчастна, – вспоминал граф С. Д. Шереметев. – До меня дошла позднее такая выходка ее мужа: уже беременная поехала в театр, кажется в Вене, когда муж ее внезапно выстрелил из пистолета в ее ложе, в виде шутки, чтобы ее напугать».

Мария была похоронена в Вене на православном кладбище. Убитый горем Демидов морил себя голодом и был на грани помешательства. После встречи с иезуитами из католического ордена «Сердце Иисуса», несколько успокоился, перевез прах Марии в Париж, жил скромно и тратил огромные средства на благотворительность. (В 1880 году Александр посетил могилу своей возлюбленной. «Был в Пер-Лашез на могиле Марии Элимовны… Грустно…») Позже Демидов перевез прах жены в свою родовую вотчину на Урале – в Нижний Тагил, и Мария Элимовна была захоронена в цоколе Выйско-Никольской церкви в семейной усыпальнице Демидовых.

Непонятная ее смерть обсуждалась в России многие годы, но наконец в третьем тысячелетии «очень умная» дама поставила точку: «Марию Мещерскую отравил Александр II, так как ребенок ее был сыном цесаревича Александра».

XIX

Над Европой явственно витала тень войны. Шло наращивание вооружения и дележ европейских престолов. «Избежим ли мы войны и на этот раз? – задавались вопросом в России. – Греция отказывается последовать решению Парижской конференции. Можем ли мы не поддерживать Грецию в случае войны ее с Турцией? Если это случится, то неизбежна всеобщая европейская бойня». От главного Артиллерийского управления срочно отправили в Соединенные Штаты генерала Горлова, чтобы, используя американский опыт и технологии, создать новую современную винтовку. Если эксперимент удастся, этой винтовкой перевооружить русскую армию.

Александр Павлович Горлов в плеяде российских дипломатов занимал особое место. Талантливый ученый, высокопрофессиональный технолог, успешный конструктор, смелый разведчик. В помощники ему был назначен Карл Иванович Гунниус – капитан артиллерии, конструктор стрелкового оружия.

Добирались несколько месяцев, так как северного морского пути не существовало – шли вокруг Европы, Африки и Азии. Прибыв на место, взялись за дело. Сначала тщательно изучили образцы нового американского оружия и патронов, познакомившись с изобретателями-оружейниками, побывав на заводах. Из всех видов винтовок остановились на винтовке Бердана – ее испытания доказали, что Соединенные Штаты по уровню стрелкового оружия далеко впереди самых развитых стран Европы. Усовершенствуя винтовку, Горлов и Гунниус внесли в ее конструкцию свыше тридцати изменений, – американцы прозвали это новое ружье русским мушкетом.

В октябре 1867 года работы – от создания винтовки и патрона до подписания контрактов с заводами – завершились. В докладе Горлова, который Карл Гунниус повез в Россию вместе с винтовкой, сообщалось: «Вопрос относительно выбора наилучшей системы скорострельного оружия нами решен. Новая, усовершенствованная система Бердана превосходит все другие известные доселе в Америке и имеет действительно столь замечательные качества, что мы нимало не колеблемся, предлагая исключительно это ружье для вооружения русской армии. Как результат всех наших трудов за время пребывания нашего в Америке, мы представляем ружье Бердана и его патрон».

В 1868 году винтовка Бердана была принята на вооружение. Теперь Александр Павлович Горлов следил в США за выполнением отечественного заказа.

Продолжая усиление российских вооруженных сил на суше и море, 1 октября в присутствии императора и его сыновей в Петербурге спустили на воду броненосный корабль завода Семеникова и Полетики. Момент спуска был величественен: корабль плавно спустился в Неву и, проплыв некоторое расстояние, остановился.

Александр Васильевич Никитенко произнес речь: «Может показаться, что мне, скромному представителю науки кабинетной, не след говорить здесь, в среде реально-технической. Но ведь зрелище, при котором мы только что присутствовали, не есть дело какой-нибудь рутины, навыка, а дело науки, ее строгих приложений и выводов, результат ее огромных успехов. Думаю, что великий корабль нашего отечества успешно поплывет в океане истории навстречу достойной его будущности».

Александр Павлович Горлов получил от Артиллерийского комитета задание собрать наиболее полные сведения о картечнике Гатлинга. Он был лично знаком с изобретателем картечниц Ричардом Гатлингом, и достаточно хорошо знал производство картечниц на заводе Кольта. Доложил в Артиллерийский комитет, что «введение таких орудий в нашу армию совершенно необходимо». Занялся усовершенствованием системы Гатлинга, и в ходе работы, как и при усовершенствовании винтовки Бердана, создал, по сути, новый вариант картечницы, приспособив ее под русский патрон. Новая созданная система получила в Америке название картечницы Гатлинга – Горлова.

Заказ на изготовление картечниц Александр Павлович разместил на хорошо знакомом ему заводе Кольта. Однако на этом его деятельность не закончилась. Он умело работал с компанией «Пушки Гатлинга», и в ноябре 1869 года президент компании подписал свидетельство, которое давало правительству России право изготовлять картечницы на отечественных заводах.

Крупнейший биограф и исследователь деятельности Александра Горлова Т Н. Ильина, рассказывая об этом периоде его жизни, сообщала: «Неустанные труды генерала Горлова по созданию нового скорострельного оружия, организация его производства для России и в России, подходили к концу. Отправив на родину винтовки, картечницы, револьверы, патроны, их чертежи и станки, он сделал все, что было в его силах, для перенесения американского производства на русскую почву».

Карл Иванович Гунниус был назначен директором строящегося патронного завода в Петербурге, но неожиданно умер. «Он скоропостижно скончался от непомерной и непосильной работы в марте 1869 года, ему было всего 32 года. Не был женат, в отпусках и вне службы не был. Смерть его сильно замедлила внедрение в России производства металлических патронов» (Из архива Музея артиллерийских войск).

Через 40 лет за границей появились мемуары анархиста Кропоткина. Словно чего-то боясь, Кропткин обозначил участников драмы как «офицер» и «близкий мой друг» – без конкретных имен: «Я знал в Петербурге офицера, шведа по происхождению, которого командировали в Соединенные Штаты заказать ружья для русской армии. Во время аудиенции цесаревич дал полный простор своему характеру и стал грубо говорить с офицером. Тот, вероятно, ответил с достоинством. Тогда великий князь пришел в настоящее бешенство и обругал офицера скверными словами. Офицер принадлежал к тому типу вполне верноподданных людей, держащихся, однако, с достоинством, какой часто встречается среди шведских дворян в России. Он немедленно ушел и послал цесаревичу письмо, в котором требовал, чтобы Александр Александрович извинился. Офицер напишет также, что если через двадцать четыре часа извинений не будет, то застрелится… Александр Александрович не извинился, и офицер сдержал свое слово… Я видел этого офицера у моего близкого друга в тот день. Он ежеминутно ждал, что прибудут извинения. На другой день его не было в живых. Александр II, разгневавшись на сына, приказал ему идти за гробом офицера. Думается, именно эти черты характера Александра III, прежде всего, сказывались в его отношениях с зависимыми от него людьми. Поэтому он не принял всерьез угрозу офицера. Цесаревич, видимо, уже привык в тот период к иным понятиям о чести и достоинстве в своем окружении».

Никаких доказательств этой душераздирающей истории нет, а ведь такой громкий скандал не мог не попасть в европейские СМИ, где были бы рады высрамить русских царей. Более того, Карл Гунниус вместе с Горловым выехал в Штаты за три года до своей смерти, выполнив с честью задание Артиллерийского комитета. Но в наши дни любители жареных фактов с восторгом вцепились в кропоткинскую клевету. Спасибо правнучатой племяннице Гунниуса, опубликовавшей опровержение: «Да, я из Гунниусов. И поэтому мне неприятно, когда пишут какую-то чушь про мою семью. Я никогда не слышала про самоубийство!»

XX

Через год после удачной закупки хлеба для губерний, особенно Архангельской, сильнее других пострадавшей от засухи, император вызвал к себе Николая Качалова и объявил, что назначает его архангельским губернатором.

– Мне надоел архангельский постоянный голод. Я назначаю тебя, как хорошо знающего земское хозяйство. Главная твоя цель – подробное изучение экономического положения губернии: возможно ли государственными мерами сделать сносным существование жителей и какими именно мерами? Если невозможно, то следует выселить их в другие, более благоприятные местности.

Затем добавил:

– Цесаревич предполагает этим летом путешествие по России, желает, чтобы ты ему сопутствовал. Окончив путешествие, отправишься в свою губернию.

Новый министр внутренних дел, Александр Тимашёв, наказал Качалову: «При осмотре цесаревичем губернских учреждений, надо совершенно откровенно выставлять цесаревичу все оказавшиеся беспорядки, хотя бы они происходили от неправильных распоряжений Министерства или лично моих, и делать это без всякого стеснения».

В отличие от Валуева, Тимашёв четко организовывал хозяйство.

Маршрут путешествия был утвержден загодя и опубликован в газетах: когда, в какой город цесаревич со свитой прибудет, насколько задержится, и так далее. Отправились после открытия прямой телеграфной связи между Россией и Данией. Подводный телеграфный кабель был проложен из Дании в Латвию, оттуда к Петербургу и другим городам.

Брак цесаревича с датской принцессой дал сильный толчок развитию датско-российского предпринимательства. Россия поставляла Дании лен, льняное семя, пеньку, зерновые культуры, жмыхи, масло, лес, керосин, нефтепродукты. Дания поставляла соль, сельдей, вино, строительный камень, черепицу, машины, аптекарские товары. Датчане, приезжавшие в Россию, ценили моральные качества россиян; балетмейстер Бурнонвиль писал, что ему нередко случалось находиться одному и в толпе, и в уединенных местах, «но ни разу я не видел со стороны простого народа проявлений грубости, а наоборот – добродушие, вежливость и отзывчивость, могущие служить примером и другим нациям».

14 июля Кристиан IX направил Минни письмо, которое застало ее в Москве, просил поддержать председателя Большого Северного телеграфного общества К. Ф. Титгена в дальнейшем его сотрудничестве с Российским телеграфным ведомством. «Я направляю тебе письмо Титгена, который является очень способным и уважаемым человеком, чтобы ты могла сообщить содержание письма Саше и попросить его о помощи в продвижении дела ввиду того, что дело внезапно приостановилось. Титген в высшей степени способный и преданный человек».

«Я первый раз ехал в царском поезде, который ничего не имеет общего с обыкновенными поездами, но составляет роскошную большую квартиру со столовой, кабинетами, спальнями, гардеробными и даже с буфетом и кухней и погребом со льдом, и все чаи, завтраки и обеды происходят, как во дворце. Все вагоны соединены безопасными площадками и образовывают свободный переход вдоль всего поезда. Вагоны очень длинные и на особых рессорах; нет никакого дрожания и толчков, так что свободно можно писать во время хода поезда. Каждому из свиты было отведено отдельное помещение.

Мне отвели пространство, равное половине большого вагона I-го класса, которое было разделено на кабинет, спальню и гардеробную с особым входом, – подобное помещение составило бы роскошную квартиру для одинокого человека» (Н. А. Качалов).

Императрица Мария Александровна в это время жила в своем подмосковном Ильинском, чтобы хоть здесь не видеть любовницу мужа. Его страсть к Долгорукой накалялась как электрическая дуга, записки к любовнице содержали сплошную эротику, он даже нарисовал Катерину, возлежащую голой на оттоманке. Долгорукая отвечала ему полной взаимностью: «Всё дрожит во мне от страсти… Я хочу увидеть тебя… Наши bingerle волшебны. Я обожаю болтать с тобой, оставаясь в постели… Если ты думаешь, что мы слишком утомляемся и именно потому ты почувствовал себя плохо, то я первая соглашусь с этим и посоветую тебе дать нам отдых на несколько дней, ибо нам нужно рассчитывать свои силы, а твой долг – сохранить себя для меня, той, которая является твоей жизнью».

«Через Долгорукую устраивалось много различных дел, не только назначений, но прямо денежных дел, довольно неопрятного свойства. Эта княжна Долгорукая не брезговала различными крупными подношениями, и через императора Александра II настаивала, чтобы дали концессию на постройку Ростово-Владикавказской дороги чуть ли ни самому банкиру Лазарю Полякову… На этих подрядах компания нажила довольно большие деньги; в то время она была притчей во языцех, все указывали на крайние злоупотребления и вообще на нечистоплотность всего этого дела» (С. Ю. Витте).

Не доезжая Москвы, поезд наследника остановился, и Александр вместе с женой и братом Алешей, чуть не погибшим два года назад при крушении фрегата «Александр Невский», поехал в Ильинское навестить мать. Остальные участники путешествия проследовали в Москву, куда Александр приехал, спустя трое суток.

XXI

Первым делом в Москве осмотрели строящийся под руководством архитектора К. А. Тона храм Христа Спасителя. Боголюбов сказал Александру, что Константин Тон жульничает: купол расписан художником Сорокиным, а не профессором Марковым, который получил 10 тысяч рублей «за работу», а Сорокин – почти ничего; художник Крамской, имея в помощниках шесть человек, получил 25 тысяч на всех, а 25 тысяч Тон прикарманил себе. Губернатор Москвы Долгоруков стал объяснять Александру какие-то тонкости, но Александр прервал:

– Я всё уже знаю.

«За обедом В. А. Долгоруков подошел ко мне и очень вежливо, что составляло отличительную черту этого царедворца, сказал:

– Как это вы, господин Боголюбов, позволили себе говорить его высочеству такие вещи по работам храма? Да ведь это ложится пятном на строителя Тона и меня.

– Извините, ваше сиятельство, но я призван к его высочеству говорить ему, как будущему императору, всю истину. Что я сказал, то всем нам, художникам, известно, и надо, наконец, чтобы господа строители покончили эксплуатировать нашего брата.

Князь пожал мне руку, и, надо отдать ему справедливость, до конца был со мною любезен.

Личность моего товарища, профессора Сорокина, заинтересовала цесаревича, он приказал ему явиться к себе и расспрашивал о его происхождении. Евграф Семенович сообщил, что был перевозчиком на Волге, но всегда имел страсть к художеству и самоучкой написал картину «Петр Великий посылает за границу художника Никитина». Император Николай I, когда ему губернатор представил эту картину, приказал послать Сорокина учиться в Академию художеств. Сорокин окончил Академию с золотой медалью, был отправлен пенсионером за границу, и там расписал Парижскую церковь вместе с профессором Бронниковым и своим младшим братом.

Цесаревич предложил ему написать иконостас в Аничковской дворцовой церкви и закончил любезным приглашением к обеденному столу. С этого вояжа я начал замечать, что цесаревич чрезвычайно милостиво относится к нашему брату-художнику.

Из Москвы мы двинулись поездом в Нижний Новгород. Время было начально-ярмарочное, когда цесаревич прибыл на этот громаднейший всеобщий базар. Первый осмотр был посвящен собору, где покоится прах славного гражданина Минина. Убогость и безвкусие могилы поразили его высочество так, что здесь же, на месте, им было решено сделать ее художественно. Был призван талантливый художник Даль. (Первая лепта, положенная цесаревичем, поддержалась ярмарочным купечеством, и теперь все, кто посещают эту русскую святыню, могут любоваться ее грандиозным, прекрасным помещением).

С приездом их высочеств в Нижний Новгород, сейчас же начались разного рода подношения, которые секретарю Оому и мне приходилось принимать и оплачивать. Задача была нелегкая: что, например, делать с клеткой, в которой мальчик поднес двух воробьев?

Ежедневно их высочества осматривали отделы ярмарки: склад крымских вин, где экспертировали фальшивый коньяк-шампань, который будто бы превосходит французский; чайный базар, причем пили чай желтый ароматический, черный, зеленый и даже кирпичный. Слушали звон колокольного базара, где какой-то парень вызванивал на четырнадцати колоколах очень гармонично. Их высочества присутствовали также на освящении ярмарочной новой часовни, куда собралась громадная пестрая толпа, что при жгучем солнце и голубом небе давало превосходную картину.

На другой день вечером в дворцовом саду были собраны крестьянки нижегородских соседних деревень, а также горожанки в их красивых народных костюмах, в покрытых жемчугом кокошниках и ожерельях. Государыня цесаревна весь вечер любезно с ними разговаривала, любовалась парчою и кружевами на красивых русских бабах, которые тут же начали щелкать орехи и кушать всякие сласти, им выставленные в изобилии. В саду заиграла музыка, пели цыгане, певец Молчанов со своею труппою исполнил известный романс:

Как имела я любовничка,

Канцелярского чиновничка,

Но недолго с ним я зналася,

Этой жизнью наслаждалася,

По головке его гладила,

Волоса его помадила…

Из чиновничьего звания

За трактирные шатания

Исключили друга грешного…

Очень жаль его сердешного:

Все доходы его сгинули,

И друг друга мы покинули.

С той поры я в свете маюся,

По чужим людям скитаюся.

В конце вечера вышли два плясуна, такие ловкие, что когда начали семенить ногами, то так быстро, что ног не было видно, а корпусы их как бы стояли на воздухе» (А. П. Боголюбов).

«Посещение городов происходило совершенно однообразно: сначала – в соборе для краткого молебствия, а ежели праздник или царский день, то к обедне с молебном, потом церковный ход и прием местных властей. После завтрака, к которому приглашались власти, осмотр заведений и вообще примечательностей города, и обыкновенно цесаревич давал большой обед, на который приглашались все почтенные обыватели.

Города устраивали или балы, или гулянья, катанья по Волге или что-нибудь подобное, и все это занимало в каждом городе около трех дней; на это время мы перебирались с парохода на отведенные квартиры. При приеме членов царской фамилии энтузиазм был страшный, собирались тысячи людей, и вся толпа кричала «ура». Перед приездом к городу полиция устанавливала толпу в порядок и оставляла посередине хороший проход, толпа пропускала членов царской фамилии, но потом бросалась за ними, и не было никаких средств ее остановить, – проход уничтожался, и мы попадали в сильную давку.

При каждой остановке подавалась масса просьб, незначительная часть их заслуживала внимания, но большинство было написано по шаблону кабачными писарями.

Представительное положение цесаревича, его брата Алексея и цесаревны, несмотря на радушный прием народа, чрезвычайно было для них тягостно. Действительно, постоянно быть на виду, когда тысячи глаз ловят каждое твое движение, должно быть чрезвычайно тяжело. На этом основании высшее наслаждение наших принципалов было остановить пароход на пустом, необитаемом берегу Волги, выйти на берег, побегать, набрать хворосту, зажечь костер и при этом перепачкаться, т. е. испытать все противоположное обычной их жизни.

Одним ясным утром мы проходили мимо богатого, торгового города Хвалынска, где по маршруту не было назначено остановки. Около пристани, чрезвычайно украшенной, вся местность была залита народом, которого собралось на глазомер тысяч 20, а может, и более. Тут же было видно духовенство и строй войска. Вся эта масса, многие на коленях, кричали, махали руками и умоляли остановиться. Мы просили цесаревича пристать к Хвалынску, но он, указывая на злосчастный маршрут, находил это невозможным.

– Вы хорошо знаете, почему я не могу остановиться, зачем же вы меня мучаете?

Я сказал, что мне очень тяжело сердить его, но… дурное впечатление произведет на радушно приглашающих людей, если пароход не остановится. На это цесаревич сказал:

– Извольте, остановлюсь, но не сойду с парохода, приму рапорты и депутатов и сейчас же отвалить.

Цесаревна все слушала, но ни одним словом не высказала своего мнения. Вообще, во время этого путешествия проявился превосходный характер цесаревны и ее большая выдержка. Во время всего путешествия она не выказала ни одного каприза и не доставила никому ни малейшего неудобства. Она всегда была вовремя одета, всегда всем довольна, и исключительно ей мы были обязаны, что в нашем обществе было весело и не было ни малейшего стеснения.

Пароход пристал к пристани. Положили сходню, по которой вошло местное начальство и депутаты. На пароходе, при самом входе, стояла впереди цесаревна, за ней цесаревич, а депутация – на сходне. По приеме хлеба-соли, цесаревна, разговаривая с депутатами, делала шаг за шагом вперед и постепенно заставляла отступать депутатов, а цесаревича следовать за собой, что он исполнял, улыбаясь, поняв ее маневр. Таким образом, все перешли на пристань, где на одной половине была устроена выставка местных произведений, а на другой сервирован чай и десерты. Только что вышла на пристань цесаревна, ее окружила толпа разряженных, в бриллиантах, купчих, и через секунду мы увидели ее усаженною и кушающей чай.

Цесаревича очень заинтересовала выставка, потом он обошел войско, мы посетили собор и какие-то благотворительные заведения, всех удовлетворили и отправились на пароход. Цесаревич с цесаревной ушли в каюту, а мы уселись вокруг стола на рубке. Я сидел спиной к входному трапу – вдруг кто-то положил мне сзади руку на плечо. Я оглянулся и увидел, что это цесаревич. Я хотел встать, но он удержал меня, проговорив:

– Довольны ли вы, толстый мучитель?

Я отвечал, что чрезвычайно доволен и глубоко благодарен.

Цесаревна тоже поднялась на площадку, отозвала меня в сторону.

– Я не знакома со всеми русскими обычаями и могу сделать ошибку, я прошу вас, нисколько не стесняясь, быть моим советником, и вам грешно будет, ежели вы откажетесь.

Сердце и природный такт цесаревны указывали правильно на ее обращение с народом, мне редко случалось пользоваться данным мне полномочием» (Н. А. Качалов).

Дальнейший маршрут был до Царицына, оттуда – через Калач на Дон. После Новочеркасска посетили Грушевские угольные копи, где добываемый уголь обходился дороже заграничного антрацита. Заверения горного начальства в том, что в Донецком бассейне «огромные залежи угля и скоро наступит время, когда наш уголь будет изгонять привозной», не удовлетворили Александра: «Не мечтайте, а делайте!» Дальше были Ялта и Севастополь.

27 августа на севастопольской пристани высоких гостей встречал адмирал П. И. Кислинский. Сразу поехали во Владимирский собор, сооружаемый над могилами прославленных черноморских адмиралов М. П. Лазарева, В. А. Корнилова, П. С. Нахимова, В. И. Истомина. У общей могилы под простым каменным крестом под сводами храма состоялась заупокойная служба по усопшим.

– Эти люди духом своим первые зажгли огонь любви и мужества в защитниках Севастополя, и, как верные пастыри, впереди всех положили душу свою за всё стадо, – произнес над могилой священник.

После службы поехали верхом к четвертому бастиону, где генерал Э. И. Тотлебен, один из организаторов обороны Севастополя, рассказывал о Крымской войне. Рядом с ним стоял адмирал П. И. Кислинский, раненый в первые дни бомбардировки города. Возле Кислинского находились капитан 2-го ранга Н. Д. Скарятин и адмирал П. А. Карпов, защищавшие Малахов курган в последние дни осады.

Проехали к Малахову кургану, где в такой же августовский день 14 лет назад капитан-лейтенант Карпов был взят французами в плен, но отказался служить французам, и после войны вернулся в Севастополь.

Встреча с выдающимися людьми глубоко затронула Александра. В тот же день посетили готовящийся к открытию Севастопольский музей и Братское кладбище, где памятником погибшему русскому воинству стояла почти завершенная церковь во имя Николая-Угодника.

(Каким же надо быть негодяем, чтобы легкой рукой Крым подарить Украине, как это сделал Хрущев в 1954 году, напрочь стерев русскую кровь, героизм и заслуги!)

Дальше поездка цесаревича была к развалинам древнего Херсонеса, и, благодаря его заинтересованности, руководство города решило создать археологический музей.

После Севастополя отправились в Одессу, где, кроме хитросплетений господ одесситов, давно уже съевших на этом собаку вместе с шерстью, других впечатлений не осталось; а дальше были Таганрог, Москва, и – Петербург.

По возвращении, Минни написала матери: «Теперь, когда все счастливо завершилось, хочется рассказать, как часто сердце у меня готово было вырваться из груди во время всех этих раутов, приемов и т. п., на которых Саша, с одной стороны, не желал появляться, особенно в первой части путешествия по Волге, а с другой – не стеснялся в присутствии всех господ ругаться и охаивать все на свете, вместо того, чтобы радоваться и должным образом оценивать ту сердечность, с которой нас повсюду принимали. Несколько раз мы едва не поругались, и я уже подумала, что эта поездка полностью испортит добрые отношения, сложившиеся между нами, но теперь, слава Богу, все это забыто, и жизнь у нас идет по-старому».

Дети разрядили напряженность между супругами. Младшему, Саше, было три месяца, старшему, Ники, шел второй год. Александр и Минни очень любили детей – и не только своих, дети вообще были для них чем-то особым, священным. Минни дурачилась с ними, и ее жизнерадостный нрав передавался супругу. В спальне она положила икону «Утоли мои печали», подаренную ей в Саратове, но, не умея запомнить названия, говорила: «Угоди мои покои». Александр до слёз хохотал, Минни тоже смеялась, даже не думая обижаться.

Весьма привередливый человек Александр Бенуа вспоминал: «Я был очарован ею. Даже ее маленький рост, ее легкое шепелявенье и не очень правильная русская речь нисколько не вредили чарующему впечатлению. Напротив, как раз тот легкий дефект в произношении вместе с ее совершенно явным смущением придавал ей нечто трогательное, в чем, правда, было мало царственного, но зато особенно располагало к ней сердце. Одевалась она очень скромно, без какой-либо модной вычурности. Отношения супругов между собой, их взаимное внимание также не содержали в себе ничего царственного. Это тоже было очень симпатично».

XXII

13 октября Совет министров принял решение в пользу Титгена, о чем просил свою дочь датский король: концессия была передана Большому Северному телеграфному обществу. Компания оправдала доверие: в течение двух лет (1870–1871) проложила подводные кабели между Владивостоком, Нагасаки, Шанхаем и Гонконгом, а 1 января 1872 года было произведено подсоединение к телеграфной связи между Россией и Данией. Совершилось прямое сообщение между Европой и Восточной Азией через Сибирь.

С началом зимнего сезона в Петербурге начались балы. Александр их терпеть не мог, но Минни готова была танцевать до утра. «Все сердца неслись к молодой цесаревне, – вспоминал С. Д Шереметев. – Она появлялась как солнечный луч». Сама же она писала родителям: «Мне до сих пор удивительно, что у меня уже и вправду двое детей, ведь я и теперь, как всегда, готова совершать глупости, пройтись колесом, чего как почтенная мать двух сыновей больше не имею права позволять себе».

«Минни веселилась очень, и все время, не останавливаясь, танцевала. Ужинать пошли только в половине второго. Потом снова начали танцевать, и даже английский танец. Мне было страшно скучно, я не знал, куда деваться. Минни была как сумасшедшая…» (Из дневника Александра).

«Раз ее уронил князь М. М. Голицын, а раз – офицер А. В. Адлерберг, от того, что у ее платья оторвалась оборка под нижним краем. Адлерберг шпорами запутался, не удержал равновесия и увлек за собой цесаревну. Было это на одном из балов в Аничковом дворце. К ней подбежали, подняли ее, и она спокойно докончила вальс и успокоила сконфуженного и совсем растерявшегося молодого офицера, над которым потом долго в полку подтрунивали» (В. А. Теляковский)

Адъютант Александра – Козлов безнадежно влюбился в Минни. Пробовал заглушить свои чувства, и в то же время, преданный цесаревичу, всё ему рассказал. Александр промолчал, но в душе пожалел своего адъютанта, который спустя короткое время сошел с ума. «Цесаревич почти никогда не говорил о нем, даже и гораздо позднее, но это не мешало ему следить за ним и поддерживать не только его, но и его близких» (С. Д. Шереметев).

Александр попытался создать оркестр духовых инструментов. Группа была небольшая, сам он играл на тромбоне. Собирались два раза в неделю, с готовой программой выступали в Аничковом дворце. Александр даже рискнул на сольное выступление, заказав композитору Римскому-Корсакову концерт для тромбона с оркестром.

Кроме оркестра, он обожал оперу. Из театральных представлений предпочитал французскую комедию, от души смеясь в особенно комических местах. Посещали с Минни симфонические и сольные концерты Петербургской консерватории, высоко ценя фортепианное искусство Антона Рубинштейна, произведения Римского Корсакова и Чайковского. Бывали на концертах учеников музыкальной школы. Школа была бесплатная, покровительствовал ей цесаревич Николай, но после его смерти взял на себя покровительство Александр. Минни учредила Общество любителей художеств. Но сколько стрел было выпущено левыми журналистами и писателями-эмигрантами по поводу тупости Александра, невосприимчивости к искусству! Сколько желчи вылили они на него в связи с его «скаредностью»!

Семейная жизнь протекала ровно. Минни купала своих сыновей, разрешая старшему Ники брызгаться сколько угодно, и потому выходила из ванной вся мокрая. Младшенький тоже не отставал, это был крупный веселый малыш, которому было уже десять месяцев. Успешно занималась живописью, написав превосходный портрет кучера. (Этот портрет и два натюрморта ныне представлены в Русском музее). По вечерам, если случалось свободное время, Александр ей читал Достоевского, Лермонтова, Пушкина, Гоголя. Эти авторы стали любимыми в их семье. Федор Михайлович Достоевский каждое свое новое произведение посылал супружеской паре.

Неожиданно случилась беда: Сашенька заболел менингитом. Были приглашены лучшие доктора, но оказались бессильны.

«15 апреля. Послали за Раухфусом… к 5 часам утра показались признаки поражения мозговых оболочек и левая нога и рука понемногу стали отниматься. Врачи сказали мне, что болезнь пошла так скоро и опасно, что на выздоровление нет почти надежды. Это был ужасный удар! Минни дремала в кресле, и потом я передал ей решение докторов. Мы просидели всю ночь у маленького. Я больше не мог сдержать слез и плакал долго, и бедная Минни тоже».

«20 апреля. Только я начал засыпать, пришли меня разбудить и просить вниз. Это было в половине пятого утра. Я скорее оделся и побежал к маленькому, у него вдруг пульс стал биться слабее, и дыхание сделалось слабее, так что Гирш решился послать за мною. Маленький лежал на коленях… и был совершенно в забытьи… Что за мучение и тоска было видеть его… Минни взяла нашего душку Александра на колени, а я все время смачивал ему голову водой.

В два часа дыхание начало учащаться все больше и больше и пульс бился страшно скоро так, что и сосчитать нельзя было, но, наверное, более 200 раз в минуту, потом дыхание начало заметно слабеть и в половине четвертого уже не стало на свете нашего милого ангела, он умер у Минни на коленях. Что за ужасная была эта минута!

В 7 часов я понес нашего ангела наверх, а Минни шла сзади, и положили его снова на его кроватку в приемной комнате возле кабинета Минни, где устроили и украсили кровать и кругом цветами. Мы просили приехать художника Крамского, который сейчас же начал портрет карандашом. Боже, что за день Ты нам послал и что за испытание, которое мы никогда не забудем до конца нашей жизни, но да будет Воля Твоя, Господи, и мы смиряемся пред Тобой и Твоей волей. Господи, упокой душу младенца нашего, ангела Александра».

Удар был страшный! Единственное, что осталось родителям – это написанный Иваном Крамским портрет Сашеньки, увы, уже мертвого. Ребенка похоронили в царской усыпальнице Петропавловского собора. Минни, не выдержав, уехала в Данию, взяв с собой Ники.

4 июня Александр был в Петропавловском соборе на панихиде своего деда Николая I. «Я подходил к могилке нашего ангела Александра, которая совершенно готова и убрана цветами. Я молился и много думал о тебе, моя Минни, и мне было так грустно быть одному в эту минуту, одна мама это заметила и подошла ко мне обнять меня, и это очень меня тронуло, потому что она одна понимает и не забывает наше ужасное горе. Прочие забывают и постоянно спрашивают, отчего я не хожу в театр, отчего я не хочу бывать на балах, которые будут в Петергофе, и мне очень тяжело и неприятно отвечать всем. Так грустно мне сделалось, когда я молился у милой могилки маленького ангела; отчего его нет с нами, и зачем Господь взял у нас его? Прости мне, что я опять напоминаю тебе нашу горькую потерю, но я так часто думаю о нашем ангеле Александре, о тебе и старшем сыне, о вас всех, близких моему сердцу и радости моей жизни, и в особенности теперь, когда я один и скучаю о вас».

Он командовал 1-й гвардейской пехотной дивизией и под его руководством в условиях максимально приближенных боевым проходили испытания винтовки Бердан № 2 с унифицированными патронами и скользящим затвором. Полковник В. Л. Чебышёв, внеся в нее изменения, создал модифицированную драгунскую винтовку. Полковник И. И. Сафонов сделал из винтовки Берда-на кавалерийский карабин. Винтовка Бердан № 2 была принята на вооружение армии; прежние винтовки модифицировались для вооружения флота, а также переделывались в охотничьи ружья на Ижевском и Тульском заводах.

Мысль о Севастопольском музее не оставляла Александра: народ не должен забывать героев севастопольцев. Обратился через газеты ко всем, кто может рассказать о защите Севастополя: «Дневники, записки, воспоминания, письма о Севастопольской обороне, простой рассказ малейшего эпизода или подвига, или того, что кто-либо помнит, как очевидец, без стеснения формами и формальностями, – вот что нужно. Одно лишь условие должно быть свято соблюдено: истина. Написанное, каждый пусть отправит по следующему адресу: Его императорскому Высочеству Наследнику Цесаревичу в собственные руки, в С.-Петербург».

Собранные материалы Александр намеревался издать книгой, сами же документы будут вечно храниться в Севастопольском музее.

Обстановка этим летом была напряженной: в июле началась война между Францией и Пруссией, и на фоне европейских событий нарастала в России подпольная революционная работа. Советский историк П. А. Зайончковский полагал, что правительство Александра II проводило германофильскую политику, не отвечавшую интересам страны, чему способствовала позиция самого монарха. Благоговея перед своим дядюшкой – прусским королем, а позднее германским императором Вильгельмом I, он всячески содействовал образованию единой милитаристской Германии. Георгиевские кресты щедро раздавались германским офицерам, а знаки ордена – солдатам, как будто они сражались за интересы России. В то же время в «Правительственном вестнике» была опубликована декларация о нейтралитете России во франко-прусском столкновении и готовности «оказать самое искреннее содействие всякому стремлению, имеющему целью ограничить размеры военных действий, сократить их продолжительность и возвратить Европе блага мира». Эта двуличность выводила из себя даже самых спокойных людей.

Свидание Александра II с Вильгельмом I, состоявшееся в Эмсе, общественное мнение связывало с персональными перемещениями в правительстве: смещались с должностей русские, занимали их места немцы. Недовольство росло. Патриотические чувства народа были оскорблены раболепием перед Пруссией, унижением России.

Александр был на стороне французов: германский призрак средневековья встал из гроба и грозил Европе. Он называл пруссаков «свиньями», дядюшка Вильгельм был у него «скотина», канцлер Бисмарк «обер-скотина», а прусское правительство «сброд сволочей». Опасаясь военной поддержки немцам, Александр выступал против действий правительства и особенно военного министра Милютина. Бесила его даже немецкая форма на русских плечах, хотя уже должен бы к ней привыкнуть. (Через 11 лет, взойдя на престол, он полностью переобмундирует онемеченную русскую армию, удалит от дворца немецких выходцев и поведет антинемецкую политику. А когда Владимир Мещерский назовет посла Французской республики парикмахером, Александр резко ответит: «Легче на поворотах».)

К концу лета активизировались революционные группы Перовской, Долгушенцева, Лаврова, Бакунина, Дьякова, Сирякова, Южно-российский союз рабочих, Киевская коммуна и Северный рабочий союз. Дочь коменданта Петергофа сбежала в Женеву, чтобы присоединиться к партии анархиста Бакунина.

«Я думаю, что таких людей, как Бакунин, Рошфор, нельзя терпеть в обществе, так как они объявили себя перед целым светом врагами общественного порядка и, следовательно, врагами всех людей, живущих под покровительством и законами этого порядка, чем сами себя исключили из круга этих законов. Но что с ними делать?.» – задавался вопросом Никитенко.

Возникла новая организация, члены которой, «народовольцы», отправлялись в деревни под видом простых людей, пропагандируя революцию. «Сколько Дон-Кихотов появилось в последнее время! Какой-нибудь недоучившийся студент вдруг вообразит себе, что он призван спасти и обновить Россию. И вот он начинает волноваться, бегать, проповедовать, писать прокламации, делать заговоры. Он принимает под свое покровительство массы народные, предлагает им себя в вожди – никто его не слушает, кроме агентов тайной полиции, в руки которой он наконец и попадает. Тут же выходит из него мученик и прочее» (А. В. Никитенко).

В начале августа Александр выехал в Данию. «Ему нравилась простая, скромная жизнь, которую вела королевская чета, и еще более удовлетворяла возможность жить вне стеснений этикета, “по-человечески”, как он говорил. Он делал большие прогулки пешком, заходил в магазины. У Александра Александровича была душа добрая, незлобивая, и это снискало ему большую популярность в народе» (Генерал Н. А. Епанчин).

По той же причине – жить «по-человечески» он каждое лето хоть ненадолго выезжал вместе с Минни в Финляндию, где превращался в обыкновенного рыбака. Ловля рыбы на удочку, прогулки на яхте, по лесу, общение с местными жителями позволяли отвлечься от государственных забот. За свою жизнь Александр побывал в Финляндии 31 раз. На реке Кюми, богатой форелью, для него построили дачу – бревенчатую, непритязательную. На первом этаже – небольшой рабочий кабинет, гардеробная и общая комната, а на втором – спальни. Прислуга жила во флигеле. Он носил воду, дрова, Мини помогала прислуге готовить еду. Супружеская чета подружилась с рыбачкой Финной. Со старой рыбачкой, шведкой Серафинной, Александр вытаскивал сети. В рыбаках привлекало супругов отсутствие подобострастия и независимость.

«В таком государстве, как Россия, где мнения не могут обнаруживаться путем печати, о мнениях публики можно осведомиться не иначе, как прислушиваясь к разговорам, вникая в то, что чаще всего говорится», – писал Николай Иванович Тургенев. Об Александре и Минни говорили много хорошего.

Дети королевы Луизы и Кристиана IX жили в разных концах Европы, и каждый год король с королевой собирали их у себя. Укаждого были небольшие, но удобные апартаменты, Александр с Минни жили в тех комнатах, где жил Никса: многие вещи напоминали о нем.

Из дневника Александра:

«1870 г. 22 августа. Бернсторф. Встали с Минни и отправились с королевой, Минни и Тирой в Копенгаген, во дворец, где смотрели старинный фарфор королевы и прочие вещи. Из этнографического музея отправились в мастерскую художника Йоргенсена, который живет на берегу моря в собственной даче. Осмотрели у него пропасть эскизов и начатых картин, но законченных было очень мало. Я купил большую картину – бурный вид у берегов Скагена, прелесть как хорошо сделана. Минни тоже купила маленькую, и, кроме того, мы заказали еще две картины.

«27 августа. Бернсторф. В 1 час отправились целой компанией с дамами и мужчинами на фарфоровый Королевский завод… видели много интересных вещей. Поехали в мастерские двух художников: Блоха и Неймана, где я заказал две картины. В особенности мне понравились картины Неймана, молодого художника с большим талантом. Минни также заказала себе картину у него. Он рисует только морские виды».

О своих приобретениях и впечатлениях наследник делился с матерью, однако Мария Александровна не была в восторге: «Ты знаешь мое мнение: долгие и частые посещения заграницы, в том случае, если они не являются необходимыми по состоянию здоровья, нехороши. Я хочу, чтобы Минни и ты прониклись этой истиной. Вы обязаны России, и чем больше вы будете здесь, тем лучше. Ты знаешь враждебную силу, стремящуюся нас опрокинуть; так кому же бороться с ней, как не нам и, особенно, вам, на кого однажды ляжет весь груз ответственности».

Королева Луиза пыталась давать Александру советы в связи с обострившимся революционным движением в России, но он отвечал:

– Разве отсюда поймешь, что там происходит? Я в России живу, да и то нахожу в высшей степени трудным понять свой народ.

И почти в это время Достоевский писал: «Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что сохранив красоту его. Но он сохранил. Судите наш народ не по тому, чем он есть, а по тому, чем он желал бы стать. А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений; они срослись с душой его искони и наградили ее навеки простодушием и честностью, искренностию и широким всеоткрытым умом. Величайшее из величайших назначений, уже сознанных русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть обще-служение человечеству, – не России только, не общеславянству только, но всечеловечеству».

XXIII

1871 год ознаменовался полным разгромом Французской империи: Наполеон III потерял корону. Пруссия преобразовала Северогерманский союз в единое Германское государство под своим контролем, аннексировала Эльзас и Лотарингию и получила контрибуцию. Адольф Тьер в результате первой в мире пролетарской революции, стал президентом республики Франция.

«Один артиллерийский генерал рассказал мне следующее, ручаясь за правдивость своих слов. Некто из его знакомых недавно проезжал через Германию и виделся там с весьма известным ученым немцем, с которым он находится в дружеских отношениях. Зашел разговор о войне. “Знаете ли вы, – сказал русскому путешественнику немецкий ученый, – кто виноват во всех ужасах и в продолжительности этой варварской войны? – вы!” – “Как мы?” – воскликнул наш россиянин. “Да, вы! Если бы в самом начале этой бойни вы приняли твердое положение и стали в позицию настоящего, а не притворного нейтралитета, думали только об истинных интересах своих и Европы, держась здравой политики, то, поверьте, этих ужасов не было бы. Разумно и твердо сказанное Россией слово остановило бы притязания военного властолюбия, и далее намеченной ею черты пруссаки не пошли бы”» (Из дневника А. В. Никитенко).

Радостно встретил придворный и официальный Петербург триумфальные победы пруссаков! Генералу-фельдмаршалу Мольтке была пожалована георгиевская звезда. Белые крестики засияли в петлицах лихих командиров Гравелота и Сен-Прива, а то и на воротниках – у тех, кто уже получил эту высокую русскую боевую награду. Дипломатическая помощь, оказанная Россией Пруссии, была такова, что, извещая официальной телеграммой Александра II об образовании Германской империи, Вильгельм I заявил: «После Бога, Германия всем обязана Вашему Величеству».

Симпатии мировой общественности были на стороне Франции. Требования аннексии французских провинций вместе с огромной суммой контрибуции, способы ведения войны (захваты и расстрелы заложников, карательные акции с сожжением селений) показали бесчеловечный характер германского государства.

После кончины Французской империи Россия сочла для себя невозможным дальнейшее соблюдение Парижского трактата 1856 года, по которому ей запрещалось иметь Черноморский военный флот. Петербург надеялся в этом вопросе на поддержку Бисмарка, но Бисмарк только прикидывался сочувствующим. Канцлер Горчаков пытался убедить Александра II пересмотреть свое отношение к Пруссии, однако же император встал на дыбы, а Бисмарк обвинил Горчакова в личном недоброжелательстве. Горчаков смог добиться только того, что Лондонская конвенция разрешила России иметь в Черном море любое количество военных кораблей, но без выхода через проливы. Это был еще один плевок в лицо России!

27 апреля у Александра и Минни родился сын Георгий. С рождением малыша и заботами о нем скрадывалась острая боль воспоминаний о Сашеньке. Маленький сын, прежде всего, радовал крепким здоровьем. Рос сильным, подвижным, и к концу лета уже сидел. Сравнивая его с Ники, бывшим в таком же возрасте, родители находили, что Ники ему уступал.

Жизнь постепенно налаживалась; но тут преподнес всему царскому роду сюрприз Александр II – Долгорукая будет с ним жить в Зимнем дворце! Покои ее он устроил как раз над своими покоями, а для удобства был сделан лифт. Назначил ее фрейлиной императрицы. На полных правах Долгорукая посещала балы, вечера и обеды. Несчастная императрица вытерпела и это.

В 53 года император «чувствовал себя восемнадцатилетним» – так велика была его страсть к Долгорукой. Та разжигала ее всеми способами: «Мы сегодня будем bingerle три раза… Я спала беспокойно, все во мне дрожит, я не могу дождаться…»

Сестра императора, Ольга, назвала Долгорукую «авантюристкой, которая охотится за короной». Александр и Минни обалдело смотрели на то, что происходит в Зимнем! В самых аристократических салонах в выражениях не стеснялись: «Император подает пример непорядочности, пренебрегая церковными нормами и правилами морали!»

Одни только братья императора, Николай Николаевич-старший и Константин Николаевич, сами имевшие любовниц и даже внебрачных детей, ничего не имели против.

В обществе, как и в дворцовом кругу, творился такой же хаос. В Земледельческом училище студенты устроили скандальную демонстрацию с портретом государя. Из собора Одессы исчезла чудотворная икона в драгоценном окладе. Полиция «выбилась из сил», отыскивая, но вот приехала императрица, и в тот самый день икона была найдена где-то в яме, завернутая в салфетку, но уже без драгоценностей. Неожиданное обретение, и притом в момент приезда высочайшей особы, явилось очередным доказательством чудодейственной силы иконы, – служители собора обратились к Синоду, прося разрешить ежегодное празднование по этому поводу. А воры найдены не были.

В Харькове бунтовали против полиции. Поводом стала выходка частного пристава, который вздумал толпы людей, пришедших на праздник, разгонять водой из пожарных труб, – трубы раздавили нескольких человек. Народная ярость била ураганом, против которого оказалась бессильной администрация во главе с губернатором. Всё, что накипело за годы произвола и беззаконий, вымещалось теперь на чиновниках.

Министр просвещения приказал, чтобы все гимназисты носили в гимназии книги свои и тетради в ранцах, как носят солдаты. В публике быстро пронесся слух, что министр спятил и считает себя лошадью.

«Беда правительству, когда оно не в состоянии полагаться на здравый смысл и добросовестность своего народа; беда народу, когда он не может уважать своего правительства», – сокрушался Никитенко.

В середине ноября случилось наконец хорошее событие – в Петербурге открылась Первая передвижная художественная выставка. Годом раньше министр внутренних дел Тимашёв одобрил и утвердил устав, по которому художники имели право устраивать свои выставки во всех городах, знакомя народ с русским искусством.

Александр Егорович Тимашёв был гением на своем посту, очевидно, в силу своей нетипичности. Обладая способностями трезвомыслящего руководителя, он организовывал все направления хозяйства России и, сколько мог, сдерживал разрушительные силы. Оказывал благотворительную помощь нуждающимся школам и больницам, занимался фотографированием, став отличным портретистом, а скульптурные работы Тимашёва экспонировались на выставках в Академии художеств (сейчас можно их видеть в Русском музее).

Душой и вдохновителем передвижников был Иван Николаевич Крамской. «Достоин ты национального монумента, русский гражданин-художник! – восхищался им Репин. – Боец, учитель, ты вывел родное искусство на путь реализма. Потребовал законных национальных прав художника. Опрокинул навсегда отжившие классические авторитеты и заставил уважать и признать национальное русское творчество».

На выставке Крамской представил картину «Русалки» – сцену из «Майской ночи» Гоголя. Выбор его был неслучаен: панночка, утопленницы, ведьма – это тоже миф, такой же миф, как тот, скандинавский, предложенный выпускникам Академии и против которого Крамской и еще тринадцать академистов подняли бунт. Но миф, рассказанный Гоголем, – и как рассказанный! – был свой, понятный, он был близок душе, близок всему существу Крамского, возросшему среди русской природы. «О, как я люблю мою Россию… ее песни, ее характер народности…» – писал он в дневнике, когда ему было пятнадцать лет.

Кроме «Русалок», на выставке были «Грачи прилетели» Саврасова, «Петр I и царевич Алексей» Николая Ге, картины Перова, Шишкина, Клодта и многие другие. Лучшие полотна еще до открытия выставки приобрел Павел Михайлович Третьяков.

Это был удивительный человек. Худой, высокий, с окладистой бородой и тихим голосом, он больше походил на угодника, чем на замоскворецкого купца. Он и внутренне не походил на своих собратьев: никаких попоек, ресторанов с цыганами, тройками и швырянием денег, ничего из того набора хамских выходок, на которые были щедры его богатые современники. Третьяков начал собирать картины русской живописи, когда еще ни Репина, ни Крамского, ни Шишкина не было, когда основной тон в искусстве задавала бездушная Академия. Никто не верил в торжество русской национальной школы живописи, но Третьяков – верил! «Что не делают большие общественные учреждения, – то поднял на плечи частный человек и выполняет со страстью, с жаром, с увлечением и – что всего удивительнее – с толком. В его коллекции нет слабых картин», – с уважением говорили о Третьякове люди искусства.

Первая передвижная выставка привлекла к себе толпы зрителей. Экспонаты размещались в залах Академии художеств, и критик Владимир Стасов, переходя от картины к картине, громко восклицал: «Ведь это неслыханно и невиданно, ведь это новизна поразительная!» Возбужденная публика находила в каждой картине что-то особое для себя.

– Молитва святая… – О «Грачах» Алексея Саврасова. – Когда приближаешься, охватывает удивление: какое маленькое полотно. Как все скромно и просто. И в то же время понимаешь, что это – чудо.

Картина Николая Ге «Петр I и его сын Алексей» была уже куплена Третьяковым, как и «Грачи» Саврасова, и Александр II заказал для себя повторения. Цесаревич заказал повторение картины «Оттепель» молодого художника Федора Васильева, которую задолго до выставки приобрел Третьяков. Картина Ильи Репина «Бурлаки на Волге» была куплена великим князем Владимиром Александровичем, но министр путей сообщения об этом не знал, и напал на художника:

– Ну скажите, какая нелегкая дернула вас это написать? Вы, должно быть, поляк?. Ну как не стыдно – русский! Да ведь этот допотопный способ транспортов мною уже сведен к нулю, и скоро о нем не будет помину! А вы, наверно, мечтаете найти глупца, который приобретет этих горилл.

(Министр очень грубо солгал – бурлачество ликвидировала уже советская власть.)

«Трудно теперь предсказать, куда пойдет наше искусство, но перед ним распахнулось что-то широкое, светлое, совершенно новое, небывалое, чего никто не ожидал, о чем никто не смел думать…» Так сообщали газеты.

Так закончилась Первая передвижная выставка.

XXIV

В комиссии Государственного Совета решался вопрос об отказе в высшем образовании неимущему и среднему сословию. Причина – в шестиклассных реальных училищах не преподают латинский и греческий языки. По мнению членов Совета, нельзя быть финансистом, юристом, врачом и т. д., не изучив греческий и латинский, как это делается в Европе. Никто не подумал, сколько талантливой молодежи останется за порогом науки лишь потому, что нет средств обучаться в классических гимназиях, где латинский и греческий обязательные предметы. Девять членов Совета выступили против реформы, цесаревич их поддержал, – и всё же реформа о среднем образовании вступила в силу.

Начались возмущения и жалобы. В Петербург приехал попечитель Закавказского округа Я. М. Неверов, просить пощады от греческого языка.

– Мы почти лишены лекарей и ветеринаров, отчего и людям и скоту приходится очень плохо: болезней тех и других некому лечить. Некоторые местности прямо обратились к наместнику с просьбой дать лекарей. Но где же их взять, когда и во внутренних губерниях России их недостаточно. Надобно приготовлять докторов, а нет доступа без греческого языка.

Ему ответили, что уступок не будет.

– Пусть и холера, и оспа, и скотские падежи разгуливают, лишь бы греческий язык существовал? – вспылил Неверов.

Он ничего не добился.

«Ныне правят всем царедворцы, – негодовал А. В. Никитенко. – Если бы они были сколько-нибудь умны, они правили бы не так. Это пошлые и ничтожные люди. Их государство или отечество, как говорил князь М. М. Щербатов еще во время Екатерины, есть двор, а их идея – сиденье на своих местах. Как преступны все эти мелкие души! Пугают нигилистами. Но ведь даже людей серьезных и степенных такие реформы доведут до нигилизма. Общество не позволит дурачить себя. А если позволит, то пусть живет, как стадо баранов!»

Вряд ли хоть что-то из гневных речей, раздававшихся по России, доходило до государя, и вряд ли ему было до них – он упивался любовью. Рождение сына сделало его подкаблучником Долгорукой. Императрица слегла: ребенок родился в Зимнем дворце, и счастливый отец присутствовал на родах! Члены царской семьи роптали. Долгорукая распространялась, что только она заботится о государе:

– Никто не давал себе труда избавить его от сквозняков. Его кровать была жестка, как камень; я заменила ее на кровать с пружинным матрасом и заботилась, чтобы постель согревали… Он был тронут до слез проявлением внимания.

Близкая подруга её повествовала:

– Александр с наслаждением посвящает Екатерину в сложные государственные вопросы. Обладая ясным умом, трезвым взглядом и точной памятью, Екатерина без труда принимает участие в таких беседах. Иногда даже метким замечанием она помогает государю найти правильное решение.

«Видел я ее не раз на больших придворных балах: стройная, худая, вся усыпанная бриллиантами, с прическою в мелких завитках, она показывалась как бы нехотя, была любезна, говорила умные речи, всматривалась пристально и проницательным взглядом, скорее, недоговаривала, чем говорила – можно было подумать, что она хочет сказать: “Я с вами говорю потому, что это принято, что это – долг, до вас мне нет никакого дела”» (С. Д. Шереметев).

В отношениях между отцом и старшим сыном появилась угрожающая трещина: Александр II вдруг увидел, что его добродушный сын неуступчив. На стороне императора были его братья, на стороне Александра – его братья.

С. Ю. Витте сожалел, что Долгорукая не погибла в железнодорожной катастрофе: «Начальник станции Одессы, не дожидаясь моего поезда, пустил другой, который шел раньше того, на котором я должен был везти Долгорукую, и таким образом, въезжая на станцию, мы еле-еле не столкнулись с этим поездом. Сколько раз после я думал: ну, а если бы наш поезд меньше даже чем на одну минуту опоздал бы? Ведь тогда произошло бы крушение, и от вагона, в котором ехала Долгорукая, остались бы одни щепки, и какое бы это имело влияние на будущую судьбу России, не исключая, может быть, и 1 марта?»

Отвлекаясь от проблем, цесаревич играл в оркестре, состав которого увеличился до двадцати восьми человек. Собирались в Адмиралтействе, в зале музея, и репетировали едва не до ночи. «Вечером у Минни играли в 16 рук на фортепьянах, а я отправился в музыкальное собрание».

Супруги приобрели коллекцию разорившегося предпринимателя В. А. Кокорева, в которой были полотна Брюллова, Боровиковского, Бруни, Клодта и других русских художников. Желая поддержать передвижников морально и материально, заказали им ряд картин.

В январе 1873-го умер в изгнании Наполеон III. В Зимнем дворце был лицемерно объявлен двухнедельный траур, но готовились к встрече германского императора. Генералам было приказано переменить красные штаны на любые другие, поскольку красные заимствованы были у французской армии. Столице придали вид немецкого города, чтобы великий Вильгельм как бы и не выезжал из Пруссии. Перемена генеральских штанов, замена головного убора солдат прусскими касками, прусские флаги на домах и проч. – все должно содействовать этому. Не было конца разговорам и толкам о предстоящей встрече. Шли беспрерывные сборы и репетиции войск. Александр II готовился поднести императору саблю, украшенную бриллиантами.

Цесаревич устал от постоянного «фон». Воскликнул радостно, увидев генерал-майора Козлова: «Ну, наконец-то!» И сразу завоевал огромную популярность среди армейского офицерства, изнывавшего от засилия немцев.

Россия явственно приближалась к социально-политическому кризису. Ширились студенческие беспорядки, поступали тревожные сведения о революционных террористических группах, готовящих покушения на императора и членов его семьи.

В разгар подготовки к визиту славного Вильгельма, цесаревич получил письмо Ф. М. Достоевского, которое во многом было созвучно его мыслям. Федор Михайлович писал, что своих врагов правительство само создает себе своими ошибками. Он редактировал журнал «Гражданин», откликавшийся на все волнующие общество вопросы внутренней и внешней политики. Помощником его был Константин Петрович Победоносцев – оба глубоко преданные Александру.

Германский император прибыл в Петербург 15 апреля. Город имел такой праздничный вид, какого не бывало в самые знаменательнейшие дни народных торжеств. Дома украсились германскими флагами и коврами, всё было с иголочки, улицы превращены в цветники, мчались как сумасшедшие экипажи с прусскими генералами и офицерами. И толпы восторженных, восхищенных обывателей, которым никто не сумеет внушить, что существует достоинство.

На Дворцовой площади оркестр из 2300 музыкантов встретил Вильгельма гимном «На страже Рейна». Кайзер и царь обнялись и заплакали. (После разлуки царь записал: «Я так к нему привязался, что без него я одинок»).

25 апреля газета «Голос» опубликовала статью о процессе между титулярным советником Анучиным и графом Адлербергом – тем самым, который «сосватал» Долгорукую государю и занимался с ней денежными махинациями. Анучин был прав, но Сенат решил дело в пользу Адлерберга. «Замечательно! – высказывались даже в высших кругах. – Полное неуважение к закону тех самых людей, которые призваны охранять закон».

Из дневника А. В. Никитенко:

«“Вестник Европы” получил предостережение за статью “Переделка судебных уставов”. Вот и благодетельные наши реформы! Суды уже подорваны; земские учреждения давно в параличе, а печать чуть не в худшем состоянии, чем была в николаевское время. Испугались реформ те самые, которые их произвели. Они ожидали, что из реформ возникнет сообразная с их желаниями жизнь; что нравы тотчас изменятся к лучшему, промышленность и земледелие процветут, богатство потечет по всей стране рекою. Все эти золотые сны не оправдались. Главная задача реформ совсем не в том состоит, чтобы насладиться благами, элементы которых в них заключаются, а в том, чтобы сделать эти блага возможными.

Что касается администрации, ее надобно разделить на высшую и низшую. В первой господствует одно стремление – добиться выгодного положения, богатого содержания и расширения произвола своего до беспредельности. И таков общий разврат, что человек, называвшийся порядочным и даже довольно как будто способным, лишь только очутится на дороге повышения, делается совсем иным.

Низшая администрация думает об одном – о приобретении денег и чинов во что бы то ни стало – и тоже злоупотребляет, как может, тою долею власти и влияния, каких успела добиться. И между всеми ними есть люди честные, нравственные и способные. Но опять-таки, общая безнравственность так велика, что редко кому приходит в голову действовать по совести, по закону и по внушению долга.

Правительство наше раздает ничего не стоящие ему награды. Такого обилия наград, как в последние пятнадцать лет, Россия никогда не видала. Для чего это? Есть ли какой-нибудь человеческий смысл в том, например, что чиновник, если он не обокрал казну, не убил или не сделал другого подобного преступления, непременно должен получать награду? Иные люди с заслугами – так и хотелось бы их уважать, но когда увидишь, как непомерно они себя ценят до полной утраты способности видеть что-нибудь, кроме себя самих, то немедленно прячешь свое уважение подальше. И между тем, у нас не перестают восхищаться великими благодеяниями, излитыми в последнее время на народ. Впрочем, жаловаться и роптать на это не следует: всякий народ бывает управляем так, как он заслуживает».

Авантюрист Адлерберг был министром двора, император ему поручал пополнение банковских счетов Долгорукой, которая завела собственный салон, и когда императрица уезжала, была некоронованной государыней. «Я впервые услышала ее голос и была поражена его вульгарностью, – оставила воспоминание графиня Александра Толстая. – Она говорила почти не открывая рта и, казалось, слова ее выскакивали сквозь нос. Лицо ее было овечье, и ощущалась небрежность ко всем».

В конце октября, в бархатный крымский сезон, Долгорукая осчастливила государя еще одним ребенком – дочерью. Увеличение числа незаконных отпрысков сильно обеспокоило царственное семейство, но Александр Николаевич каждый раз впадал в страшный гнев при малейшем намеке на необходимость порвать с Долгорукой.

Минни в этом году отдыхала в Дании, куда съехались вместе с детьми ее братья и сестры. Уклад жизни здесь был гораздо проще, чем в России. По воскресеньям любой гражданин мог гулять в парках старинных замков; в театрах отсутствовали перегородки, отделявшие ложу от ложи; почтенные посланцы иностранных держав катались при свете фонариков на деревянных карусельных львах и находили нормальным увидеть, что тут же катаются слуги. Датская газета «Политикен» сообщала: «Вчера король на своем велосипеде нечаянно налетел на лоток продавщицы пряников, извинился и заплатил десять крон. Неужели наш король так беден, что не смог заплатить больше?»

«Мы проводили чудное время в Дании с моими кузенами, – вспоминал свое детство Николай II. – Нас было так много, что некоторые спали на диванах в приемных комнатах. Мы купались в море. Я помню, как моя мать заплывала далеко в Зунд со мной; я сидел у нее на плечах. Были большие волны, и я схватился за ее курчавые короткие волосы своими обеими руками, и так сильно, что она крикнула от боли. Нашей целью была специальная скала в море, и когда мы ее достигли, мы были оба одинаково в восторге».

В Дани Минни давала волосам волю, но в Петербурге их подбирала и прикрепляла шиньон.

Александр не любил многолюдные общества. «Читая твои письма и видя эту массу дядюшек, тетушек, двоюродных братьев, сестер, принцев и принцесс, я радуюсь, что меня там нет! Уж эта мне родня! Просто повернуться нельзя, вздохнуть спокойно не дадут, и возись с ними целый день».

Но в Англию все-таки съездил с женой. Александра – старшая сестра Минни – была замужем за наследным английским принцем. Со вторым сыном королевы Виктории была помолвлена сестра цесаревича, красавица Мария Александровна, от которой принц Эдинбургский был без ума. Виктория относилась к России высокомерно, и молодые супруги не стали задерживаться.

XXV

Манифестом от 1 января 1874 года была объявлена всеобщая воинская повинность, – на Балканах назревала война. Положение балканских славян, лишенных после Крымской войны покровительства России, ухудшалось с каждым годом. Рабство болгар сделалось особенно тяжелым: турецкое правительство поселило в Болгарию до ста тысяч черкесов, вымещавших на безоружном народе свою ненависть за покорение русскими Кавказа.

Летом 1875 года в Черногории вспыхнуло восстание, поддержанное Герцеговиной. Побеждали славяне: турецкие солдаты оказались до того нищи и голодны, что продавали оружие и порох герцеговинцам. Добровольцами прибыли в Герцеговину польские, итальянские и русские революционеры. Итальянцы провозгласили в черногорском селе Суторине республику, но участия в военных действиях не принимали, и вскоре почти все революционеры уехали, не выдержав тяжелых условий.

Восстание перекинулось в Болгарию, где ознаменовалось резней болгар башибузуками. Неоднократные требования России прекратить зверства не получали ответа турецкого правительства.

Одного слова из Лондона было бы достаточно, чтобы прекратить смертоубийство, но вместо этого, Великобритания стала обеспечивать Турцию самым современным оружием и отправила своих инструкторов.

Весной у наследной четы родилась дочь Ксения. «Какими судьбами вспомнили вы имя Ксении, уже два столетия не появлявшееся в нашем доме?» – спрашивал в письме наместник Кавказа великий князь Михаил Николаевич, серьезный чиновник, снискавший к себе в кавказских народах почет. Он хлопотал о железной дороге в Терские земли. Цесаревич ответил ему:

«Ты спрашиваешь, почему мы вспомнили про имя Ксении? Я давно желал назвать, если у меня будет дочь, Ксенией, потому что мне это имя нравится, и в особенности не хотел называть каким-нибудь именем уже существующим в семействе.

Надеюсь, ты доволен нами, что мы отстояли твое железнодорожное дело. Я так был рад и счастлив за тебя, что государь решил дело, как того желало кавказское начальство. К сожалению, я так и не простился с князем Мирским, который у меня был, но не застал дома, но ты знаешь, что такое в Петербурге Святая неделя: я почти всю неделю бегал как угорелый, так что решительно не мог принимать никого до самого отъезда государя в Берлин.

Погода стоит чудная; тепло, как в июне, и тихо, что редкость в Петербурге. Нева вскрылась 21 апреля, а сообщения с Кронштадтом до сих пор еще нет, и навигация порта кронштадтского до сегодня еще не открылась. Летом, конечно, я буду в лагере, а что потом, еще не знаю. Минни, может быть, поедет в Данию, но и это еще не решено. Надеемся пожить еще в милом коттедже в Петергофе, и папа и мама тоже хотят летом переехать в Петергоф. Мама, слава Богу, чувствует себя очень хорошо и благодаря теплой погоде начала выезжать, и была с первым визитом у Минни. Минни тоже начала выходить в садик и катается в шарабане на пони, что ей доставляет большое удовольствие, а дети наслаждаются садом; это такое благодеяние – иметь в городе сад. Надеемся скоро отправиться в Царское Село, и я жду переезда с нетерпением: город начинает действовать на нервы.

Продолжаю мое письмо сегодня, 30 апреля. От папа́, слава Богу, хорошие известия из Берлина, он очень доволен своим пребыванием. 20 апреля мы отпраздновали 100-летие обоих казачьих гвардейских полков, парад был на площади перед Зимним дворцом. Алексей собирается скоро в море и ждет только открытия навигации. Мне удалось одержать маленькую победу, а именно уменьшение городских постов, так что расход людей уменьшается в сутки более чем на 200 человек, это уже очень хороший результат. Вот ясное доказательство, сколько лишних постов держат понапрасну! От души обнимаю тебя, милый дядя Миша. Искренно любящий тебя племянник Саша».

Брат Сергей извещал его из Москвы: «Жду твоего письма о Московском историческом музее. Очень досадно, что дела так запутались, и надо непременно помочь и привести всё в порядок, в чем я очень надеюсь на тебя». Еще в январе 1872 года Александр получил от Севастопольского музея предложение создать исторический музей в Москве, где «были бы собраны воедино со всех концов земли русской заветные святыни народа, памятники и документы всего русского государства, куда бы мог прийти любой человек, увидеть, что не с вчерашнего дня началась жизнь в России». Александр обратился к отцу, и через год была сформулирована концепция нового музея – служить наглядной историей главных эпох русского государства.

Инициатива севастопольцев, поддержанная императором, захватила многих ученых, военных, художников, промышленников, государственных деятелей, членов царской фамилии и рядовых граждан. Московская городская дума отдала под строительство музея участок земли на Красной площади. Но капиталу было 154 000 рублей, а требовалось свыше полутора миллионов. Теперь цесаревич «выбивал» часть суммы в Московском кредитном обществе.

1 сентября 1875 года Александр в торжественной обстановке заложил первый камень в основание будущего музея, который по справедливости будет именоваться Императорским Российским Историческим музеем имени Александра III. Для строительства приобрели самые современные материалы. Поставки шли из Брянска, Петербурга, Лотарингии и Дортмунда. Технологии были тоже самые современные: всевозможные трубы будут спрятаны в стены.

Александр II всей семьей собирался на отдых в Ливадию, пригласив и младшего брата, Михаила Николаевича, жившего в Тифлисе. Он очень ценил его деловые качества – быть наместником такого сложного края, каким являлся Кавказ, дело нелегкое: до двадцати разных народов на одной территории, и нужно вести политику так, чтобы размолвок меж ними не было. Но это одна забота, а кроме нее еще сотни других проблем.

Сын Михаила Николаевича, Сандро, был ровесником Ники. «На пристани в Ялте нас встретил государь, который, шутя, сказал, что хочет видеть самого дикого из своих кавказских племянников. Он ехал в коляске впереди нас по дороге в знаменитый Ливадийский дворец, известный своей роскошной растительностью. Длинная лестница вела от дворца прямо к Черному морю. В день нашего приезда, прыгая по мраморным ступенькам, полный радостных впечатлений, я налетел на улыбавшегося мальчика, который гулял с няней, державшей на руках ребенка. Мы внимательно осмотрели друг друга. Мальчик протянул мне руку и сказал:

– Ты, должно быть, мой кузен Сандро? Я не видел тебя в прошлом году в Петербурге. Твои братья говорили, что у тебя скарлатина. Ты не знаешь меня? Я твой кузен Ники, а это моя маленькая сестра Ксения.

Его добрые глаза и милая манера обращения удивительно располагали к нему. Он взошел на престол в 1894 году и был последним представителем династии Романовых. Я часто не соглашался с его политикой, но это касалось императора Николая II и совершенно не затрагивало кузена Ники. Ничто не может изгладить из моей памяти образа жизнерадостного мальчика в розовой рубашке, который сидел на мраморных ступеньках длинной Ливадийской лестницы и следил, жмурясь от солнца, своими удивительной формы глазами, за далеко плывшими по морю кораблями. Я женился на его сестре Ксении девятнадцать лет спустя» (Из «Книги воспоминаний» великого князя Александра Михайловича Романова).

XXVI

События на Балканах держали русское общество в напряжении. «Что-то будет весною с Востоком?! До сих пор ни к какому результату с Портою не пришли, а восстание идет своим порядком, и по достоверным слухам Сербия и Черногория уже сильно начинают поддаваться восстанию и положительно решились, если к весне не будет всё улажено, то принять полное участие в восстании, а тогда Бог знает, чем всё это кончится!» – записал цесаревич в конце декабря.

Улажено не было. 20 июня 1876 года Сербия вступила в войну с Турцией. Газета «Новое время» оповещала: «Русские офицеры добровольцами едут в Сербию и слагают там свои головы». Выпускник Горного института, будущий известный писатель Всеволод Гаршин перед отъездом объявил матери:

– Турки перерезали тридцать тысяч безоружных стариков, женщин и ребят! В Сербию едут даже некоторые, кончившие курс у нас в институте по первому разряду, Николай Курмаков, например (через несколько лет Курмаков откроет богатейшее месторождение платины в Абиссинии. – Н. Б.). Если они едут, то нам и сам Бог велел!

Но английская пресса обвиняла в зверствах не башибузуков, а русских. Лживые сведения проникали в Петербург, распространяли их даже чины Главной квартиры. Долгорукая внушила императору, что в центре этой лжи стоит друг цесаревича Воронцов-Дашков. Царь упал духом и заболел.

Добровольцев ехать на помощь славянам вызвалось до восьми тысяч. Военные – чтобы помочь своим опытом, а гражданские отправлялись по разным причинам: одни из сострадания, другие из патриотических побуждений, третьи в поисках приключений, четвертые, чтобы разжиться на чужой беде.

Во главе сербской армии встал генерал-майор Михаил Григорьевич Черняев, который в Крымскую войну героически защищал Севастополь, а спустя десятилетие овладел неприступным Ташкентом. Взятие Ташкента было почти бескровным благодаря полководческому таланту Черняева и умелому обхождению с местным населением, вставшим на сторону русских. Но когда генерал возвратился домой, то интригами Военного министерства был отправлен в отставку с унизительной пенсией в 400 рублей. На Балканы Черняев отправился одним из первых.

По всей России собирали продукты и вещи в Герцеговину, где скопилось огромное количество беженцев. Общество попечения о больных и раненых воинах отправило в Черногорию лазареты во главе с выдающимся хирургом Николаем Васильевичем Склифосовским. Одесский и Петербургский Славянские комитеты собирали средства восставшим, Санкт-Петербургский митрополит Исидор благословил тарелочный сбор в церквях города.

Ключевая роль в организации помощи принадлежала Московскому Славянскому комитету и его председателю Ивану Аксакову, купцу Сергею Третьякову (брату создателя Третьяковской галереи), историку Дмитрию Иловайскому, писателю Федору Достоевскому и будущему руководителю Министерства государственного контроля Тертию Филиппову. Иван Сергеевич Аксаков организовал заем сербскому правительству; опираясь на купечество, учредил денежную помощь болгарским дружинам; отправлял транспорты с продуктами и медикаментами. О нем говорили, что славянское движение получило своего Минина.

Не обученная, плохо организованная сербская армия легко поддавалась панике, и русские добровольцы не смогли изменить положения. После первых же боев Черняев убедился в бесполезности этой войны. Развязка наступила 18 октября. В сражении у Джуниса сербская армия не выдержала турецкой атаки и беспорядочно побежала к единственному мосту через Мораву. Чтобы дать сербам спастись, Черняев бросил на турок русско-болгарскую добровольческую бригаду. В этот страшный день бригада стяжала себе славу – задержала противника, но почти половина добровольцев погибла. Недаром потом говорилось: «Все сербы убежали, все русские убиты».

Грустная судьба выпала на долю Черняева. Александр II не простил ему самовольства, поскольку генерал формально состоял в распоряжении командующего войсками Варшавского военного округа. И все-таки Михаил Григорьевич, даже при сильном его притеснении, сумел собрать средства на памятник добровольцам.

Памятник был установлен у стен Шуматоваца. А в честь балканского рыцаря Михаила Черняева до 1944 года звучал в Болгарии национальный гимн:

Шуми Марица

Окровавлена,

Рыдай, вдовица,

Люто ранена.

Марш, марш

С генерал наш!

В бой да летим,

Враг да победим!

За честь и свободу

Для милого роду

Марш, марш

С генерал наш!..

«Вся Россия говорит о войне и желает ее и вряд ли обойдется без войны. Во всяком случае, она будет одна из самых популярных войн, и вся Россия ей сочувствует», – записал в дневнике Александр.

К началу апреля 1877 года стало понятно: конфликт неизбежен – султан провел мобилизацию 120 тысяч запасников и перевел флот ближе к своим берегам. Русское правительство предусмотрительно подготовило специальные части войск для эксплуатации железных дорог соседних государств, способные быстро и успешно исправлять линии, поврежденные неприятелем, но наступать Александр II не решался, не заручившись нейтралитетом Австро-Венгрии и не имея договора с Румынией об условиях прохождения войск через ее территорию.

Эти задачи решили российские дипломаты. В качестве компенсации Румыния потребовала миллион франков. Кстати и Бисмарк потребовал выгод за нейтралитет, что очень обидело Александра II, «я разве их спрашивал за нейтралитет России во франко-германской войне?»

12 апреля канцлер Горчаков отправил турецкому поверенному в Петербурге паспорта членов посольства для выезда их из России, а император подписал манифест о начале войны: «Исчерпав до дна миролюбие Наше, Мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным. Того требует и чувство справедливости, и чувство собственного Нашего достоинства».

Из России к границе с Румынией шла единственная одноколейная ветка со сложным профилем. Кроме того, не совпадала ширина колеи с румынской железной дорогой – грузы, пересекавшие границу, приходилось перегружать. Более того, румынские дороги оказались хилыми, неспособными перевозить большие тяжести. Железнодорожные роты в срочном порядке прокладывали вторую колею – в соответствии с российским стандартом. Давая оценку деятельности рот, современники отмечали: «Несмотря на то, что в продолжении десяти месяцев по этой линии прошло, за исключением императорских, пассажирских, экстренных, санитарных и рабочих поездов, 2496 поездов с войсками и грузом, не произошло ни одного несчастного случая».

21 мая император и цесаревич выехали в действующую армию. Александр II направлялся, как он говорил, «братом милосердия», а цесаревич получил командование 50-тысячным Рущукским отрядом, который состоял из сорока девяти батальонов, двух рот, двадцати двух кавалерийских эскадронов, девятнадцати казачьих сотен, и, кроме того, к отряду были прикомандированы 7-й саперный батальон, две роты 2-го саперного батальона, дивизион лейб-гвардии Атаманского полка и скорострельная батарея.

Рущук являлся одним из углов четырехугольника крепостей, имевших важное стратегическое значение во всех многочисленных войнах России с Турцией. Город был обустроен по последнему слову тогдашней фортификационной науки, гарнизон насчитывал до 30 тысяч человек. Кроме крепостного гарнизона, состоявшего из регулярных турецких войск, в округе бродили русские и турецкие дезертиры, черкесы и чеченцы, местные разбойники, объединявшиеся в интернациональные банды. Все они не только грабили и мародерствовали, добивая раненых, стаскивая с убитых вещи, забирая оружие, но при случае могли напасть и на отдельные воинские части. Оставлять рущукскую группировку противника у себя в тылу было нельзя, поэтому главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич-старший поставил перед Александром задачу овладеть крепостью в кратчайшие сроки.

10 июля отряд, сосредоточив главные силы на реке Янтре, взял направление на Рущук, но уже 12 июля неудача основных русских сил под Плевной заставила Александра приостановить наступление. «Начало войны было столь блестяще, а теперь от одного несчастного дела под Плевной все так изменилось и положительно ничего мы не можем сделать. Но я твердо уверен, что Господь поможет нам и не допустит неправде и лжи восторжествовать над правым и честным делом, за которое взялся государь, и с ним вся Россия. Это был бы слишком тяжелый удар по православному христианству и на долгое время, если не насовсем уничтожил бы весь славянский мир», – написал он жене. И следом отцу: «Грустно, страшно и тяжело, но не следует падать духом и Бог нам поможет, я уверен, выйти из этого положения… Что еще более грустно, это та страшная потеря в войсках, и сколько несчастных наших раненых в руках этих извергов».

Как и при всяком отступлении, на долю армии выпало много трудов, бессонных ночей и голодовок. Нередко полки и батальоны становились на отдых глубокой ночью с тем, чтобы едва забрезжит, двигаться дальше. Размытые проливными дождями дороги, непроглядная мгла южных ночей, громадные обозы, толпы болгарских беженцев, шайки мародеров, следовавших за войсками, замедляли движение, раздражая и без того утомленных людей.

Следующий штурм Плевны главнокомандующий Николай Николаевич-старший назначил на 30 августа, уверенный в победе, желая тем самым сделать подарок императору в день его тезоименитства. Стремление отличиться перед государем ценой солдатской крови дорого обошлось армии. После двух дней наступательных боев, потери русских составили: 2 генерала, 297 офицеров и 12 470 нижних чинов; союзная румынская армия потеряла около трех тысяч человек.

Цесаревич, беспокоившийся о каждом своем солдате, возмущенно писал жене: «Непростительны и преступны со стороны главнокомандующего подобные необдуманные действия, и нет сомнения, что он должен будет отвечать перед всей Россией и отдать отчет Господу Богу за эту непростительную драму! Это несчастье и большое несчастье, что папа сам был под Плевной, потому что он, не видевши никогда в жизни ни одного сраженья, попал прямо на эту ужасную бойню, и это произвело на него такое страшное впечатление, что он только об этом и рассказывает и плачет, как ребенок. Невыносимо грустно и тяжело то, что мы опять потеряли такую массу людей, дорогой русской крови пролилось снова на этой ужасной турецкой земле! До сих пор брали все прямо на штурм, от этого и была у нас страшная потеря, дошедшая за последнее время до ужасной цифры…»

Жуткие разрывы земли, вопли раненых, обезображенные трупы людей и животных, ночные шакалы в человеческом облике, гной и кровь в лазаретах, гангренозные конечности… – всего Александр успел навидаться, и этого было достаточно, чтобы возненавидеть любую войну. Отношения дяди Низи, как звали в семье великого князя Николая Николаевича-старшего, и племянника-цесаревича стали крайне натянутыми: Александр видел в нем и его окружении главных виновников неудач на фронте. Красноречива его реплика: «Если бы я не знал, что он такой дурак, то я бы назвал его подлецом!»

Со своей стороны, Николай Николаевич-старший относился с иронией к цесаревичу и его брату Владимиру – командиру 12-го армейского корпуса Рущукского отряда, считая их неотесанными, малообразованными, ничего не смыслящими в военном искусстве. Не однажды Александр намеревался просить отца об отставке со своего поста. С Владимиром он был откровенен: «Да уж, угостили нас с тобой в эту кампанию, положительно выезжали на нашей шее, а теперь того и смотри, что закидают грязью. Подчас руки опускаются, хочется проситься вон, и если бы не присутствие отца при армии, я бы давно это сделал. Не думаю, что мне грешно думать о своей репутации, она мне, может быть, более чем кому-либо нужна, и потерять ее из-за бездарности и глупости главнокомандующего мне бы не хотелось».

Написал отчаянное письмо отцу, предлагая ему взять на себя верховное командование: «Что ни говори, в полевом штабе царствует полный хаос… Прости мне, милый па, но теперь – твой долг перед войсками и Россией».

Однако император смог критически отнестись к своему полководческому дару. Сам же цесаревич твердо и добросовестно командовал Рущукским отрядом, прикрывая левое крыло русской армии от Мегмета-Али.

XXVII

Энтузиазм, с которым добровольцы отправлялись на помощь братьям-славянам, улетучивался. Вместе с лишениями, кровью и страданиями пришло понимание, что воевать приходится с умным, хорошо вооруженным противником. Да и настроение местного населения не всегда оправдывало изначальный оптимизм русских спасителей. «Не знаю, что будет дальше, но до сих пор болгары не вызывают моей симпатии, – признавался лейб-медик Сергей Петрович Боткин. – Нужно сказать, что большой радости и гостеприимства русским они не показывают». Зато плененные враги вызывали его симпатию: «Турки – народ крепкий и много у них красивых; без всякого сомнения, они смотрятся гораздо интеллигентнее и даже добродушнее наших братушек».

Профессор Боткин был не одинок в своей оценке болгар и турок, в письме другого участника боевых действий говорилось: «От солдата до генерала вы только и слышите, что не стоят бра-тушки понесенных трудов и пролитой крови наших воинов… Изобилие замечается у болгар во всей жизненной обстановке, а спроси чего-нибудь у них – один неизменный ответ: “Нету, братушка!. ”»

Александр высказался еще категоричней: «Все Балканы не стоят жизни одного русского солдата!»

XXVIII

Перевал Шипка шел по узкому отрогу главного Балканского хребта, постепенно повышаясь до горы святого Николая, откуда дорога круто спускался в долину. Растянувшись по перевалу на несколько верст, русское воинство подвергалось перекрестному огню с соседних высот, и все-таки было необходимо удерживать этот проход, чтобы группировки Сулеймана-паши и Мехмета-паши не могли соединиться. Был убит близкий родственник Долгорукой, она написала царю, чтобы он вызвал резервы, но Александр II ей ответил: «Резервы истощены…»

Турки несколько раз безрезультатно шли в наступление на Шипку, и когда стало ясно: осада затянется, Мехмет-Али начал наступление на Рущукский отряд. 9 августа главнокомандующий русской армией телеграфировал цесаревичу: «Будь готов встретить неприятеля».

Рущукский отряд к тому времени увеличился до 76 тысяч человек, и позиции растянулись от Дуная до Балкан. 20 августа разведчики донесли Александру: Мехмет-Али с главными силами движется на разгром 13-го корпуса, прежде чем к нему подоспеет 12-й корпус великого князя Владимира.

Отдав приказ по войскам, Александр перенес свой штаб в Копровицу, где должен был сосредоточиться 13-й корпус под командованием генерала Дризена. Но Дризен застрял в тесном ущелье, забитом повозками с ранеными, и на пути стотысячной турецкой армии оказался лишь штаб цесаревича с небольшим казачьим конвоем! Офицеры суетливо обговаривали варианты безопасности Александра, но он оборвал:

– Вы словно забыли об оставленной армии!

Отправил по всем направлениям казачьи разъезды, чтобы проверили сведения, и оказалось, что панику посеяла банда черкесов. Вскоре в Копровицу подошли войска Дризена. «Только благодаря спокойной распорядительности командующего великого князя Александра Александровича, войска Рущукского отряда смогли сохранить полный порядок и осуществить сложный фланговый маневр практически незаметно для противника. Недаром знаменитый фельдмаршал Мольтке считал маневр Рущукского отряда одной из лучших тактических операций ХIХ века» (С. Назаревский).

Сосредоточив оба корпуса на небольшом участке фронта, Александр ожидал наступления турок. 9 сентября разгорелся бой под местечком Чаиркой, где войска цесаревича одержали серьезную победу, имевшую несколько важных последствий. Во-первых, на следующий день после поражения началось отступление турецкой армии, стоящей против Рущукского отряда, и таким образом в один день противник потерял всё, чего с большими жертвами смог добиться за август месяц. Во-вторых, генерал Мехмет-Али, обвиненный в поражении, был смещен, а его место занял Сулейман-паша, значительно уступавший предшественнику в тактическом искусстве. Сократилась и общая численность неприятельской армии, из которой были выведены египетские войска, не проявившие стойкости и склонные к паническому бегству.

За руководство войсками в этом сражении цесаревич был награжден орденом св. Владимира 1-й степени. Писал Победоносцеву: «Благодарю Вас, добрейший Константин Петрович, за Ваши длинные и интересные письма, которые меня очень интересуют, так как, кроме газет, мы ничего не получаем из России, а в частных письмах не все решаются писать правду. Но Вас, конечно, более интересует знать, что делается у нас. Как Вы знаете, одновременно с большими успехами на Кавказе (усмирил Абхазию и Дагестан наместник Михаил Николаевич, – Н. Б.) были, хотя и не столь блестящие, маленькие успехи и под Плевной, где заняты были новые, весьма важные для нас позиции. Теперь, кажется, можно надеяться на полный успех под Плевной, но когда она сдастся – это решительно невозможно сказать и зависит от количества продовольствия, которое турки имеют в городе. Прорваться они не могут, и если даже удалось бы им это сделать, то с громадной потерей и не много бы их ушло оттуда.

Теперь главный вопрос, что успеем мы сделать в нынешнем году и до чего довести в этом году кампанию. Что всего более нас беспокоит – это продовольствие армии, которое до сих пор еще шло кое-как, но теперь с каждым днем становится все более и более затруднительным, а фуража для кавалерии уже нет в Болгарии, и приходится закупать всё в Румынии, откуда доставка весьма затруднительна. Вам, конечно, известно существование жидовского товарищества для продовольствия армии; это безобразное товарищество почти ничего не доставляло войскам, а теперь почти уже не существует, но имеет сильную поддержку в полевом штабе.

Что касается моего отряда, то ничего нового, к сожалению, не могу Вам сообщить: стоим мы на месте и ничего не можем предпринять до окончания дела под Плевной, и все наши резервы пошли в дело под Плевну, где теперь сосредоточена армия до 130 тысяч, вместе с румынами. Хотя мы живем в Болгарии и принадлежим к действующей армии, а почти ничего не знаем, что делается в Главной квартире, а если что узнаём, то совершенно случайно от приезжающих оттуда, и то очень мало. Кажется, тот же сумбур и отсутствие всяких распоряжений продолжается, как и вначале, да и не может быть иначе при тех же условиях и с теми же личностями.

Да, невесело будет здесь оставаться в случае отъезда государя в Россию. Теперь все еще держалось только благодаря присутствию государя при армии, а не то бы наш главнокомандующий так бы напутал со своим милым штабом, что пришлось бы еще хуже нам. Мы все с ужасом смотрим на отъезд государя из армии при таких условиях, и что с нами будет, одному Богу известно. Грешно оставлять нашу чудную, дивную, дорогую армию в таких руках, тем более что Николай Николаевич положительно потерял популярность в армии и всякое доверие к нему. Пора бы, и очень пора, переменить главнокомандующего, а не то опять попадем впросак. Надежды мало, но, Бог даст, и будет перемена в военачальнике».

Не менее чем некомпетентность главнокомандующего и бессовестность его штаба, цесаревича возмущали порядки в тылу: «Интендантская часть отвратительная, и ничего не делается, чтобы поправить ее. Воровство и мошенничество страшное, и казну обкрадывают в огромных размерах».

Царь тоже был в бешенстве от воровства. В письме к Долгорукой прямо назвал главных виновников: графа Шувалова и любовницу главнокомандующего балерину Числову. «Наша армия благодаря им почти без провианта. Пользуясь этим, турки наседают. В столь же отчаянном положении и наша санитарная часть. Я посетил госпиталь, рассчитанный на 600 раненых, а застал в нем 2 300 человек!»

Главным подрядчиком по интендантству была компания, состоявшая из Грегера, Горвица, Когена и Варшавского. Громадный подряд ей выклянчил Грегер, знакомый с начальником Главного штаба и Числовой. После войны компания еще требовала «недополученную» сумму в несколько миллионов рублей, и благодаря ходатайству Долгорукой перед государем, деньги, в которых компании было отказано как правительственной комиссией, так и судом, отдали. Обе любовницы – главнокомандующего и государя были замешаны в этой бесчеловечной афере.

12 октября турецкой пулей сразило двоюродного брата цесаревича, двадцативосьмилетнего Сергея Лейхтербергского. «До того нас всех поразила смерть бедного Сережи, – сообщал Александр жене, – ты можешь себе представить, когда видишь человека веселого, здорового еще за несколько часов и вдруг узнать, что он убит!.»

Наконец 14 ноября у Трестеника и Мечки произошел решительный бой, в котором победа вновь досталась Рущукскому отряду. Дризен полностью приписывал одержанную победу стойкости и храбрости офицеров и солдат, которые дрались против четырежды сильнейшего врага. За бой под Трестеником 150 солдат получили георгиевские кресты. Этим сражением окончилась активная боевая деятельность Рущукского отряда. Сулейман-паша, видя невозможность прорыва линии Трестеник – Мечки, больше не пытался штурмовать русские позиции.

В каждом письме Александр успокаивал Минни: «…не грусти и не печалься, и не забывай, что я не один в таком положении, а десятки тысяч нас, русских, покинувших свои семейства за честное, прямое и святое дело. А ты молись за меня, и Господь, верно, не оставит нас. Иногда становится тяжело и грустно здесь одному, и думаю о своих, и как бы хорошо быть всем вместе, но это, конечно, когда стоишь так долго на месте и ждешь, всё ждешь, когда-то будет дело. Иногда у меня положительно бывает тоска по родине, но я стараюсь прогнать от себя подобные чувства, и не следует давать им волю, тем более что сколько десятков тысяч людей в таком же положении, как и я, а служат и идут, куда прикажут».

Александр был заботливым командиром: «…Переходя за сим к состоянию войск вверенного мне отряда, имею честь уведомить ваше высочество, что в санитарном отношении оно удовлетворительное, причем люди имеют вид бодрый и здоровый. Дух войск хорош», – докладывал главнокомандующему. А в письмах к Победоносцеву рассказывал: «Большею частью мой отряд выстроил себе землянки, в которых и тепло и сухо, и устроены печки, так как разместить по деревням нет никакой возможности: так мало помещений в здешних селах, и дома очень малы. Больных, слава Богу, значительно уменьшилось, и вообще санитарное состояние армии еще относительно в очень хорошем виде и жаловаться нельзя».

Написал жене: «…вчера в 11 часов утра получил присланные тобой вещи для офицеров и солдат. Первый транспорт уже роздан во все части, где в каждом полку устроена была лотерея и доставила большое удовольствие людям, и этим путем никто не был обижен, а иначе не знаешь, как раздавать вещи. Тюк с двадцатью пудами табаку, который по ошибке остался в Систове, я на днях получил и послал в части. Если будешь еще присылать, то, пожалуйста, побольше табаку и именно махорки; это главное удовольствие бедных солдат, и даже более удовольствие делает им махорка, чем чай, который они получают иногда от казны, а табак никогда. Одеяла, чулки, колпаки и проч. – все это хорошие вещи и нужны. Папиросы для офицеров тоже нужны, здесь трудно достать, да и дороги. Датские фуфайки – чудные и теплые, и будет весьма приятно и полезно, если ты выпишешь еще подобные для офицеров и солдат».

«Как скучно без тебя. Ты этого и представить не можешь, потому что я тебя гораздо больше люблю, чем ты меня, – отвечала Минни. – Все более и более непереносимым становится для меня жить вдали от тебя, в разлуке… Я только что пришла из церкви, где горячо молилась Господу Богу за твое спасение, мой ангел, и за всю нашу дорогую доблестную армию».

Она активно занималась в Красном Кресте, принимая сестер милосердия, обученных на медицинских курсах, отправляя их с санитарными поездами на фронт. Проверяла склады, куда жители города приносили дары для армии, и отправляла в воинские части. Организовала в Аничковом дворце мастерские, где на «Зингерах» шили белье для раненых. Это была уже не прежняя Русалочка, это была сильная, волевая женщина, требующая неукоснительного исполнения того, что касалось армии. (24 апреля 1878 года указом Александра II Мария Федоровна будет награждена знаком отличия Красного Креста первой степени за попечительство о раненых и больных воинах).

Александр попросил ее, зная, что выполнит: «Закажи на мои личные деньги шесть колоколов для здешних церквей, потому что у них совсем нет, и они колотят в доски вместо колоколов. Колокола должны быть все шесть одинаковой величины, не очень большие, немного более колоколов, которые обыкновенно висят на гауптвахтах, но с хорошим звоном. Если возможно купить готовые, было бы лучше и скорее прислать их ко мне».

Он с уважением относился к любой религии, с неприязнью смотрел, как болгары занимают мечети под пороховые склады, рвут священные мусульманские книги, разбрасывая их по улицам. Подобрал лист какого-то писания, отослал Минни. И с ненавистью смотрел на зверства мусульман – отрубленные головы болгар, накиданные кучами. Ничего нельзя было объяснить потерявшим человеческие чувства противникам! «Я видел все ужасы, связанные с войной, и после этого я думаю, что всякий человек с сердцем не может желать войны, а всякий правитель, которому Богом вверен народ, должен принимать все меры для того, чтобы избежать войн», – делился он с Минни.

28 ноября пришло наконец долгожданное известие о взятии Плевны. Император телеграфировал Александру: «Ура! Победа полная. Осман-паша пытался сегодня утром прорваться через наши линии, но был отброшен нашими гренадерами обратно к Плевне, уже занятой нами, и принужден сдаться со всей своей армией. Ты поймешь и разделишь мою радость и благодарность Богу. Сообщи Владимиру и Алексею».

Александр не только сообщил братьям радостную весть, но и, отслужив благодарственный молебен со всем отрядом, выслал парламентеров к турецкому командованию, предложив, учитывая сложившиеся обстоятельства, капитулировать. Турки отказались, но были деморализованы и уже не пытались активизироваться. Рущукский отряд с честью выполнил поставленную задачу, не дав противнику за всю кампанию нанести фланговый удар по основным русским силам.

«Милый Саша! Нет у меня достаточно слов, чтобы тебе выразить всю мою глубокую и душевную благодарность за всё время кампании, в которую тебе выпало на долю столь трудное дело сохранения моего левого фланга. Ты поистине выполнил эту нелегкую задачу вполне молодецки», – вынужден был признать «любимый» дядя Низи.

Александр был награжден орденом святого Георгия 2-й степени и золотой саблей с бриллиантами. В манифесте Александра II говорилось: «Рядом доблестных подвигов, совершенных храбрыми войсками вверенного Вам отряда, блистательно выполнена трудная задача, возложенная на Вас в общем плане военных действий. Все усилия, значительно превосходящего численностью неприятеля прорвать избранную Вами позицию, в течение пяти месяцев оставались безуспешными».

Генерал Николай Алексеевич Епанчин, состоявший на службе трех императоров и не понаслышке знавший нелегкую боевую жизнь, писал, что цесаревич «был вне упреков и добросовестно исполнял свои нелегкие обязанности; в этот период проявились особенные черты его характера – спокойствие, медлительная вдумчивость, твердость воли и отсутствие интриг».

Наконец наступил момент, когда великие князья Александр и Владимир смогли на несколько дней выехать в Динабург, где их ждали жены и младшие братья – двадцатилетний Сергей, состоявший при свите императора, и двадцативосьмилетний Алексей – начальник морских команд на Дунае, заслуживший Георгиевский крест и золотую саблю за провод понтонов из Никополя в Систово мимо неприятельских позиций. Поезд пришел поздно вечером. «Тотчас сели за стол, и ужин самый радостный, самый оживленный продолжался до глубокой ночи, – вспоминал граф С. Д. Шереметев. – Особенно памятен мне великий князь Алексей, придававший особое оживление своими шутками и истинным весельем, песнями, сопровождаемыми остроумным разговором и громким смехом Владимира. И долго раздавалась беззаботная песня, повторяя свои настойчивые припевы».

XXIX

Конец 1877 года ознаменовался атакой русскими войсками турецких позиций от горы святого Николая к деревне Шипке. В ноябре-декабре на Шипкинском перевале только от холода умирало до ста человек в сутки, но Шипка не сдалась. Все это время генерал Ф. Ф. Радецкий свой ежедневный рапорт о положении на перевале заканчивал фразой: «На Шипке все спокойно», скрывая, что обморожено свыше двух третей личного состава. Не было теплой одежды, теплой обуви, портянок. Лишь страшными усилиями русских турки не смогли соединить две свои крупные группировки.

Александр не раз предлагал главнокомандующему придать действиям Рущукского отряда более активный характер, но главнокомандующий молча пренебрегал инициативами племянника. Владимир сочувствовал Александру: «При настоящем бездействии, положение наше здесь совершенно излишне и дальнейшее пребывание наше при армии никому существенной пользы принести не может. Но так как на нас с умыслом не обращают внимания, то не вправе ли мы сами заявить о своем существовании? Силы, тебе подчиненные, немалочисленны».

В это время в Рущукский отряд приехал художник Василий Поленов, и Александр попросил его сделать на память рисунок комнаты, в которой жил. Василий Дмитриевич выполнил заказ. Написал красками комнату, Александра за письменным столом, и даже собаку. «Комнатка так мала, что Поленов должен был рисовать из другой, которая рядом и очень холодная, так что и он и я сидели в теплых пальто, но все-таки мерзли страшно. Кажется, что картинка удалась», – написал Александр жене.

Утром 28-го декабря турки перешли в контрнаступление на шипкинский перевал, но были отброшены; русские войска захватили деревню Шипку и несколько укреплений. Дальнейшая атака была невозможна из-за больших человеческих потерь, к тому же израсходовали большую часть боеприпасов. Радецкий решил оттянуть часть турецких сил на себя. В 12 часов дня 7 батальонов, удерживающих перевал, спустились с горы святого Николая, но дальнейшее продвижение по узкой и обледенелой дороге под сильным вражеским огнем привело к таким высоким потерям, что, дойдя до первой линии турецких окопов, Радецкий отступил. Все-таки эта атака отвлекла значительные силы турецкой артиллерии.

Радецкий не знал, что в 11 часов этого дня Скобелев начал свою атаку, направив главный удар по юго-западной части вражеских позиций, и ворвался в турецкий лагерь. Вессель-паша, убедившись в невозможности дальнейшего сопротивления и отступления, решил капитулировать. Войска, которые удерживали позиции в горах, также получили приказ сдаться. Только часть турецкой конницы смогла скрыться.

В результате сражений за Шипкинский перевал русские войска потеряли около 5,7 тысяч человек. Армия Вессель-паши перестала существовать, пленных турок было 23 тысячи. Победа имела важные последствия – фактически был открыт кратчайший путь на Константинополь, но каких жертв это стоила можно увидеть в картине Василия Верещагина «Апофеоз войны».

Поздравляя семью с наступающим Новым годом, Александр написал Минни: «Моя милая, в первый раз, что приходится писать тебе в самый Новый год, я хочу обнять тебя мысленно и пожелать от всей души нам обоим наше старое, милое, дорогое счастье, нового не нужно, потому что большего счастья нет».

XXX

События на главном театре военных действий позволили Рущукскому отряду покинуть опостылевшую оборонительную линию, и первого января 1878 года последовал приказ перейти в наступление по направлению Разград – Рущук – Осман-Базар. Второго января султан Абдул-Хамид II обратился к русскому императору с просьбой остановить наступление войск. Война была закончена. Передовые отряды не дошли до Константинополя всего 12 километров.

Александр II от души желал осуществить заветную мечту поколений русских монархов – занять Константинополь, но Горчаков остановил его – такой шаг приведет к войне с Англией. Согласившись с доводами канцлера, император приказал оккупировать турецкую столицу лишь в том случае, если высадится британский десант (три английских броненосца уже наготове стояли в Мраморном море).

В доме, где жил цесаревич, было трудно укрыться от холода. Пожаловался жене: «Сегодня опять сильный мороз, и в комнате моей было всего 1 градус тепла; печка топится трудно, потому что дрова сырые и нескоро нагреваются, но зато потом тепло и хорошо, но дует от пола и стен страшно. Приходится постоянно сидеть в теплых сапогах, а когда и это не помогает, то я влезаю ногами в меховой мешок, купленный в Бухаресте, но такой маленький, что обе ноги за раз не влезают, и приходится согревать сначала одну ногу, а потом другую».

Зима была лютая – минус пятнадцать, что для балканских народов стало погибелью: от переохлаждения умирали не только солдаты, одетые плохо, но и простые жители, в большинстве – дети. По всем дорогам лежали окоченелые трупы. Русской армии разрешили не бриться, и Александр с тех пор стал носить бороду. Кроме того, застудил почки, простуда перешла в хронический нефрит, который и свел его в могилу в 49 лет.

19 января Россия и Турция подписали в Адрианополе предварительные условия мира. Основные его положения показались обидными румынам и сербам, а главное, сильно задели Англию и Австрию. Британское правительство потребовало у парламента кредитов для мобилизации армии, и 1 февраля в Дарданеллы вошла английская эскадра. Русский главнокомандующий на следующий же день двинул войска к разграничительной линии. Заявление русского правительства о том, что ввиду действий Англии предполагается занять Константинополь, побудило англичан к сговорчивости, и 4 февраля английская эскадра отошла на 100 миль.

1 февраля Александр покинул армию. Сдавая командование Рущукским отрядом, нашел для людей самые теплые слова:

– Расставаясь с войсками, выражаю сердечную благодарность всем, свято и честно исполнившим свой долг в самое тяжкое время боевой службы. На огромном пространстве вы сдерживали значительно превосходящую числом и благоустройством неприятельскую армию, опирающуюся на грозные крепости. Вы были вынуждены неустанно бороться со зноем, холодом, ненастьем, бездорожьем, – борьба, не имеющая блеска боевых подвигов, но выйти из нее с честью могут только войска сильные духом; и вы сильны, вы это доказали. Никогда не забуду, что высокочтимой воинской наградой я обязан славной боевой службе войск Рущукского отряда, с которыми я делил труды и успехи и о которых на всю жизнь сохраню самое отрадное воспоминание.

Его провожали с любовью. «Редкий начальник пользовался таким авторитетом, как цесаревич в своем отряде, и редкому начальнику верили так слепо его войска, как наследнику. Всегда спокойный, уравновешенный, упорный, он эти качества передал и своим подчиненным, и тяжелая работа делалась в Рущукском отряде без горячки, уверенно» (Генерал-майор В. П. Никольский). «О государе наследнике говорят здесь с восторгом: его обожают от солдата до генерала» (Художник Василий Верещагин). Сам Верещагин во время войны едва не потерял ногу, участвуя в атаке на турецкий фрегат.

Через пять дней петербуржцы с триумфом встречали Владимира и Александра. А вскоре в брюссельском журнале «Nouvelle Revue» появились статьи, исходившие от главнокомандующего Николая Николаевича-старшего и серьезно обидевшие Александра. В письме к Лорис-Меликову цесаревич признался: «Мне государь писал, что по поводу статей в «Nouvelle Revue» он имел весьма неприятное и тяжелое объяснение с Николаем Николаевичем и что при этом он ему сказал всю правду, так что государь прибавляет в письме: “Не знаю, что он сделает теперь, но если будет проситься уйти, я его не удержу”. Значит, государь очень недоволен поведением своего брата, и я могу откровенно Вам признаться, что я очень рад, что наконец государь энергично начал действовать с семейством, а то они позволяют себе всё и безнаказанно. Теперь бы и старшему брату государя, великому князю Константину Николаевичу, при удобном случае тоже дать хорошего нагоняя».

19 февраля в Сан-Стефано, на берегу Мраморного моря, был подписан мирный договор России с Турцией, согласно которому предусматривалась полная независимость Сербии, Черногории и Румынии. Болгария становилась российской автономией, но со своим правительством и армией, а Турция обязалась уничтожить на болгарской территории все свои крепости. Кроме того, Россия получала от Порты денежную контрибуцию и ряд территорий: Ардаган, Карс, Баязет, Батум и три южных уезда Бессарабии.

Договор объективно отвечал военно-политическим реалиям, сложившимся после войны, однако сразу возникли проблемы с румынами, которым показалось мало полученной части османской империи с выходом в Черное море (прежде они его не имели.)

Румыны сочли себя обделенными, началась антирусская истерия и очень скоро Румыния стала союзницей Австро-Венгрии и Германии.

Черногорцы и сербы тоже были недовольны полученными территориями, так как это «не соответствовало их вкладу в победу над Турцией», хотя по балканским меркам Сербия стала огромной и с выходом к Черному и Эгейскому морям. Болгары же были недовольны тем, что территории, отошедшие сербам, не отданы Болгарии.

Западные страны единодушно были против реализации договора в Сан-Стефано. Австрия и Англия заняли открыто враждебную позицию. Обескровленная войной, Россия не имела возможности вступить в новую войну, и была вынуждена пойти на уступки. 1 июня в Берлине состоялся международный дипломатический конгресс под председательством Бисмарка. Напряженные споры, продолжавшиеся целый месяц, привели к подписанию Россией Берлинского трактата, в значительной мере лишавшего ее плодов военной победы. «Берлинский трактат, – писал Горчаков императору, – самая черная страница в моей служебной карьере». Александр II приписал возле этих строк: «И в моей тоже…» И внес в свой дневник: «Если бы я имел для советов русского Бисмарка, а не Горчакова, я бы приказал Николаю: войдем в Константинополь, а там разберемся».

Трактат свел на нет Сан-Стефанский договор. Приобретения России сводились к Карсу, Ардагану и Батуму. Баязетский округ и часть Армении возвращались туркам. Территория Болгарского княжества урезывалась вдвое. Сербия, получившая незначительное приращение, разочаровалась в России и вошла в орбиту австрийской политики. Зато Австро-Венгрия получила в управление Боснию и Герцеговину, и почва для ее союза с Германией против России была подготовлена. Великобритания за демонстрацию трех своих броненосцев в Мраморном море стала иметь остров Кипр – ценный опорный пункт.

По Берлинскому трактату Россия вернула себе часть Бессарабии, потерянную после Крымской войны, заняла стратегически важную Батумскую область, Турция обязалась выплатить России контрибуцию в 800 млн франков и компенсацию российским подданным и учреждениям, которые находились в Османской империи и понесли убытки в связи с войной.

Иван Сергеевич Аксаков, вложивший столько энергии и здоровья для победы славян, не понимал, как победители стали побежденными, как можно было отдать плоды победы? Он обращался к царю, просил не подписывать Берлинский трактат, но… был обвинен в националистической идеологии, и на два года получил запрет жить в столице. Враждебная позиция сербов – славянских братушек, для которых Аксаков так много старался, довела его до сердечного изнеможения, Иван Сергеевич умер. Похоронен был в Троице-Сергиевской лавре при огромном стечении народа.

Грязная дипломатическая кухня Берлинского конгресса вызывала в Александре глубокое отвращение. Перед глазами были картины страданий, смертей, – а без малейших усилий и жертв Англия и Австрия получили Кипр и Боснию с Герцеговиной. Понял, что политики без силы не бывает. Слабая Россия – легкая добыча.

Русская гвардия, гренадеры, несколько пехотных дивизий и Восьмой корпус перевозились в Россию морем. Девятый корпус – по железной дороге. Прочие войска остались на Балканах в распоряжении императорского комиссара, проведя лето в борьбе с бандитскими шайками, в организации болгарской армии, получившей русских инструкторов и командиров, русское оружие и русское обмундирование. Военным губернатором болгарской столицы стал Александр Арнольди, близкий друг Михаила Лермонтова, убитого в 1841 году на дуэли.

Следующим летом все русские войска возвратились домой.

XXXI

Александра попросили встать во главе комитета по формированию Добровольческого флота. На частные средства комитет уже закупил в Германии три быстроходных парохода: «Россия», «Москва», Петербург», оснастил артиллерией и укомплектованной командой на случай войны с Англией, но поскольку войны не случилось, пароходы начали возить грузы на Дальний Восток и Сахалин, возвращаясь с товарами из Китая и Японии. Это было выгодно, так как прежде всё делали иностранные фирмы.

Александр приобретал политический вес. Противостояние Зимнего и Аничкова дворцов становилось очевидным, вокруг цесаревича собирались единомышленники. «Аничков дворец стал их генеральным штабом», – писал французский дипломат Морис Палеолог.

Император был уже не тем, кем являлся в начале своего царствования, он ослабел, сказывались возраст, астма, нервные перегрузки во время войны, неприязнь сыновей к Долгорукой, которая родила государю уже четвертого ребенка. Третьего рожала в экстренных условиях, император сам принимал роды, но мальчик прожил недолго.

Государственными проблемами занимались теперь всё больше министры и братья царя – Николай Николаевич и Константин Николаевич. Воспряли революционеры, объявив террор самой справедливой формой революции и лучшим агитационным приемом. В 1878 году были убиты: в Киеве жандармский штабс-капитан, в Петербурге шеф жандармов, в Харькове генерал-губернатор. Но только малая часть населения была рада, – людям хотелось порядка, покоя, да чтобы бедность уменьшилась хоть ненамного. На императорский дом тратились огромные суммы: каждому великому князю полагалась ежегодная рента в 200 000 золотых рублей. Каждая из великих княжон, выходя замуж, получала миллион золотом, каждый из князей или княжон императорской крови получал при рождении золотой миллион. «Эти значительные суммы, как пишет в своей «Книге воспоминаний» Александр Михайлович Романов, часто расстраивали все сметные предположения».

Количество прислуги императорских резиденций, разбросанных по всей России, доходило до 10 000. Один только Зимний дворец обслуживали 1200 человек. «Всем нужно было платить ежемесячное жалованье, давать стол, обмундирование, а вышедшим в отставку – пенсии. Гофмаршалы, церемониймейстеры, егеря, скороходы, камер-фурьеры, кучера, конюхи, метрдотели, повара, камер-лакеи, камеристки и прочие, – все они ожидали два раза в год подарков от царской семьи: на Рождество и в день тезоименитства государя. Таким образом ежегодно тратилось целое состояние на золотые часы с императорским вензелем из бриллиантов, золотые портсигары, брошки, кольца и другие драгоценные подарки» (Великий князь А. М. Романов).

И в то же время 40 000 здоровых мужчин полегло на русско-турецкой войне, оставив сиротами втрое, вчетверо больше. Много солдат вернулось калеками. Вся эта рать бралась за любую работу, чтобы хоть как-то прожить. Из деревень шли в города, где и своих хватало. Ютились в сараях, в сенях. За миску похлебки дети таскали воду, бегали в лавки, кололи дрова, топили печи… Кто читал рассказ Чехова «Спать хочется», помнит, как малолетняя нянька, измотанная за день, задушила хозяйского младенца, который всю ночь пищал, а хозяйка с постели кричала, чтобы она его убаюкивала.

2 апреля 1879 года едва не погиб Александр II. В девять утра возвращался с прогулки, и Александр Соловьев сделал пять выстрелов. Покушение не удалось, император остался жив.

Сын коллежского регистратора из города Луги, Соловьев учился в Петербургской мужской гимназии на средства ее попечительницы великой княгини Елены Павловны. Окончив, поступил на юридический факультет университета, но со второго курса, в связи с повышением платы за обучение, вынужден был оставить учебу. Выдержал экзамен на учителя, и в Торопецком уездном училище преподавал историю и географию. Был на хорошем счету, имел много частных уроков. В 1875 году решил поменять специальность, стал изучать кузнечное мастерство, уехал в деревню, и там сошелся с Юрием Богдановичем, членом «Народной воли».

На следствии Соловьев сразу признался в своей виновности, сказал, что действовал самостоятельно, но согласно программе «Народной воли». Отвечая на первый вопрос о себе, сообщил: «Александр Константинов Соловьев, дворянин, отставной коллежский секретарь, 33-х лет, крещен в православной вере, но религии не признаю». Сказал, что ночь со Страстной пятницы на субботу провел у проститутки. День Пасхи – тоже у нее, и ушёл 2-го апреля в 8 утра.

8 июня Соловьев был повешен на Смоленском поле при громадном стечении народа. Перед повешением крест целовать отказался, но вежливо поклонился священнику.

С тех пор император ходил с охраной и был на грани нервного истощения, так что председатель Комитета министров называл его коронованной полуразвалиной.

В июне семья Александра жила в Царском селе. Занятый множеством дел, Александр приезжал туда только на несколько дней, – это и были дни его отдыха. Рано вставал, шел в лес подышать тишиной, днем занимался с детьми. Их было четверо – младшенький, Миша, родился в минувшем году. Как часто во время войны, он думал о детях, как рад бывал письмам Ники и Жоржи! Дети отца не боялись, но слушались. Мальчики удили рыбу, пекли на костре картошку, катались на лодках и лошадях, играли с собаками. Ни о каких парниковых условиях не было речи. «Подерутся, – говорил Александр, – и пускай, доносчику первый кнут». Изредка вместе ходили в лес.

В июле съездили в Данию. Сначала уехала Мини с детьми. Александр прибыл туда через месяц, предварительно предупредив ее, чтобы не было никаких парадных встреч: «Скажи папа́ Кристиану, что когда я приезжаю к нему, я считаю себя у него, как дома».

В датских архивах сохранились стихи поэтов, посвященные Александру и Минни, юмористические журналы, из которых можно узнать, с какой теплотой относились к супругам датчане. Одна из картинок представляла собой магазин, входит в него Александр, на улице, перед витриной, толпа – зеваки пытаются выяснить, что Александр покупает.

Император и Долгорукая тоже уехали – не за границу, где чаще всего проводили свой отдых, а в Крым. Единственный путь к Черному морю шел от Москвы на Киев, Одессу и Севастополь. На всем протяжении от Петербурга до Москвы, к изумлению и волнению пассажиров поездов, стояли войска, а по ночам железную дорогу освещали костры. Террористы сюда не сумели проникнуть. Однако, узнав день и час, когда император поедет обратно, Софья Перовская – дочь губернатора Санкт-Петербурга, член Распорядительной комиссии «Народной воли», вместе с путевым обходчиком, тоже членом «Народной воли», сделали длинный подкоп из будки обходчика к железнодорожному полотну и заложили мину. Спасло императора то, что в Харькове сломался паровоз грузового поезда, и царский поезд выехал вместо него. Не зная об этом, террористы пропустили первый состав, взорвав мину под четвертым вагоном второго. Обошлось без человеческих жертв.

«Год подходит к концу, страшный год, который неизгладимыми чертами врезался в сердце каждого русского», – отметил в 12-м номере «Отечественных записок» М. Е. Салтыков-Щедрин.

«Да благословит Господь наступивший год, и да утешит Он нас счастьем и спокойствием нашей дорогой родины!» – уповал Александр 1 января 1880 года.

XXXII

Новый год действительно начался хорошо. 23 января, в замечательно теплый день Александр в сопровождении К. П. Победоносцева, градоначальника Петербурга Н. М. Баранова, Минни и брата Алексея прибыл на гатчинское озеро ознакомиться с новой подводной лодкой инженера Джевецкого.

Стефан Казимирович Джевецкий получил образование в Парижском Центральном Инженерном училище. Во время Балканской войны плавал добровольцем-рядовым на вооруженном пароходе «Веста», отличился в бою с турецким броненосцем, был награжден Георгиевским крестом. В ту пору и сделал вывод, что самым эффективным средством против боевых надводных кораблей является подлодка.

Накануне прибытия цесаревича, Джевецкий несколько дней бороздил по озеру, изучая царскую пристань и как ловчее приблизиться к ней. Зная, что Александр будет с женой, заказал букет великолепных орхидей.

Наследник с супругой и свитой разместились в просторной шлюпке, вышли на середину озера, и Джевецкий, пользуясь прозрачностью воды, маневрировал вокруг них, иногда проходя под шлюпкой. Отплыв на далекое расстояние, произвел взрыв макета корабля противника. Это была уже вторая подводная лодка изобретателя, построенная на Невском заводе в Петербурге. Вмещала экипаж из четырех человек, имела 2 гребных винта – спереди и сзади; подводники сидели попарно, одни – лицом к носу, другие – лицом к корме, и, нажимая на педали, вращали шестеренчатые передачи, соединенные при помощи привода с универсальным шарниром, передающим вращение на гребной вал.

Александр высоко оценил изобретение Джевецкого: «Эта лодка, я уверен, будет иметь большое значение в будущем, и сделает порядочный переполох в морских сражениях».

Наконец шлюпка подошла к пристани, все вышли, Джевецкий ловко приблизил подводную лодку, открыл горловину и подал цесаревне букет орхидей:

– Это дань Нептуна вашему высочеству.

Минни пришла в восторг, долго и горячо благодарила за удивительный подарок, а цесаревич приказал дежурному генерал-адъютанту доложить об опытах Джевецкого военному министру, чтобы в спешном порядке строилось 50 лодок, с уплатой Джевецкому 100 000 рублей вознаграждения.

Перед запуском в серию, проект был в очередной раз доработан, лодка могла погружаться на глубину 12 метров и находиться под водой до 50 часов. Эта модель стала первым в мире серийным выпуском подводных лодок. Постройку завершили через два года. 34 лодки по железной дороге отправили в Севастополь, где они были включены в систему обороны приморских крепостей, остальные 16 оставили в Кронштадте.

Александр Павлович Горлов, закончив в Америке всё, что касалось винтовок, патронов и револьверов, занимался разведкой, являясь российским послом в Великобритании. Два года тому назад он предупредил Петербург о готовящейся войне с Россией, теперь сообщал, что «в Англии русофобские настроения сошли на нет, осталось только равнодушие; покорение войсками генерала М. Д. Скобелева Туркмении воспринимается британской прессой как нечто неизбежное, но настроение части общества настороженное».

Англичане боялись, что русские войска двинутся дальше, в Афганистан, а оттуда на Индию – богатейшую колонию Англии. На заседании британского парламента Министерству по делам Индии был сделан запрос – движется ли армия Скобелева на Герат? Ответ был таков, что надежных сведений нет, но и движения Скобелева на Герат не наблюдается. Горлов пришел к выводу, что Англия не видит угрозы в этом походе, и это позволяет России достичь поставленных целей в Туркмении.

Благодаря сведениям, полученным от Горлова, в феврале 1881 года туркменская крепость Геок-Тепе была взята русскими, и с набегами туркмен было покончено. Этот поход стал завершающим в многолетней череде походов за присоединение Средней Азии к России.

Казалось, что всё наконец идет хорошо. Императрица чувствовала себя лучше, и по утрам Александр встречал ее рядом с отцом за кофе. Вдруг 5 февраля в Зимнем дворце взорвалась бомба! Народоволец Степан Халтурин устроился во дворец столяром, обещая друзьям зарубить топором императора, однако ему предложили копить динамит, сделать бомбу, чтобы взорвать не только царя, но и членов царской семьи. Комната Халтурина находилась под караульным помещением дворца, а над караулкой располагалась царская столовая. Террорист приносил динамит по частям, и когда накопился полный сундук, устроил в нем капсюль с гремучей смесью, провел запальный шнур и покинул дворец.

Александр записал в этот день в дневнике: «В шесть отправился на Варшавскую дорогу встречать вместе с братьями дядю Александра и Людвига. Со станции все поехали в Зимний к обеду, и только что мы успели дойти до начала большого коридора и вышел папа навстречу, как раздался страшный гул, под ногами все заходило, и в один миг коридор потух. Мы все побежали в желтую столовую, откуда был слышен шум, и нашли все окна пере-лопнувшими, стены дали трещины в нескольких местах, люстры почти все затушены, и все покрыто густым слоем пыли и извести. На большом дворе – совершенная темнота, и оттуда раздавались страшные крики и суматоха.

Немедленно мы с Владимиром побежали на главный караул, что было нелегко, так как все потухало, и везде воздух был так густ, что трудно дышать. Прибежав, мы нашли страшную сцену: вся большая караульная, где помещались люди, была взорвана, и все провалилось более чем на сажень глубины, и в этой груде кирпичей, извести, плит и громадных глыб сводов и стен лежало вповалку более 50 солдат, большей частью израненных, покрытых слоем пыли и кровью. Картина раздирающая, и в жизнь мою не забуду я этого ужаса! Оказалось, 10 человек убитых и 47 раненых… Взрыв был устроен в комнатах под караульной в подвальном этаже, где жили столяры».

«Вид пострадавших представлял жуткую картину. Среди массы обломков валялись окровавленные части тел. Нужны были усилия многих людей, чтобы извлечь несчастных. Глухие стоны изувеченных и крики их о помощи производили раздирающее душу впечатление» (Е. П. Толмачев). Погибшие были героями русско-турецкой войны, направленные на почетную службу в царский дворец. Из сорока семи раненых девять человек скончались в госпитале.

6 февраля в церкви Зимнего дворца отслужили панихиду по невинно убиенным. Царским указом все находившиеся в том карауле солдаты были представлены к наградам и денежным выплатам. Этим же указом Александр II повелел «зачислить на вечный пансион» семьи убитых гвардейцев. 7 февраля, несмотря на сильный мороз и опасность нового покушения, он поехал на Смоленское кладбище. Глядя на выстроенные в ряд 19 гробов, горько произнес: «Кажется, что мы еще на войне, там, в окопах под Плевной…»

Халтурин, сбежав, два года скрывался, затем вместе с народовольцем Желваковым убил прокурора Одессы. Оба были схвачены и повешены в ограде одесской тюрьмы.

Европейские газеты потешались над Александром II: якобы император не расстается с револьвером, и убил офицера стражи барона Романа Рейтерна за то, что войдя в караульное помещение Зимнего дворца, увидел, как Рейтерн спрятал что-то за спину. Через короткое время те же газеты писали, что не император, а цесаревич застрелил Рейтерна, увидев дымок у него за спиной, – это была сигарета. Потом англичане оповестили мир об убийстве цесаревичем полковника Вилльома за то, что войдя в караулку дворца, Александр заметил, как Вилльом кинул что-то под стол, – как оказалось, окурок, курить во дворце запрещалось. «Разумеется, историю замяли, семье пострадавшего выплатили компенсацию», – следовал комментарий.

(В мае 1883 года Валуев отметил участие барона Р. Р. Рейтерна в коронации Александра III. 22 января 1886 года дипломат Владимир Ламсдорф встретил полковника Вильома в Гатчинском театре. Произошло как с жертвами Ивана Грозного: дважды казненный Воротынский составил потом первый в истории устав пограничной службы, а отравленная, удушенная, утопленная Мария Старицкая через год после всех своих казней стала женой датского принца Магнуса.)

«В трудные времена мы живем, – записал современник. – Враждебно смотрит на нас вся Европа; страшный упадок финансов; возбуждение разных вопросов без решений почти во всех общественных и административных сферах; ни одного истинно государственного способного человека, который бы здравым смыслом своим и патриотическим чувством помогал государю».

Неудачи не останавливали народовольцев. Имея шпионскую сеть, они знали практически всё, что происходит в семье Александра II. Следующее покушение на царя готовилось на весну при переезде его с железнодорожного вокзала Одессы в морской порт. Но императора задержала смерть жены.

21 мая, приехав из Царского Села, он был поражен ее изможденным видом. Лейб-медик С. П. Боткин не ручался, что императрица проживет еще сутки. Действительно, ночь на 22 мая стала последней для Марии Александровны, она умерла от чахотки. После смерти в ее бумагах было найдено письмо к мужу, в котором она благодарила супруга за счастливо прожитую рядом с ним жизнь, тем самым на смертном одре прощая его. Также были найдены разрозненные листки, в которых императрица выражала свою последнюю волю: «Я желаю быть похоронена в простом белом платье, прошу не возлагать мне на голову царскую корону. Желаю, если это возможно, не производить вскрытия. Прошу моих милых детей поминать меня сорок дней после смерти и по возможности присутствовать на обедне, молиться за меня, особенно в момент освящения Святых Даров. Это самое большое мое желание».

О том, чтобы муж поминал ее, не попросила.

О смерти матери цесаревич узнал на Елагином острове, где временно командовал войсками гвардии и Петербургского военного округа. Был страшно обижен, что отец не послал адъютанта сказать о плохом состоянии матери, и он не простился с ней. Она вообще ни с кем не простилась.

На другой день государь издал манифест о смерти жены: «…Все принятые, по указаниям опытных врачей к восстановлению Её здоровья меры, всё усердие, нежные попечения, внушенные горячею к Ней любовью и живейшею преданностью, оказались, к глубокой горести Нашей, бессильными против недуга, пресекшего драгоценную жизнь Её».

Обмануть своей «преданностью и нежными попечениями» он мог только тех, кто не знал о княжне Долгорукой и прежних его фаворитках.

На похороны съехались короли, королевы, принцы и принцессы чуть не со всего света. Траурное шествие в Петропавловский собор запрудило улицы. Зловеще кидался в глаза очень высокий мужчина в доспехах средневекового рыцаря: забрало поднято, в руке обнаженный меч.

– Святыня дома рухнула, – тихо сказала наследнику фрейлина Толстая.

Александр так же тихо ответил:

– Если бы зашла речь о канонизации моей матери, я был бы счастлив, потому что знаю, она была святая.

В последнюю минуту прощания с супругой, государь несколько раз приложил к глазам платок.

После похорон цесаревич с семьей отправился в Гапсель – небольшой городок в Эстляндской губернии. Оценивая поведение Долгорукой во время похорон, Владимир написал ему: «Невыносимо при таких событиях быть связанными с подобными личностями, которые своими низкими сторонами унижают само горе и заставляют поневоле осуждать тех, кого хотелось бы только любить и уважать». Имелся в виду отец.

Жена Владимира негодовала в письме к Александру: «Эта женщина, которая уже четырнадцать лет занимает столь завидное положение, была представлена нам как член семьи. Она является на все семейные ужины, официальные или частные, а также присутствует на церковных службах в придворной церкви со всем двором. Мы должны принимать ее, а также делать ей визиты… И так как ее влияние растет с каждым днем, просто невозможно предсказать, куда это все приведет. И так как княгиня весьма невоспитанна, и у нее нет ни такта, ни ума, Вы можете легко себе представить, как всякое наше чувство, всякая священная для нас память просто топчется ногами, не щадится ничего».

Александр тяжело переживал смерть матери: «Боже, до чего все переменилось с потерей дорогого ангельского существа!»

6 июля, едва лишь прошло 40 дней после смерти жены, император женился на Долгорукой. Венчание состоялось в походной церкви Царскосельского дворца. Вечером того же дня он подписал указ: «Вторично вступив в законный брак с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой, Мы приказываем присвоить ей имя княгини Юрьевской с титулом Светлейшей. Мы приказываем присвоить то же имя с тем же титулом Нашим детям: сыну Нашему Георгию, дочерям Ольге и Екатерине, а также тем, которые могут родиться впоследствии. Мы жалуем их всеми правами, принадлежащими законным детям сообразно ст. 14 Основных законов империи и ст. 147 Учреждения императорской фамилии».

В начале августа цесаревич записал: «Обедали мы у папа́ с братьями. После обеда папа́ сказал Минни и мне зайти к нему в его кабинет и тут, когда мы сели, он объявил нам о его свадьбе, и что он не мог дольше откладывать и по его летам и по теперешним грустным обстоятельствам, и поэтому 6 июля женился на княжне Долгорукой. При этом папа́ нам сказал, что он никому об этом не говорил, нам первым объясняет это, так как не желает ничего скрывать от нас, и потом прибавил, что эта свадьба известна одному графу Лорис-Меликову и тем, которые присутствовали на ней.

Папа́ при этом спросил нас, желаем ли мы видеть его жену и чтобы мы сказали откровенно. Тогда папа́ позвал княгиню Долгорукую в кабинет и, представивши ее нам, был так взволнован, что почти говорить не мог. После этого он позвал своих детей: мальчика 8 лет и девочку Ольгу 7 лет и мы с ними поцеловались и познакомились. Мальчик милый и славный и разговорчивый, а девочка очень мила, но гораздо серьезнее брата. Оставшись у папа́ более часа, мы простились и вернулись домой. Только дома немного пришли в себя после всего нами услышанного и виденного, и хотя я был почти уверен, что так и должно было кончиться, но все-таки весть была неожиданная и какая-то странная!.»

Александр не вписал подробностей. Всем своим видом светлейшая княгиня Юрьевская выражала смущение, поцеловала руку цесаревне, и, скромно потупившись, сказала, что счастлива, но что никогда не позволит выйти из своей прежней роли. Не почувствовать ее фальши было нельзя, Александр произнес через силу: «С того момента, папа, как княжна стала Вашей женой, мы знаем, что нам остается делать…» И, наверное, вспомнил Марию Мещерскую.

Через генерал-адъютанта Д. С. Арсентьева император поставил в известность о новой супруге младших своих сыновей. «Для них это был страшный удар; они питали культ к памяти своей матери, так недавно скончавшейся. Сергей Александрович знал о связи отца, но поставил себе задачей помешать тому, чтобы младший брат его, Павел, что-нибудь узнал об этом», – вспоминала фрейлина Тютчева.

Дочь государя, Мария Александровна, будучи замужем за герцогом Эдинбургским, в письмах к отцу осуждала его: «Я молю Бога, чтобы я и мои младшие братья, бывшие ближе всех к мама́, сумели бы однажды простить Вас». Другие члены царской семьи были обескуражены тем, что Александр Николаевич вступил в брак с Долгорукой, не соблюдя годичного траура по первой жене, в то время как по всей России продолжали служить панихиды об упокоении ее души.

На императора снова готовилось покушение: террористы решили взорвать Каменный мост по Гороховой улице в момент проезда по нему царской кареты. Несмотря на то, что приготовление прошло успешно и мина, сделанная из четырех мешков динамита, была заложена под мост, в назначенную дату 17 августа взрыва не случилось. Существуют разные версии: по одной – опоздал один из террористов, по другой – царь проехал раньше планируемого времени.

5 сентября Александр II подписал удостоверение в том, что министр двора граф Адлерберг вложил в государственный банк 3 302 910 золотых рублей на имя княгини Екатерины Михайловны Юрьевской и её детей. Тогда же в Париж был отправлен заказ на изготовление царской мантии для Долгорукой, – государь не желал тянуть с коронацией. Он решил провести эту осень в Ливадии, и цесаревич по просьбе отца вынужден был отдыхать вместе с ним.

Минни предчувствовала, что это добром не кончится, так и случилось. Юрьевская успела забыть свое обещание не выходить из прежней роли. «Она полагала, что обладает неоспоримыми правами на нас. Но она не находила в нас ничего, кроме простого проявления вежливости. Тогда она стала закатывать сцены. Она была так груба, что даже я позволила себе сказать ей несколько нелицеприятных слов, чтобы напомнить, сколько мы перестрадали из-за нее» (Из дневника Минни). «Я плакала непрерывно, даже ночью, – делилась она в письмах к Толстой. – Саша меня бранил, но я не могла ничего с собой поделать… Мне удалось добиться свободы хотя бы по вечерам. Как только заканчивалось вечернее чаепитие, и государь усаживался за игорный столик, я тотчас же уходила к себе, где могла вольно вздохнуть. Так или иначе, я переносила ежедневные унижения, пока они касались лично меня, но как только речь зашла о моих детях, я поняла, что это выше моих сил. У меня их крали, как бы между прочим пытаясь сблизить их с незаконнорожденными отпрысками. И тогда я поднялась, как настоящая львица, защищающая своих детенышей. Между мной и государем разыгрывались тяжелые сцены, вызванные моим отказом отдавать ему детей помимо тех часов, когда они, по обыкновению, приходили к дедушке поздороваться. Однажды в воскресенье перед обедней в присутствии всего общества он жестко упрекнул меня, но все же победа оказалась на моей стороне. Совместные прогулки с новой семьей прекратились, и княгиня крайне раздраженно заметила, что не понимает, почему я отношусь к ее детям как к зачумленным».

«Сколько раз заставал я цесаревну в сильном волнении, с глазами полными слёз… Она не стеснялась в выражении своего негодования и только удивлялась терпению и спокойствию цесаревича. Маковский в то время делал портрет княгини Юрьевской; нужно было ходить им любоваться. Помню, однажды цесаревна вышла из кабинета государя вся в слезах. Я провожал ее до дому. Она не могла скрыть своего волнения и негодования. На столе у нее вижу книгу «Mадам Дюбарри». Я обратил на нее внимание. Она говорит, что читать нечего, и что у нас такая Дюбарри налицо! После одного объяснения государь до того разгневался, что крикнул цесаревне, что если она не хочет его слушать как тестя, тогда он приказывает ей, как государь! Княгиня Юрьевская не переставала натравливать государя. Случайно я наткнулся на ее детей; видел я, как сын ее, Гога, бросился обнимать цесаревича довольно неестественно. Можно сказать, что семейный быт царской семьи представлял собой ад. Цесаревич придумал охоту на Чатырдаге, куда отправился с цесаревной на несколько дней в Космодемьянский монастырь, чтобы быть подальше от Ливадии» (С. Д. Шереметев).

По возвращении в Петербург Александр написал брату Сергею в Италию, где тот отдыхал вместе с Павлом: «Про наше житье в Крыму лучше и не вспоминать, так оно было грустно и тяжело! Столько дорогих незабвенных воспоминаний для нас всех в этой милой и дорогой по воспоминаниям о мама́ Ливадии! Сколько было нового, шокирующего! Слава Богу для вас, что вы не проводите зиму в Петербурге; тяжело было бы вам здесь и нехорошо. Ты можешь себе представить, как мне тяжело все это писать, и больших подробностей решительно не могу дать ранее нашего свидания, а теперь кончаю с этой грустной обстановкой и больше никогда не буду возвращаться в моих письмах к этому предмету. Прибавлю только одно: против свершившегося факта идти нельзя и ничего не поможет. Нам остается одно: покориться и исполнять желания и волю папа́».

Император еще оставался в Крыму, и в ноябре, накануне отъезда, узнал, что у станции Лозовой была обнаружена бомба, готовая взорваться, когда царский поезд проследует по этой линии. Сразу же написал Александру: «В случае моей смерти, поручаю тебе мою жену и детей. Твое дружественное расположение к ним, проявившееся с первого же дня знакомства и бывшее для нас подлинной радостью, заставляет меня верить, что ты не покинешь их и будешь им покровителем и добрым советчиком. При жизни моей жены наши дети должны оставаться лишь под ее опекой. Но если Всемогущий Бог призовет ее к себе до совершеннолетия детей, я желаю, чтобы из опекунов был назначен генерал Рылеев или другое лицо по его выбору и с твоего согласия. Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи. Таким образом все имущество, принадлежащее ей теперь – движимое и недвижимое, – приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им после их совершеннолетия или при выходе замуж наших дочерей. Пока наш брак не будет объявлен, капитал, внесенный мною в государственный банк, принадлежит моей жене в силу документа, выданного ей мною. Это моя последняя воля, и я уверен, что ты тщательно ее выполнишь. Да благословит тебя Бог! Не забывай меня и молись за нежно любящего тебя па».

Александр не был наивен, чтобы не понимать, какими трудами Долгорукая заработала за 14 лет целое состояние. Понимали это и члены царской фамилии. По мнению историка И. Зимина, тогда и произошло отчуждение Александра от отца, и угроза императора лишить его права на престол. Сам Александр только спустя год смог выразить то, что происходило в Зимнем дворце: «…Все иллюзии пропали, всё пошло кругом, разобраться нельзя было в этом омуте, и друг друга не понимали! Вся грязь, всё дрянное вылезло наружу и поглотило всё хорошее, всё святое! Ах, зачем привелось увидеть всё это, слышать и самому принимать участие во всём этом хаосе!!!»

Королева Греции – родная племянница Александра II – умоляла цесаревича не винить ее брата Николу за резкие выпады против царского дома: «Что бы это ни стоило, но, по-моему, всегда лучше знать всю правду». Однако мало кого утраивало, когда Никола заявил, что весь царский род погряз в разврате, и придворные тоже не отстают.

– Купить можно любую женщину, разница лишь в том, заплатить ей пять рублей или пять тысяч.

Отец на это вспылил, но сын охладил его:

– Кстати, папа, забыл вас поздравить с новорожденным! У вас, как я слышал, родился от балерины Кузнецовой прекрасный мальчик!

Мать въелась на сына:

– Ты во всем виноват! Будь ты другим, твой отец не изменял бы мне. Глядя на твое распутство, он и сам стал распутничать!

Сын ответил, что она дура.

Прощенный за предыдущие выходки, Никола теперь был лишен титула, фамилии Романов, став Николаем Искандером, и навечно сослан в Ташкент.

Единственный в царском роду блестяще окончивший Академию генерального штаба, он мог бы стать бесценным помощником государю, – но и в Ташкенте не растерялся. Устроил систему оросительных каналов на Аму-Дарье, начал выращивать хлопок, и огромные прибыли тратил на благоустройство города.

Сегодня в узбекских учебниках пишут, что русские грабили Среднюю Азию. Однако же самой большой ее ценностью был и остался хлопок, а первые хлопковые плантации завел Николай Константинович, закупая семена на американском Юге. До этого хлопок все страны возили из Штатов.

XXXIII

Тяжелые тучи давили Россию.

«Странное, дикое время! – писал современник. – Разладица всеобщая: административная, нравственная и умственная. Деморализация в народе и в обществе растет и зреет с изумительною быстротою. Умы серьезные тщетно стараются противодействовать злу. Да и много ли их, этих умов? Власть никем не уважается. О законе и законности и говорить нечего: они и прежде имели у нас только условное своеобразное значение, т. е. настолько, насколько их можно было обойти в свою пользу».

«Идея цареубийства носилась в воздухе. Никто не чувствовал ее острее, чем Ф. М. Достоевский. В разговоре с издателем “Нового Времени” А. С. Сувориным он заметил с необычайной искренностью:

– Вам кажется, что в моем последнем романе “Братья Карамазовы” было много пророческого? Но подождите продолжения. В нем Алеша уйдет из монастыря и сделается анархистом. И мой чистый Алеша – убьет царя…» (Великий князь Александр Михайлович).

Достоевский, конечно, сказал отвлеченно – он выразил силу давления, которая может подмять даже самые светлые души.

Серьезные люди понимали, что покушения на государя, ставшие хроническими, прекратятся лишь тогда, когда более твердая рука станет у власти. Полагали, что полномочия диктатора должен взять на себя брат государя Михаил Николаевич, бывший наместник Кавказа. Тем не менее, правительственная партия, возглавляемая великим князем Константином Николаевичем, у которого сын Николай был сослан в Ташкент, настаивала на продолжении реформ.

Александр отрицательно относился к либеральным реформам, считая, что они приводят к разложению общества. Почувствовав слабинку, чиновничество всех уровней становится наглым, усиливается произвол над народом, у которого терпение небезгранично. Он настаивал на временной диктатуре «одного ответственного пред государем руководителя, который всеми возможными средствами будет вести борьбу с нарастающим революционным движением». Вокруг такого диктатора смогли бы, по его мнению, консолидироваться все здоровые монархические и патриотические силы.

К. П. Победоносцев поддерживал Александра. С 1880 года прокурор Святейшего Синода, острый публицист, прекрасно владевший пером, в своих статьях он пламенно выступал против введения в России даже минимальных начал парламентаризма: «Горький исторический опыт показывает, что демократы, как скоро получают власть в свои руки, превращаются в тех же бюрократов, на коих они столько негодовали». Достоевский, которого ни один недоброжелатель не заподозрит даже в тени ангажированности, писал Победоносцеву: «За Вашею драгоценною деятельностью слежу по газетам».

Многолетнее взаимопонимание связывало Александра и Достоевского; он не только прислушивался к мнению писателя, но и в трудные для него моменты помогал ему денежно. «Получил денег, – сообщал Достоевский 4 февраля 1872 года своей племяннице, – и удовлетворил самых нетерпеливых кредиторов. Но совсем еще не расплатился, далеко от того, хотя сумму получил немалую…»

Денежные проблемы всю жизнь преследовали его, хоть работал на износ. В конце 1880 года умерла его тетка, завещав свое имение Федору Михайловичу и двум его сестрам. Старшая сестра приехала в Петербург, умоляя брата отказаться от своей доли. Произошел тяжелый разговор, Федор Михайлович, очевидно, говорил, что у него плохое здоровье: дети, жена останутся нищими. После отъезда сестры у него хлынула горлом кровь, и на другой день, 28 января 1881 года, он умер. Было ему 59 лет.

На погребение писателя император выделил большую денежную сумму. Вдове и детям Достоевского назначил пенсию в две тысячи рублей, а у церковных властей получил разрешение, чтобы Федор Михайлович был похоронен в Александро-Невской лавре. Никто бы не мог обвинить Александра II в бессердечии к своим подданным, даже Степан Халтурин, готовя убийство царя, признавался, что государь душевный человек, однако царю уже приготовили новую казнь – убить или, в крайнем случае, изувечить!

8 февраля, в связи с неимоверным разгулом терроризма в стране, в императорском кабинете состоялось чрезвычайное совещание, на котором присутствовали цесаревич, великие князья и министры. Предлагались разные варианты спасения отечества – от ужесточения полицейских мер до немедленного введения чрезвычайного положения во всей империи. Александр предложил давно вынашиваемый им «самый решительный и необыкновенный путь» – создание Верховной следственной комиссии с особыми расширенными полномочиями. «Милый па, – написал он отцу в тот же день, – ты приказал всем присутствовавшим сообразить и представить свои соображения. Смело могу сказать, что они ничего не сообразят и ничего путного не представят. К сожалению, мы это видели за все последние годы, потому что зло все больше и сильнее распространяется повсюду и никакие предложения не принесли пользы. Нужны новые люди, свежие силы. Время слишком серьезное, слишком страшное, чтобы не принимать самых энергичных мер, а не то будет поздно и правительству уже не справиться с крамолой. Убедительно прошу тебя, милый па, подумай об этом, и я уверен, что ты согласишься окончательно на это предложение. Я так уверен, что другого исхода нет и быть не может».

На следующий день указом Александра II была учреждена Верховная распорядительная комиссия по охране государственного порядка и общественного спокойствия с широкими репрессивными полномочиями.

Но пока еще дело не сдвинулось, народовольцы подготовили взрыв императорской кареты, запланировав теракт на 1 марта. На Малой Садовой прокопали канаву и заложили мину. О подкопе царю сообщили из заграницы, а в Петербурге, под носом, не знали. После известия, полицейские дважды обыскивали всю улицу, но ничего не нашли.

Император решился на конституцию, на которой настаивали канцлер, Юрьевская и брат императора Константин Николаевич, запланировав публикацию проекта на 2 марта. О Верховной распорядительной комиссии с широкими репрессивными полномочиями было забыто.

«Дело сделано, я только что подписал манифест – «Проект извещения о созыве депутатов от губерний»; он будет обнародован в понедельник утром в газетах. Надеюсь, что он произведет хорошее впечатление. Во всяком случае, Россия увидит, что я дал все, что возможно, и узнает, что я это сделал благодаря тебе» (Письмо Александра II Юрьевской).

Манифест о даровании конституции император собирался обнародовать 23 мая на коронации Юрьевской, которая уже примеряла царскую мантию. Москва готовилась к торжеству – 22 мая заканчивался годичный траур по усопшей императрице, и на престол должна вступить новая супруга императора.

1 марта, окончив смотр войск, Александр II съездил в Михайловский дворец на чай к светлейшей жене, а от нее, в сопровождении конного конвоя, полицмейстера, жандармского капитана и ротмистра, возвращался в Зимний. У поворота на Екатерининскую набережную метальщик Рысаков кинул в карету царя взрывной снаряд, повредив ее сзади и ранив смертельно казака и мальчика, шедшего в лавку. Царь вышел, склонился над изуродованными телами. Спросил полицмейстера, который держал Рысакова: «Это тот, который бросил?» – И молча пошел по тротуару, сопровождаемый перепуганной охраной. Сбежался народ. Сильный бомбовый взрыв оглушил всех! Когда дым рассеялся, на мостовой и тротуаре лежали люди и лошади. Три человека погибли сразу, среди них и метальщик Гриневицкий, семь человек скончались в госпитале, девять человек получили легкие ранения, царь был ранен смертельно. Лицо, голова и верхняя часть тела его были побиты осколками, ноги размозжены до колен, представляя собой сплошную кровавую массу. Его отвезли во дворец.

«Мой дед лежал на узкой походной постели, на которой он всегда спал. Он был покрыт военной шинелью, служившей ему халатом. Его лицо было смертельно бледным, оно было покрыто маленькими ранками. Его глаза были закрыты. Мой отец подвел меня к постели. “Папа? – сказал он, повышая голос, – Ваш лучик солнца здесь”. Я увидел дрожание ресниц, голубые глаза моего деда открылись, он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, но не мог ни поднять рук, ни сказать то, что он хотел, но он, несомненно, узнал меня. Пропресвитер Бажанов подошел и причастил его в последний раз. Мы все опустились на колени и император тихо скончался. Так Господу Богу угодно было» (Из воспоминаний Николая II).

«Лейб-хирург, слушавший пульс царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.

– Государь император скончался, – промолвил он.

Мы все опустились на колени. Влево от меня стоял новый Император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Ники. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру.

– Ваше Величество имеет какие-нибудь приказания? – спросил смущенно градоначальник.

– Приказания? – переспросил Александр III. – Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковым дворце.

Он дал рукой знак цесаревне, и они вышли вместе. Ее миниатюрная фигура подчеркивала могучее телосложение нового императора» (А. М. Романов).

Гибель царя «Освободителя», убитого народовольцами от имени «освобожденных» стала логическим завершением его либеральных реформ. Освобождения крестьян не произошло – был создан лишь механизм освобождения, причем несправедливый; учреждение земств привело к дискриминации низших сословий; судебная реформа не смогла воспрепятствовать росту судебного и полицейского произвола. Присоединение Средней Азии, Кавказа, Дальнего Востока значительно расширило российскую территорию, но экономическое положение страны ухудшилось. Процветала коррупция. В обществе образовался раскол. К невзгодам добавился Берлинский конгресс 1878 года, лишивший Россию плодов победы в Балканской войне. Внешний долг государства превысил 6 миллиардов золотом, и столичная биржа реагировала резким падением курса. До критического уровня упала деловая активность в торговле и промышленности. Состоятельные петербуржцы старались перевести свои накопления в зарубежные банки.

Политические деятели правого крыла с большей или меньшей прямотой говорили теперь, что император погиб «вовремя»: процарствуй он еще год или два, катастрофа России стала бы неизбежностью.

2 марта, принимая высших чинов, Александр III сказал:

– Я принимаю венец с решимостью. Буду пытаться следовать отцу моему и закончить дело, начатое им. Если бы Всевышний и мне судил ту же участь, как ему, то, надеюсь, вы будете моему сыну так же верны, как моему отцу.

Народовольцы распространяли листовку исполнительного комитета: «Если политика правительства не изменится, революция будет неизбежна! Правительство должно выражать народную волю, а оно является узурпаторской шайкой! Напоминаем Александру III, что всякий насилователь воли народа есть народный враг и тиран!» Александр отказывался признавать народовольцев нормальными людьми.

«Было бы слишком слабым сравнением, если бы я сказал, что мы все жили в осажденной крепости. На войне друзья и враги известны. Здесь мы их не знали. Камер-лакей, подававший утренний кофе, мог быть на службе у нигилистов. Каждый истопник, входящий к нам, чтобы вычистить камин, казался носителем адской машины. Три дня тело убитого императора оставалось в его кабинете. Три дня беспрерывно служили панихиды, на четвертый день покойный был перенесен в Большую дворцовую церковь. Бесчисленные огни высоких свечей. Духовенство в траурном облачении. Хоры придворных и митрополичьих певчих. Седые головы коленопреклоненных военных. Заплаканные лица великих княгинь. Озабоченный шепот придворных. И общее внимание, обращенное на двух монархов: одного, лежащего в гробу с кротким, израненным лицом, и на другого, стоящего у гроба» (А. М. Романов).

«Я был в Зимнем дворце во время похорон императора Александра II – вспоминал генерал Сухомлинов. – Вступивший на престол Александр III, мой бывший командир гвардейского корпуса, плакал так, что самые устойчивые в слезах люди не могли удержаться от рыданий».

7 марта перед выносом императора из дворцовой церкви, Долгорукая устроила спектакль: поднялась на ступеньки катафалка, резко сорвала с лица покойного красную вуаль и долгими поцелуями принялась покрывать его лицо; потом припала к бездыханному его телу, «убитая горем», потом вложила в руки Александра II локон своих волос, оформленных венком, и, пошатываясь, спустилась вниз. До нее не доходило, что в православном храме она совершает языческое действо.

В присутствии большого скопления народа гроб вынесли, и траурное шествие довольно быстро двинулось к Петропавловской крепости – власти опасались терактов. В крепости предварительно был обследован каждый подвал и чердак, и на всей протяженности траурной процессии выставлены войска.

Прощание было тяжелым и долгим. Рядом с Минни стоял ее брат Фредди – наследник датского престола, возле него – наследник английского престола с женой Александрой. Чуть в стороне – королева Греции Ольга Константиновна с мужем, родным братом Минни. Лица у них были растерянными: что будет дальше? Будущее не только российской империи, но и всего мира, зависело теперь от исхода неминуемой борьбы между новым русским царем и стихиями отрицания и разрушения.

В крепости гроб оставили на восемь дней, чтобы каждый из подданных мог бы прийти и проститься.

«Через 24 часа после погребения Александра II, Александр III особым манифестом дал перечень намеченных им реформ. Многое подлежало коренному изменению. Канцлер и несколько министров были уволены, их заменили люди дела, взятые не из придворной среды, что вызвало немедленное возмущение в петербургских аристократических салонах.

– Наступили дни черной реакции! – уверяли безутешные сторонники либеральных реформ, но биографии новых министров, казалось бы, опровергали это предвзятое мнение. Князь Хилков, назначенный министром путей сообщения, провел свою полную приключений молодость в Соединенных Штатах в качестве простого рабочего на рудниках Пенсильвании. Профессор Вышнеградский – министр финансов – пользовался широкой известностью за свои оригинальные экономические теории. Начальник штаба Рущукского отряда генерал Ванновский был назначен военным министром. Адмирал Шестаков, высланный Александром II за границу за беспощадную критику российского военного флота, был вызван в Петербург и назначен морским министром. Новый министр внутренних дел граф Толстой стал первым русским администратором, осознававшим, что забота о благосостоянии сельского населения России должна быть первой задачей государственной власти.

Назначению Гирса, тонко воспитанного, но лишенного всякой инициативы, на пост министра иностранных дел вызвало немалое удивление как в Росcии, так и за границей. Но Александр III только усмехался. Охотнее всего он предпочел бы быть самолично русским министром иностранных дел, но так как он нуждался в подставном лице, то выбор его пал на послушного чиновника, который должен был следовать намеченному им, монархом, пути, смягчая резкие выражения русского царя изысканным стилем дипломатических нот. (Последующие годы доказали и несомненный ум Гирса: ни один международный властитель дум и сердец, ни один кумир европейских столиц не мог смутить Гирса в его точном исполнении приказаний императора. Таким образом, впервые после роковых ошибок, Россия нашла свою ярко выраженную национальную политику по отношению к иностранным державам)» (А. М. Романов).

На первом же допросе задержанный террорист Рысаков выдал своих сообщников. В два часа ночи с 1 на 2 марта Желябов, находившийся в каземате Петропавловской крепости за подготовку взрыва поезда у Лозовой, был вызван на очную ставку с Рысаковым. Когда Желябову объявили, в чем дело, он заявил:

– Личного моего участия не было лишь по причине ареста; нравственное участие – полное.

8 марта газета «Санкт-Петербургские ведомости» опубликовала статью:

«Петербург, стоящий на окраине государства, кишит инородческими элементами. Тут свили себе гнездо и иностранцы, жаждущие разложения России, и деятели наших окраин. Петербург полон нашей бюрократией, которая давно потеряла чувство народного пульса. Оттого-то в Петербурге можно встретить много людей, по-видимому, и русских, но которые рассуждают как враги своей родины».

Суд над шестью обвиняемыми по делу 1 марта – Андреем Желябовым, Софьей Перовской, Николаем Кибальчичем, Гесей Гельфман, Тимофеем Михайловым и Николаем Рысаковым состоялся 26 марта. О подкопе на Малой Садовой эксперты высказались единодушно: «Работа была ведена со знанием дела, взрыв мины образовал бы воронку от 2,5 до 3 саженей в диаметре. В окружающих домах были бы выбиты рамы, обвалилась бы штукатурка, и куски асфальта взлетели бы кверху; кроме того, в домах могли разрушиться печи. Что же касается стен домов, то, смотря по степени их прочности, они могли бы дать более или менее значительные трещины. От взрыва пострадали бы все проходившие по панели, ехавшие по мостовой и даже люди нижних этажей. Люди могли пострадать как от действия газов и сотрясения, так и от кусков падающего асфальта и карнизов».

Во время следствия пятеро осужденных вели себя гордо, причиной террористических действий называли плохое благосостояние народа. Михайлов подробно рассказал о своей жизни в деревне, о жизни крестьян, об их потребностях и расходах.

– А с тех пор, как вы перестали работать, чем жили? – был задан вопрос.

– Мне помогал Желябов.

Откуда брал деньги Желябов – Михайлов не спрашивал.

– Вы сказали, что принадлежите к террористическому отделу революционной партии. Какие задачи были этого отдела?

– Задачами были убиение шпионов и избиение нелюбимых рабочими мастеров, потому что я находил, что эти мастера предают своих товарищей, как Иуда предал Спасителя, и которые эксплуатируют рабочего человека больше всего.

Будь на суде любой заводской мастер, он бы сказал, что ему крайне невыгодно притеснять добросовестного рабочего; штрафы, взыскания он налагает на нерадивых, прогульщиков, пьяниц, из-за которых страдают другие. Да и сам мастер – тот же рабочий, но с большим стажем и опытом. Дело другое – труд непосильный, работают по 12 часов, заработки копеечные, а потому на заводах работают дети и женщины. Условия жизни тяжелые – либо семья на квартире, либо в бараке; от безысходности – пьянство. «Мне пришлось познакомиться ближе, чем кому-нибудь, с петербургскими рабочими. Это народ забитый. Теперь я очень хорошо понял, что те, которые ратуют за свободу, или богачи, или такие люди, которые пользуются особенным почетом тех, которые давят человечество. Бедному человеку с ничтожным званием нечего и думать о свободе, он всегда будет в зависимости» (Писатель Ф. М. Решетников).

Члены организации «Народная воля» за последние три года избили, убили, изувечили на всю жизнь свыше двухсот ни в чем неповинных людей, среди которых были и дети, случайно попавшие под руку. Газета «Русь» гневно писала: «Отребье, которое так дерзостно, так нагло гнетет преступлениями душу всего Русского народа, не есть исчадие самого нашего простого народа, ни его старины, ни даже новизны истинно просвещенной, – а порождение цивилизованнейших центров Европы, прошедшее школу в Женеве, и получающее деньги для преступлений от своих учителей».

Но интеллектуальная элита Петербурга, философ Соловьев и даже Лев Толстой просили простить убийц, якобы, в принципе, это люди хорошие. В обращении к императору Толстой написал: «Отдайте добро за зло, не противьтесь злу, всем простите». Сам Толстой, однако, вытребовал себе полусотню казаков в Ясную Поляну. Константин Петрович Победоносцев, к которому Толстой обратился за посредничеством, отказался передать Александру его письмо:

– Наш Христос – не Ваш Христос, – ответил. – Своего я знаю Мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в вашем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеления.

Опасаясь, что письмо Толстого и подобные просьбы могут быть переданы Александру иными путями, обер-прокурор предупредил государя:

– Люди так развратились, что ныне считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Но тот из злодеев, который избежит смерти, будет тотчас же строить новые козни.

Александр III проявил невероятный характер:

– Если бы покушение было на меня самого, может быть, я и простил бы, но не могу простить то, что они сделали с моим отцом.

«Народная воля» предъявила правительству ультиматум: немедленно принять соответствующие либеральные реформы, иначе будет убит и новый император вместе с детьми! 31 марта по приговору суда, утвержденному Александром III, всех шестерых террористов ожидала виселица. Рысаков во время суда выложил не только то, что сам знал, но и то, что когда-либо слышал от кого-нибудь, а накануне казни 2 апреля заявил, что готов стать уличным шпионом, чтобы полиция выловила и тех народовольцев, фамилии которых он не знал, но знал их в лицо. Приговор был приведен в исполнение.

Сразу была создана тайная правительственная организация «Священная дружина» для борьбы с революционным террором. Александр III дал полное согласие на нее и выделил огромные суммы на содержание, поскольку его положение было до такой степени опасным, что он назначил регента в случае своей гибели.

В руководстве «Дружины» косвенно участвовали и сам император, и его братья. «Дружина» насчитывала 729 человек плюс 14 670 добровольных помощников. Целая армия, намного превосходящая все полицейские силы империи. В течение трех лет заграничная агентура «Дружины» выявляла и разоблачала террористов за пределами России, где они чувствовали себя в безопасности, обзаводясь новыми криминальными связями. Были выявлены адреса почти всех наиболее активных революционеров-эмигрантов.

Внутри России члены «Дружины» занималась, в первую очередь, охраной императора. Проводился широкий сыск. Порядка 6000 человек были наказаны ссылкой или тюремным заключением. После этого были возвращены телесные наказания по решению волостных судов, а также принят ряд жестких законодательных актов.

XXXIV

Несмотря на расправу с верхушкой «Народной воли», Александр вынужден был переехать в Гатчину: «Я не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране».

Гатчина представляла собой дворцовый городок, в котором было чуть больше пятнадцати тысяч жителей. Здесь квартировала знаменитая императорская охота с многочисленным штатом егерей, живших в Егерской слободе; имелся зверинец, занимавший огромную площадь, где в полной свободе паслись и бродили олени, дикие козы и разводились золотые фазаны; в образцовом порядке содержались конюшни дворцового ведомства. Построенный императором Павлом дворец на берегу озера, невольно импонировал своими размерами, величием и мрачной элегантностью.

Александр выбрал самое безопасное место для своей семьи – самая отдаленная от Петербурга резиденция. По его повелению приготовили комнаты в антресольном этаже Арсенального каре, где раньше жила прислуга. Комнаты низкие, небольшие, уютные. Перед приездом царской семьи всё было отреставрировано, отремонтировано, дворцовые печи заменены калориферами, в залы Арсенального каре провели паровое отопление. Начиналась электрификация дворца (полностью работы закончатся через четыре года).

31 марта, посетивший Гатчину военный министр Милютин, которого еще не сменил Ванновский, записал: «Поражает вид дворца и парка, оцепленных несколькими рядами часовых с добавлением привезенных из Петербурга полицейских чинов, конных разъездов, секретных агентов и проч., проч. Дворец представляет вид тюрьмы; никого не пропускают без билета с фотографическим на обороте изображением предъявителя. Гатчина и без того носит мрачный, подавляющий отпечаток; теперь же она производит удручающее впечатление. Их величества живут в совершенном уединении. Объявлено, что государь будет принимать представляющихся лиц только по средам и пятницам».

Как отмечал в своих мемуарах генерал Н. А. Епанчин, «меры для обеспечения безопасности главы государства, безусловно, были необходимы, поскольку Гатчина, так сказать, поросла “травой забвения”. Будочники, охранявшие дворцовый комплекс, стояли у своих будок с алебардами. На ближайшей даче будочник, добродушный чухонец, в то же время был дворником. Такая средневековая стража не могла быть надежной».

По указанию Воронцова-Дашкова охрана Гатчинского дворца была возложена на лейб-гвардии Кирасирский полк, занявший 11 внутренних и 19 наружных постов. Кроме того, специально выделенный полуэскадрон кавалерии выставлял 2 постоянных поста и высылал 2 разъезда с офицерами. Охрану парка и «Зверинца» несли назначенные от полка 4 офицера и 70 конных солдат.

Минни писала матери: «Мне стоило много сил и переживаний, чтобы покинуть любимый и уютный Аничков и отправиться в середине зимы в этот огромный, пустой и необжитой дворец. Но я старалась скрыть слезы, так как бедный Саша с таким нетерпением хотел уехать прочь из города, который был ему просто ненавистен после всего ужаса и горя, которые он там испытал. Но теперь, когда мы здесь достаточно мило и уютно устроились, я начинаю находить Гатчину намного привлекательней, чем раньше. Мальчиков мы не пускаем гулять одних. Они всегда ходят в нашем сопровождении, и мы пытаемся оградить их от всего горестного и неприятного, чтобы они не чувствовали то давящее время, в которое мы теперь живем, так как это может пагубно отразиться на них, так как первые детские жизненные впечатления всегда очень сильны».

Усиленная охрана ставила Александра III в неудобное положение, обременяла и тяготила, и нередко охранники вынуждены были скрываться от него. В первые полтора месяца ежедневно в дворцовом карауле находилось до 170 человек. Для поддержки кирасиров в Гатчину был переброшен Терский эскадрон собственного его величества конвоя, а из Варшавы вызван Кубанский дивизион. Эти подразделения сменяли кирасиров через день на постах внешней охраны и выставляли усиленные посты внутреннего наряда. Помимо того, была сформирована особая охранная команда от гвардейских полков – Сводногвардейская рота.

«Охрану дворца нес наш полк, выставляя посты вокруг него. Этот ответственный и тяжелый наряд ложился на молодых офицеров и кирасиров – они 24 часа находились при полной амуниции и начеку. Императрица, видя как тяжело кирасирам, особенно зимой, когда морозы бывали свыше 20–25 градусов по Реомюру, давала деньги на теплые сапоги для караула, при этом наш заботливый шеф наблюдал за градусником и, как только температура опускалась ниже 5 градусов, посылал сказать, чтобы каски были заменены плоскими шапками с башлыками. По субботам к дворцовому караулу присоединялся оркестр наших трубачей, который играл отрывки из каких-нибудь приятных пьес. Этот порядок установил Александр III. Картина, которую видели из окон дворца, была фееричной: караул в касках, освещаемый фонарями, и чудная мелодия трубачей.

Описывая службу дворцового караула, мне вспоминается одно караульное событие, о котором можно было подумать, что это выдуманный анекдот, между тем это действительно факт, показывающий всю патриархальность нашего Александра III. Караульное помещение располагалось в здании дворца и выходило на площадь. Довольствие караулу отпускалось царским двором: офицеру полагались к завтраку и обеду 1 бутылка водки, 1 бутылка мадеры, 1 бутылка красного или белого вина, a в табельные дни бутылка шампанского; кроме того, на стол ставилась большая ваза с фруктами. Понятно, всего этого ни съесть, ни выпить офицер не мог. Остальное забирали дворцовые лакеи, подававшие завтрак и обед. И вот однажды Александр III подходит к площадке гауптвахты. По звонку часового-кирасира, стоящего y фронта, караул выбегает и строится. Молодой корнет Вишняков, вероятно в волнении от подобной неожиданности, командует «на караул» и с трепетом, салютуя шашкой, подходит к императору с рапортом. Государь милостиво поздоровался с караулом, приказал его отпустить, a к Вишнякову обратился с вопросом:

– Сколько вы можете съесть яблок?

– Яблока три, ваше императорское величество, – отвечает в полном замешательстве Вишняков.

– Ну, a четыре-пять можете? – задает вопрос государь.

Представляете состояние молодого офицера, который не мог понять, к чему всё клонится?

– Может быть, смогу, ваше императорское величество, но не пробовал.

– Так знайте, что вы за завтраком и за обедом съедаете по полдесятка яблок, груш, апельсинов, не считая винограда, – заявляет император. И, поблагодарив за ответы, государь пошел продолжать свою прогулку.

Удалось ли его величеству навести экономию в расходах по дворцу, я не знаю, но это очень характеризует его бережливость» (М. А. Свечин, «Записки старого генерала о былом»).

От переезда в Гатчину Александр только выиграл. Из-за дальности расстояния уменьшилось число родственников с бестолковыми разговорами; не стало пышных приемов с бесцельной тратой времени и средств; сократилось число совещаний, а также докладов по незначительным поводам. Зато ребятишки всегда встречались им с радостью, и если бывала возможность, он находился с ними. Как вспоминал граф С. Д. Шереметев, «дети вообще были его друзьями; чего только не выкидывал он с ними, и сам играл, как ребенок».

Рабочий день Александра начинался в 9 утра с докладов министров. Завтракали в час дня, после чего он работал с бумагами – их привозили ему через день, и уже на другой день он возвращал с резолюциями. Время до обеда проводил в кругу семьи или в парке. Обедали в восемь вечера, затем Александр продолжал работать до двух-трех часов ночи, а порой до рассвета. В своих резолюциях на полях документов часто был резок: «Экое стадо свиней!», «Экая скотина!»

Он был очень занятым человеком, но секретаря не имел, и все документы просматривал лично. Если дети просили, он разрешал им ставить печать. Никакие трудности его не страшили. «Живи так, как если бы от тебя зависела судьба мира». Этой формуле Достоевского Александр старался следовать всю свою жизнь.

По настоянию императрицы и врачей он дал слово, что будет заниматься только до трех часов ночи. Если не прекращал занятий, то камердинер был должен напомнить, после чего тушил свет, несмотря на протесты.

Мрачноватый гатчинский дворец Александр решил сделать уютным, комнаты украшались выбранными им и женой картинами, коврами, красивой мебелью. Некоторые картины они приобрели два года назад в Париже у русских и французских художников. Илья Ефимович Репин тогда рассказывал: «Наследник очень любит живопись, он человек далеко не суровый, простой в обращении, с удивительно мягким, располагающим тембром голоса.

В сопровождении Боголюбова он запросто, на извозчике, приехал ко мне в мастерскую. Расспрашивал о работах». Тогда же Мария Федоровна была избрана почетным членом «Общества взаимного вспоможения и благотворительности русских художников», а цесаревич принял над ним попечительство. Спрашивал Боголюбова, который был членом Товарищества Передвижных художественных выставок: «Ваши передвижники всё перекочевывают из одного городского зала в другой, с тех пор как их выжили из Академии? Я серьезно думаю о необходимости создания в Петербурге Музея русского искусства».

Понимая, что психология художников-передвижников – это психология оппозиционеров, он всё-таки их никогда ничем не стеснял. Более того, Александр считал, что «не должно ограничивать свои заботы одним Петербургом, гораздо больше следует заботиться о всей России: распространение искусства есть дело государственной важности». Эту цель ставили перед собой и передвижники.

Не размениваясь на мелкие подачки, Александр предоставлял им крупные заказы общенационального значения и покупал наиболее выдающиеся картины. Со временем передвижники стали для него олицетворением современной национальной культуры. «Я всегда смотрел на “Товарищество” как на представителей передового русского искусства».

«Для русской культуры он был, может быть, самым лучшим из русских монархов» (Сергей Дягилев).

Тогда же у супругов состоялась встреча с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Услышав от русского посла, что Тургенев в Париже, Александр и Минни захотели познакомиться с крупнейшим русским писателем, произведения которого знали. Встреча была короткой, но Тургенев не раз вспоминал о ней. В письме к Полонскому сообщал: «Я познакомился с цесаревичем, и, к великой моей радости, нашел в нем человека открытого, честного и доброго. Цесаревна тоже очень мила».

После восшествия Александра III на престол, Тургенев в статье, опубликованной в парижской газете «Обозрение новостей политики и литературы» дал довольно подробную характеристику новому императору России. Проницательный писатель-психолог уже тогда смог раскрыть характер нового русского императора и даже предугадать, что за Александром III закрепится прозвище «крестьянский император». В своей статье И. С. Тургенев говорил, что Александр III «обладает многими из тех существенных качеств, которые создают если не великих, то, по крайней мере, хороших и настоящих государей. Всякий человек родится с особыми способностями к той или другой профессии: этот государь кажется рожденным с несомненными способностями к власти. Он в расцвете сил, здоров телом и духом, у него величественные манеры, царственный вид… Ум его глубок и просвещен. Что о нем еще можно сказать, это то, что он русский и только русский. В его жилах течет едва несколько капель русской крови, и, однако, он до того слился с этим народом, что всё в нем – язык, привычки, манеры, даже самая физиономия отмечены отличительными чертами расы. Где бы его ни увидели, везде бы назвали его родину. Что касается нигилистов, которые предполагают, что император из страха может пойти на весьма большие уступки, даже на конституцию, то они жестоко ошибаются, совершенно не учитывая его характер и энергию».

И. С. Тургенев во многом оказался прав. Министр финансов Витте в своих воспоминаниях уже после смерти Александра III высказал мысль, что если бы ему было суждено царствовать еще несколько лет, то это было бы одно из самых великих царствований Российской империи: «Я уверен в том, что император по собственному убеждению двинул бы Россию на путь спокойного либерализма».

XXXV

Александр взялся за переустройство армии. Широко известно его изречение: «У России есть только два верных союзника – ее армия и флот. Остальные предадут при первой возможности».

Действительно, вся история государства российского говорит о том, что союзные войны кончались либо предательством союзников, либо последующим унижением России. Европа видела в русских солдатах бесстрашных воинов, а в государях – беспечных транжиров людскими ресурсами. Признавать равноправия не желал ни один европейский король – русские были для них вторым сортом.

Основные пункты Александра III по переустройству армии заключались в следующем: увеличение боеспособных воинских частей; установление срока военной службы до шести лет, чтобы увеличить численность солдат, обученных военному делу; модернизация военного и технического арсенала; усиление пограничных округов и крепостей вдоль западных границ России; улучшение профессиональной подготовки офицерского корпуса.

Кроме регулярных частей, в состав русской армии входили казаки Донского, Черноморского, Кавказского линейного, Уральского, Оренбургского, Астраханского, Дунайского (Новороссийского), Азовского, Сибирского и Забайкальского казачьих войск.

Императрица Мария Федоровна была назначена шефом Кавалергардского полка. Звание шефа обязывало ее вместе с командиром заботиться о состоянии полка и отвечать за недостатки в нем. Но она была с сильным характером, а по душевному свойству могла запросто разговориться с любым гвардейцем.

Александр не питал страсти к военному делу, он был военным по чувству долга. В отличие от отца, который присутствовал на всех полковых смотрах и парадах, Александр ограничил свое общение с армией крайней необходимостью. Царские смотры стали проводиться реже, разводы были отменены, флигель-адъютантские и свитские вензеля, щедро раздаваемые Александром II в армейские полки, были редки теперь даже в гвардии. Вместо шагистики для поднятия уровня боевой подготовки, были назначены большие маневры в местностях предполагаемых военных действий и в условиях приближенных боевым.

В июле 1881 г. Александр побывал в Нижнем Новгороде, Костроме, Ярославле, Рыбинске; в августе – в Данциге для свидания с германским императором. В сентябре утвердил «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Полицейские власти в любое время дня и ночи могли производить обыски, арестовывать подозрительных лиц сроком до двух недель без предъявления обвинения. Генерал-губернаторы получали особые полномочия, имея право закрыть при необходимости общественные и частные собрания, промышленные предприятия. Уголовные дела по желанию генерал-губернаторов или министра внутренних дел передавались военному суду, действовавшему по законам военного времени.

В целом население приветствовало введение «Положения об охране», видя в нем гарантию от общественных потрясений.

Одним из первых практических шагов нового правительства для предотвращения «брожения умов» и прекращения либеральной пропаганды стало усиление цензуры. «Опыт показывает, – писал К. П. Победоносцев, – что самые ничтожные люди – какой-нибудь бывший ростовщик, участник банды червонных валетов, разорившийся содержатель рулетки – могут основать газету, привлечь талантливых сотрудников и пустить свое издание на рынок в качестве органа общественного мнения. Нельзя положиться и на здоровый вкус публики. В массе читателей – большею частью праздных – господствуют, наряду с некоторыми добрыми, жалкие и низкие инстинкты праздного развлечения, и любой издатель может привлечь к себе массы расчетом на удовлетворение именно таких инстинктов, на охоту к скандалам и пряностям всякого рода».

Об этом же писал и А. В. Никитенко: «Наши читатели любят скандалы. Это не требует серьезного размышления, изучения и умственных усилий».

Александр согласился с Победоносцевым, и с десяток изданий было закрыто. Одновременно старался направить здравомыслящие консервативные силы на стабилизацию обстановки, не давая разыграться амбициям и мелкому честолюбию в попытке вывести Россию из политического и экономического кризиса. «Не думай, что я унываю, – написал путешествующему по загранице брату Сергею, – нет, я более чем когда-либо надеюсь, что Господь не оставит дорогую Россию. Назначив почти везде новых людей, мы дружно принялись за тяжелую работу, и, слава Богу, с трудом идем вперед, и дело идет гораздо успешнее, чем при прежних министрах. Они хотели забрать меня в свои лапы и закабалить, но это им не удалось, и как я счастлив, что отделался от них, а в особенности от графа Лорис-Меликова, который заварил такую кашу своим популярничанием с журналистами и игрой в либерализм, что еще немного, и мы были бы накануне полнейшей революции. Не могу скрыть, что еще далеко мы не в нормальном состоянии, много еще будет разочарований и тревог, но на все надо быть готовым, и идти прямо и смело к цели, не уклоняясь в сторону, а главное, не отчаиваться и надеяться на Бога».

Другой брат императора, Владимир, с которым они сплотились во время Балканской войны, просил Александра не жалеть его, давать необходимые поручения: «Я могу тебе послужить, могу тебе быть иногда полезным». Владимир командовал гвардией и Санкт-Петербургским военным округом, а царская гвардия не раз определяла судьбу государства. Человек умный и зоркий, великий князь Владимир Александрович презирал льстивые восторги дворян в связи с указами нового императора:

– Наше дворянство не служит должным образом России, а многое бы могло сделать и в культурном и в экономическом положении, – говорил он Александру, который тоже скептически относился к тем, кто усердно его расхваливал: эти при случае предадут первыми.

Интересна характеристика, данная Александру «Кенигсбергской газетой» в конце 1881 года: «Ни один из сынов дома Голштейн-Готторп-Романовых, вступивших на русский престол после Петра Великого, не принес с собой такого запаса опыта, как 36-летний Александр III. Молодой монарх соединяет энергию своего деда с гуманностью своего отца; то, чего он не вынес из учения в юности, дополнил из опыта. Безукоризненность его частной жизни, которой он славится, ставит его выше всех его предшественников. Он выработал в себе строгость нравственную, добросовестность полководца и деловитость администратора».

Но… подводя итог уходящего года, Александр признался: «Так отчаянно тяжело бывает по временам, что, если бы я не верил в Бога и в его неограниченную милость, конечно, не оставалось бы ничего другого, как пустить себе пулю в лоб».

XXXVI

Новую армейскую форму стали водить в 1882 году. Национального покроя, практичную и удобную. При ее обсуждении сказались серьезные наблюдения Александра во время Балканской войны. У всего состава были теперь для гигиены белые рубахи, которые прежде носили только в жару на Кавказе и в Туркестане; тяжеловесные и неудобные ранцы из телячьей кожи заменили непромокаемыми вещмешками, а ботинки – сапогами. На прежние блестящие мундиры Александр смотрел как на дорогостоящую мишуру: армия – есть армия. Привилегированными оставались только гвардейские и кирасирские полки, несшие службу в столице и загородных царских дворцах.

Хулители и пересмешники новой формы нашлись очень скоро. Вещмешки называли котомками нищих, офицеров сравнивали с обер-кондукторами, гвардейских стрелков – с околоточными надзирателями, фельдфебелей – с сельскими старостами, и уверяли, что внешний вид имеет большое значение для поддержания воинского духа.

Колоссальный военный заказ повлек увеличение мощностей ткацко-прядильных мануфактур, кожевенных и обувных производств. Только для флота заготовлялось 12 тысяч аршин гвардейского сукна, 14 тысяч аршин верблюжьего сукна, около 15 тысяч синих фланелевых рубах, кожи на 50 тысяч пар обуви.

Растущие заводы и фабрики требовали нового пополнения рабочими, – началась миграция сельского населения в города. Законом от 1 июня 1882 года, в защиту рабочих от произвола запрещался труд детей, не достигших 12-летнего возраста; рабочий день подростков от 12 до 15 лет ограничивался восемью часами; запрещалась ночная работа женщин и подростков на текстильных фабриках. Хозяева предприятий обязывались предоставлять малолетним рабочим возможность окончить курс народного училища. При департаменте торговли и мануфактур Министерства финансов была учреждена специальная инспекция для надзора за исполнением трудового законодательства, и хоть эффективность многих мер оставалась невысокой, Россия стала первой в мире страной, где начал осуществляться реальный контроль государства за условиями труда.

Новый военный министр Ванновский, деловые качества которого цесаревич высоко оценил на Балканах, скорее командовал, чем управлял своим Министерством. Не будучи жестоким, он предпочитал скрывать доброту, говоря, что «двигателем большинства служит только личный интерес и страх». Он не стремился решать военно-технические вопросы, в которых честно признавал себя недостаточно компетентным – ими занимались его ближайшие помощники, и, по выражению Витте, министр и его помощники восполняли друг друга. Система подготовки офицерского состава подверглась серьезным изменениям. В июне 1882 года военные гимназии были преобразованы в кадетские корпусы, поскольку не отвечали требованиям профессиональной военной подготовки; кроме того, платное обучение было недоступно детям несостоятельных офицеров. Высшее воинское образование призваны были теперь давать Академия генерального штаба и специальные офицерские школы. При обучении в них требования были очень высокими.

Во главе Академии стоял генерал Михаил Иванович Драгомиров, герой Балканской войны, любимец солдат и офицеров. В 1879 году Драгомиров издал свой главный труд: «Учебник тактики». Был ярым противником скорострельного оружия и военных игр, которые при нем практически полностью исчезли из учебного курса. На смотре, решив проверить солдат, спросил одного:

– Скажи, я умереть могу?

– Так точно, ваше высокопревосходительство, можете.

– Ну вот я умер. Гроб внесли в церковь и оставили на ночь открытым, а тебя поставили часовым у гроба. И вот среди ночи я поднимаюсь из гроба. Что ты будешь делать?

– Прикладом по голове, чтобы легли обратно.

– И тебе не жаль меня будет?

– Так точно, жалко, но в Уставе сказано: в каком виде я принял пост, в таком я его и должен сдать. Принял ваше высокопревосходительство в лежачем положении – лежачим обязан и сдать.

Драгомиров остался доволен ответом.

Чтобы дать офицерам достойное содержание, Александр своим указом вдвое увеличил выдачу столовых денег и пенсии тем, кто отслужил воинский срок. Генерала Черняева, отстраненного от воинской службы после самовольного участия в Сербской войне, назначил генерал-губернатором Туркестана, что было признательностью за его покорение Ташкента.

В сентябре Александр провел смотр войскам московского военного округа, и тогда же в первопрестольной посетил Всероссийскую художественно-промышленную выставку. Экспозиции выставки занимали восемь павильонов. Впервые запустили отечественный трамвай, который представлял собой четыре шестиместных вагончика и перевозил посетителей от одного павильона к другому; за проезд платили двугривенный, деньги шли в фонд Красного Креста. Парижский журнал «Дё Монд» писал: «Газеты утверждали, что Россия переживает предсмертную агонию. Мы предприняли поездку, чтобы лично убедиться в этом, и – нашли обширную выставку. Нет сомнения, что уже через четверть века русские фабриканты поднимут на должный уровень свое отечество и будут выдерживать иностранную конкуренцию, а пока они оспаривают рынки в Азии».

Но жизнь рабочих была крайне тяжелой, а заработки намного ниже, чем в Европе, тем более в США. Обычным явлением стал отпуск продовольствия в кредит в фабричных лавках, так как зарплату часто задерживали. Цены же в лавках были завышены. Рабочие жили в казармах, которые делились на отдельные каморки семейных. Иногда в одной каморке ютилось по две семьи.

Высококвалифицированным рабочим зарплата позволяла снять квартиру и даже купить домик, но таких было мало. Вспыхивали бунты. Особенно сильный случился в 1885 году на фабрике Морозова, получив название «Морозовская стачка». Толпа ткачей громила квартиры начальства и продовольственную лавку. Рабочие требовали повышения зарплаты и уменьшения штрафов. Александр III не разрешил применять армию против восставших, но разрешил арестовывать виновных до суда над ними. Поначалу Морозов требования рабочих отверг, но под давлением московского прокурора пошел на уступки: частично возвратил штрафы и ограничил их пятью процентами от заработка. Кроме того, заявил, что готов удалить и выплатить причитающуюся зарплату всем работникам мануфактуры и вновь нанять тех, которые будут согласны работать на фабрике. «Рабочие озлоблены на фабричную администрацию, но к представителям власти проявляют уважение. Я объяснил рабочим, что не существует закона, который бы заставлял владельца мануфактуры увеличивать зарплаты или снижать штрафы, что все это вопрос договоренности между рабочими и владельцем. На что они отвечают, что если не у меня, то у кого же им искать защиты и справедливости?» (Докладная записка царю прокурора Москвы).

По инициативе Марии Федоровны возникли Мариинские женские училища для малообразованных и малообеспеченных девушек-горожанок. Являясь попечительницей воспитательных домов, приютов для обездоленных и беззащитных детей, богаделен и Российского общества Красного Креста, она могла внезапно нагрянуть в любую больницу или пансион, приучив тем самым весь персонал к безупречной работе. Могла пройти на кухню, испробовать, что приготовлено детям-сиротам. Когда-то сердилась на мужа за то, что «охаивал» гостеприимных хозяев, теперь поняла – парадные встречи не многого стоят, ты загляни, что творится внутри этих встреч.

Однажды пришла в пансион вместе с мужем. Девочки кинулись к ней, чуть не сбивая супругов с ног, Александр уронил носовой платок, который мгновенно «достался» счастливице. Остальные, видя, что государь курит, стали выпрашивать папиросы на память. Он открыл портсигар, и всё, что там было раздал. Не было случая, чтобы император повысил голос на своих или чужих детей. В пажеском корпусе восьмилетний мальчишка так испугался царя-великана, что позабыл приготовленный рапорт. Александр осторожно его подбодрил, и тогда все ребятишки полезли к нему, как к родному: ловились за руки, лезли в карманы что-нибудь взять на память, старались завладеть пуговицами его пальто. Император всё вытерпел.

Исполняя волю отца, он купил Юрьевской Малый мраморный дворец в Петербурге, но полностью то, что отец завещал этой даме, не стал исполнять. Помечал на полях: «Нет, этого я не отдам!», «Нет! Этого она никогда не получит». Содержание назначил ей скромное – 100 000 рублей в год.

Из Михайловского дворца ей пришлось убираться, из Зимнего – тоже. Покои свои в Зимнем дворце она не желала оставить, тогда Александр отключил отопление. В Малом мраморном дворце она устроила музей Александра II: в спальне поставила столик, выгравировав на поверхности: «Государя Императора Александра II у зеркала, где причесывался до 1 марта 1881 года»; в изголовье кровати прикрепила дощечку из бронзы: «На этой кровати проведена последняя ночь жизни Императора Александра II до 1 марта 1881 года». Развесила множество фотографий, где император с ней и детьми, портреты его, иконы. Всеми силами старалась понравиться царской родне, однако ей говорили в глаза, что она – причина убийства Александра II.

Юрьевская убралась за границу. Как вспоминали о ней некоторые члены царской фамилии, «жила в одиночестве, и все её разговоры были о любимом муже; носила траур до конца жизни; показывала всем роскошно расшитую мантию для ее коронации, которая так никогда и не состоялась». Однако безутешную вдову дочь застукала в постели с домашним доктором.

Полиция долго следила за Юрьевской, полагая, что она связана с нигилистами, но ничего, кроме нескольких махинаций, не обнаружила и оставила даму в покое. Проживая то в Ницце, то в Париже, она наезжала и в Петербург, заявив Александру, что как только дочери вырастут, будет давать балы. Император резко ответил: «На Вашем месте я бы заперся в монастыре!»

Малый мраморный дворец вместе с «музеем» она продала, навсегда оставшись во Франции. Двое старших ее детей ничем выдающимся не прославились, младшая дочь и вовсе дискредитировала отца-царя, выступая с шансоном в гостиницах и мюзик-холлах; умерла в 1959 году, намного пережив свою сестру и брата. Переписка Александра II и Долгорукой была продана, став доступной широкой общественности.

XXXVII

В 1882 году Санкт-Петербург и Гатчину соединила телефонная линия. Александр и Мария Федоровна использовали эту связь не только для разговоров: по телефону слушали оперы из Большого и Мариинского театров, симфонические концерты из консерватории. В фонде исторического архива Санкт-Петербурга сохранилась переписка об устройстве оперного телефонного сообщения из Мариинского театра в Гатчинский дворец.

Супруги одинаково любили музыку, устроив так, что чуть ли не каждый воскресный день сопровождался игрой придворного оркестра – струнного или духового. Для узкого круга гостей устраивались музыкальные вечера, на которых играли как профессиональные музыканты, так и любители – взрослые и совсем юные. Выступали балалаечники и цыганский хор.

В том году в Гатчинском дворце выступил с лекцией Н. Н. Миклухо-Маклай, рассказав о своей экзотической жизни в Новой Гвинее. По его мнению, организованная на столь отдаленных берегах русская колония могла бы принести государству большую пользу. Николай Николаевич мечтал реорганизовать жизнь папуасского сообщества при условии сохранения местных обычаев; был готов взять на себя обязанности «консультанта папуасского совета и министра иностранных дел», развивать экономику подведомственной ему территории, строить пристани, дороги, школы, больницы и мосты. Пожаловался на нехватку средств для дальнейших изучений острова, – Александр распорядился уладить его финансы.

Вероятно, у Александра был разговор с братом Алексеем, назначенным в этом году вице-адмиралом, хоть император знал, что Алексей оравнодушел к флоту – двадцать лет морской службы любого пресытят, и, как записал адмирал Шестаков в дневнике: «Кажется, мой великий князь равнодушен не только к флоту, но и ко всему, и дела ему нет хорошо ли России…» Но Алексей многое знал, опыт его был велик. К берегам Новой Гвинеи был отправлен корвет – рассмотреть там возможность устройства заправочных баз для угля и воды русским судам.

Александр строил большие планы по развитию отечественного военно-морского флота. Первоочередно – на Черном море; восстановить приоритет России, утраченный после Крымской войны. Там к началу войны на Балканах было всего два плоскодонных монитора, непригодных для плавания в открытом море, четыре старых деревянных корвета и нескольких мелких судов. Но только с начала 1880-х годов началось возрождение. Основу русской эскадры в этом регионе составили броненосцы, миноносцы и крейсеры 1-го ранга, способные вступать в бой даже с прибрежными крепостями.

На Балтике ситуация была сложной: кроме традиционного английского военно-морского присутствия, возросла мощь германского флота, непосредственно затрагивая интересы России. Александр решил вернуться к доктрине императора Николая I, установившего принцип господства на Балтике русского флота.

Значительных военно-морских сил требовала и Тихоокеанская акватория. Адмирал С. О. Макаров предлагал увеличить крейсерский флот до 14 боевых единиц, считая, что «две трети его полезно всё время держать в Тихом океане, одну треть – в Балтийском море».

Управляющий Морским министерством адмирал Н. М. Чихачев также считал, что Россия должна обладать флотом, способным действовать в открытом море, для чего необходимо было не только иметь современные боевые корабли, но и незамерзающий порт на Балтике. С его согласия министерство разработало комплексную программу судостроения на 1882–1900 годы. Русские не собирались вступать в сражения с флотами других держав – флот должен стать сдерживающим фактором: «Россия никого не теснит, но чтобы и Россию никто не теснил!»

XXXVIII

Крупным шагом, сделанным в 1882 году, стало «Учреждение должности земских начальников», заполнив пробел, оставленный освободительной реформой Александра II. Действуя в качестве представителей власти на местах, земские начальники стали способствовать упорядочению крестьянского быта. Разрешали споры по вопросам крестьянского землевладения, помогали переселению малоземельных в Сибирь и в Туркестан, содействовали развитию сельской кооперации. Но главное, повели борьбу с подсознательным духом анархии среди крестьянства. Конечной целью задуманной реформы было увеличение площади крестьянского землевладения.

«Нет сомнения, что преобразования императора Александра III имели русский народный характер, а не западноевропейский. Несомненно, что государственная работа императора была проникнута русским духом, ибо он был совершенно русский человек. Это выражалось во всех его привычках, вкусах и особенно в любви к русскому прошлому» (Генерал Н. А. Епанчин).

XXXIX

Коронация была намечена на середину мая. Москва заказала композитору Чайковскому коронационный марш и кантату. Под мощной охраной, без огласки, царская семья прибыла в первопрестольную, остановившись в Петровском дворце. Встречи с представителями иностранных держав и своим народом требовали огромного напряжения – Александр и Минни почти не спали, но старались выглядеть бодро.

Утром 10 мая по обе стороны царского кортежа выстроились войска; императрица с дочерью Ксенией сели в карету, император и старшие сыновья сели верхом на коней, Александр перекрестился: «С Богом!» – и три выстрела возвестили о движении процессии в Кремль.

Пространство между Петровским дворцом и Кремлем быстро заполнялось народом; со всех церквей звонили колокола, народ кричал «ура». «В императоре было что-то грандиозное!» – отметил художник В. И. Суриков.

Первые дни были отведены царственным лицам Европы. Затем началось освящение нового российского флага. Перемены в расцветке флага сигнализировали о намечавшемся внешнеполитическом повороте: от союза с Германией и Австро-Венгрией (расцветка их флагов повторялась в императорском флаге России) к сближению с Францией (её триколор имел русскую гамму). С Петровских времен триколор был любим народом, теперь означая три ветви русского племени: красный – великороссы, синий – малороссы, белый – белороссы. На Андреевских лентах флага сияли исторические даты: 862 год – основание русского государства, 988 год – крещение Руси, 1497 год – принятие царского титула, 1721 год – принятие императорского титула. Протопресвитер придворного духовенства провозгласил:

– Да буде хоругвь сия небесным благословением приосененная и освященная, да буде она заветною святыней единства и нераздельности Царства Всероссийского! Да будет она всем нашим врагам страшна и ужасна. И да поможет нам Господь под этим новоосвященным знаменем твердо и неуклонно идти путем истинной правды во всех начинаниях на пользу государству и для блага народа! Да избавимся от хитросплетений тщеславия и да возвратимся к простоте и искренности побуждений и задач. Великое достигается простыми средствами – и не тщеславие ведет к славе.

(По какой-то причине новый флаг не стал государственным флагом России, но в 1917 году им воспользовалось Временное правительство.)

Коронация состоялась 15 мая. Накануне вечером вся царская семья была в церкви на исповеди.

«Перед исповедью священник долго читал прекрасные молитвы. После посещения церкви я, слава Богу, почувствовала себя намного спокойнее. Я в эту ночь, к счастью, смогла заснуть, но бедный Саша не сомкнул глаз, а в 7 часов, разбуженные пушечными выстрелами, возвестившими о начале торжеств, мы поднялись. В 9 утра с бьющимися сердцами и слезами на глазах покинули мы наши покои. Не могу тебе описать, что творилось в моем сердце! Я чувствовала себя жертвой перед закланием. Серебряное коронационное платье с длинным шлейфом, на голове – ничего, и только на шее маленькое жемчужное ожерелье, чтобы не казаться обнаженной» (Из письма Марии Федоровны матери).

В Успенском соборе Кремля царила глубокая тишина, все замерли под впечатлением таинства, – русский самодержец получает благословение Всевышнего. Александр прочитал уставную молитву, и, после благословения императорской порфиры (мантии), ассистенты укрепили мантию на его плечах. Принесли корону, престарелый архипастырь, благословив ее, подал Александру, – он возложил корону себе на голову. Взял в правую руку скипетр, в левую – державу, воссел на престол, а затем, положив обе регалии на подушки, обратился к императрице. Мария Федоровна преклонила перед ним колени, государь, сняв с себя корону, прикоснулся краем ее ко лбу императрицы, снова возложив корону на свою голову. Взял малую императорскую корону и возложил ее на голову государыни. Оба были настолько растроганы, что по лицу государя катились слезы.

На коленопреклоненную Марию Федоровну надели порфиру – и тогда она встала уже коронованной императрицей. Протодиакон провозгласил полный императорский титул, певчие запели «Многая лета», а снаружи ударили пушки, возвещая, что святое коронование свершилось.

Из собора царь и царица в порфирах и коронах проследовали на Красное крыльцо, где их ожидал народ. Поклонились на все стороны. И, как говорил потом Александр, «это были святые минуты – и к Богу близко, и к народу близко».

«Его могучая фигура внушала людям уверенность в будущем; ни один из русских царей не подходил так близко к народным представлениям о государе, как этот богатырь» (А. М. Романов).

Вечером в Москве впервые была электрическая иллюминация. Башни и зубцы Кремля, контуры кремлевских зданий снизу доверху загорелись гирляндами огней. В 9 вечера осветилась колокольня Ивана Великого. Храм Василия Блаженного сиял до самого креста главного купола. С террасы Кремлевского дворца открывался фантастический вид: сверкающие огнями кремлевские башни, внизу отражающая огни река, а за ней бесконечная даль Замоскворечья с улицами, домами и колокольнями, освещенными миллионами плошек. Несметные толпы двигались по улицам – и пешими, и в экипажах, Тверская была залита огнями, над балконом генерал-губернатора переливались императорский вензель и корона. Сверкали Большой и Малый театры, Дворянское собрание, Городская дума. Авторами проекта электрической иллюминации были инженер-полковник М. П. Фабрициус и художник-архитектор П. С. Бойцев.

Иллюминация возобновлялась три ночи подряд, народ не покидал улицы. Дневные гуляния проходили в Сокольниках и на Ходынском поле, где под непрерывный звон колоколов шла раздача царских подарков; порядок соблюдался безукоризненный, хоть выпивших и пьяных встречалось много.

В честь коронации государь объявил милости: прощались крестьянские недоимки, штрафы, убытки, долги, даровалась амнистия раскаявшимся политическим заключенным. В память коронования тринадцатого российского императора была учреждена бронзовая медаль со строгим профилем нового самодержца земли русской.

В Петровском дворце Александр выступил перед волостными старшинами, прибывшими со всех концов страны. Здесь были представители кавказских народов и Средней Азии, прибалты и финны, белорусы и украинцы, поляки и жители восточных окраин Сибири.

– Я очень рад видеть вас; душевно благодарю за ваше сердечное участие в торжествах наших, к которым так горячо отнеслась вся Россия. Когда вы разъедетесь по домам, передайте всем мое сердечное спасибо, следуйте советам и руководству ваших предводителей дворянства и не верьте вздорным и нелепым слухам и толкам о переделах земли, даровых прирезках и тому подобному. Эти слухи распускаются нашими врагами. Всякая собственность, точно также как и ваша, должна быть неприкосновенна. Дай Бог вам счастья и здоровья!

Короткая речь Александра III подкрепляла целый ряд законов, которые были приняты по его инициативе с момента восшествия на престол. С 1 января 1883 года крестьяне получили землю на правах собственников, отменялась остаточная зависимость землепашцев от помещиков, уменьшались размеры недоимок.

Освещая этот момент русской истории, Илья Ефимович Репин показал в своей картине «Прием волостных старшин» не просто царя, окруженного народом, но государя, ответственного за будущее страны. Изобразил его властным. Взгляд Александра пытается охватить как будто бы всю Россию. Царица с детьми и придворная знать стоят в отдалении. Художник чутьем угадал, каким будет царствование Александра III.

Почетный председатель Исторического музея великий князь Сергей Александрович пригласил императора осмотреть первые готовые залы. Император приехал, но был недоволен, сказав Шереметеву:

– Мне это напоминает француза, который, осматривая выставку, заметил: «Ничего, кроме святого семейства и портретов лиц, которых я никогда не знал».

27 мая состоялось открытие музея, но прошло без торжественных церемоний, как «простой приезд государя с царицей». Лишь спустя годы Исторический музей станет по-настоящему уникальной сокровищницей национальной культуры страны.

Александр III понимал, что без исторического просвещения государство не может развиваться благополучно, он и для себя собирал мемуары, письма, деловые бумаги минувших царствований, – его историческая библиотека в Зимнем дворце непрерывно пополнялась.

26 мая, в день Вознесения Господня, торжественно освящался храм Христа Спасителя – самый большой собор русской православной церкви, строившийся 44 года на пожертвования народа в честь победы русского воинства над Наполеоном. Кроме государя и государыни, членов Романовской династии, присутствовали коронованные персоны Европы, главы дипломатических миссий, министры и простые русские люди. Храм был до отказа наполнен. В северной крыльце стояли ветераны Отечественной войны 1812 года, – их оставалось уже немного. После молебна Александр III беседовал с ними и каждого наградил Георгиевским крестом – знаком высшей воинской доблести. Декабристу М. И. Муравьеву-Апостолу был возвращен Георгиевский крест, отобранный у него Николаем I в 1825 году.

Впоследствии, вспоминая коронационные торжества, Александр признался Марии Федоровне: «Вечное благодарение Господу, благословившему этот священный день для нас и всей России, которая с таким трогательным участием ждала и встретила великое событие и доказала изумленной Европе, что Россия самая святая, и каковой, дай Бог, ей оставаться вечно! Да, хорошее и отрадное это было время в Москве».

XXXX

Состояние судебной власти не устраивало Александра. Несменяемость и независимость судей, институт присяжных поверенных – эти европейские новшества, по его мнению, были чужды русскому человеку, не соответствовали национальному характеру и привели к повальному взяточничеству, коррупции, лживости среди судебных чиновников и присяжных. Для Александра законами были библейские заповеди: не убий, не прелюбодействуй, не укради; судебная же реформа 60-х годов уводила законодательство от этих основополагающих принципов в лабиринты софизмов, заволакивая истину туманом адвокатского красноречия.

Взгляды императора разделял К. П. Победоносцев, говоривший в письме к нему: «Люди, создавшие у нас судебные учреждения, сами не знали, что делали; но они успели раздуть и прославить свое создание – и во мнении нашего невежественного общества, и во мнении ближайших советников покойного государя. В Европе признается несменяемость судей, но они не бесконтрольны, и есть на них управа. Суд служит, как и должен служить, необходимым и крепким орудием государственной власти для охранения закона, для поддержания основных начал управления и порядка, для наказания виновных. У нас – не было и нет судебного сословия. Крепких и опытных деятелей очень мало, приходится ставить повсюду неопытных, а иногда и вовсе неумелых».

Газеты «Московские ведомости» и «Гражданин» также требовали немедленной контрреформы судебной власти. Победоносцев предложил план постепенного исправления недостатков, и Александр принял его. Решения он принимал, руководствуясь голосом совести, так что, случалось, лично отменял смертный приговор или смягчал меру наказания осужденным. Иногда дело не доходило и до суда. Узнав, что мичман флотского экипажа Григорий Скворцов, замешанный в деятельности подпольной группы, искренне раскаялся, император распорядился выпустить его на волю, не подвергая судебному преследованию. Когда доложили, что в полицейском участке ненормальный мужчина плюнул на его портрет, и его посадили, Александр возмущенно произнес: «И мне еще надо кормить его шесть месяцев!» Ненормального выпустили.

Был и случай, сохранившийся как исторический анекдот. Солдат Орешкин, напившись в трактире, начал буянить, ему указали на висевший портрет императора, пытаясь хоть так пристыдить, но пьяный ответил: «Плевал я на ваши портреты!» Был арестован, завели дело; Александр ознакомившись с делом, начертал на папке: «Дело прекратить, Орешкина освободить, впредь моих портретов в кабаках не вешать, передать Орешкину, что я на него тоже плевал».

Врожденное чувство юмора очень помогало Александру, и это хорошее качество передалось его младшему сыну. Чтобы Мишка не лез под струю, когда поливают клумбы, Александр окатил его водой. Мишка в долгу не остался: отец высунулся в окно покурить, сын взобрался этажом выше и вылил на голову Александра полный кувшин.

По указу императора была учреждена специальная комиссия под председательством великого князя Владимира Александровича, занявшаяся кардинальной переработкой «Учреждения об императорской фамилии». Роскошь огромного числа великих князей и княгинь было уже не под силу обеспечивать государству; император сказал Владимиру:

– Оставить все, как есть, это значит пустить по миру собственное семейство. Я знаю, что все это поведет к неприятностям, но у меня их столько, что одною больше – нечего считать; я не намерен все неприятное оставлять своему сыну.

Владимир с ним согласился:

– Прерогативы членов царствующего дома делаются достоянием слишком многих, а это не содействует поддержанию в народе уважения, с которым он относится к семейству своего монарха.

Результатом многомесячного труда комиссии стал юридический документ, по которому только два поколения императорских потомков имели право носить титул великих князей и получать особое содержание; размер содержания против прежнего, сокращался вдвое. Владимир Александрович настоял, чтобы новый указ был подписан императором без предварительного ознакомления с ним членов императорской фамилии.

Как и предвидел, этот указ вызвал страшную бурю. «Учреждение об императорской фамилии» августейшие отпрыски назвали «Указом о сидоровых козах». Великий князь Михаил Николаевич пытался убедить Александра отказаться от нового закона, а его супруга жаловалась всем и каждому, что их унизили: «Государь ненавидит императорскую фамилию. При подобных указах нельзя быть уверенными ни в чем!».

Негодовал и великий князь Константин Николаевич, некогда пренебрежительно относившийся к Александру и Владимиру. Братья не могли простить дяде его влияния на отца, лесть и заискивание перед Долгорукой. После воцарения Александра Константин Николаевич был отправлен в отставку и удален от дворца. Бывший либерал-реформатор поселился в своем крымском имении с балериной Кузнецовой, от которой имел детей. «В Петербурге у меня казенная жена, здесь – законная», – цинично заявлял он. Однако был озабочен будущим многочисленных «казенных» внуков, которые, согласно новому положению, лишались титула великих князей и значительных сумм от казны.

– Он любил либеральничать, а это как раз либеральная мера, – констатировал Александр.

Как ни шумела родня, но открыто выступить не посмел никто. Зато начались чудеса. Жена Николая Николаевича-старшего внезапно обезножила, однако, побывав в киевском монастыре, куда ее внесли в кресле, встала на ноги, о чем не преминула телеграфировать Александру: «Господь совершил чудо. Я получила ноги». Не смогла получить только мужа – он продолжал семейную жизнь с балериной Числовой.

Александр искренне радовался успехам гвардии и столичного гарнизона под руководством брата Владимира. «Я убедился, что деятельность вашего высочества ведет вверенные вам части все к большему совершенствованию, – отметил в записке к нему. – Люди сбережены, смотрят молодцами, во всем отличный порядок, а в исполнении всеми чинами их обязанностей видно твердое сознание долга».

По инициативе Александра началось перевооружение армии современным стрелковым оружием. В 1883 году была создана комиссия по испытанию магазинных ружей, которая должна определить вид новой винтовки. Выбрали трехлинейную винтовку капитана С. И. Мосина, имевшую прицел на 3200 шагов, значительно превосходившую по баллистическим параметрам лучшие образцы аналогичного зарубежного оружия. Изобретатель был произведен в полковники и награжден премией в 30 тысяч рублей.

Офицеры, фельдфебели, нижние чины полевой артиллерии получили на вооружение отечественные револьверы системы «Наган», заменившие устаревшие «Смитт и Вессон». Обновлялся и неуклонно увеличивался артиллерийский парк, внедрялся бездымный порох, который не застилает глаза при стрельбе и дает большую скорость вылета пули – дальность стрельбы до 1000 метров. Кроме того, бездымного пороха требовалось втрое меньше, чем прежнего черного, а патроны срабатывали даже будучи мокрыми.

Для перевозки грузов – как военного, так и гражданского назначения – требовалось расширение железнодорожной сети. В этой сфере больше, чем где– либо процветали коррупция и злоупотребления. Сергей Юльевич Витте, в ту пору управляющий Обществом Юго-Западных железных дорог, ратовал за их выкуп из частных рук в собственность государства: «Только в едином государственном комплексе возможна максимальная эффективность железных дорог и прибыль от эксплуатации», – уверял он.

Корнями вопрос уходил в начало 70-х годов, когда правительство выдало свыше пятидесяти концессий на строительство и эксплуатацию железнодорожных путей протяженностью 15 000 верст. Акционерные общества поддерживались государством – финансирование осуществлялось за счет иностранных облигационных займов, по которым казна выплачивала проценты. В 1883 году железнодорожные займы составили 80 процентов иностранного долга России! Государственный контролер указывал, что «в недалеком будущем вся находящаяся в частном владении железнодорожная сеть будет дважды сполна оплачена государством».

Несмотря на драматические сцены и ожесточенную борьбу со стороны русских и иностранных концессионеров, начался постепенный выкуп железнодорожных путей сообщения. Голландия, где было размещено и котировалось более половины ценных бумаг основных русских фондов, в том числе облигации Главного железнодорожного общества, задумала шантажировать русское правительство, сорвать с России изрядный куш, – и пришлось уступить. Вновь Александр убедился: слабая Россия – легкая добыча.

Вернулся из Новой Гвинеи корвет «Скобелев». Контр-адмирал Копытов доложил государю:

– Обследовано множество гаваней, как в Новой Гвинее, так и на архипелаге Палау, – ни одна не подходит для заправочных баз в силу большой удаленности от основных океанских путей.

А между тем вокруг острова уже кипели международные страсти. Правительство Великобритании объявило восточную часть Новой Гвинеи своим владением. Бисмарк стал уверять Россию, что Миклухо-Маклай действует в британских интересах, но через год Германия установила протекторат над северной частью Новой Гвинеи.

Но даже при такой расстановке Россия могла бы еще объявить «Берег Маклая» своей территорией, однако в Петербурге не захотели раздувать международный конфликт и смирились с британо-германским разделом острова. Посол Нелидов предлагал государю хотя бы усилить военно-морское присутствие в Средиземном море, но Александр только вздохнул: «К сожалению, в настоящее время мы не можем увеличить нашу эскадру».

XXXXI

С прекращением терроризма император с семьей стал бывать в Петербурге. В Гатчине проводили весну и осень – до новогодних праздников, а 31 декабря перебирались в Аничков дворец, где начинались знаменитые императорские балы. Александр воспринимал эти балы как «личное наказание», количество их сократил до четырех в год, придворный этикет и церемониал упростил, уменьшилось число слуг, был введен надзор за расходованием средств, дорогие заграничные вина заменили крымскими и кавказскими. Организацию маскарадов и расходы на них переложил на великих князей, которые не пожелали отказаться от привычных удовольствий.

«Вчера вечером мы были на бале-маскараде у Владимира. Это был самый красивый бал, который ты только можешь себе представить. Все были одеты в старинные русские костюмы, украшенные драгоценными камнями, богатство самых красивых материй, жемчуга и алмазы, так что было действительно удивительно. Саша не хотел надевать костюм и пришел в форме. На мне был очень красивый, но очень неудобный костюм. Он был очень тяжелый, такой, что я не могла танцевать в нем» (Из письма Марии Федоровны матери).

Мария Федоровна по-прежнему была страстной любительницей танцев. «Эффектная шатенка, с неподражаемой улыбкой и карими глазами, она отличалась прекрасной фигурой. Ее миниатюрная ножка тридцать пятого размера восхищала своим изяществом. Безупречный вкус Марии Федоровны, умение носить любой, даже самый сложный наряд, приводил в восторг законодателя парижских мод Чарльза Ворта» (Т. А. Кустова).

«Императрицу, конечно, не полагалось приглашать танцевать: она сама посылала дирижеров или кого-нибудь из придворных или великих князей сказать кавалеру, что желает с ним танцевать, но иногда могла подойти и сама пригласить на танец. Раз на «детском» утреннике императрица подошла к 14-летнему пажу Григорию Черткову, спросила: любит ли он танцевать и хочет ли вальсировать с ней? Юный Чертков сконфузился, растерялся и ответил: “Я не танцую”. Императрица рассмеялась и не стала настаивать. Однако, встретив тут же его отца – начальника егерей, пожаловалась ему, что первый раз в жизни потерпела афронт: кавалер отказался с ней танцевать. Чертков, разумеется, поинтересовался именем невежды. “Ваш сын”, – улыбаясь, ответила Мария Федоровна. Анекдот этот скоро всем стал известен, и потом долго в корпусе Гришу Черткова дразнили» (Из воспоминаний В. А. Теляковского).

«Несмотря на маленький рост, в ее манерах было столько величия, что там, куда она входила, не было видно никого, кроме нее» (Феликс Юсупов). И в то же время императрица вела себя крайне просто. Когда на балу партнер наступил ей на платье и вместе упали, она с хохотом крикнула: «Ой, слезь с меня, слезь!»

В Зимнем дворце император почти не бывал. Приемы и встречи происходили в Аничковом и в Гатчине, которая, став его резиденцией, изменилась до неузнаваемости: водопровод, электричество, телефон, ровные дороги, облагороженные парки. Вся императорская семья любила Гатчину – тихий уголок, где никто не мешал. Мария Федоровна писала матери, что она здесь «свободна». Действительно, жить, когда каждый твой шаг, каждый твой взгляд непременно уловят, где-то расскажут, и надо всегда быть начеку, было не в радость, – а здесь они жили простыми помещиками. «Дворцовую роскошь Александр III всегда переносил только как показную; искал же он совсем другой жизни и устраивал себе такую жизнь» (С. Ю. Витте).

Александр носил русские рубахи, штаны и куртки, Минни могла не затягиваться в корсет, а надевать удобные платья. Тут даже пёс был простой – камчатская лайка; его подарили щенком матросы крейсера «Африка», побывавшие на Камчатке. Камчатка сопровождал Александра повсюду, а ночевал в его спальне, хоть доктор его уверял, что в спальне собака – вредно здоровью. Камчатка был общим любимцем, детские дневники пестрели записями о нем. Жил он по-царски, присутствовал на протокольных мероприятиях и на военных смотрах, был вхож во все помещения дворца в любое время суток. Сухари с мясом для него готовили по рецепту самого Александра III.

В Гатчинском озере всё семейство азартно удило рыбу. Александру особенно нравилось ночью, лучение, когда лодка бесшумно скользит по воде, на носу ее факел. На пикники выезжали на мельницу или на ферму, где угощались молоком и свежим черным хлебом; весной, ближе к Вербному воскресенью, сажали вербы на островах, выходя на озеро в лодках, байдарках и шлюпках с матросами, а старшие дети на водных велосипедах. Да и просто пройтись по лесу было приятным отдыхом.

Для ребятишек тут было раздолье. После учебных занятий, каждый мог делать всё, что хотел. Рады бывали приезду дяди – тучному, очень красивому Алексею, просили его рассказать о своих приключениях, – их у него было много. «В жизни надо все испытать», – говорил он племянникам. Он в десять лет начал плавать матросом. Вместе с другими лазил по мачтам, поднимал паруса, драил палубу. В 18 лет за его плечами было восемь морских походов – в последнем едва не погиб: в жесточайший шторм фрегат налетел на риф возле Ютландии. Несмотря на требование адмирала покинуть тонущее судно, Алексей оставался, пока все матросы не были спасены. А еще раньше спас на Онеге парня и девушку, которые вывалились из лодки.

Но жизнь Алексея была исковеркана. В 19 лет он влюбился в Сашу Жуковскую – фрейлину матери. Жениться ему не позволили бы, но на глазах его были побочные семьи отца и обоих дядей, а также амуры тетки. Алексей и Жуковская обвенчались в Италии. Узнав о поступке сына, Александр II отправил его в Америку.

Какие отчаянные письма писал он матери! «Я чувствую, что не принадлежу себе, что я не могу оставить Сашу и будущего ребенка. Есть чувство в этом мире, которое ничего не может преодолеть – это чувство любовь… Мама, ради Бога, не губи меня, не жертвуй своим сыном, прости меня, люби меня, не бросай в ту пропасть, откуда мне не выйти…» «Я не хочу быть срамом и стыдом семейства… Не губи меня, ради Бога. Не жертвуй мной ради каких-нибудь предубеждений, которые через несколько лет сами распадутся… Любить больше всего на свете эту женщину и знать, что она забытая, брошенная всеми, она страдает, ждет с минуты на минуту родов… А я должен оставаться какой-то тварью, которого называют великим князем и который поэтому должен и может быть по своему положению подлым и гадким человеком, и никто не смеет ему это сказать… Помогите мне, возвратите мне честь и жизнь, она в ваших руках».

Родители не вняли его мольбам. После рождения сына, Жуковскую выслали в Австрию, выдали замуж, а Алексей только через четыре года вернулся в Россию. Он так и не женился, но сыну помогал всю жизнь.

Племянникам он мог рассказать, как встречался с индейцами – людьми малорослыми с монгольского типа чертами лица, очень простыми, доверчивыми и трудолюбивыми, как охотился на бизонов и анаконд, как оказался в горящем Чикаго, и как ссылка в Америку превратилась в кругосветное плавание.

Еще один дядя, Павел, тоже встречался детьми с большой радостью. Совсем молодой, старше Ники всего на семь лет, он обладал врожденным комическим даром. Выступал в домашних спектаклях и даже пробовал себя на большой сцене. К государственным делам, как и к военной службе, был равнодушен, любил путешествовать. Его натура не выносила зависимости, а в путешествиях он был хозяин себе. Его рассказы о чужих землях с передачей в лицах отдельных комических персонажей, заставляли детей хохотать до упаду.

Нередко в Гатчину приезжали известные деятели науки и искусства. 5 марта 1884 года дворец посетил автор любимых императором пьес Александр Николаевич Островский. Всю жизнь Островский заботился об улучшении дел в русском театре, а это было непросто. Здоровье не отвечало тем планам, какие он ставил перед собой, усиленная работа истощала организм. Он вечно нуждался в деньгах, и его брат, министр земледелия, укоризненно говорил: «Ничего я, Саша, не вижу в этом хорошего». Но Иван Александрович Гончаров восхищенно писал драматургу: «Литературе вы принесли в дар целую библиотеку художественных произведений, для сцены создали свой особый мир. Вы один достроили здание, в основание которого положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь. Мы, русские, можем с гордостью сказать: “У нас есть свой, русский, национальный театр, и, по справедливости, он должен называться “Театр Островского”». После своей коронации император назначил Островскому пенсию – три тысячи рублей в год. О чем сейчас был разговор, неизвестно, но попусту бы Островский не стал беспокоить.

По просьбе короля Дании приехал известный датский портретист Лауритс Туксен, который работал над масштабным полотном «Кристиан IX и Луиза датские со своей семьей». Следовало написать портреты царской семьи, чтобы внести в полотно. Сохранился дневник художника: «Императрица позировала часто, так же, как и царские дети, а император – лишь один раз. Спросил, как он должен встать, и в течение 3/4 часа стоял не двигаясь. Когда после окончания сеанса он подошел и взглянул на холст, то разразился гомерическим хохотом. Больше император не позировал. Вместо него передо мной в военном мундире стоял один из царских лакеев, но, увы, это было лишь слабое напоминание того образа, который оставил о себе император».

В апреле 1884 года в Гатчинском дворце встречали греческую королеву Ольгу Константиновну с детьми. «Тетя Минни, русская императрица Мария Федоровна, была уменьшенной и менее красивой копией своей сестры Александры; у нее было то же обаяние, тот же такт, но больше силы характера. Хотя она была маленькой, она могла войти в комнату так величественно, что все замолкали и оборачивались, чтобы посмотреть на нее. Она была заядлой курильщицей, но не хотела, чтобы об этом кто-то знал, кроме семьи, поэтому, если кто-то еще входил в комнату, она тут же прятала сигарету за спину, не обращая внимания на клубы дыма. Ее муж император Александр III, которого мы называли дядей Сашей, был ростом около шести футов пяти дюймов и колоссально силен. Мы, дети, очень любили его, потому что он был добр и весел и умел делать всякие фокусы» (Из воспоминаний Христофора Греческого).

От курения голос Марии Федоровны стал низким, говорила она баском, – по-русски почти без акцента. Александр тоже много курил. В день до пятидесяти сигарет и нескольких сигар.

В июне царская семья отдохнула в финляндских шхерах, а в июле Александр и Минни были на Балтийском механическом заводе на закладке крейсера «Адмирал Нахимов». Это был первый броненосный крейсер – самый большой парусный бриг за всю историю русского флота. С башенной артиллерией, превосходящий всех своих современников по весу бортового залпа и числу орудий главного калибра. Что говорил император на торжественной закладке крейсера, история не сохранила, но известно, что его слова никогда не были пустым звуком. 29 сентября 1888 года крейсер уйдет из Кронштадта на Дальний Восток, пробыв там три года. «Иностранные суда не уходят отсюда без того, чтобы их командир не попросил позволения осмотреть крейсер «Адмирал Нахимов», присылают к нам мичманов смотреть и учиться», – писал из Японии один из офицеров.

В августе-сентябре император с инспекцией съездил в крепость Новогеоргиевскую недалеко от Варшавы – одну из самых больших в мире, принадлежавшую некогда Швеции, а затем Франции. Новогеоргиевская представляла собой огромный район в месте слияния рек Вислы и Нарвы, и являлась основным узлом обороны на западном рубеже России. Гарнизон ее насчитывал 120 тысяч человек. После официальных рапортов Александра пригласили к завтраку, поданному на лужайке; после чего он поздравлял произведенных в офицеры. «Он говорит, конфузясь… Вообще у него нет не только того лоска, которым отличался его отец, нет и его знаний, может быть, и ума… и, тем не менее, когда с ним разговариваешь, чувствуешь, что имеешь дело с силой, чувствуешь, что есть нечто серьезное, что нелегко поддается. Этого чувства я никогда не ощущал, разговаривая с покойным Александром II» (Генерал А. А. Киреев).

После Новогеоргиевской была встреча в Скерневицах с императорами Германии и Австрии. Александр доводился Вильгельму I внучатым племянником, не испытывая к дядюшке ни малейших родственных чувств. Став царем, не замедлил удалить от дворца немецких выходцев, повел антинемецкую политику, объявив: «Россия для русских и по-русски!» И не мог простить Берлинского трактата, отвечая суровой холодностью на все ухаживания Бисмарка.

На встречу с дядюшкой Александр все же надел прусский мундир, – дань вежливости. Сопровождавший его в этой поездке С. Ю. Витте вспоминал: «Когда мне приходилось сопровождать в поезде императора Александра III, то, конечно, я ни днем, ни ночью не спал; и постоянно мне приходилось видеть, что когда все уже лягут спать, то камердинер императора, Котов, штопал ему штаны. Как-то раз, проходя мимо камердинера и, видя, что он всё штопает, говорю ему:

– Скажите, пожалуйста, что вы всё штопаете? Неужели вы не можете взять с собою несколько пар панталон, чтобы в случае, если окажется в штанах дырка, дать государю новые штаны?

А он говорит:

– Попробуйте-ка дать – он их и не наденет. Если наденет какие-нибудь штаны или сюртук, то кончено, пока всё по швам не разорвется. Это для него самая большая неприятность, если заставить надеть что-нибудь новое. Точно также и сапоги. Подайте ему лакированные сапоги, так он вам эти сапоги за окно выбросит».

На встрече дядюшка Вилли распинался в дружбе, но русские дипломаты доносили Александру, что он опять плетет паутину против России. Александр не знал, кому верить, хотя склонялся на сторону дипломатов, ибо дядюшка издавна занимался подковерными играми. Тяжело ему было. Не все министры его понимали, не всем он верил, а все ошибки ложились на него.

XXXXII

В 1884 году были утверждены Университетский устав и Правила о церковно-приходских школах. Университетским уставом повышалась плата за обучение, вводилась обязательная форма и отменялась автономия университетов. Константин Петрович Победоносцев высказался в Государственном Совете против этого устава, но Александр на этот раз встал на сторону министра внутренних дел Толстого, который объявил, что официального запрета к доступу в университеты для лиц податного сословия нет – есть только «политика» Министерства народного просвещения. В чем заключалась эта политика, было понятно – не допустить большого числа разночинцев, которые легко поддавались на революционную агитацию, и упразднить университетскую полицию, передав ее полномочия Третьему отделению.

Это была очень непопулярная мера, и все же необходимая. Толстой привел университеты в то состоянии, в котором они находятся и поныне, то есть, на равных с другими вузами, без привилегий. Революционеры назвали Университетский устав мерами против «кухаркиных детей». Однако Александр не только не помешал, а помог Каткову основать в Москве известный Катковский лицей, одобрил проект Витте к основанию в Петербурге знаменитого политехнического института, и всячески поощрял московское купечество к созданию образовательных медицинских центров. Все они, как известно, принимали в свои стены любые сословия.

По второму указу, начальные школы передавались в руки духовенства. Причиной было то, что учителя, в основном не окончившие курс гимназисты либо студенты, отчисленные из университетов и педагогических институтов, считали своим долгом настраивать детей и взрослых против правительства: о том, как это происходило, можно прочитать в романе Л. Н. Толстого «Воскресение».

Одноклассная (двухгодичная) церковно-приходская школа должна была приучать к осмысленному чтению, письму без грубых ошибок, правильной разговорной речи. На преподавание русского языка отводилось 7 уроков в неделю. Кроме того, 6 уроков арифметики: устные и письменные упражнения, простейшие дроби, знание мер длины и веса; владение торговыми счетами, узнавание времени по часам. Из других предметов – Закон Божий, церковно-славянское пение, русская история, краткая церковная история, чистописание, география, природоведение, рисование.

Представить, чтобы сельское духовенство знало все эти предметы, мог только тот, кто никогда не жил в сельской местности. В реальности ученики могли получить лишь сотую долю из того, что было заложено в программе.

В двухклассных (четырехгодичных) школах предусматривалось преподавание практической грамматики, этимологии и синтаксиса, писание сочинений. Программа по арифметике требовала решения задач с квадратными и кубическими мерами, нахождению части по данному целому и целого по одной его части. Остальные предметы были те же, что в одноклассных школах, но углубленного изучения. Добавлялось черчение.

Но где было взять настоящих преподавателей? В массе священников лишь единицы могли разобраться в кубических мерах, этимологии, черчении, писании сочинений. Кроме священников, предполагались учителя, окончившие церковно-учительские школы и епархиальные училища, но это когда еще будет! А между тем планировалось открыть 1500 новых школ, поставлять для внеклассного чтения литературу религиозно-нравственного содержания, художественную, антиалкогольную, по медицине и гигиене, по истории церковной и гражданской, по сельскому хозяйству и ремеслам.

Понятно, что народное образование было только на бумаге, и Витте писал по этому поводу: «Главный недостаток России, по моему глубокому убеждению, заключается в отсутствии народного образования, – в таком отсутствии, какое не существует ни в одной стране, имеющей хоть какое-нибудь притязание быть цивилизованным государством. Нигде в цивилизованных странах нет такого количества безграмотных, как у нас в России. Можно сказать, что русский народ, если бы только он не был народом христианским и православным, – был бы совершенно зверем; единственно, что отличает его от зверя – это те основы религии, которые переданы ему механически или внедрены в него посредством крови. Если бы этого не было, то русский народ при своей безграмотности и отсутствии всякого самого элементарного образования был бы совершенно диким. Поэтому – светское образование или же образование посредством духовенства, вопрос при нынешнем положении неуместен».

Витте пояснял, что не имеет значения, как называется школа – земская или церковно-приходская, только бы это была настоящая школа, имела нормальное помещение и подготовленных учителей.

Немудрено, что после громадного количества государственных дел, спорных вопросов и умственного переутомления, отрадой Александра было время, проведенное с детьми. Зимой устраивались прогулки в санях, террасы гатчинского парка приспосабливались для снежных гор, перед дворцом лепили огромных снежных баб; жгли костер, запекали яблоки и картошку; на озере заливали каток. Самой большой любительницей коньков была императрица.

Мария Федоровна, как и муж, занималась решением множества сложных вопросов. Ее деятельность главы Института императрицы Марии играла важную роль в жизни страны. В ведении Института были воспитательные дома, приюты для обездоленных и беззащитных детей, богадельни. Немалые средства на их содержание вкладывала царская семья. Благотворительные учреждения, созданные императрицей, действовали во всех крупных городах. В Москве и Московской губернии их насчитывалось не менее десяти, в Петербурге и его окрестностях – более семнадцати. Среди них были: Общество попечения о детях лиц, ссылаемых по судебным приговорам в Сибирь; Братолюбивое общество по снабжению неимущих квартирами; Приют для неизлечимых больных; Александро-Мариинский дом призрения; Благотворительное общество при Обуховской больнице; Мариинский институт для слепых девочек и Институт для взрослых слепых девиц; Мариинский родовспомогательный дом и находящаяся при нем школа повивальных бабок; многочисленные общины сестер милосердия, попечительства нуждающимся семействам воинов, приюты для сирот, оставшихся после павших воинов, и т. д.

Конечно, она уставала, хотелось отвлечься от дел – встать на коньки или сесть за рояль, или просто уйти вместе с мужем на пруд удить рыбу. С гатчинским водоемом связана занимательная история. Александр рыбачил, когда ему сообщили, что во дворец прибыл иностранный посол и требует его принять. Время было неурочное, и Александр ответил: «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать».

XXXXIII

В Средней Азии Александр продолжал политику отца. В России никогда не существовало государственной дискриминации по расовому признаку, как не существовало законодательно утвержденной господствующей нации. Связанные общностью территории, народы России составляли целостный организм, живущий по одним законам. Русские врачи увозили с собой в Среднюю Азию целые тюки лекарств, особенно хины и борной кислоты, поскольку южнее Ташкента население страдало малярией и глазными болезнями, много было слепых. Доведенные малярией до того, что становились тенями, а не живыми людьми, эти тени, заслышав арбу, выходили на дорогу, вздымая руки: «Хины, хины, хины…»

В страшной пыли, покрывавшей дороги, присутствовали кварцевые частицы, вызывая трахому, конъюнктивиты и бельма. Слепли как взрослые, так и дети. Местные знахари и муллы натравливали на русских врачей население, и если бы не урядники, расправа была бы скорой. Доктору приходилось быть терапевтом, хирургом, стоматологом, травматологом, дерматологом… Медленно, очень медленно забитый народ начинал понимать, что врач желает добра.

Несмотря на охрану границ, афганцы везли контрабандой гашиш и оружие. Афганцев ловили, расстреливали, английских разведчиков пороли нагайками. Англия заявила, что Россия хочет унизить английских «ученых географов», – эти «географы» рыскали всюду, попутно ища золотоносные жилы. Королева Виктория потребовала от Александра наказать есаула, который выпорол ее подданных, и чтобы он извинился перед британской короной.

Александр ответил приказом: «Извинений никому не приносить. Есаулу отправить телеграмму “Поздравляю полковником! Если бы повесил этих англичан, стал бы генералом. Александр”. Текст телеграммы опубликовать в газетах».

Хоть и при тесном родстве с русским двором, но Виктория с раздражением следила за политикой Петербурга. Русская дипломатия отвечала ей тем же, а Александр ее вовсе терпеть не мог. «Виктория всегда презирала нас. Она заявляла, что в нас есть нечто “мещанское”. Папа называл ее избалованной эгоистичной старухой…» (Великая княгиня Ольга Александровна).

Расширение русских среднеазиатских владений, которые вплотную приблизились к протекторату Лондона – Афганистану, бесило английскую корону. Еще при жизни Александра II британский премьер-министр предложил королеве «очистить Среднюю Азию от московитов и загнать их в Каспий». В марте 1885 года войска афганского эмира под руководством английских инструкторов вышли на левый берег реки Кушки, где находились русские части, и афганский правитель заявил свои претензии на туркменские земли. Командир военного округа телеграфировал государю, испрашивая инструкций. «Выгнать и проучить, как следует», – был лаконичный ответ.

Афганцы постыдно бежали вместе с английскими офицерами, потеряв 500 человек, и казаки преследовали их несколько десятков верст. Потеря русских составила 9 человек, – это были единственные военные потери за всё царствование Александра III.

После такого афронта британский посол получил королевское предписание выразить в Петербурге резкий протест и потребовать извинений.

– Мы этого не сделаем, – сказал Александр. И наградил начальника пограничного отряда орденом святого Георгия. – Я не допущу посягательств на нашу территорию!

А на депеше русского посла из Лондона начертал: «Нечего с ними разговаривать!»

Из Англии поступила новая угрожающая нота. В ответ на нее царь отдал приказ о мобилизации Балтийского флота. Распоряжение было актом высшей храбрости, ибо британский военный флот превышал морские вооруженные силы России в пять раз. Английский министр внутренних дел Дизраэли назвал Россию «огромным, чудовищным, страшным медведем, который нависает над Афганистаном, Индией, и нашими интересами в мире».

Прошло две недели, Лондон примолк, а затем предложил образовать комиссию для рассмотрения русско-афганского инцидента. С молодым русским монархом приходилось считаться. Тем временем русские в Севастополе спустили на воду несколько боевых кораблей.

Болгарский князь Баттенберг – офицер германской армии, родной племянник умершей императрицы Марии Александровны, – решил избавиться от «русской опеки», вынудив русских министров в болгарском правительстве подать в отставку. С ведома Австрии и Германии провозгласил объединение северной и южной Болгарии, выгнал из южной Болгарии турок, и объявил себя князем Объединенного Болгарского государства.

Подстрекаемая Австрией, Сербия объявила войну Болгарии. Снова создался балканский кризис. Александр был в бешенстве! Предложил Болгарии самой решать свои внешнеполитические проблемы! Результатом стал разрыв дипломатических отношений.

Неожиданно улучшились отношения России с Турцией, что отнюдь не понравилось Австрии. Австрийский посол в Петербурге стал угрожать России войной, обещая, что Австрия выставит против России три корпуса. На большом обеде в Зимнем дворце, сидя за столом напротив царя, он затянул ту же песню, и Александр не выдержал. Взял вилку, согнул ее петлей и толкнул к его прибору:

– Вот что я сделаю с вашими корпусами.

Поднял бокал за присутствовавшего на обеде князя Черногории:

– Пью за здоровье моего друга, князя Николая Черногорского, единственного искреннего и верного союзника России вне ее территории.

Российский канцлер Гирс открыл рот от изумления; дипломаты побледнели. Лондонская газета «Таймс» писала на другое утро об удивительной речи, произнесенной русским царем, идущей вразрез со всеми традициями в сношениях между европейскими странами.

Это был второй случай, когда международная дипломатия вошла в ступор от черногорско-российской дружбы. Первый произошел в 1837 году. По просьбе владыки Черногории, в Цетин был послан капитан горного ведомства Егор Петрович Ковалевский для изыскания золота в Черных горах. «Владыка встретил меня подозрительно, но отношения наши вскоре выяснились, и мудрено ли? Ему 21 год, мне – с небольшим 23. В эти годы и чувствуешь и действуешь так открыто, так честно, что всякое сомнение отпадает само собою» (Е. П. Ковалевский).

«Командировался-то он искать золото, а нашел войну, – и пускай бы еще с Турцией (без этого нельзя было и представить себе Черногорию), а то – с Австрией, с которою, как водится, мы состояли в самой закадычной дружбе.

– Ты послан от русского царя! – обратились добродушные разбойники Черной Горы к человеку, который был действительно послан, но совсем не за тем, за чем они полагали, – веди нас на австрияков! Австрияк – католик и враг нам, значит, враг и твоему царю. Вот тебе ружье, вот тебе пистолет, а вот кинжал: бери и иди на австрияков!

Как ни лестно было в чине капитана, да еще не настоящего, сделаться главнокомандующим, как ни молод был капитан, – однако же он усомнился в своем праве поступить так, как от него требовали. Пришлось владыке, который в одно и то же время был митрополитом и воином, поэтом и просвещенным монархом, пустить в ход свое красноречие, чтобы убедить приезжего в совершенной невозможности для русского, да еще офицера, не поспешить взвалить на плечо ружье и не пуститься в горы за австрийцами.

Пришлось Егору Петровичу карабкаться по стремнинам и вдоль горных ручьев уже не за рудою, а за австрийскими солдатами, которые дали заманить себя в такие трущобы, где только дикая коза да черногорец умеют на ногах держаться. Тут их, разумеется, сколько успели, перебили, а живых забрали в плен, в том числе и офицеров, и принялись ставить виселицы.

– Вешай всех!! – кричали своему фельдмаршалу победители, – и веди дальше!

Но не было нужды быть в самом деле фельдмаршалом, чтобы сообразить, что вешать офицеров дружественной державы и переносить войну за горы значило уже для себя готовить виселицу!

– Не поведу и вешать не позволю! – объявил он решительно. – Мой царь не приказал, и вам не приказывает. Он приказывает заключить мир.

Находчивость Егора Петровича одержала победу. Войско поспорило и уступило: так уж и быть, ради царя прощаем и на мир для царя соглашаемся; только подписать его должен царев капитан, – иначе мы миру не верим.

– Подписывай или веди вперед! а не то пойдем и без тебя – только вот офицеров перевешаем.

Делать было нечего; перекрестившись, царев капитан скрепил приложением своей руки и герба печати мирный договор двух государств. А там – будь что будет.

Австрийцы на этот раз были гораздо сговорчивее… был заключен мирный договор, в силу которого австрийцы уступали Черногории спорные на Пастровичевой горе земли, с оговоркой, если не последует согласия высшей власти. В конце сентября 1837 года комиссия начала проводить границу между двумя странами (Австрией и Черногорией). Первый, кто прочел в Петербурге копию этого небывалого в истории международных отношений акта, был министр иностранных дел Нессельроде, а доставил ему такое удовольствие австрийский посол, любезно потребовав, кстати, и полного удовлетворения, которое должно было состоять в официальном порицании поступков русского офицера, как неприличных и несогласных с добрыми отношениями соседей.

Николай I давать удовлетворение не любил. Он остался недоволен. А тут еще, как на беду, темное до тех пор имя маленького русского офицера иностранные газеты расславили по всему свету, усердно ругая его, и пуще усилили неудовольствие государя: он и гласности не любил.

Между тем виновник всех этих бед лишен был даже возможности объясниться с нашим послом в Вене – растолковать всю свою неповинность: пределы Австрийской империи были строго охраняемы на всех заставах от попытки страшного капитана посягнуть своим появлением на ее безопасность!

Как из этого выпутался Егор Петрович, мне рассказал в Крымскую войну А. М. Горчаков:

“Я познакомился с вашим дядюшкой самым неожиданным и довольно необыкновенным образом. Проживал я тогда в Италии… Докладывают:

– Капитан Ковалевский имеет передать просьбу. – Имя это я знал только из газет.

– Введите.

Вошел молодой человек, худенький, нисколько не заносчивый, как можно бы ожидать, напротив, самой симпатичной внешности, и с полной откровенностью объявляет прямо, что пришел просить моего покровительства.

– Но у кого же я могу покровительствовать?

– У нашего посла в Вене. Ему одному я могу передать подробности той несчастной истории, в которой я представлен газетами государственным преступником и в которой я действовать иначе не мог. Я русский, и я был связан моим именем русского. Что бы ни последовало, я не раскаиваюсь в том, что сделал; я иначе был бы изменником, а не русским… Попробуйте быть на моем месте, когда целый народ вам говорит: “Тебя послал русский царь; мы его дети; он нас защитит, а ты защитить не хочешь!”

– Передайте мне записку, если вы таковую имеете, или сообщите все подробности, ничего не утаивая.

Записка была готова, и послана при письме от меня в Вену – в руки Татищева; а из Вены пошла при письме от Татищева уже прямо в руки государя Николая I.

“Капитан Ковалевский бунтует истинно по-русски”, – поставил на ней резолюцию Николай Павлович.

Я помню возврат Егора Петровича в Петербург. Его встречали, как человека, спасшегося от кораблекрушения» (П. М. Ковалевский, мемуары).

Егор Петрович Ковалевский за свою жизнь сделал много хорошего для России, оставив по себе такую же хорошую, светлую, очень симпатичную память.

Душа живая, он необоримо

Всегда себе был верен и везде —

Живое пламя, часто не без дыма

Горевшее в удушливой среде…

Но в правду верил он, и не смущался,

И с пошлостью боролся весь свой век,

Боролся – и ни разу не поддался…

Он на Руси был редкий человек.

И не Руси одной по нем сгрустнется —

Он дорог был и там, в земле чужой,

И там, где кровь так безотрадно льется,

Почтут его признательной слезой.

Ф. И. Тютчев, «Памяти Е. П. Ковалевского», 21 сентября 1868 г.

Бисмарк пожелал заключить коалиционный союз с Россией, – приехал в Петербург вместе с внуком Вильгельма I, будущим Вильгельмом II. «Оба вели себя невозможно. Вильгельм держал громкие речи, а Бисмарк позволил себе прочесть Александру III целую лекцию об искусстве управления империей. Все это окончилось для них плохо» (А. М. Романов).

История российских войн ясно говорила, что всякий раз, когда Россия вступала в какую-либо коалицию, ей приходилось потом горько сожалеть об этом. Александр жаждал мира! Сто лет нерушимого мира! Только открытое нападение на Россию заставило бы его участвовать в войнах.

Создавшаяся политическая обстановки в Европе требовала ускорить постройку миноносцев, – правительство дополнительно ассигновало 22 миллиона рублей. Для внешних морей и действий на Дальнем Востоке начали строить эскадренные броненосцы водоизмещением до 10 000 тонн, снабженные мощными орудиями. Русский флот строился из отечественного материала и на отечественных верфях.

XXXXIV

В обучении солдат стали делать упор на стрельбу, а не на строевую выучку. Создавались «охотничьи команды», – охотниками в русской армии называли добровольцев на опасные поручения. Подготовке охотников уделялось огромное внимание. Они проходили усиленную физическую тренировку, учились совершать длительные лыжные переходы, умели ездить на велосипедах, прекрасно стреляли и в совершенстве владели приемами рукопашного боя.

На кавалерию возлагались новые функции: обеспечивать охрану войск на марше, проводить глубокую разведку и поддерживать пехоту во время наступления.

Александр стал чаще посещать кадетские корпусы. «Я был в пятом классе, когда Александр III приехал в корпус. У нас в классах не было кафедр, а стол для учителя стоял примкнутым к первой парте среднего ряда. Я сидел на этой парте с правой стороны, обращенный к двери. Государь вошел в класс, сел на стул, пододвинув его к моей парте, дав мне свою фуражку:

– Возьми и держи, – а сам стал слушать, что отвечает кадет, вызванный перед приходом государя учителем немецкого языка.

Я стал рассматривать фуражку, был удивлен, что она подбита внутри чем-то мягким и простегана черным шелком. Как-то невольно надел фуражку – она была настолько велика, что закрыла мне глаза. Вдруг услышал смеющийся голос государя:

– Гляньте на него!

Я опомнился, снял фуражку и встал из-за парты, растерянно держа ее в руке. Около государя стояло все наше начальство, а директор корпуса с испуганным видом строго смотрел на меня. В этот момент кадет окончил свой ответ. Государь, обратясь ко мне, спросил значение по-немецки нескольких слов, которые я, к счастью, знал, и он похвалил меня.

Уходя, он немного задержался около двери, и я слышал, как он обратился к директору со словами:

– Прошу, чтобы поступок кадета не имел никаких последствий.

В последующей моей сознательной жизни я не был приверженцем самодержавного строя, но, не знаю почему, воспоминания, связанные с посещениями корпуса Александром III, всегда вызывали и вызывают у меня сильное волнение, полное глубокой симпатии к этому человеку» (Е. А. Никольский).

Александр старался навести порядок во всех сферах жизни. Был строг, но справедлив. Когда увидел плохо одетых церковных певчих, выговорил митрополиту Палладию: «Владыко, ведь это просто постыдно!» Ограничив голосование для крестьян на земских выборах, одновременно дал возможность крестьянам пользоваться кредитами с низкими процентами, что позволяло расширить крестьянские хозяйства, укрепиться материально. Многое сделал для расширения металлургического производства, увеличения нефтегазовой добычи. Был установлен более короткий срок выслуги пенсий горнорабочим и образован Геологический комитет – первое специализированное учреждение, которое занималось развитием геологии и горного дела.

Серьезные меры принимались против злоупотреблений чиновничества. Тогда же было предпринято перенести часть налогового бремени на более состоятельные классы. Решались вопросы «о лучшей организации питейного дела, с точки зрения охраны народной нравственности».

Александр лично финансировал созданный институт экспериментальной медицины, откуда потом стартует работа по борьбе с инфекциями. При посещении больниц вникал во всякую мелочь. В Обуховской больнице профессор Ратимов настолько растерялся от внезапного императорского визита, что первый подал ему руку и любезно потряс ее, как старый приятель.

В текущем 1886 году Министерство народного образования выделило два с половиной миллиона рублей для строительства крупнейшего в Европе клинического городка медицинского факультета Московского университета, который впоследствии стал одним из центров отечественной науки и врачебной практики. Александр и Мария Федоровна ради этого специально поехали в Москву.

В университете их встретили очень тепло, студенческий хор, зная любовь императора к музыке, исполнил несколько хоровых произведений. Александр подошел к сцене, горячо поблагодарив исполнителей и дирижера, пожелав студентам быть такими же успешными в науках, как в музыке; и не выдержал, сам продирижировал одной пьесой. Обратясь к залу, в котором собралось свыше шестисот человек, сказал: «Благодарю вас, господа. Это одна из лучших минут моей жизни». И когда вместе с женой сели в коляску, студенческая толпа с криком «ура» бросилась провожать его.

В том же 1886 году вышло государственное постановление, которое запрещало предпринимателям расплачиваться с рабочими через фабричные лавки, ограничивало размеры штрафов, предусматривало обязательную ежемесячную заработную плату. Появились специальные расчетные книжки, в которые вписывались условия найма на работу. Но также предусматривались строгие санкции за участие рабочих в стачках и забастовках. Мера наказания для подстрекателей составляла восемь месяцев тюремного заключения, а в случае повреждения имущества или за сопротивление властям, срок увеличивался до полутора лет.

26 августа 1886 года Александр прибыл в Высоко-Литовск для участия в военных маневрах Виленского и Варшавского округов. С ним приехал великий князь Николай Николаевич-старший и, по словам Витте, первым делом, выйдя из вагона, крючком своей палки захватил за шею инженера Таубе, чуть не свалив его с ног. «Такие манеры, которыми отличался великий князь Николай Николаевич, совсем не подходили к спокойному и скромному характеру императора Александра III».

Маневры шли своим чередом, когда оказалось, что приезжает Вильгельм – внук германского императора. Александр не желал, чтобы он видел маневры, и выехал встретить его в Брест-Литовск. «Когда мы подъехали к станции Брест, то от Варшавы подошел поезд Вильгельма. Александр III стоял в прусском мундире и в русской шинели. Как только увидел Вильгельма, отдал шинель подержать лейб-казаку. Встретил Вильгельма, прошелся с ним мимо почетного караула, и когда церемония кончилась, он обернулся к казаку:

“Дай мне шинель”. Вильгельм, понимавший немного по-русски, сам подскочил к казаку, схватил шинель, сейчас же притащил ее к императору и надел ему на плечи. Я тогда политикой совсем не занимался, но, видя это, подумал: “И боится же Вильгельм Александра”. И действительно, когда Вильгельм стал императором, то страх, который внушал ему Александр III, в нем остался. Он говорил мне: “Вот это действительно самодержец”.

Вильгельм и великий князь Николай Николаевич-старший по манерам своим были настоящими гвардейскими офицерами, фертами; в особенности Вильгельм, типичнейший прусский гвардеец с закрученными усами, с вывертами при ходьбе, с деланной элегантностью; тогда как император Александр III в манерах своих был крайне прост. После встречи Вильгельм пересел в экипаж и вместе с императором поехали в крепость Брест. Там был устроен большой обед; потом поехали смотреть фейерверк, который делали артиллеристы. А на другое утро император проводил Вильгельма обратно» (С. Ю. Витте).

Ревизия, проводившаяся особой комиссией, обнаружила криминал в деятельности членов Правления Главного Общества российских железных дорог. Общая сумма начета, определенная государственным контролером, составила более шестнадцати миллионов рублей. Совет Правления держался нагло. Сначала вообще отказывался признать начет. Затем согласился выплатить долг, но выдвинул условие: правительство должно гарантировать выпуск нового облигационного займа и отсрочить выкуп дороги до 1900 года.

Будь воля Александра, он бы их всех засадил в тюрьму. Но под давлением иностранных бирж, правительство вынуждено было согласиться.

Сам император берег каждый казенный рубль. В окрестностях Гатчины встретил однажды чухонца, который вез метлы. Спросил, почему не везет во дворец? Чухонец ответил, что во дворце платят меньше, чем на базаре, к тому же приходится долго ждать денег, а это невыгодно.

– Сколько ты думаешь получить за воз?

– Воз стоит десять рублей, – ответил крестьянин.

Александр заплатил. Велел метлы доставить во двор императорского дворца. Вызвал лакея, узнать, сколько платят за метлы, и, оказалось, что он купил дешево.

Обман был даже вблизи императора, а что говорить о дальних районах страны! Александр вынужден был признать, что честные люди, скорее исключение, чем правило. «Пожалуй, они и есть, да из ложного стыда скрываются». И, может быть, он завидовал дядюшке Вилли, который железной рукой сумел прекратить воровство и подлоги в Германии.

Анатолий Федорович Кони – прославленный юрист и психолог помнил всю жизнь беседу с царем: «Александр III, подпирая по временам голову рукою, не сводил с меня глаз… В этих глазах, глубоких и почти трогательных, светилась душа, испуганная в своем доверии к людям и беспомощная против лжи, к коей сама была неспособна. Они произвели на меня глубокое впечатление. Если Александр III так смотрел в лицо своим министрам при их докладах, то мне становится просто непонятным, как могли некоторые из них совершенно сознательно вводить его в заблуждение. Солгать ему казалось мне равносильным нанесению удара слабому ребенку».

Но не всегда глаза Александра были доверчивы. Художник Александр Бенуа запомнил государя другим: «…И тут я впервые увидел Александра III совершенно близко. Проходя под тем местом, где я находился, он на секунду поднял голову, и я точно сейчас испытываю то, что я тогда почувствовал от встречи наших взоров. Этот холодный стальной взгляд, в котором было что-то грозное, тревожное, производил впечатление удара. В последующие годы мне доводилось несколько раз быть вблизи императора, отвечать на задаваемые им вопросы, слышать его речь и шутки. И тогда я не испытывал ни малейшей робости. При посещении наших выставок Александр III мог быть и мил и прост и даже “уютен”. Но в тот вечер в Мариинском театре впечатление от него было иное».

По ходатайству начальника гатчинской полиции Александр приказал подсоединить полицейское управление к дворцовой телефонной линии. Полицейская часть получила связь с Петербургом, а также с разными службами дворца и города, что сократило переписку и ускорило прохождение дел. По многочисленным просьбам жителей Гатчины провели отдельную телефонную линию, а сама телефонная станция разместилась в здании бывшей суконной фабрики. Отныне горожане могли говорить по телефону с петербуржцами.

В Белом зале гатчинского дворца всякий раз в мае месяце проходила раздача наград выпускницам женских институтов, гимназий и педагогических курсов, состоящих в ведомстве Марии Федоровны. После вручения шифров и медалей давался завтрак, во время которого звучала музыка. Гатчину уже давно называли крупным музыкальным центром. Заслуги в этом Марии Федоровны неоспоримы. В дворцовом театре давались оперы русских и зарубежных композиторов, существовал отдельный гатчинский оркестр, в котором порой играл и сам император.

Русских композиторов в царской семье очень любили. С особенным чувством относились к Петру Ильичу Чайковскому. В 1881 году Чайковский нуждался в деньгах, и «…меня осенило дерзнуть попросить государя, чтобы он повелел из казенных денег выдать мне 3 000 рублей серебром заимообразно, то есть, чтобы долг мой казне постепенно погашался причитающейся мне из дирекции Императорских театров поспектакльной платой». Император не принял просьбу за дерзость. «Посылаю – для передачи Чайковскому – 3 000 р. Передайте ему, что деньги эти он может не возвращать. 2 июня 1881 г. Александр».

Он настоял, чтобы оперу «Евгений Онегин» поставили в Петербургском Императорском театре, хоть театральная администрация не желала этого. Все говорили: «Опера несценичная, публике не понравится». Однако приказ императора, есть приказ, пришлось подчиниться. Чайковский писал Надежде фон Мекк: «…Нельзя не быть бесконечно благодарным царю, который придает значение не только военной и чиновничьей деятельности, но и артистической».

Петр Ильич посвятил императрице 12 романсов, среди которых такие шедевры, как «Ночь светла», «Я тебе ничего не скажу», «Ночи безумные», «О, если б знали вы!» В благодарность она подарила ему свой портрет в роскошной рамке и с личной подписью.

Сергей Павлович Дягилев, человек не покладистый и не любезный, говорил о венценосных супругах: «Это при них начался расцвет и русской литературы, и живописи, и музыки, и балета. Все, что потом прославило Россию, началось при них». С согласия Александра одна из улиц в Петербурге была названа именем Михаила Ивановича Глинки. При одобрении государя прошло освящение в Варшаве памятника Фредерику Шопену. Петру Ильичу Чайковскому Александр назначил пожизненную пенсию в три тысячи рублей серебром.

Огромную поддержку оказывал Александр становлению русской оперы. Приказал расширить состав оркестра, хора, увеличить жалованье певцам. «Его высокое покровительство, – писал А. А. Берс, – помогло поднять русскую оперу на должную высоту и привело к закрытию в 80-х годах дорогостоящей итальянской оперы». Мария Федоровна поддерживала балет. И когда во Франции начались знаменитые «русские сезоны» Дягилева, избалованная парижская публика была в неописуемом восторге, впервые услышав великолепные русские оперы, а слава русского балета не меркла с тех пор больше ста лет.

«Помню, когда я была еще в младшем классе, в училище приехал государь император с императрицей Марией Федоровной и великими князьями. Мы, воспитанницы, танцевали балет на нашей маленькой сцене. После балета нас всех пригласили в аудиторию, где была царская семья, и государь посадил к себе на колени мою маленькую подругу. Я расплакалась. Меня стали спрашивать, о чем я плачу.

– Я тоже хочу, чтобы государь посадил меня к себе на колени, – отвечала я, обливаясь слезами.

Чтобы утешить меня, великий князь Владимир Александрович взял меня на руки» (Анна Павлова).

XXXXV

Ежегодно 1 марта в соборе Петропавловской крепости проводилась заупокойная служба по Александру II. Присутствовала вся царская фамилия и много народу. На эту дату террористы подготовили убийство Александра III. Одним из тех, кто готовил убийство, был студент 4-го курса Петербургского университета Александр Ульянов.

Он родился 31 марта 1866 года в Нижнем Новгороде. Отец, инспектор народных училищ Симбирской губернии, много сделал для образования чужих детей и со всей ответственностью подходил к воспитанию собственных. Александр отлично учился, проявлял склонность к естественным наукам, особенно к химии, ставил опыты в небольшой домашней лаборатории. Симбирскую классическую гимназию он окончил с золотой медалью и поступил на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета.

Преподаватели характеризовали Ульянова как очень способного студента, обещавшего стать успешным ученым. За научную работу по зоологии беспозвоночных Александр получил золотую медаль.

Что побудило талантливого юношу принять участие в террористической фракции, слепленной из остатков «Народно воли», до сих пор не может понять никто. Фракция ставила своей целью дезорганизацию правительства методом террора. Зачинщиками заговора против Александра III были сын состоятельного купца Петр Шевырёв и сын помещика Иосиф Лукашевич. Шевырёв занимался организацией боевых отрядов, Лукашевич – изготовлением бомб. На приобретение динамита для бомб Александр Ульянов продал свою гимназическую золотую медаль.

За две недели до намеченного теракта Шевырёв под предлогом болезни уехал в Крым, но перед тем познакомил Ульянова со всеми участниками заговора и, по сути, передал ему руководство. При этом Ульянову было всего 20 лет, в то время как большинство членов фракции были старшего его на 5–6 лет. Александр лично собрал две бомбы. Проводил репетиции предстоящего теракта: расставлял сигнальщиков и инструктировал метальщиков бомб. Именно Ульянов провел последнее совещание боевой группы. По воспоминаниям Лукашевича, «ввиду того, что многим из нашей компании приходилось погибнуть в ближайшем будущем, Ульянов задумал устроить небольшую, так сказать, прощальную вечеринку…»

Полиция знала о готовящемся теракте.

Утром 1 марта 1887 года у Главного штаба были схвачены Андреюшкин и Генералов, при них обнаружили бомбы и револьвер. Две бомбы представляли собой цилиндры, третья выглядела как книга с заглавием «Словарь медицинской терминологии». Возле Казанского собора схватили Осипанова, на Невском проспекте – Волохова и Горкуна.

На первом же допросе террористы выдали всех остальных участников организации – 74 человека (в Петербурге, Москве, Харькове и Ялте). 15 из них попали на скамью подсудимых и на допросах валили вину друг на друга, утверждая, что в заговор их втянули угрозами и обманом. Врали все, кроме одного… Александр Ульянов даже не пытался уклониться, наоборот, часть чужой вины взял на себя (в частности, приписал себе авторство программы террористической фракции).

Фактический автор программы и организатор покушения – Шевырёв на первом же допросе заявил:

– О замысле на жизнь государя императора ничего не слышал и не знаю, к революционной партии не принадлежу и революционных убеждений не разделяю. – Так же повел себя и Лукашевич.

При осмотре метательных снарядов эксперты были ошеломлены! – каждый снаряд наполнен свинцовой шрапнелью со стрихнином! Такая начинка при самом незначительном ранении повлекла бы за собой смерть.

Мария Александровна Ульянова после свидания с сыном в Петропавловской крепости, усомнилась в его психическом здоровье. Александр III, прочитав программу террористической фракции, написал на обложке «Это сумасшедший».

В прошении о помиловании на имя царя Мария Александровна горько сетовала: «Если бы я хоть на один миг могла представить своего сына злодеем, у меня хватило бы мужества отречься от него. Он всегда был религиозен, глубоко предан семье и часто писал мне…».

15 апреля 15 участников покушения предстали перед судом. Несмотря на молодость, Александр Ульянов блеснул неординарным красноречием:

– Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать.

Но что этот юноша знал о несчастьях родины? Что видел, кроме затурканного населения петербургских окраин и родного Симбирска? Больше-то он нигде не бывал. Чистые души самыми первыми поддавались на пропаганду, призывавшую к «праведному гневу». И никто не сказал молодым и горячим, что главные идеологи «спасения России» живут за границей, вальяжно рассуждая о русском мужике в престижных ресторанах.

Вот как писал один из покинувших «Народную волю»: «К тому времени, когда мое поколение только выходило на сцену, у нас уже создалась система взглядов по преимуществу антирусских. Идеал отрицания всего окружающего – это тоже религия, – наш передовой образованный человек любит только “Россию будущего”. Революционное движение было неизбежно в России, привыкшей жить чужим умом. Людям русским следовало бы сплачиваться и находить идеал в элементах сознательно национальных». То есть то самое, с чего начинал свое царствование Александр III, к чему он стремился всю свою жизнь, и чего не желали революционеры.

Все 15 подсудимых были осуждены на смертную казнь, но судьи ходатайствовали перед императором о смягчении приговора для восьми из них. Александр не только удовлетворил ходатайство, но еще для двоих смягчил наказание.

Мария Александровна Ульянова умоляла сына написать прошение о помиловании. Он ей ответил:

– Представь себе, мама, двое стоят друг против друга на поединке. Один уже выстрелил в своего противника, другой еще нет, и тот, кто уже выстрелил, обращается к противнику с просьбой не пользоваться оружием. Нет, я не могу так поступить.

Мать продолжала его умолять, и наконец Александр подал прошение, но просил не за себя, а за нее: «Я вполне сознаю, что характер и свойства совершенного мною деяния и мое отношение к нему не дают мне ни права, ни нравственного основания обращаться к Вашему Величеству с просьбой о снисхождении в видах облегчения моей участи. Но у меня есть мать, здоровье которой сильно пошатнулось в последние дни, и исполнение надо мною смертного приговора подвергнет ее жизнь самой серьезной опасности. Во имя моей матери и малолетних братьев и сестер, которые, не имея отца, находят в ней свою единственную опору, я решаюсь просить Ваше Величество о замене мне смертной казни каким-либо иным наказанием. Это снисхождение возвратит силы и здоровье моей матери и вернет ее семье, для которой ее жизнь так драгоценна, а меня избавит от мучительного сознания, что я буду причиной смерти моей матери и несчастья всей моей семьи».

Прошение не было удовлетворено: сколько народу бы уложили страшные бомбы со свинцовой шрапнелью и ядом!

Из Петропавловской крепости приговоренных этапировали в Шлиссельбург. В последний момент Иосифу Лукашевичу казнь заменили ссылкой. Рано утром 8 мая пятерых осужденных оповестили, что бренная жизнь для них заканчивается. Казнили сперва троих: Пахома Андреюшкина, Василия Генералова и Василия Осипанова. Затем Ульянова и Шевырёва. Надзиравший за проведением казни товарищ прокурора Санкт-Петербургского окружного суда Щегловитов в отчете своем написал: «Шевырёв и Ульянов взошли на помост бодро и спокойно, причем Ульянов приложился к кресту, а Шевырёв оттолкнул руку священника. После этого их повесили». Все пятеро были похоронены в братской могиле на берегу Ладожского озера.

Каких улучшений народу добились они своей смертью? Россия нуждалась в юристах, врачах, педагогах, биологах, химиках… Вот где могли бы они принести настоящую пользу.

Владимиру Ульянову было 17 лет, когда казнили брата. Он на всю жизнь запомнил, как от их семьи шарахнулись друзья и знакомые. Перестал бывать даже старенький учитель, приходивший по вечерам играть в шахматы.

Но Александр III не перекрыл дорогу семейству Ульяновых. Владимир окончил гимназию, начал учебу в Казанском университете, откуда отчислили за участие в революционном кружке; экстерном окончил Петербургский университет. Дмитрий окончил гимназию и четыре курса Московского университета, после чего был отчислен за революционную деятельность. Анна окончила Симбирскую женскую гимназию и Бестужевские высшие курсы в Петербурге. Мария окончила Московскую женскую гимназию, а с осени 1898 года слушала лекции на химико-физическом факультете Нового университета в Брюсселе.

В наше безудержно-лживое время некая Лариса Васильева, выдающая себя за президента какой-то ассоциации женщин-писательниц всего мира, в книге своей «Кремлевские жёны» сделала ошеломляющее открытие: Александр Ульянов был сыном Александра III и решил свести счеты с папашей. Якобы в июне 1865 года наследник русской короны имел любовную связь с фрейлиной Марией Ульяновой.

Но, во-первых, такой фрейлины не было, и быть не могло, поскольку Мария Александровна не принадлежала к аристократии, а в Смольном не обучалась и, следовательно, не имела шифра. Во-вторых, она старше цесаревича на 10 лет, вышла замуж в деревне Кокушкино, там же венчалась в 1863 году и через год родила дочь Анну. В-третьих, до конца июня 1865 года цесаревич находился в Красном селе на военных маневрах и не мог быть отцом Александра Ульянова. А в-четвертых и главных, Мария Александровна была человеком высокой нравственности.

Тысячу раз прав А. В. Никитенко: «Вместо того чтобы каждую истину доставать упорным и честным трудом, они промышляют бездарными вымыслами».

XXXXVI

Медленно, но настойчиво в экономические процессы страны втягивалась Сибирь; предприниматели и торговцы страстно желали иметь железную дорогу, в крупных городах создавались комитеты по железнодорожному вопросу, проводились топографические изыскания на местности, изучались производительные силы районов, готовились и направлялись в правительство докладные записки с конкретными предложениями.

Александр неоднократно указывал министрам рассмотреть вопрос, однако же дело стояло. Наконец он потребовал специального совещания: «Уж сколько отчетов генерал-губернаторов Сибири я читал и должен со стыдом сознаться, что правительство до сих пор почти ничего не сделало для удовлетворения потребностей этого богатого, но запущенного края!»

Настрой царя возымел действие. К обсуждению привлекли, кроме министерства путей сообщения, представителей других министерств – военного, финансового, морского, внутренних дел, земледелия. Предполагалось, что Сибирская дорога будет смешанной, водно-железнодорожной.

Чтобы решить задачу, организовали работу трех изыскательских партий на самых сложных в природно-климатическом отношении участках – Средне-Сибирском, Забайкальском и Южно-Уссурийском. Большой вклад внесло Императорское русское техническое общество, в составе которого действовал железнодорожный отдел. К работе подключились ученые, инженеры, представители деловых кругов. Выяснилось, что только два направления Сибирской дороги – южное и северное имеют основания для утверждения их главной линией. Принят был северный вариант – он пролегал по местности со спокойным равнинным рельефом и был короче. 6 июня 1887 года последовал правительственный указ, и работы начались уже через месяц.

Александр наконец-то смог отдохнуть в любимых финляндских шхерах.

Мария Федоровна написала с яхты старшему сыну, который был в это время в военном лагере: «Я все о тебе думаю, и надеюсь, что ты теперь прибыл в Красное село. Не забудь, что все взоры обращены на тебя сейчас, все будут смотреть, как ты делаешь свои первые шаги в самостоятельной жизни, будь всегда вежливым и предупредительным со всеми, будь храбрым, всегда относись одинаково ко всем товарищам, без фамильярности и чрезмерной интимности, никогда не слушай льстецов. Здесь всё как всегда, полная свобода, утро проходит за чтением и письмами в твоей каюте, которую Георгий и мистер Heath занимают одни, так как Миша живет с Ксенией внизу, несмотря на возражения мистера Heath, который хотел, чтобы он был с Георгием.

Пишу наверху, а папа играет в карты за другим столом – с Володей, Олсуфьевым и Басаргиным, – они создают адский шум и мне страшно мешают собраться с мыслями. Я так рада, что ты сейчас в лагере, а не в одиночестве в Петергофе. Мне тебя страшно недостает, мой милый дорогой Ники. Да благословит тебя Бог и хранит тебя, а я целую тебя от всего сердца. Папа тоже, а также Георгий. Христос с тобой!»

Остановились в небольшом местечке Барзунд, воспользовавшись несколькими часами хорошей погоды. Пока Мария Федоровна рисовала, пёс Камчатка принялся трепать овец, и пришлось ей прыгать через два заграждения, спасать несчастных. Император бежал с другой стороны, но Камчатка успел двух овец выкинуть в воду. В азарте не слыша хозяина, он порвал императору брюки.

Овцы были больше напуганы, чем покалечены, хозяева получили за них золотую монету, а затем все семейство царя село на борт императорской яхты.

Не доходя Гельсингфорса, встретили судно, на котором Георгий был должен пройти морскую практику. Он был страстно увлечен морем, многие пророчили ему блестящую карьеру на флоте. Мария Федоровна сильно расстроилась, она не любила, когда сыновья надолго ее покидали. Делилась с Ники: «Пишу тебе после разлуки с Георгием, которого мы только что отпустили на его адмиральский корабль. Это было ужасно, и его печальное выражение лица до сих пор у меня перед глазами. Я рада, что нам удалось провести еще несколько часов с ним на его корабле – до Бьерна, мы смогли познакомиться с офицерами и с его будущими товарищами. Вся обстановка мне очень понравилась, и Георгий тоже казался вполне довольным. В каюте очень уютно, он все распаковал при нас и, если бы не ужасный момент прощания, общее впечатление было бы утешительным для моего разрывающегося сердца.

Вчера я получила его первую депешу из Ревеля, где они должны остаться на несколько дней в ожидании эскадры. Я отправила ему первое письмо с миноносцем, который ушел сегодня ночью в Ревель и должен вернуться к шести часам. Мы еще ожидаем фельдъегеря, который, я надеюсь, привезет мне письмо моего любимого Ники, от которого до сих пор ни одной телеграммы с момента нашего отъезда. Всегда думаю о тебе. Только бы погода была хорошей. Мы совершили небольшую прогулку по острову, к которому было очень трудно причаливать из-за камней. В 8 часов мы ужинали на яхте с командирами других кораблей, после чего папа играл в карты. Вечер был идеальный, не холодный, мы оставались на улице до 11 часов. Mистер Heath и Олсуфьев поехали на рыбалку вчера в Аборрфорс, где мы были два года назад, но, со свойственным ему невезением, мистер Heath ничего не поймал. Теперь я вынуждена тебя оставить, так как мы прибываем к Юнгфрезунду».

К младшим детям – Михаилу и Ольге отношение Марии Федоровны было несколько иное, чем к старшим, она была к ним более строгой и требовательной. На склоне лет Ольга Александровна, вспоминая детство, утверждала, что их с матерью разделяла пропасть. Ольга и Михаил боялись ее. «Приходя к ней, я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Я изо всех сил старалась вести себя как следует. Никак не могла заставить себя говорить с мама́ естественно. Если мы с Михаилом делали что-то недозволенное, нас за эту шалость наказывали, но потом отец громко хохотал. Отец был для меня всем. Как бы ни был он занят своей работой, он ежедневно уделял мне полчаса. А однажды показал мне очень старый альбом с восхитительными рисунками, изображающими придуманный город под названием Мопсополь, в котором живут мопсы… Показал он мне тайком, и я была в восторге от того, что отец поделился со мной секретами своего детства. Когда я подросла, у меня появилось больше привилегий. Помню тот день, когда мне было впервые позволено поставить императорскую печать на один из больших конвертов, лежавших стопками на столе. Печать была из золота и хрусталя и очень тяжелая, но какую гордость и восторг испытывала я в то утро!

Я была потрясена тем объемом работы, которую папа́ приходилось выполнять изо дня в день. Думаю, царь был самым трудолюбивым человеком на всей земле. Помимо аудиенций и государственных приемов, на которых он присутствовал, каждый день на стол перед ним ложились кипы указов, приказов, донесений, которые ему следовало прочитать и подписать».

Александр очень любил своих младших детей, подмечал их забавные стороны, и даже записывал кое-что.

«Завтракал с тремя сыновьями, а потом читал. Мишкин пресмешной; я спрашиваю его, будет ли он теперь всегда завтракать с нами, когда вернутся мама и Ксения? Он отвечает: нет, я буду завтракать у себя. Так что это одолжение он сделал только ради отъезда мама́ и сестры».

«С Ники, Жоржи и Мишкиным отправились ловить ослов. Мишкин был в таком восторге, что придет домой с ослом, что только об этом и говорил, но когда мы пришли к ослам и они стали все разом орать, Мишкин струсил и остолбенел! Мы выбрали двух небольших, старых. После долгих приключений доставили ослов благополучно и сдали их на конюшню».

Государственный секретарь А. А. Половцов писал, что Александр был великаном с детской душой и веселился с детьми больше, чем на каком бы то ни было бале.

Дальше маршрут императорской яхты был в Або – старинный портовый город Финляндии. Там императора с императрицей никто не знал, и они ходили по магазинам, ездили на извозчиках, чему дети особенно радовались. Потом всей семьей посетили руины Рассельборгского замка, построенного в 1378 году, сходили к источнику с хрустальной водой. И отдых закончился – вернулись в Петербург.

XXXXVII

Газеты писали об удачных прививках француза Луи Пастера против бешенства. Чтобы проверить, Константин Петрович Победоносцев предложил императору отправить к Пастеру 19 крестьян, покусанных собаками и волками. Вакцина оказалась действенной – выздоровели все, кроме троих, поскольку у них период между укусами и прививками был слишком долгим. Тогда Александр решил устроить в России прививочные станции, пригласив к сотрудничеству Пастера, о котором знал, что он с уважением относится к России.

Франко-российское сотрудничество в области биологии и медицины принесло замечательные плоды. Среди российских ученых, приглашенных на работу в институт Пастера, ярко выделился Илья Ильич Мечников, который вскоре создаст первую русскую школу иммунологии, микробиологии и патологии. Работы Мечникова будут увенчаны Нобелевской премией.

С Францией складывались хорошие отношения; Александра III ничуть не смущало, что это республиканское государство, он видел очевидную пользу для России, и это главное.

– Я понимаю одну политику: извлекать из всего то, что нужно и полезно для нас, действовать прямо и решительно, – говорил он.

– Но гимном у них «Марсельеза», – был осторожен Владимир Мещерский.

– Ну так и выслушаем. А они выслушают наш «Боже, Царя храни!».

Франция была заинтересована в дружбе с Россией: русский император не затевал авантюр, не рвался к военным лаврам. К тому же в 1887 году обострились отношения между Францией и Германией, и Александр предпринял серьезные действия, чтобы не допустить новой войны между этими странами. Он напрямую обратился к Вильгельму I, удерживая его от нападения на Францию, что вызвало неудовольствие Бисмарка.

Смягчая резкость в российско-германских отношениях, русские дипломаты пытались подписать хоть какие-то согласительные статьи, предложенные Германией, но так как Германия подчеркивала свое превосходство, лишь позволяя России сделать тот или иной шаг, то из этого ничего не вышло. Россия уже два года как прекратила дипломатические отношения с Болгарией, махнув на нее рукой, а Германия вдруг признала историческое право России на Болгарию.

В отношении турецких проливов русские дипломаты пытались добиться договоренностей непосредственно с Турцией, однако вся дипломатическая когорта Европы, кроме французской, взвилась на дыбы, обещая Турции войну, если она пойдет навстречу России. При такой ситуации союз с Францией стал на долгие годы основой российской политики. Естественно, что обе стороны преследовали в этом союзе свои интересы, но дружеские отношения между ними не нарушались тридцать лет. (В 1900 году, в ознаменование Франко-русского союза в Париже возвели изумительной красоты мост имени Александра III).

Наступил ноябрь 1887 года – года немыслимого подъема российской тяжелой промышленности. Прежде на юге России работало только два железоделательных завода – Юза и Пастухова. Теперь они стали расти, как грибы. Основные займы Россия получала в Германии. Бисмарк решил перекрыть этот клапан: полу-придушенная Россия запросит пощады, и тогда он навяжет ей те условия, какие захочет! В ноябре германская пресса, по его наущению, начала кампанию дискредитации России, в результате чего ценность русских бумаг резко упала – все стремились избавиться от невыгодного капиталовложения.

Бисмарк не ожидал, что русские бумаги перекупят французские банки! Потребовались считанные месяцы, чтобы финансовые и товарные потоки лавинообразно изменили свое направление, а Россия получила во Франции государственный заем в 500 миллионов франков. Однако же Бисмарк не сдался – начал «таможенную войну», повысив тарифы на русский хлеб. Россия в ответ ввела максимальный тариф на товары Германии. Канцлеру пришлось капитулировать. 6 февраля 1888 года он вызывающе объявил в рейхстаге: «Мы больше не просим о любви ни Францию, ни Россию. Мы не просим ни о чьем одолжении. Мы, немцы, боимся на этой земле Господа Бога, и никого более!»

Александр настоял на жесткой системе, охраняющей национальную промышленность от чужеземного соперничества: обложил высокими таможенными пошлинами иностранные изделия, чтобы купцы и промышленники не тащили в Россию чужое, когда есть свое! Требовал ограничить свободную торговлю предпринимателей, которые беспрепятственно перевозили товары и капиталы через национальные границы при отсутствии тарифных и нетарифных таможенных ограничений.

Это вызвало негодование со стороны правящих кругов, у которых имелись свои интересы. Как замечают историки, пойти против господствующего настроения, против господствующего мнения и сломать его, был способен только такой император, как Александр III.

9 марта умер Вильгельм I, а уже 15 июня скоропостижно скончался сменивший его Фридрих III. Императором стал Вильгельм II. Казалось, теперь отношения с Германией могут улучшиться, но Александр хорошо знал Вильгельма: «Это дурно воспитанный человек, способный на вероломство». О Бисмарке тоже сказал напрямую: «От этого шалого можно всего ожидать!»

Хорошим событием года явилось освящение в Гефсимании церкви святой Марии Магдалины. Строилась она в честь Марии Александровны – матери императора. Камень на облицовку использовался тот же, какой применялся при сооружении храма Воскресения Господня, Вифлеемской базилики и греческого монастыря святого Авраама: белый известняк с прожилками. Он превосходно подходил для орнаментов и не подвергался климатическим воздействиям.

Церковь строилась на средства царской семьи. Освящение началось 29 сентября, длилось семь дней, приуроченное к приезду в Гефсиманию великого князя Сергея Александровича с женой и великого князя Павла Александровича.

Александр в это время находился в Новороссийске. Искренне рад был эскадре боевых судов на Черном море: «Труды по сооружению флота признательно оценят вместе со мной все, кому дороги честь, значение и спокойствие отечества».

Власти Новороссийска вручили ему прошение: включить в черту города порт, цементный завод и железнодорожную станцию, которые были в частных руках и создавались в коммерческих интересах владельцев, однако владельцы беззастенчиво пользовались инфраструктурой города и даже не платили налоги. Резолюция императора последовала немедленно, однако ее исполнение тянулось 12 лет!

Всё проследить самолично он был не в силах, а в подаваемых ему сведениях правда была далеко не всегда. Александр догадывался, что от него многое скрывают, и если доклад казался ему не совсем обоснованным, говорил, что не может решить вопрос прямо сходу, доклад оставлял у себя, изучал. «Не могу покончить с массой бумаг и чтения и ложусь спать часто с чудным восходом солнца прямо в мои комнаты, – писал он жене, находившейся в Грузии. – Кроме бумаг и дел, не успеваю прочесть решительно ничего. Доклады министерств тоже длиннее обыкновенных, и только в половине второго успеваю позавтракать».

Целью поездки был не только Новороссийск. То на поезде, то на пароходе «Москва» император со всем семейством объезжал Кавказ, где главным его интересом являлось строительство железных дорог. Новая ветка Тихорецкая – Екатеринодар, открытая годом раньше, стала одной из наиболее доходных в Российской империи, Александр считал ее важным фактором влияния на Кавказе.

В Петербург семья возвращалась, недолго отдохнув в Крыму.

Курско-Харьковско-Азовская железная дорога давно не внушала доверия. «Барон Ган, в ожидании взятия дороги в казну, довел ее до крайних пределов разрушения, так что она в последнее время сделалась источником страха для пассажиров», – был отчет о расследовании крушения царского поезда.

Крушение произошло 17 октября возле станции Борки.

«Громаднейший императорский поезд был составлен из массы тяжелейших вагонов. Такой поезд не могли везти пассажирские паровозы, были нужны 2 товарных паровоза. Между тем скорость была такая, с какой идут пассажирские поезда. Для меня было совершенно ясно, что каждый момент может случиться несчастье, потому что когда с такой скоростью идут товарные паровозы, они расшатывают путь, и, если в каком-нибудь месте путь не вполне крепок, то паровозы могут вывернуть рельсы, вследствие чего поезд может потерпеть крушение.

Я писал в рапорте, что принимать на себя ответственность за движение императорского поезда при таких условиях не намерен и поэтому прошу увеличить число часов езды. Министр путей сообщения Посьет мне ответил: “Ездим же мы, и ничего не случается”. Тогда я не выдержал и заявил: “Ваше высокопревосходительство, пускай делают другие, как хотят, а я государю голову ломать не хочу, потому что кончится это тем, что вы таким образом государю голову сломаете”» (С. Ю. Витте).

Витте был практик с двадцатилетним стажем и ужасался беспечности Посьета. Министерский вагон кренило от разных болванок, которые тот навесил на левую стену, делая ими замеры – пустые, ненужные. Витте еще допускал, чтобы этот вагон был в самом хвосте, но его в этот раз затолкали вторым от паровозов, что еще увеличило риск. Как и предвидел Витте, поезд сошел с рельсов.

В момент крушения императорская семья и приближенные завтракали в вагоне-столовой. В передней части вагона располагался буфет, с противоположной стороны сервировали закуски, а центр занимал большой прямоугольный стол. Внезапно раздался сильный толчок, от которого посуда полетела на пол, и все инстинктивно схватились за стол. Через несколько секунд толчки последовали один за другим, вагон на глазах стал рассыпаться, официанты возле буфета были раздавлены. Остальные остались живы лишь потому, что «стены сдвинулись и задержали падение крыши», – как написал в отчете А. Ф. Кони.

«Крыша навалилась на нас косо, – вспоминал художник М. А. Зичи, присутствовавший на завтраке, – с моей стороны между стенкой вагона и крышей оказалось отверстие, через которое я и ввыбрался. За мной – графиня Кутузова, за нею государь. Государыня, насколько я помню, была вынута из окошка вагона».

Перед глазами пострадавших предстала картина страшной катастрофы: первый локомотив стоял неповрежденным, только задние колеса сошли с рельсов, но второй паровоз зарылся в насыпь. Четыре первых вагона оказались разбитыми в щепы, один из них служил передвижной мастерской, и рабочие в нем были насмерть раздавлены многопудовыми запасными колесами. Следующим после вагона-ресторана был детский вагон. В момент аварии в нем находилась шестилетняя дочь императора Ольга и ее няня. Вагон сошел с рельсов, встав поперек пути, погасив скорость состава, няньку и девочку выкинуло под насыпь. «Хорошо помню, как при первом же ударе со стола упали вазы и разбились вдребезги. Я испугалась. Няня посадила меня к себе на колени и обняла. Послышался новый удар, и на нас обеих упал какой-то тяжелый предмет. Потом я почувствовала, что прижимаюсь лицом к мокрой земле… Рассказывали, что когда я кинулась бежать от изувеченного вагона, то все время кричала: “Теперь они придут и убьют нас!”» (Из воспоминаний Ольги Александровны).

Кругом бушевал ад. Некоторые вагоны, находившиеся сзади, продолжали двигаться, сталкиваясь с передними и падая набок. Оглушительный лязг железа, крики раненых настолько перепугали шестилетнюю девочку, что лакей Кондратьев едва поймал ее, – она визжала и царапала ему лицо. Няня ее, к счастью, тоже была жива.

6 ноября Мария Федоровна писала своему брату в Грецию:

«… Как раз в тот самый момент, когда мы завтракали, нас было 20 человек, мы почувствовали сильный толчок и сразу за ним второй, после которого все мы оказались на полу, и всё вокруг нас зашаталось и стало падать и рушиться. Всё падало и трещало как в Судный день. В последнюю секунду я видела еще Сашу, который находился напротив меня за узким столом и который затем рухнул вниз вместе с обрушившимся столом. Был еще третий толчок и много других прямо под нами, под колесами вагона, которые возникали в результате столкновения с другими вагонами, которые наталкивались на наш вагон и тащили еще дальше. Все грохотало и скрежетало, и потом вдруг воцарилась такая мертвая тишина, как будто в живых никого не осталось.

Все это я помню очень отчетливо. Единственное, чего я не помню, это то, как я поднялась, из какого положения. Я просто ощутила, что стою на ногах, без всякой крыши над головой и никого не вижу, так как крыша свисала вниз как перегородка и не давала никакой возможности ничего видеть вокруг: ни Сашу, ни тех, кто находился на противоположной стороне вагона, так как самый большой вагон оказался вплотную с нашим. Это был самый ужасный момент в моей жизни, когда я поняла, что я жива, но что около меня нет никого из моих близких! Единственно, кого я увидела, были военный министр и бедный кондуктор, молящий о помощи!

Потом я вдруг увидела мою милую маленькую Ксению, появившуюся из-под крыши немножко поодаль с моей стороны. Затем появился Георгий, который уже с крыши кричал мне: “Миша тоже здесь!” и, наконец, появился Саша, которого я заключила в мои объятья. Мы находились в таком месте вагона, где стоял стол, но ничего, что раньше стояло в вагоне, не уцелело, все было разрушено. За Сашей появился Ники.

Подумай только, лишь одна бедная маленькая Ольга была выброшена из своего вагона, и она упала вниз с высокой насыпи, но не получила никаких повреждений. Но какую скорбь и ужас испытали мы, увидев множество убитых и раненых, наших дорогих и преданных нам людей! Душераздирающе было слышать крики и стоны и не быть в состоянии помочь им или просто укрыть их от холода, так как у нас у самих ничего не осталось. Все они были очень трогательны, особенно когда, несмотря на все свои страдания, они спрашивали: “Спасен ли государь?” и потом говорили:

“Слава Богу!” Я никогда не видела ничего более трогательного. Эта любовь и вера в Бога действительно поражали.

Мой дорогой пожилой казак, который был около меня в течение 22 лет, был раздавлен и совершенно неузнаваем, так как у него не было половины головы. Также погибли и Сашины юные егеря, которых ты, наверное, помнишь, как и все те бедняги, кто находился в вагоне, который ехал перед вагоном-рестораном. Этот вагон был полностью разбит в щепки, и остался только маленький кусочек стены! Наш вагон был полностью разрушен.

Подумай только, видеть перед собой разбитые вагоны и посреди них – самый ужасный – наш, и осознавать, что мы остались живы! Это совершенно непостижимо! Это чудо, которое сотворил наш Господь! Чувство вновь обретения жизни непередаваемо, и особенно после этих страшных мгновений, когда я звала своего мужа и пятерых детей! Нет, это было ужасно. Можно было сойти с ума от горя и отчаяния. Господь своим милосердием вернул мне их всех, и я никогда не смогу отблагодарить Его должным образом.

Когда мы выбрались из этого ада, все мы были с окровавленными лицами и руками, частично это была кровь от ран из-за осколков стекла, но в основном это была кровь тех бедных людей, которая попала на нас, так что в первую минуту мы думали, что мы все были тоже серьезно ранены. Мы были также в земле и в пыли, и так сильно, что отмыться окончательно смогли только через несколько дней, настолько прочно она прилипла к нам…

Саша сильно защемил ногу, да так, что ее удалось вытащить не сразу, а только через некоторое время. Потом он несколько дней хромал, и нога его была совершенно черная от бедра до колена. Я тоже довольно сильно защемила левую руку, так что несколько дней не могла до нее дотронуться. Она тоже была совершенно черная, и ее необходимо было массировать, а из раны на правой руке шла сильно кровь. Кроме того, мы все были в синяках.

Маленькая Ксения и Георгий также поранили руки. У бедной старой жены Зиновьева была открытая рана, из которой очень сильно шла кровь. Мой несчастный официант получил повреждения ноги в результате падения на него изразцовой печи. Адъютант детей также поранил пальцы и получил сильный удар по голове. Шереметев был наполовину придавлен. Бедняга получил повреждение груди, и еще до сих пор окончательно не поправился; один палец у него был сломан, так что болтался, и он сильно поранил нос.

Все это страшно, но это, однако, ничто в сравнении с тем, что случилось с теми бедными людьми, которые были в таком плачевном состоянии, что их пришлось отправить в Харьков, где они еще до сих пор находятся в госпиталях, в которых мы их навещали через 2 дня после происшествия… Один мой бедный официант пролежал два с половиной часа под вагоном, непрерывно взывая о помощи, так что никто не мог вытащить его, несчастного; у него было сломано 5 ребер, но теперь, слава Богу, он, как и многие другие, поправляется.

Бедная Камчатка также погибла, что было большим горем для Саши, любившего эту собаку и которому ее теперь ужасно недостает.

Теперь прошло уже три недели со дня происшествия, но мы всё еще думаем и говорим только об этом, и ты представь себе, что каждую ночь мне снится, что я нахожусь на железной дороге…»

Как отмечали очевидцы, «в тяжелейшей ситуации Александр III выказал полное самообладание и почти тотчас после своего спасения всецело отдался заботам о помощи стонавшим и мучившимся раненым, некоторые из которых умерли у него на глазах. Пять часов, ни разу не повысив голоса, он отдавал приказания, организовывал работы, подбадривал раненых. Императрица и все, кто был в силах, помогали лейб-медику, рвали, какое нашлось белье, на бинты, обмывали раны. Чтобы раненые не перемерзли, кругом разжигали костры. С неба сыпался снег…»

Из Харькова прибыл вспомогательный поезд. Несмотря на усталость, ни император, ни императрица не захотели сесть в вагон, прежде чем были помещены тяжелораненые и убитые. Число пострадавших составило двести восемьдесят один человек, в том числе двадцать один человек были убиты. Только когда эвакуировали пострадавших, на станцию Лозовую выехали и все остальные. В здании вокзала был отслужен благодарственный молебен за спасение, а затем панихида по погибшим. Граф С. Д. Шереметев в своих мемуарах писал: «Помню, как все были поражены и восхищены тем, что государь, когда подали обед на большой железнодорожной станции, позвал всех присутствовавших, и все мы сели за один стол…»

На другой день на место катастрофы прибыл для экспертизы А. Ф. Кони.

«Оба паровоза, глубоко врезавшиеся в землю, стояли, наклонившись набок, на высокой насыпи, с одной стороны которой шла в необозримую даль степь, а с другой – было небольшое озеро, и виднелись отдаленные деревни. Место пустынное и безлюдное. Картина разрушения ужасна: остатки вагонов, исковерканные железные фермы, вырванные двери, куски дерева, осколки зеркальных стекол, разбитые шпалы, согнутые рельсы и масса железных и медных предметов, назначение которых сразу определить было невозможно, – все это возвышалось грудами и густо усыпало обе стороны откоса. На одной его стороне стоял в круто наклоненном положении и с выбитыми поперечными стенками “детский” вагон. На другой стороне видное место занимали жалкие остатки вагона министра путей сообщения. Здесь, на этом месте, погибло 19 человек, ранено 14. Хотя трупы уже были убраны, но из-под груды обломков еще слышался запах гниющего человеческого тела, и в течение первых дней раскопок несколько раз приходилось отрывать отдельные части тел, сдавленные и прищемленные обломками. Все эти останки были собраны вместе и с молитвою зарыты под небольшим черным крестом внизу насыпи со стороны степи. Тотчас за описанной грудой начинались сошедшие с рельсов, но не упавшие вагоны в самых невероятных положениях, один на другом, вошедшие друг в друга, как в футляр, упершиеся в землю под острым углом и зиявшие продольными и поперечными выбоинами».

Из дневника императора:

«18 октября, вторник. Ехали весь день кружным путем на Харьков. Милый, добрый и верный мой Камчатка тоже убит…

19 октября, среда. Прибыли в 10 утра в Харьков, прием был отрадный и задушевный. Посетили всех раненых в железнодорожной больнице, в Университетской клинике и Александровской городской больнице. Слава Богу, поправляются. В 12 простились».

Москва ждала царя и царицу. Войска московского гарнизона были выведены на улицы и стояли шпалерами от Курского вокзала до Кремля. Четыре роты юнкеров Александровского училища стояли в Кремле, среди них в первой шеренге – будущий писатель Александр Куприн, записавший об этом событии: «Вся Москва кричит и звонит от радости, вся огромная, многолюдная, крепкая, старая, царевна Москва!.. Но вот заиграл на правом фланге и наш знаменитый училищный оркестр. В эту же минуту в растворенных сквозных воротах, высясь над толпой, показывается царь. Он в светлом офицерском пальто, на голове круглая барашковая шапка. Он величественен. Он заслоняет собою все окружающее. Он весь до такой степени исполнен нечеловеческой мощи, что я чувствую, как гнется под его ногами массивный дуб помоста.

Царь все ближе ко мне. Сладкий острый восторг охватывает мою душу и несет ее вихрем, несет ее ввысь. Быстрые волны озноба бегут по всему телу и приподнимают ежом волосы на голове. Я с чудесной ясностью вижу лицо государя, его рыжеватую густую бородку, соколиные размахи его прекрасных союзных бровей. Вижу его глаза, прямо и ласково устремленные в мои. Мне кажется, что в течение минуты наши взгляды не расходятся. Спокойная, великая радость, как сияющий золотой поток, льется из его глаз.

Какие блаженные, какие возвышенные, навеки незабываемые секунды! Меня точно нет. Я стал невесомым, я растворился, как пылинка в одном общем многомиллионном чувстве. И в то же время я постигаю, что вся моя жизнь и воля моей многомиллионной родины собралась, точно в фокусе, в одном этом человеке, до которого я мог бы дотянуться рукою, собралась и получила непоколебимое, единственное железное утверждение, и оттого вместе с воздушностью всего моего существа я ощущаю волшебную силу, сверхъестественную возможность и жажду беспредельного жертвенного подвига».

Из дневника императора:

«20 октября, четверг. Прибыли в Москву. Встреча великолепная. Были со всеми детьми, кроме Ольги, у Иверской, в Чудовом монастыре и в Успенском и Архангельском соборах. Завтракали в Кремле, а в половине пятого отправились дальше, в Гатчину.

21 октября, пятница. В половине двенадцатого прибыли наконец благополучно в милую Гатчину, – и здесь встреча самая радушная. Все пошли в церковь к молебну, а потом общий завтрак в арсенале. Простившись со всеми, пошли к себе. Что за пустота и тоска без моего милого, дорогого Камчатки!. Гуляли с Жоржи. Остальное по-старому, как всегда.

22 октября, суббота. Весь день провели одни и тихо в Гатчине. Сегодня похороны убитых в Петербурге, и здесь в Гатчине бедного моего егеря Григорьева. Гуляли, холодно, мороз – 6°. Зарыли и бедного моего Камчатку в саду перед моими окнами… Сегодня я воздержался кого-либо приглашать. Разве из людей у меня есть хоть один бескорыстный друг; нет и быть не может, а пёс – может, и Камчатка был такой».

Император тяжело переживал смерть своего четвероногого друга. В рабочем кабинете хранил ошейник Камчатки, акварельный портрет собаки, написанный придворным живописцем Михаилом Зичи. И даже спустя три года с болью писал жене, находившейся в Грузии: «У меня опять слезы на глазах, вспоминая про Камчатку, ведь это глупо, малодушие, а что же делать – оно все-таки так».

«23 октября, воскресенье. В половине десятого утра отправились с Минни, Ники и Жоржи в Петербург. Встреча как никогда, на станции почетный караул Преображенского полка, вся свита, военные организации и масса дам. По улицам шпалерами все войска и масса народу. У Казанского собора учебные заведения. В Аничковом дворце были у обедни; завтрак – общий. Потом поехали в крепость кругом – на Неве ледоход. В 3 часа отправились обратно в Гатчину».

С. Ю. Витте вспоминал:

«Когда Александр с семьей посетил Казанский собор, учащаяся, вечно волнующаяся молодежь со свойственным молодым сердцам энтузиазмом сделала ему шумную овацию на Казанской площади, никем и ни от кого не охраняемой. С тех пор Александр III душевно примирился с этой молодежью и всегда относился к заблуждениям ее снисходительно».

Несмотря на ограничительные меры по отношению к студенчеству и интеллигенции, в 1888 году был открыт новый университет в Томске, в 1889 году вновь начались занятия на высших Бестужевских курсах – первом русском университете для женщин. К 1894 году в России насчитывалось 52 высших учебных заведения, где обучалось свыше двадцати пяти тысяч человек. Было 177 мужских гимназий, 58 прогимназий, 104 реальных училища, 55 духовных семинарий, 163 женские гимназии Министерства народного просвещения, 60 женских епархиальных училищ, 30 институтов, 30 женских гимназий ведомства императрицы Марии Федоровны и 34 кадетских корпуса.

Известие об аварии императорского поезда облетело всю страну. В храмах служили благодарственные молебны, но исподволь все громче звучала молва, что трагедия под Борками – дело рук революционеров, вновь принявшихся за свою традиционную работу. Охотнее всех поддерживал эту версию министр путей сообщений Посьет. На самом деле все обстояло много проще и банальнее. Начатое следствие с очевидностью доказало, что происшествие явилось результатом целой серии грубейших нарушений правил эксплуатации железных дорог, начиная с воровства при строительстве дороги, когда укладывались рельсы и шпалы с заведомым браком, и кончая преступной небрежностью высшего начальства.

Расписание движения императорского поезда составлялось в Петербурге в Министерстве путей сообщения без согласования с руководством местных железных дорог. Тяжелый состав, по замыслу столичных чиновников, должен был лететь со скоростью курьерского поезда. Гигантские колеса расшатывали путь, в любой момент стык рельсов мог разойтись, и катастрофа была неминуема. Начальник царской охраны генерал-адъютант П. А. Черевин приказал гнать, что есть духу, опасаясь срыва графика движения.

«В соблюдении этого условия – моя первая обязанность, – объяснял он следствию. И винил Посьета: – Стоило мне сказать, что ускорение невозможно, и я, в виду опасности, стал бы просить не предпринимать его».

Шереметев не выжил. «Я видел императора на панихиде Владимира Шереметева. Он стоял рядом с императрицей, и стоял притом так, что мощной фигурой своей совершенно заслонял ее от взглядов публики. Это не было случайностью, и в этом опять сказалась утонченность его чувства. Нет сомнения, что императрица более его была огорчена потерею человека, которому она сочувствовала, которого баловала. Но нужно известное психологическое развитие, чтобы оценить, насколько было возвышенно и благородно со стороны государя, что он своими выражениями сочувствия затемнил императрицу и, усилив эту ноту, дал всем понять ее. Черты высшего благородного духа, стоящего выше ничтожества и мелочей житейских, черта истинно рыцарского чувства по отношению к той, которая нуждалась в опоре, которая заслужила право на эту опору, несмотря на легкомыслие и ветреность, служившие ей во вред, но никогда не заслонявшие для нее долга» (С. Д. Шереметев).

Доклад императору о результатах проведенного следствия сделал председатель комиссии, обер-прокурор Уголовно-кассационного департамента Сената Анатолий Федорович Кони. Предваряя свой отчет, он сразу заявил, что, по его мнению, никаких данных, свидетельствующих о покушении нет. Император перебил его:

– Не беспокойтесь. Я знаю, что таких следов нет и быть не может. Я твердо убежден, что тут нет ничего политического, я увидел это тотчас же на месте.

Доклад длился больше часа. Заканчивая его и отвечая на вопрос императора, в чем же все-таки причина катастрофы, А. Ф. Кони сказал:

– Это происшествие – сплошное неисполнение всеми своего долга.

Александр задумчиво произнес:

– Да, конечно, все, кто виновен, должны подлежать ответственности, невзирая на их положение. Это должно быть сделано.

Последовала серия заседаний Особого Присутствия при Государственном Совете. Но чем чаще собиралось высокое общество под председательством великих князей Михаила Николаевича и Владимира Александровича, тем спокойнее становился тон выступлений. В конце концов, было решено отказаться от направления дела в Верховный суд, ограничиться выговором Посьету «без занесения в формуляр». Великий князь Михаил Николаевич доложил императору об исходе дела.

– Как? – удивленно сказал Александр. – выговор и только? Ну пусть будет так…

«Разумеется, Александр III соединял под своей эгидой огромный клан Романовых, но даже его твердость не могла предотвратить возникновения отдельных группировок и распрей. Центром враждебных настроений был дворец его брата Владимира, женившегося на принцессе Мекленбург-Шверинской, крайне дружелюбно расположенной к кайзеру Вильгельму II и Бисмарку.

“Владимировичи” были умны, артистичны, состоятельны и честолюбивы до ненасытности. Балы, которые устраивала жена князя Владимира, затмевали своим блеском балы в Зимнем дворце. Приемы, которые они давали, отличались особой роскошью. Оба супруга смотрели на Гатчину, как на помещичью усадьбу. Если бы императорская семья погибла, корона перешла бы к Владимиру, и по слухам, император сказал после катастрофы: “Представляю, как будут разочарованы Владимировичи”. Императрице Марии Федоровне удавалось поддерживать хотя бы внешне добрые отношения между обеими семьями. “Я знаю, что мама относилась к “Владимировичам” ничуть не лучше, чем остальные из нас, но я никогда не слышала от нее ни одного недоброго слова в их адрес”» – (Йен Воррес, со слов великой княгини Ольги Александровны).

10 марта 1889 года Сергей Юльевич Витте был назначен начальником вновь образованного департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов, которое поставило вопрос о выкупе Курско-Харьковско-Азовской железной дороги. Однако главный ее акционер С. С. Поляков успел в начале того же года сбыть 75 000 своих акций во Францию, Бельгию и Голландию. После долгих переговоров, царскому правительству снова пришлось идти на уступки. Разваленная дорога обошлась казне в 7 миллионов рублей.

2 мая на могиле Камчатки был установлен обелиск из красного гранита: «КАМЧАТКА. 30 июня 1883 – 17 октября 1888».

XXXXVIII

Заболела Ксения. Тиф в Петербурге был делом обычным, причиной тому питьевая вода. В Гатчине Александр быстро наладил проверку воды, а здесь перекладывали проблему с одного департамента на другой и никто ни за что не отвечал. А что творилось по всей России! «Один из самых печальных результатов петровского переворота – это развитие чиновнического сословия. Класс искусственный, необразованный, голодный, не умеющий ничего делать, кроме,“служения”, ничего не знающий, кроме канцелярских форм. Самая власть царская, которая бьёт как картечь, не может пробить эти подснежные траншеи. Все меры правительства ими ослаблены, все желания искажены; и всё с видом верноподданнического раболепия и с соблюдением всех канцелярских форм» (А. И. Герцен).

Болезнь Ксении протекала тяжело, волосы девочки лезли целыми прядями, Александр боялся, что она облысеет. Спросил графиню Шувалову, которая тоже переболела тифом:

– Вам волосы стригли?

– Мне их обрили. После болезни они отросли.

– А когда я в двадцать семь лет заболел тифом, мне волосы не обрезали, и вот что вышло, – Александр нагнул голову, показал лысину.

Всё-таки девочку стричь не стали: может быть, обойдется.

Необходимость пребывания в Петербурге выматывала его: «Всю жизнь будут то балы, то приемы, то выходы… Не отделаться». Написал перед Пасхой брату Сергею, который вместе с женой и Павлом снова был за границей: «Прости, что так поздно отвечаю тебе, милый Сергей, но времени у меня свободного было немного на Масленице, и мы все порядочно были утомлены этой невозможной неделей. Как я счастлив наступлению поста! Просто наслаждение, отдых, и можно опомниться, а то я чувствовал, как с каждым днем я тупел и все забывал, а ложиться спать часто приходилось в 5 часов утра! Мы, несмотря на короткий сезон, дали 4 бала в Зимнем Дворце; падений, слава Богу, не было, но во время вальса вылетела на середину залы большая юбка».

Директор канцелярии Министерства иностранных дел Владимир Ламсдорф, увидев 4-го февраля государя на балу, записал в дневнике: «Я поражен бледностью нашего августейшего монарха. У него восковой цвет лица с желтоватым оттенком. Наследник Николай Александрович не вырос, не пополнел и не похорошел. Он настолько теряется в толпе, что его трудно различить в общей массе. Я не нахожу, чтобы выражение его лица было очень симпатичным. Большой чувственный рот, вздернутый нос, в глазах что-то жесткое, насмешливое и высокомерное, а в целом ничего величественного: гусарский офицерик, недурен собой, банален и незначителен. Надеюсь, что он одарен всеми качествами сердца, характера и ума, которые ему приписываются. Чувствую в себе утомление и нервное состояние, – это, якобы великолепное зрелище придворного бала, осталось калейдоскопом какого-то более или менее отвратительного безобразия».

13 марта. Дневник Ламсдорфа.

«Среди возвращенных государем бумаг Гирс показывает мне полученные его величеством по почте из-за границы угрожающие письма; они написаны красными чернилами, которые как бы должны изображать кровь. Везде митинги и шумные собрания протеста против суровых мер, примененных к некоторым ссыльным в Сибири. Иностранные газеты с явным удовольствием помещают ужасные описания таковых. У нас – университетские беспорядки, которые начались с Москвы, а затем распространились и далее. В Петербурге масса арестов. По-видимому, Болгария становится прибежищем самых ярых русских нигилистов и террористов, присутствия коих на своей территории не считают возможным допускать ни Франция, ни Швейцария, несмотря на их республиканские правительства. Более того, бежавшие преступники, явные пропагандисты терроризма, получают хорошо оплачиваемые места, становятся даже школьными учителями в Болгарии; один из таковых заведует химическим кабинетом, где работает в течение нескольких часов в день вне всякого контроля и получает все требующиеся там вещества. Запрошенный по этому поводу Стамболов ответил, что смерть Александра III могла быть для Болгарии только желательной, так как его величество – единственная причина ее ненормального положения. Он добавил с иронией, что широкое гостеприимство, каким пользуются в России болгарские эмигранты, обязывает Болгарию из благодарности открывать двери и русским эмигрантам. Все эти сведения получены Министерством внутренних дел от наших тайных агентов, которые проявляют сильную тревогу по поводу все увеличивающегося скопления в Болгарии наших анархистов-террористов и их поощряемой деятельности».

Каково было Александру, читая эти угрозы, видеть мысленным взором погибших за счастье болгар русских солдат и офицеров!

4 апреля. Дневник Ламсдорфа.

«Официально подтверждено: Бисмарк вышел в отставку. Вильгельм II чувствует, что здоровье его подтачивается неизлечимой болезнью, предвидит, что царствование его будет непродолжительным и хочет, во что бы то ни стало, занять видное место в истории. Под влиянием этого нездорового честолюбия он с готовностью проводит одну реформу за другой и, не дождавшись результатов одного проекта, переходит к другому. Все это роковым образом должно вести к хаосу. Трилистник Лиги мира: Германия – Австрия – Италия рискует скоро увянуть, в то время как Россия в своем неизменном спокойствии становится все более и более стойкой. Друзья у себя заварят кашу, которую, пожалуй, и втроем не расхлебают; мы же тем временем свои дела настроим, и в подходящую минуту покончим не только с болгарскими проказами, но решим, Бог даст, и более важные вековые вопросы».

(На удивление свету, Вильгельм пережил всех, скончавшись в июне 1941 года – за две недели до нападения гитлеровской Германии на СССР.)

Была арестована оппозиционная писательница Мария Цебрикова. Прочитав о ней донесение, Александр начертал в резолюции: «Отпустите старую дуру». Весь Петербург хохотал. Оскорбленная Цебрикова опубликовала за границей «Открытое письмо Александру III» с острой критикой его внутреннего курса.

Весенний переезд в Гатчину был для Александра спасением. И детям здесь было вольнее. По воскресеньям Ольге и Мише разрешалось приглашать в гости друзей, и те приезжали на поезде. «Сынишка графа Шереметева, погибшего в Борках, где-то раздобыл медвежью шкуру с головой, лапами и с когтями, напялил на себя и стал ползать на четвереньках, издавая грозное рычание. Старик Филипп, работавший на кухне, неожиданно наткнулся на «зверя». Бедняга вскочил на один из длинных столов, стоявших вдоль коридора, и бросился бежать с криком: «Господь Всемогущий, во дворце медведь, помогите!». Мы так испугались, что мама может узнать об этой проделке!.» (Из воспоминания Ольги Александровны).

Через несколько дней приехал двоюродный брат императора – Александр Михайлович, или, как его звали дружески – Сандро; вернулся из трехгодичного плавания. Всю жизнь Сандро был благодарен Александру за то, что не отговаривал его от морской службы, не шел на поводу у родителей Сандро, которые страшно боялись за сына. «Я обязан Александру III самыми большими радостями моей служебной карьеры, и до сих пор содрогаюсь при мысли, что я мог сделаться одним из тех самовлюбленных гвардейских офицеров, которые взирали на мир через стекла бинокля, наведенного на рампу балета. Имея широкие планы относительно нашего флота, Александр III считал, что поступление его двоюродного брата на морскую службу явится хорошим примером для русской молодежи. Его дружеское вмешательство спасло меня от прозябания в душной атмосфере столицы».

Рассказы Сандро о том, что он видел и понял, не могли не впечатлять. Император с особым вниманием слушал о Японии, где Сандро провел почти год. В ту пору Александр телеграммой приказал ему нанести официальный визит микадо. Российский посланник при японском дворе был крайне озабочен: Александр Михайлович являлся первым представителем европейских государств, кого должен принять японский император. Выработал сложную программу, состоявшую из торжественных приемов, обедов, ужинов и банкетов. «Жители деревни Инасса, где я проживал, потеряли покой, когда, узнали, что с ними находится человек, которого примет сам великий Мэйдзи! Мои японские друзья теряли дар речи в моем присутствии, и только подобострастно кланялись».

Обороты торговли России с Японией были незначительными, русский экспорт несколько возрос только в 1888 году, когда Россия стала ввозить в Японию керосин. Но на попытку Общества Добровольного флота получить разрешение закупать каменный уголь в Японии, японцы ответили отказом, и Сандро считал необходимым, чтобы цесаревич Николай побывал в Японии для установления связей с этой страной.

Император встречался с японским посланником, со слов которого было понятно, что Япония заинтересована в расширении торгового обмена с русскими, и что планируемая Россией сибирская магистраль приветствуется японцами. Промышленность России развивалась быстро, всего за два года на юге появилось 17 крупных чугуноплавильных заводов и строилось еще 12.

Александр поддержал предложение Сандро. Распорядился готовить эскадру, подарки, и всё, что необходимо для кругосветного путешествия старшего сына.

Сандро, несмотря на то, что не был в России три года, затосковал. «Сижу в своих комнатах и скучаю. В Петербурге все осталось по-старому. Те же сплетни скучающих придворных дам… Я встречаюсь с Ксенией. Это уже не прежний сорванец, не “твой моряк Ксения”, ей уже исполнилось 14 лет, и мы очень дружны.

Я бываю у Ники в лагерях, где он изучает кавалерийское дело в рядах лейб-Гусарского полка. Ники живет в маленькой, для него построенной деревянной даче. Он очень доволен своим производством в офицеры, и мы с ним охотно обмениваемся впечатлениями: я – об охоте в Индии на слонов, он – о полковой жизни.

Снова Петербург… Блестящий зимний сезон. Большой бал в Зимнем Дворце и целая серия балов в великосветских домах.

Я считаю дни, которые отделяют меня от весны, когда мистер Б. пришлет мне мою яхту “Тамара”. На балах я танцую только с Ксенией.

Слава Богу, “Тамара” наконец, прибыла. Ее гордые очертания вырисовываются у пристани за Николаевским мостом. Я устраиваю на борту завтрак для моих родных.

– Сандро, – говорит отец, – ты с ума сошел! Ты собираешься отправиться в кругосветное путешествие на этой скорлупке!

Отец мой никогда не понимал притягательной силы моря. Только государь император, любящий морское дело, хвалит “Тамару”. Каждое лето он плавает в водах Финского залива на своей великолепной “Царевне”. Этим летом он выразил желание, чтобы я на “Тамаре” сопровождал его в плавании.

Наступают блаженные дни. Нас окружает строгая красота шхер. Я обедаю в семье государя рядом с Ксений. Это недели отдыха государя. По вечерам мы играем в глупую карточную игру, которая называется “Волки”.

В сентябре я прощаюсь с Петербургом, по крайней мере, на два года. “Тамара” гордо спускается по Неве, имея целью… берега Индии».

Месяцем раньше мичманом на фрегате «Память Азова» отправился в кругосветное плавание Георгий. Маршрут был сложным: фрегат должен обогнуть Европу, в Триесте подождать цесаревича Николая, затем последовать в Индийский и Тихий океан, огибая Африку и Австралию достигнуть Владивостока, высадить Николая, направиться в Америку и, обогнув ее, вернуться в Россию.

Александр III придавал большое значение путешествию Николая. Наследник должен пообщаться и установить добрые отношения с царствующими особами государств. Во Владивостоке должен поднять тачку грунта при начале строительства Великой Сибирской магистрали. Из Владивостока – через Сибирь и Урал, посетив города и веси, вернуться в Петербург. Свиту наследника составляли проверенные люди. Князь Ухтомский был прикомандирован для ведения летописи похода. Фотографом был Владимир Менделеев, сын великого ученого Дмитрия Ивановича Менделеева.

В Триест Николай прибыл в конце октября, и 26 числа поднялся на борт «Память Азова». В сопровождении фрегата «Владимир Мономах» и канонерской лодки, «Память Азова» проследовал в Грецию. В Афинах братья навестили королевскую семью.

Здесь дипломатии не потребовалось – король с королевой были в тесном родстве с царской семьей, встречаясь каждое лето в Дании, Греции или в России. Принц Георг Греческий, ровесник Ники и Георгия, упросил родителей отпустить его в плавание вместе с ними.

Отправились в Египет, нанесли визит египетскому владыке, осмотрели пирамиды и прочие памятники Древнего Египта, проплыли по Нилу, и двинулись дальше – в Суэц. Отсюда канонерская лодка завернула обратно, а остальные прошли в Красное море, где путешественников поджидал крейсер «Адмирал Корнилов», чтобы конвоировать дальше.

Неожиданно у Георгия поднялась температура. Старший офицер фрегата «Владимир Мономах» решил, что он простудился в Италии, когда устроили бал на борту корабля и Георгий в одном сюртуке поехал провожать по холодному рейду приглянувшуюся ему итальянку. Вспомнилось еще, что во время поездки к египетским пирамидам Георгий заснул на ледяном сквозняке.

XXXXIX

Лихорадочное состояние Георгия обострилось по прибытии в Бомбей. У него и раньше случалась лихорадка, летом Ники вписал в свой дневник: «Была обедня с выходом и завтраком. У Георгия лихорадка, он весь день сидел дома».

Медицина, врачи не были в фаворе у Александра III, его нежелание лечиться передалось и остальным членам семьи. На этот раз братья опять решили, что обойдется. Из порта наследник отправился поездом вглубь континента, отцу написал, что Георгий остался на корабле, приболел, «но ему уже лучше».

Мария Федоровна чуть не с первого дня расставания с Ники стала писать ему письма, которые он получал в портах. В основном сообщала о семейных делах, не касаясь общественных. А между тем в ноябре сенатор Барыков написал скандальное стихотворение о поездке министров по России с целью узнать на местах нужды народа. Стихотворение ходило по рукам, и весь Петербург знал его наизусть. Ламсдорф даже счел его достаточно характерным.

Весь сентябрь министры рыщут, очень быстры,

С края и до края всё обозревая.

Вышел для вельможей промысел хороший,

При больших прогонах, в даровых вагонах!

Царские им встречи, с хлебом-солью речи,

Флаги, иллюминации, чуть не коронации.

А народу, поглядишь, из объезда вышел шиш,

Иль, быть может, хуже – скрутят еще туже.

Но чтоб зря нам не гадать, а наверное сказать,

Ждать иль нет успеха, спросим лучше эхо.

Что, у вас министры были? – Были.

Нужды ваши рассмотрели? – Ели.

Как же с ними поступили? – Пили.

Справедливо и умно ль? – Ноль.

Вышнеградский приезжал? – Жал.

Кризис общий разобрал? – Брал.

Много ль дал вам на бакшиш? – Шиш.

Чем же кончил разговор? – Вор.

Как нашли вы контролёра? – Ёра.

Сделал ли что Гюббенет? – Нет.

Так все вышло ерунда? – Да.

Ждать ли на весну их? – Ну их!

Так не принимать их? – Мать их!

Мария Федоровна радовалась письмам Николая, который красочно описывал путешествие. Отвечала ему: «Как все, что вы видите, красиво и интересно! Представляю, как ты доволен жить в лагере и охотиться. Я только жалею, что ты не убил пантеру, и представляю счастье Оболенского, которому повезло, совсем не будучи охотником. А что в это время делал Георгий? Действительно ли ему пришлось остаться на борту из-за ноги, или есть другая причина? Я очень обеспокоена, и ты понимаешь, с каким нетерпением жду подробности, чтобы знать, что с ним? Ты говорил, что он страдает от ревматизмов, а маленькая Аликс сказала, что он ударился ногой в Афинах, вероятно, он пренебрежительно отнесся к этому. Дай Бог, чтобы ничего серьезного не было, и чтобы прошло поскорее. Думаю, это чувствительно, если Георгий решил остаться на борту. Сегодня каталась в санях в сопровождении твоего Ворона, который, кажется, очень рад, но раздражал меня своим лаем. Он здоров и часто остается у меня, приходит и лежит у ног, бедный, ему скучно одному, он до сих пор очень грустный. Даже говорили, что он стал злым и рычал на всех в коридоре. Но с нами он такой же, как всегда, прыгает на нас и лижет лица. Вчера мне преподнесли приятный сюрприз: Миша с Владимировичами и Ольга разыграли комедию, было очень весело и забавно, все катались со смеху. Я уверена, что Ксения уже сообщила тебе подробности. Желаю вам хорошего и счастливого Рождества, которое для нас будет очень грустным без вас! Забыла тебе сказать, что дядя Павел назначен командиром конной гвардии. Надеюсь от всего сердца, что он будет стараться и что все будет отлично».

Она еще не знала, что Георгий болен серьезно, в письмах рассказывала, на каких балетных и оперных спектаклях побывали с мужем, какие симфонические концерты слушали. Написала, что здание консерватории нуждается в ремонте, и император выделил 700 тысяч, что Ольга устроила свой детский «вернисаж», представив недурно написанные картины, – будет, по всей вероятности, крупным художником. И наставляла Николая: «Балы и другие официальные дела не очень занимательны, особенно в такую жару, какая теперь в Индии, но ты должен понять, что твое положение тебя обязывает к этому. Отставь свой личный комфорт в сторону, будь вдвойне вежлив и дружелюбен и, более того, никогда не показывай, что тебе скучно. Будешь ли ты так делать, мой Ники? На балах ты должен считать своим долгом больше танцевать и меньше курить в саду с офицерами, хотя это и более приятно. Иначе просто нельзя, мой милый, но я знаю, ты понимаешь все это прекрасно, и ты знаешь только одно мое желание, чтобы ничего нельзя было сказать против тебя, и чтобы ты оставил о себе самое лучшее впечатление у всех и всюду».

Однако уже с середины января ее письма стали настороженными. Жалея, что Георгий не может принять участие в дальнейшем путешествии и это для него обидно, она настаивала на его возвращении домой. «…Мне так тяжело и грустно, что слов нет! Сможет ли он вернуться сюда? Безрассудно из тропиков сразу ехать в самом разгаре зимы. Вероятно, нужно будет постепенно, шаг за шагом привыкать, начиная с Греции. Мы отправим доктора Алышевского в Грецию, он решит что необходимо делать, после того как посмотрит Георгия. Если Георгий останется там на некоторое время, я сделаю все, чтобы поехать к нему, я не смогу спокойно оставаться здесь, было бы слишком жестоко требовать это от меня».

Собравшийся на фрегате консилиум русских и английских врачей нашел, что у Георгия туберкулез легких. После консультаций с Петербургом было принято решение о срочной поездке его в Грецию. Николай прервал развлечения, и 18 января 1891 года простился с братом.

В Афинах Георгия осмотрел лейб-медик Алышевский, обнаружив у него значительное поражение верхней доли правого легкого спереди, и особенно сзади. Под микроскопом были обнаружены туберкулезные палочки Коха. Предписал климатическое лечение, и Георгий уже в марте прибыл в Алжир, а в мае приехал в Крым, где встретился с матерью и Ксенией. Выглядел он неплохо, загорел, но императрица нашла его слишком худым.

Александр, оставшись один, сильно скучал. «Твою телеграмму из Севастополя я получил в 3 часа; воображаю, какая радость встретиться с Жоржи и как он был счастлив увидеть наконец тебя и Ксению. Как тяжело и грустно не быть с вами, с нетерпением жду свидания с милым Жоржи, а теперь, пока вы счастливы и рады, я грущу и тоскую здесь один! Какое счастье, что Миша и Ольга со мною, а то было бы невыносимо. Сегодня завтракал с ними, а потом они были у меня в кабинете и смотрели картинки». Дальше опять: «Жду с нетерпением твоего первого письма, но не знаю, когда получу его. Скучно и пусто без тебя в Гатчине, и всё как-то иначе, всё не то; отвратительно оставаться одному и быть в разлуке с тобой, милая Минни!»

Доктор Алышевский сказал, приехавшему в Крым великому князю Михаилу Николаевичу:

– Будь мой пациент частным лицом, я никогда не допустил бы его возвратиться в Россию, а повез бы в горы.

То же самое он сказал императрице, которая пожаловалась Михаилу Николаевичу, что Алышевский назвал болезнь ее сына чахоткой. Ни она, ни император не верили, что у Георгия туберкулез, но палочки Коха давно находились в его организме. Алышевский назначил Георгию душ 10 раз в день.

В середине июня, чувствуя себя хорошо, Георгий выехал в Петергоф, а оттуда вместе с семьей – в финские шхеры, затем в Копенгаген. Родители находили, что сын почти выздоровел, – Александр всегда говорил, что не надо слушать врачей!

В Дании русские гости были желанны, – от союза Дагмар с Александром были немалые выгоды. Кое-кто упрекал императрицу в излишнем внимании к датским делам, но Ламсдорф в своем дневнике записал: «Я думаю о пожалованном ей Бисмарком эпитете „датской патриотки“, но надо признать, что это в данном случае затрагивает и русские интересы».

Российские агрономы, ветеринары, экономисты знакомились с датским сельским хозяйством, которое постепенно превращалось в индустриализированную отрасль, нацеленную на экспорт. Благодаря датскому опыту, в России стало развиваться сыроварение, – русские сыровары достигли больших успехов. Несколько предпринимателей занимались вывозом сливочного масла из России и ввозом датских сельскохозяйственных машин и промышленных товаров.

В Данию царь и семейство плыли на яхте «Держава», взяв с собой платья и обувь, собачек и птиц, и даже корову, так как нельзя же в дороге без молока! Как вспоминала младшая дочь императора, яхта являла собой Ноев ковчег.

К королю с королевой съехалось столько гостей, что многим пришлось ночевать в маленьких домиках, разбросанных по обширному парку. «Мы наслаждались свободой. Папа был заводилой во всех наших детских забавах. То поведет нас к мутным прудам ловить головастиков, то воровать яблоки в королевском саду. Однажды наткнулся на садовый шланг для поливки и направил его на шведского короля, которого мы все недолюбливали.

Папа участвовал во всех наших играх. У меня было такое чувство, что во взрослом мужчине продолжает жить мальчишка. Три недели, проведенные в Дании, по-настоящему обозначали для него передышку.

Королева Виктория не приезжала, она не любила нас. Моего дедушку, датского короля, презирала. Не хотела, чтобы Альфред, ее сын, стал супругом нашей тети Марии, младшей сестры папа́. Тетя Мария с ней не ладила, и называла противной старухой, всюду сующей свой нос» (Великая княгиня Ольга Александровна).

Встреча Георгия с кузенами и кузинами, пикники, конные и пешие прогулки подействовали на него благотворно, но затем болезнь обострилась, причиной тому стали тряска и пыль. Врачи отменили ему обязательный душ, а в конце августа он уже был на Кавказе в горном местечке Абастумани, расположенном недалеко от Боржоми.

Абастумани посоветовал великий князь Михаил Николаевич – бывший наместник Кавказа. По его настоянию был выкуплен участок земли, местность обследована врачами, которые единодушно постановили, что для легочного больного здесь будет отлично: сосновый лес, горы, мягкая зима и нежаркое лето. Добирались поездом до Одессы, потом пароходом в Батуми, откуда вела железнодорожная ветка к Михайлову, а из Михайлова – конными экипажами в Абастумани. Прежде это была турецкая территория, называлась Аббас-Туман, что означало местонахождение десяти тысяч воинов шаха Аббаса.

Здесь располагался военный госпиталь, били целебные источники, имелось отдельное здание ванного корпуса, – летом народу съезжалось много. Кружево дачек, павильонов, ресторанов, гостиниц на фоне скал делало Абастумани похожим на декорацию к сказке. Летом по здешним дорогам ездили на извозчиках, осликах, зимой – на санях. Продукты сюда привозили из Кутаиси, всё было дешево и в обилии. В правом углу базара стояла пекарня с огромной печью, где выпекали хлеб и пирожные. Два раза в неделю в открытой ротонде устраивались танцы под музыку духового оркестра.

Георгий и Мария Федоровна поселились у местных аристократов, и сразу же началось строительство временного жилья для Георгия. Считалось, что в доме из дерева жить здоровее. Дом был построен в короткий срок, внутри украшен искусными мастерами, были установлены стенные печи, в зале – камин; в спальню на втором этаже вела лестница. Рядом поставили дом для прислуги.

Мария Федоровна распорядилась строить дворец. Позже построит дворец для себя и Михаил Николаевич.

Пока шло строительство, императрица и сын наслаждались окрестностями, объезжая верхом, то руины старинных крепостей, то направляясь в ущелье, зажатое скалами, – пройдя между ними, можно было попасть в усыпанную цветами лощину. Здесь в речке плескались форели, по берегам росла ежевика, а в рощах местные жители собирали каштаны. Оставив сына на попечение Тифлисского губернатора Шарвашидзе, Мария Федоровна возвратилась в Гатчину.

L

Николай продолжал путешествие. Побывал на Цейлоне, где встретился с Сандро и его братом Сергеем, которые там охотились на слонов, посетил Таиланд, прогостив целую неделю у гостеприимного короля Рамы V. Отправил матери изумительной красоты черный веер, который вызвал всеобщее восхищение. «Он обожал свою мать. Да и не знаю, кто ее не обожал? Я, дурак, мальчишка, лишался дара речи в ее присутствии. Я разевал рот и, застыв, смотрел на нее. Она часто снилась мне, всегда с черным веером, каких потом я никогда не видел» (Из воспоминаний И. Д. Сургучева).

На пароходе Русского Добровольческого флота цесаревич прибыл в Хань-коу, где находился крупный завод по производству чая, принадлежащий русскому торговому дому. Затем в сопровождении шести кораблей встал на Нагасакском рейде, и очень радушно был встречен японским принцем Арисугава-но-мия Тарухитэ.

Население Нагасаки доброжелательно относилось к русским. Здесь с давних времен жили русские моряки с потерпевших крушение судов. Обзаводились семьями; дети, в свою очередь, тоже обзаводились семьями; и таким образом Нагасаки представлял собой полуяпонский-полурусский город. Было питейное заведение с символическим названием «Кабак Кронштадт», был «Чайный дом Амати-сан», где цесаревич провел целый вечер, играя на бильярде. Хозяйка этого дома при полной легальности торговала девочками для иностранных моряков. Заключался контракт, по которому покупатель получал в полное распоряжение японскую подданную, обязуясь предоставить ей помещение, еду, наемную прислугу, рикшу и прочее. Стоимость такого контракта составляла 10–15 долларов в месяц. Часто бедные люди сами продавали своих дочерей иностранцам, и для девочки такой способ был единственным, чтобы заработать на приданое, выйти впоследствии замуж.

Первым из царской семьи имел тут жену Алексей Александрович во время плавания в Северную Америку. Вторым был Сандро, купивший жену на целый год. У нее и учился японскому языку, до слез рассмешив местным портовым жаргоном японскую императрицу.

Цесаревич инкогнито знакомился с городом. Так же инкогнито вместе с офицерами эскадры побывал в деревне Инассу, которая называлась «русской». Здесь проживало 600 моряков с потерпевшего крушение в 1870 году фрегата «Аскольд». Именно тогда здесь возникло русское кладбище. Домой моряки не рвались, хоть и могли постепенно уехать. Здесь были иные порядки, иное отношение к человеку. (После взятия Парижа в 1814 году, русские солдаты тысячами прятались во Франции, мечтая остаться там навсегда, и кое-кому повезло. А тех, кого выловили, отправляли в Россию, били в России, и до конца жизни они не забывали разницу по отношению к ним дома и за границей.)

В Нагасаки было несколько мастеров по татуировке, входившей в моду в европейских высших кругах. По приказу Николая, на фрегат «Память Азова» доставили двух мастеров. Один сделал татуировку Николаю, второй – принцу Георгу Греческому. У будущего русского монарха на правой руке появилось изображение дракона – с черным телом, желтыми рожками, красным брюхом и зелеными лапами. Несмотря на секретность, известие об этом просочились в японскую прессу, вызвав недоумение японцев: татуировку в Японии делали только низшие классы, да развлекались преступники в тюрьмах.

После Пасхи Николай посетил Нагасаки уже как представитель русского самодержца. Побывал на выставке керамики и в святилище Сува, принял участие в застольях. 23 апреля эскадра направилась в Кобэ, откуда наследник вместе со свитой сразу поехал в Киото, остановившись в отеле «Токива». Визит русского цесаревича вызвал большую тревогу среди японского населения. В каждом европейце они видели миссионера, который стремится насадить в их стране свои правила и религию. Народное недовольство иностранцами выражалось подчас в крайних формах: избиениях и убийствах миссионеров, покушениях на иностранных представителей и правительственных деятелей Японии, слывших сторонниками развития связей с западными державами.

Японская пресса резко критиковала миссионерскую деятельность, в том числе и русскую духовную миссию в Токио. Действительно, английские, американские и другие миссионеры, пытаясь насадить свою религию, вмешивались во внутренние дела страны, что не могло не вызвать противодействия со стороны японской общественности. Русская же духовная миссия занималась в основном просветительской деятельностью (распространение знаний о России, обучение русскому языку и т. п.). Однако националистически настроенная молодежь и оппозиционные партии в своих выступлениях не отделяли представителей русской духовной миссии от миссионеров западных стран. В 1890 году толпа забросала камнями русского посланника Д. Е. Шевича и его жену.

Александр Михайлович Романов (Сандро) в своей «Книге воспоминаний» возмущался: «Невежественные миссионеры имели смелость обличать священные видения, которые составляют сущность верования буддистов. Какое право они имели смущать душевное равновесие людей, чья безграничная вера в загробную жизнь трогательно выражается в тех чашечках с рисом, которые поставлены на могилах усопших?!»

У гостиницы, где остановился цесаревич, в тот же день собралась толпа и раздавались враждебные выкрики. В русскую дипломатическую миссию поступил документ угрожающего характера, подписанный кровью.

29 апреля Николай с Георгом в сопровождении принца Арисугава-но-мия Тарухитэ поехали в колясках рикш в город Оцу и посетили храм Миидэра. Возвращаясь, процессия из сорока рикш медленно двигалась по улице, запруженной народом. Полицейский Тсуда Санцо, который стоял в оцеплении, выхватил меч и дважды ударил Николая по голове. На Николае была шляпа, немного смягчив удары. Вот как описывал он злоключение: «В 8 утра отправились на рикшах из Киото в небольшой город Оцу, куда приехали через час; я удивлялся неутомимости и выносливости наших рикшей. По дороге в одной деревне стоял пехотный полк – первая воинская часть, виденная нами в Японии. Немедленно осмотрели храм, выпили горького чаю в крошечных чашках; затем спустились с горы и поехали к пристани. Вернувшись в Оцу, поехали в дом маленького круглого губернатора. Даже у него в доме, совершенно европейском, был устроен базар, где каждый из нас разорился на какую-нибудь мелочь; тут Георг и купил свою бамбуковую палку, сослужившую мне через час такую великую службу.

После завтрака собрались в обратный путь. Георг и я радовались, что удастся отдохнуть в Киото до вечера! Выехали мы опять на рикшах – в том же порядке – и повернули налево в узкую улицу с толпами по обеим сторонам. В это время я получил сильный удар по правой стороне головы над ухом, повернулся и увидел мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблею, держа ее в обеих руках. Я только крикнул: «Что тебе?» и выпрыгнул из коляски рикши на мостовую. Увидев, что урод направляется на меня и что его никто не останавливает, я бросился бежать по улице, придерживая кровь, брызнувшую из раны. Я хотел скрыться в толпе, но не мог, потому что японцы, сами перепуганные, разбежались во все стороны. Обернувшись на ходу еще раз, я заметил Георга, бежавшего за преследовавшим меня полицейским. Наконец, пробежав шагов 60, я остановился за углом переулка и оглянулся назад. Тогда, слава Богу, все было кончено: Георг – мой спаситель – одним ударом своей палки повалил мерзавца; и когда я подходил к нему, наши рикши и несколько полицейских тащили того за ноги; один из рикшей хватил его же саблей по шее».

На голове Николая были две рубленые раны. Одна около десяти сантиметров, до кости; вторая около семи сантиметров, кость не задела. Цесаревича доставили в ближайший дом, сделали перевязку и подготовили постель. Он отказался лечь. Сел у входа. Закурил. Первые слова его были: «Это ничего, только бы японцы не подумали, что происшествие может изменить мои чувства к ним и мою признательность за их радушие».

В префектуре Николай получил квалифицированную медицинскую помощь, и через несколько часов его незаметно отвезли в Киото. МИД России передал телеграмму в Гатчину: «Киото, 29 апреля 1891 г. Сегодня в Отсу полицейский нижний чин бросился на цесаревича и ударил его саблей по голове. Рана до кости, но, по словам наших докторов, благодаря Богу, не опасна. Его высочество чувствует себя хорошо. Хочет продолжать путешествие, привел всех в восторг своим хладнокровием. Японцы в совершенном отчаянии».

Александр приказал немедленно следовать во Владивосток!

Уже на другой день из Токио в Киото прибыл император Мэйдзи, предложив Николаю направить в Россию специальную делегацию с извинениями. Поблагодарив, Николай отказался.

По железной дороге уехал в Кобе, и там «в полном здравии и спокойствии» окончательно устроился на фрегате «Память Азова».

Происшествие с полицейским обернулось дождем орденов – император Японии вручил их всем офицерам эскадры. Депутации от японских городов посещали фрегат до самого отплытия, соболезнуя русскому цесаревичу и вручая подарки. 6 мая Николаю исполнилось 23 года, на фрегат пригласили рикшей, которым наследник обязан был жизнью. Николай вручил им по ордену святой Анны, по 1500 долларов, и обоим назначил пенсию по 500 долларов в год. Состоялась встреча с императором Японии, который от себя и жены преподнес Николаю роскошный ковер. Эпизод с полицейским не повлиял на развитие русско-японских отношений.

11 мая «Память Азова» прибыл во Владивосток, где уже выстроили Триумфальные ворота, именуя их Николаевскими. Жители встречали наследника грандиозно! Выстрелы пушек, ружейные салюты, толпы народа, иллюминация целых одиннадцать дней. От охотничьей команды 9-й стрелковой батареи Николаю преподнесли шкуры тигра и огромного медведя, убитых перед самым его приездом в верховьях реки Рязановки. Каждого охотника он наградил серебряными часами.

На торжественном банкете цесаревич объявил, что император милует каторжан, «которые добрым поведением и прилежанием к труду достойны снисхождения». По указу царя до двух третей уменьшались назначенные судом сроки каторги; бессрочная каторга заменялась двадцатилетней; несовершеннолетние преступники определялись на поселение.

В закладке Уссурийского участка Транссиба, где первые два километра были уже проложены, Николай принял самое живое участие. Накидал в тачку земли, отвез на полотно и вывалил на насыпь. Все сели в подготовленный вагон – и поезд тронулся. Репортер одной из газет писал: «Так как поезд наш шел по свежей насыпи медленно, то большинство собравшегося вдоль полотна народа, особенно рабочих команд и рабочих ссыльнокаторжных, недавно осчастливленных царскими милостями, успевали бежать за поездом».

Для строительства Транссиба – одновременно от Златоуста и Владивостока – поступало много предложений от иностранцев, но правительство их отклонило: «Сибирская железная дорога, это великое народное дело, и должна осуществляться русскими людьми и из русских материалов». Дорогу строили на средства казны. Во Владивосток заранее отправили пароходы с рельсами, вагонами, паровозами, стрелочными переводами и техникой, изготовленными на отечественных заводах.

18-го мая при большом стечении народа Николай совершил закладку сухого дока, которому император придавал огромное значение: в случае военных конфликтов русскому флоту будет где встать твердой ногой на Дальнем Востоке. Местные газеты радостно сообщали: «Мы больше не будем уже обращаться к дорогим услугам иностранцев для починки наших судов. Платимые им сотни тысяч рублей останутся у нас!»

Еще одним событием стало открытие памятника адмиралу Геннадию Ивановичу Невельскому, которому Россия обязана присоединением огромных территорий Нижнего Приамурья, Уссурийского края и Сахалина.

Из письма Владимира Менделеева отцу:

«20 мая 1891 года, Владивосток. Милый папа! Вот наши торжества и кончились. Трудно описать ту грусть, с которой все расставались с цесаревичем: за 7 месяцев все так привыкли к нему – как к человеку, как к простому и ласковому юноше! Все офицеры получили подарки, осыпанные драгоценными камнями и украшениями. Наследник очень интересуется фотографиями. До сих пор все снимки были поднесены мною его высочеству в альбом, за который он меня очень благодарил и просил выслать все последние работы прямо ему в Аничков дворец. Фотографический аппарат переведен на личный счёт наследника и оставлен в моем распоряжении».

На следующее утро, 21-го мая, был назначен отъезд Николая: через Сибирь – в Петербург. В тот же день принц Георг на крейсере «Кореец» отправился в Иокогаму – его путь лежал вокруг Америки в Европу.

Корабельный священник фрегата «Память Азова» окропил святой водой коляску цесаревича, Николай пригласил сесть рядом с собой Приамурского генерал-губернатора, и тронулись в путь. Началось путешествие на лошадях и пароходах по Приморской области.

Восторженные встречи русских и инородцев сопровождали цесаревича до самого Хабаровска. От пристани до Успенского собора выстроились войска, на правом фланге – учащиеся Хабаровской военной приготовительной школы. Весь город сиял огнями плошек и смоляных бочек. Было молебствие, артиллерийский салют, оркестр исполнил Амурский марш. Цесаревич осмотрел город, посетил школы, побывал в артиллерийских мастерских, и везде жертвовал значительные суммы.

Проплыли в низовье Амура, где Николай встретился с волостными старшинами, представлявшими национальное население. Местные гольды устроили для него гонки на лодках; лодка, пришедшая первой, получила от цесаревича приз. Были награждены и все остальные участники.

Вернувшись в Хабаровск и отдохнув, Николай двинулся вверх по Амуру – до Благовещенска, самого крупного города на Дальнем Востоке. Всю дорогу на пароходе играл оркестр Хабаровского гарнизона. По пути делались остановки в казачьих станицах, основанных в период Амурских сплавов 1854–1858 годов. Ритуал посещения сёл был одинаков: пароход приставал к берегу, жители от мала до велика приветствовали гостя, преподносили хлеб-соль, цесаревич кланялся и говорил короткую речь.

В Благовещенск прибыли 4 июня. От пристани до Триумфальной арки путь был устлан красным сукном. По обеим сторонам размещались дамы, воспитанницы женской гимназии, учащаяся молодежь, представители торговых фирм, гражданские и военные чины. Цесаревич принял строевой парад Благовещенского гарнизона, присутствовал на скачках, побывал в военном лагере, расположенном вдоль Амурского берега. Посетил павильон золотопромышленных машин и оборудования, устроенный специально для него. Везде, где бывал, он выделял старых амурцев, сподвижников графа Н. Н. Муравьева-Амурского и Геннадия Невельского, беседовал с ними, раздавал дорогие подарки. Сделал щедрое пожертвование Никольской церкви на возобновление храма.

42 дня продолжалось путешествие Николая от Владивостока до станции Мысовой на Байкале. Министр внутренних дел инструктировал губернатора: «Обратить внимание на проживающих в крае ссыльнопоселенцев и государственных преступников, вменить в обязанности наблюдение и надзор за ними». На Забайкальской земле Николай находился 11 дней, путешествуя то верхом, то на пароходе, то в коляске. Был в Нерчинске, Усть-Каре, в десятках бурятских улусов.

Путь в столицу области – Читу проходил по Нерчинскому тракту. Огромные толпы встречали наследника, звонили колокола всех церквей. В Чите Николай посетил детский приют и мужскую гимназию, сфотографировался с высшими чинами, раздал подарки. В поле был установлен особый павильон для августейшего путешественника и подготовлены юрты для свиты, – это буряты встречали высокого гостя. Отсюда верхом все отправилась в Улан-Удэ.

Кяхтинские купцы дарили ему целыми сундуками чай высшего качества; баргузинские буряты преподнесли изумительные шкурки соболей; хоринские буряты вырезали трон, на котором он сидел во время пребывания в Забайкалье. Наследник не оставался в долгу, пожертвовал солидные суммы на учебные заведения, многим бурятам вручил часы, портсигары, золотые булавки и перстни. Фотограф Пророков, сопровождавший его по Сибири, сделал множество фотографий, – наследник охотно снимался как с именитыми гражданами, так и с простыми жителями станиц и улусов.

На лодках по реке Селенге, на лошадях до Мысовой, затем на байкальском пароходе Николай добрался до Иркутска. Длинная широкая лестница спускалась с пристани к Ангаре. По обеим ее сторонам выстроилась учащаяся молодежь, представители городских властей, а выше – вся многотысячная масса народа, в которой были не только городские жители, но и множество приехавших из окрестных сёл.

В честь прибытия престолонаследника состоялось открытие понтонного моста через Ангару. Более 150 фотографий сделал Пророков в Иркутске – богатом, зажиточном городе, культурном центре Сибири. Пробыв здесь четверо суток, Николай двинулся на пароходе до села Бархатово, дальше были – Бирюсинск, Канск, Ачинск, Красноярск, Томск, Мариинск, Омск, Тобольск, Курган, – куда добирались по Енисею и Иртышу, а по сухому пути – верхом.

20 июля цесаревич прибыл в Оренбургскую губернию. Местность, по которой ехали до Троицка, носила пустынный степной характер, и это еще усиливалось неприглядной картиной засухи: кругом чернели оголенные хлебные поля, да кое-где попадались копны скошенного сена. Казаки, затратившие весной последний запас зерна, в надежде восполнить неурожай прошлого года, оказались в самом безысходном положении. Отсутствие здесь судоходных рек, железных дорог, кустарных промыслов усугубило тяжесть несчастья. Приезд Николая был не только явлением чрезвычайной важности, но и событием, ободрившим земледельческое население казачьего войска.

Последней остановкой в путешествии цесаревича была Уральская область. Проделав беспримерный поход, растянувшийся на 9 месяцев, побывав во множестве городов, сёл и деревень Сибири и Урала, выдержав все торжества и мероприятия, ни разу не выказав слабости, хоть рана давала знать о себе, Николай четвертого августа прибыл поездом в Петербург. За время путешествия было пройдено 51 000 верст, из них 15 000 – по железной дороге, 5 000 – в экипаже и верхом, 21 900 – по морям, 9 100 – по рекам. Император имел полное право гордиться сыном.

И Николай мог гордиться отцом: в мае, во время визита французской эскадры в Кронштадт, император взошел на французский флагман «Mаренго», и, отдавая воинское приветствие, выслушал «Марсельезу» – гимн Франции и Французской революции. Вся Европа осталась с открытым ртом. Ушедший в отставку Бисмарк уверял, что франко-русский союз невозможен: царь и «Марсельеза» – непримиримы; и когда Александр выслушал ее на кронштадтском рейде, стоя с обнаженной головой, Бисмарк понял роковую свою ошибку. В течение июля Александр вел переговоры о сближении между Россией и Францией. 15 августа русско-французское политическое соглашение вступило в силу; в случае нападения на Францию Германии или Италии, поддержанной Германией, и в случае нападения на Россию Германии или Австро-Венгрии, поддержанной Германией, стороны, подписавшие соглашение, должны оказать друг другу военную помощь.

Мария Федоровна была неописуемо рада! Она ненавидела Германию, не простила ей войны с Данией и захвата датских герцогств. Союзники обещали не заключать сепаратного мира в случае войны и установить постоянное сотрудничество между штабами русской и французской армий. (Через год начальники генеральных штабов двух стран подпишут военную конвенцию оборонительного характера).

1891 год был для России очень тяжелым. Неурожай охватил 25 губерний с общим числом населения в 35 миллионов. 7 ноября 1891 года правительство призвало граждан к созданию добровольных организаций для борьбы с голодом. В числе первых добровольцев был Лев Николаевич Толстой, организовав сбор средств, которые начали поступать из разных городов России и из заграницы. В наиболее пострадавших районах Толстой открывал бесплатные столовые, раздавал особо нуждающимся деньги; ходатайствовал о выделении семян для будущего посева. Он в то время мечтал о новом большом романе, куда бы вошли его замыслы о переселенцах, о ссыльном дворянстве, и начал писать «Воскресение». Софья Андреевна решила, что это удовлетворит императора, который был недоволен философскими сочинениями Толстого. В апреле у нее состоялась с ним встреча, она приготовила речь.

– Ваше величество, последнее время я стала замечать в муже моем расположение писать в прежнем художественном роде, он недавно говорил: «Я настолько отодвинулся от своих религиозно-философских работ, что могу писать большое художественное произведение. А между тем, предубеждение против него всё возрастает, «Плоды просвещения» запретили, «Крейцерова соната» арестована…

– Да ведь она написана так, что вы, вероятно, детям вашим не дали бы ее читать, – сказал Александр.

– К сожалению, форма этого рассказа слишком крайняя, но как была бы я счастлива, если бы возможно было снять арест с «Крейцеровой сонаты», опубликовать ее в полном собрании сочинений Льва Николаевича.

Александр ответил, смягчаясь:

– В полное собрание сочинений можно ее пропустить, не всякий в состоянии его купить, большого распространения не будет.

На вопрос императора, как относятся дети к учению отца, Толстая сказала, что к тем высоконравственным правилам, которые проповедует Лев Николаевич, они не могут относиться иначе, как с уважением.

– Я считаю нужным воспитывать их в церковной вере, – добавила она, – я говела с ними в Туле. А в Ясной Поляне из наших священников, которые должны быть нашими духовными отцами, сделали шпионов, которые написали на нас ложный донос.

– Я слышал, – кивнул Александр.

На этом аудиенция закончилась. Толстая потом вспоминала, что император очень большого роста, скорее толст, но крепок и, видно, силен. Глаза у него ласковые и добрые, улыбка конфузливая и тоже добрая.

А Толстой, написав «Воскресение», опроверг самого себя. В 1881 году он предлагал простить террористов, теперь заявлял, что в тюрьмах преступники не исправляются, а только выходят оттуда более наглыми, но на содержание тюрем государство тратит больше, чем на народное образование. Он предлагал два наказания: отсечение головы тем, кто умышленно совершил убийство, а всем остальным – розги и плеть.

Общество Красного Креста, попечительницей которого была Мария Федоровна, собрало пять миллионов рублей для голодающих. Потребовалось организовать 3400 приютов, столовых, чайных, пекарен и пр. Помощь получили 217 тысяч человек. Но это была капля в море. Газеты умалчивали настоящую правду о бедствиях, и Толстой, опровергая официальные сводки о голоде, опубликовал статью, в которой описал подлинную картину. За эту статью император был ему благодарен.

Голод содействовал эпидемиям тифа, дизентерии, холеры, цинги. В районы, пораженные эпидемиями, Красный Крест направил передвижные санитарные отряды, в состав которых входило несколько сот сестер милосердия. Сергей Юльевич Витте направлен был государем на Волгу, узнать, какие там принимаются меры.

«Прибыв в Самару, я поехал в больницы, госпитали и приемные покои. Тогда впервые увидел массу холерных больных, причем меня поразило, что все больницы и приемные покои были на руках медиков студентов. Совсем не было видно докторов. На мой вопрос: отчего доктора отсутствуют? – мне объяснили, что часть докторов в отпусках, а многие уклоняются от лечения холерных. Все говорили мне, что студенты лечат и ухаживают за больными самоотверженно.

Мне приходилось подолгу бывать в больницах, трогать холерных и разговаривать с ними. Первые дни все время хотелось мыться, дезинфицировать платье и так далее. Потом – что значит привычка – так свыкся со всем этим, что никаких предосторожностей больше не исполнял.

Из Самары я спустился по Волге до Царицына; остановился в Саратове, где осматривал больницы и приемные покои. И там было почти полное отсутствие докторов, все лежало на руках студентов-медиков последнего или третьего курса. В Саратове еще удивило то, что губернатор где-то отсутствует, причем как раз за несколько дней до моего приезда произошли холерные беспорядки: невежественная толпа взбунтовалась против докторов, обвиняла их в том, что это они принесли болезнь, погналась за лицами, которые подавали медицинскую помощь. Один из медиков спасся лишь тем, что влез на пожарную каланчу и пробыл там целую ночь – иначе толпа бы его растерзала.

Затем я остановился надолго в Царицыне. Там картина была еще удручающей. Когда я вышел на пристань, то увидел несколько трупов. На пристани же находился один доктор и какой-то полицейский. С этим доктором я объезжал все больницы. На мой вопрос: где же находится начальство и другие доктора? – сопровождавший меня доктор ответил, что все доктора или в отпуску, или уехали. Таким образом, только один этот доктор находился в городе, даже студентов было мало, а большею частью при больных были только сестры милосердия.

Я должен сказать, что во время моего пребывания в Нижнем Новгород я видел губернатора Баранова очень деятельным; вообще он был единственным губернатором, который действительно принимал живое участие во всем этом бедствии и оказывал влияние на ход эпидемии. Ни в Самаре, ни в Саратове ничего подобного не было.

Нужно сказать, что когда Александр III вступил на престол, он не питал расположения к студентам: смерть его отца произошла вследствие царившей тогда смуты, и университетская молодежь принимала участие. И вот именно мои донесения пробудили в нем чувства благородного, хорошего человека и монарха. Когда я вернулся в Петербург, император сказал мне, что был счастлив получить донесения о таком благородном, самоотверженном служении русских студентов, что у него к ним повернулось сердце, теперь он видит, что эта молодежь едва ли не самая честная и благородная часть русской интеллигенции. И замечательно, что с тех пор император все время так и относился к студенчеству, постоянно выказывал студентам свою симпатию и благорасположение. И студенчество это поняло и оценило».

Далеко не все средства, отпущенные правительством на борьбу с голодом и болезнями, использовались по назначению, большая часть оседали в карманах вечно несытых чиновников. Вспыхивали бунты – прежде всего, против врачей, тёмные люди именно в них видели причину своих несчастий. Председатель судебной палаты А. Ф. Кони рассказал Марии Федоровне о бунте в Хвалынске. По мнению Кони, бунт вызван полным отсутствием забот и разъяснений невежественной толпе значения постигшего ее бедствия и условий борьбы с ним. В результате погибло несколько самоотверженных сестер милосердия. Был зверски растерзан врач Молчанов.

Холера ползла к Москве. Антон Павлович Чехов, как врач, добровольно обслуживал 25 деревень Серпуховского уезда, 4 фабрики и монастырь. Нужны были деньги и много. Пытался привлечь фабрикантов и монастырь, но натолкнулся на полную бесчувственность. На свои средства и мизерную помощь от земства оборудовал врачебный участок, построил холерный барак, снял у крестьян избу под амбулаторию, добивался разрешения пригласить фельдшерицу. Кроме холеры, свирепствовал тиф. В деревне Талеж заболело сразу несколько человек. Антон Павлович привез в специально отведенную избу кровати, постельное белье, заботился о питании больных. «Всем помогал – и деньгами, и лекарствами, и лечением», – с благодарностью вспоминали о нем крестьяне. Они очень долго считали Чехова земским врачом, не подозревая, что Антон Павлович – один из крупнейших русских писателей.

Небывалый масштаб голода 1891–1892 годов озадачил государственные структуры. На внешнем рынке в предшествующие годы сложилась отличная конъюнктура, и, поддерживая высокие цены на хлеб, министр финансов И. А. Вышнеградский поощрял его вывоз, противясь ограничительным мерам. Тогда и явилось в народе: «Недоедим, но вывезем». Четыре года назад, назначая против всех традиций миллионера Вышнеградского министром финансов, когда императора пугали репутацией последнего, он отвечал:

– Пусть украдет 10 миллионов, но даст России сто!

За первые два года Вышнеградскому удалось уменьшить бюджетный дефицит страны, значительно увеличить золотой запас, а вместе с ним и устойчивость рубля. Но ради достижения этой цели он повысил прямые и косвенные налоги. Он был хорошим финансистом, но, как министру, ему не хватало широкого кругозора. Александр сместил Вышнеградского, назначив министром финансов умного, очень практичного и дальновидного Витте, а у того был в ту пору страстный роман с некой замужней дамой.

– Я бы хотел жениться на Л., – начал он объяснять императору.

– Женитесь хоть на козе! – вспылил Александр. – Только скорей приступайте к делу!

Победоносцев в два счета развел бывших супругов, и Сергей Юльевич, ничем уже больше не обремененный, приступил к своим обязанностям. В том же году в пользу голодающих казаков было ассигновано 3 миллиона 700 тысяч рублей на закуп хлеба, семян и других продуктов. Кроме того, государственное казначейство списало половину недоимок, числящихся за населением всей Оренбургской губернии за 1891–1892 годы.

LI

Мария Федоровна уехала в Абастумани, откуда писала мужу: «Несчастный Георгий, какой же у него ангельский характер, он никогда не жалуется на такую, по сути, ужасную жизнь, которую ему приходится здесь вести. Я уверена, что никогда бы не смогла такого вынести в его возрасте! И вместе с этим никакой системы, никакого режима, только сквозняки и холод зимой».

Веселое летнее общество на зиму схлынуло; навестивший Георгия Сандро, увидел, что единственное развлечение больного – скидывать снег с крыши дома. «Мы спали в комнате при открытых окнах при температуре 9 градусов ниже нуля, под грудой теплых одеял. Доктора полагали, что холодный горный воздух действует на Георгия благотворно. Мы вспоминали наше детство и говорили о России».

С началом весны и сырости лёгочная лихорадка у Георгия возобновилась, впервые случилось кровохаркание, но кроме больших приемов хинина, лечения мышьяком, да микстур от кашля, другого лечения не было. Владимир Ламсдорф записал в дневнике: «“Дмитрий Донской” пойдет в Батум за великим князем Георгием, чтобы доставить его в Алжир».

Как ни была встревожена Мария Федоровна, но видела только то, что хотела видеть: не обострение болезни сына, а его одиночество. Писала супругу: «Когда же он настолько поправится, что сможет снова жить с нами, а не только в Абастумани! Он, должно быть, чувствует себя страшно одиноким и покинутым, как ссыльный, потому что здесь ощущаешь себя вдалеке от всего! Мне кажется невероятным, что завтра ему уже будет 21 год, для меня он всё тот же маленький Георгий, как раньше, который почти не изменился с тех пор, когда носил маленькое, коротенькое платьице».

«Что за горе и испытание послал нам Господь! – сокрушался Александр, – Быть столько времени в разлуке с дорогим сыном и именно теперь, в его лучшие годы жизни, молодости, веселости, свободы! Как мне его недостает, выразить не могу, да и говорить об этом слишком тяжело, поэтому я и молчу, а в душе ноет, слишком тяжело! Теперь я много бываю один, поневоле много думаешь, а кругом всё невеселые вещи, радости почти никакой. Конечно, огромное утешение дети, только с ними и радуешься, глядя на них». И далее: «Я не могу выразить, как меня все это мучает и приводит в отчаяние. В подобных случаях страшно недостает хотя бы собаки; все же не так одиноко себя чувствуешь, и я с таким отчаянием вспоминаю моего верного, милого Камчатку, который никогда меня не оставлял и повсюду был со мною; никогда не забуду эту чудную и единственную собаку!»

Проблемы «отцов и детей» в семье не было, но императору было нелегко справиться с мыслью, что дети быстро растут, что у них появляются свои интересы, свой круг друзей. Сетовал в письмах к жене: «Ники все еще в Петербурге, что он делает, не знаю, он ничего не телеграфирует, не пишет и не спрашивал у меня какие-либо известия от тебя. Я должен сознаться, что для меня лично это приятно, так как здесь он скучает, не знает что делать, а знать, что он останется здесь только по обязанности, видеть скучающую фигуру для меня невесело, и с маленькими детьми гораздо лучше, и они и я довольны, и нам отлично вместе. Вообще, когда дети подрастают и начинают скучать – дома невесело родителям, да и что делать? Да и Ксения теперь меня вполне игнорирует, я для нее совершенно лишний; разговоров никаких, никогда ничего не спрашивает, ничего не попросит, а я рад был бы сделать ей удовольствие хоть в чем-либо… То же и Жоржи меня ужасно огорчил за эту зиму, написал только одно письмо, и это еще в ноябре, после Крыма. К моему дню рождения я не получил ни строчки от него, мало того, он пишет тебе письмо из Абастумани в самый день моего рождения, говорит, что едет в церковь, и ни одного слова поздравления или пожелания тебе и мне. Я бы ни за что не сказал тебе об этом, да так уж с сердца сорвалось, слишком долго держал в себе, а теперь, так как я один и далеко невесело мне, все это и вырвалось из груди…»

Он был еще молод – 47 лет, но катастрофа в Борках его подкосила. Начались простуды, болела ушибленная почка, когда стол опрокинулся на него, расплющив серебряный портсигар в кармане мундира и защемив ногу. В 1889 году Александр признался Победоносцеву: «Чувствую себя отвратительно; четыре ночи не спал и не ложился от боли в спине. Сегодня, наконец, спал, но глупейшая слабость».

Из врачей в Гатчине жил постоянно лейб-медик Гирш, и, по воспоминаниям доктора Вельяминова, в царской семье его очень любили, как человека доброго, хорошего, терпеливого, но, как с врачом, с ним никто не считался. Император с женой и старший их сын Николай много курили, Гирш успокаивал их относительно будущего: «Никотин – это яд медленного действия. Я его принимаю пятьдесят лет, и он пока ничего не смог со мной сделать».

Лучшим лечением Александр признавал длительную ходьбу по окрестностям Гатчины, Петергофа и Царского села. Мария Федоровна беспокоилась за него: «Ты опять простудился. Без меня ты, естественно, не сможешь нормально вылечиться, и кашель будет продолжаться до бесконечности. Я тебя прошу позаботиться о себе хоть ради меня, не одеваться перед открытым окном, тем более при холоде. А когда ты возвращаешься с прогулки мокрый от испарины, это очень опасно. Можно запросто схватить воспаление легких».

Так и случилось.

Мария Федоровна срочно вернулась в Гатчину и перевезла мужа в Аничков дворец. Были приглашены лучшие доктора, в том числе московский профессор Григорий Антонович Захарьин. Вклад его в медицину был огромный, Антон Павлович Чехов, окончивший медицинский факультет Московского университета, где лекции читал Захарьин, сравнивал его «по таланту» с Львом Толстым. Лечение, назначаемое Захарьиным, было глубоко продуманным и необременительным, он назначал немногие, но хорошо известные ему средства. Порой вовсе ничего не выписывал, зато давал множество советов по гигиене, питанию, укладу жизни и т. д.

Выслушав больного и поставив диагноз «воспаление легкого», Григорий Антонович заявил, что комната, в которой находится царь, не годится для легочного больного и, осмотрев помещения Аничкова дворца, потребовал перевести императора на антресоли. Сказал, что не доверяет петербургским аптекам, лекарства царю надо ежедневно привозить из Москвы. Всё было выполнено; отвар наперстянки возили каждый день с особым фельдъегерем. Через три дня температура у императора стала нормальной и пристыдила многих завистников Захарьина, ставивших под сомнение его диагноз.

В конце мая 1892 года в Иркутске случился пожар, выгорело полгорода. Пожары охватили и другие районы восточной Сибири. Император сократил численность своей свиты, выкраивая деньги для голодающих и пострадавших. Витте снизил на 12 миллионов рублей размер ежегодных выкупных платежей. Император ввел «покровительственный тариф», давший возможность оградить отечественный рынок от притока дешевых иностранных товаров – что встретило противодействие лиц, бывших при таких операциях в доле. Но Александра непросто было сломить. Он мог смолчать, ожидать, но если сказал – значит, поставил точку. Когда один из министров вздумал ему угрожать отставкой, Александр спокойно ответил: «Если я захочу вас выбросить, вы услышите от меня об этом в очень определенных выражениях».

Пожары в России были исконным бедствием, гибли люди и скот, горели дома, оставляя хозяев без крова. При значительной численности пожарных дружин, все же около шестисот тысяч населенных пунктов оставались без всякой пожарной охраны. В июле был подготовлен проект, по которому работа пожарных приравнивалась к военной службе с соответственными окладами. Особые части пожарных дружин назначались в военизированную охрану на фабрики и заводы. Через год проект уже действовал. Стал выходить журнал «Пожарное дело».

Последовательная политика Александра, направленная на поддержку и развитие производств, мощные государственные и частные инвестиции в промышленность, строительство железных дорог и портов, привели к разительным изменениям в аграрной России. Существовавшие старинные ярмарки успешно соседствовали с вполне капиталистическими биржами и общенациональными ярмарками. Знаменитая Нижегородская ярмарка к началу 90-х годов превратилась в национальный коммерческий центр, где совершались миллионные сделки и заключались торговые договора с крупнейшими экспортерами российской продукции.

Витте создал специальную инспекцию для контроля над исполнением трудового законодательства владельцами-работодателями, что было крайне необходимо, так как число рабочих на рудниках, угольных копях, нефтяных предприятиях, фабриках и заводах увеличилось до полутора миллионов, а Морозовская стачка 1885 года показала весь ужас отношения хозяев к труженикам.

Сын фабриканта Морозова, Савва, находился тогда за границей, изучая химию в Кембридже, знакомясь с устройством текстильного дела. В 1887 году Тимофей Морозов отошел от дел, передав управление Савве, который сразу же начал нововведения. На фабриках появилось ненавистное его матери-староверке электричество; из Англии привозили новейшие станки. Расценки на оплату труда рабочих были увеличены, рабочий день сокращен, отменены штрафы. Вместо развалюх, где жили рабочие, стали строить добротные дома. Женщины-работницы получали выплаты по беременности. Строились школы и больницы, наиболее талантливых учеников отправляли в вузы, а самые одарённые получали стипендии для обучения за границей. Савва был убежден, что только такие отношения возможны между хозяевами и рабочими.

Владельцы других предприятий отказывались его понимать, считая подобные меры «чудачеством». За спиной шептались, что от этого «социалиста» добра не будет. Однако факты – упрямая вещь. Управленческая политика Саввы Морозова помогла ему значительно увеличить прибыль. Его капитал рос, о его фабриках ходили легенды. Как и другие представители клана Морозовых, Савва активно занимался меценатством: проект создания Московского Художественного театра был осуществлён на деньги Морозова, который в течение трех лет заведовал финансовой частью театра, решая практически все ключевые вопросы.

Любитель роскоши и балов, на которых собирались самые видные люди России, владелец лучших рысаков, побеждавших на самых престижных скачках, Савва Морозов, как ни парадоксально, сблизился с Максимом Горьким и Чеховым, и был согласен, что именно условия труда рабочих провоцируют стачки и протесты.

Несколько лет назад доктор Песков, осмотрев 71 промышленное предприятие в России, лишь на одной Шуйской мануфактуре нашел туалет более-менее соответствовавший представлениям об отхожем месте. На Хлудовской мануфактуре, когда фабричный инспектор поинтересовался, почему администрация не принимает никаких мер к улучшению туалетов, получил ответ: «С уничтожением миазмов эти места превратятся в места отдохновений для рабочих, и их пришлось бы выгонять оттуда силой». «Служа гнездом всякой заразы, миллионная фабрика Хлудова являлась образцом беспощадной эксплуатации», – говорилось в исследовании земской санитарной комиссии. Хлудов сделал пожертвование типографии, печатавшей богослужебные книги для раскольников-единоверцев, но распорядился в порядке компенсации снизить своим рабочим жалование на 10 % – из «христианского чувства».

Как ни завинчивал гайки Александр III, на заводах и фабриках изменений было немного. Разный хозяин – разное отношение к рабочим, разная оплата труда и социальных условий. Созданная Витте инспекция для контроля над исполнением трудового законодательства, была как нельзя кстати.

В 1892 году Витте снизил налогообложение крестьянства, однако положение крестьян, несмотря на старания министра финансов, оставалось тяжелым. Более трети не смогли выплатить выкуп помещикам. По словам генерал-фельдмаршала Иосифа Гурко, половина призывников из крестьян впервые ели мясо только в армии.

Крестьянское сословие после отмены крепостного права было уже неоднородным: бедняки, середняки, зажиточные и кулаки. Увеличивались крестьянские семьи, земли не хватало. Разрешить земельную проблему можно было переселением, – начиная от Екатеринбурга, чернозем простирался далеко на юг, а в восточную сторону – до Красноярска, захватывая плодородный Алтай. Однако же это не встречало сочувствия в светских кругах, наоборот, принимались все меры, чтобы крестьян пригвоздить к их наделам, а нанимая, пользуясь скученностью, платить гроши. Императору пришлось воевать со своими приближенными. По его подсказке Сибирский комитет учредил журнал, который разъяснял пользу от переселения для общегосударственных интересов и вреде искусственного сдерживания. Председателем комитета был цесаревич.

«Вот в это время я был министром финансов и узнал, что такое большинство из этих знатных особ и семей петербургского света. Они отличаются от обыкновенных людей не столько положительными качествами, сколько отрицательными. На свете, конечно, много есть алчных людей, даже большинство людей алчно, так как это чувство до известной степени есть закон природы, – но у знати чувство это во сто раз больше, чем у обыкновенных людей. Если обыкновенный человек эгоистичен и алчен, то это вследствие сознания, что ему нужно жить, что иначе он умрет; у знати же алчность очень часто является из любви к роскоши и власти, которую дает богатство.

Мне приходилось видеть таких знатных лиц, которые при различных высочайших выходах, высочайших балах – держат себя так важно, что со стороны кажется, к ним добраться нельзя, а между тем эти же самые лица в моем кабинете из-за какой-нибудь денежной выгоды, из-за десяти тысяч или ста тысяч рублей готовы были ползать чуть ли не на коленях, оказывали мне всякое ухаживание и проявляли всякое подобострастие.

Я не говорю это по отношению всех знатных лиц; между ними, конечно, есть благородные, но многие даже из них – величайшие лицемеры, а в особенности, жадны бесконечно. Я не хотел бы назвать этих лиц поименно; многие из них при Александре III занимали самые высокие придворные должности и были самыми близкими к царской семье, по крайней мере, в ее внешних проявлениях» (С. Ю. Витте).

Число дворян, владевших землей, увеличилось до 120 тысяч – от того, что большие имения дробились. Нарастающее «оскудение» благородного сословия чрезвычайно это сословие волновало. Министру внутренних дел шли просьбы о помощи разоряющимся помещикам: «Если даже этот класс собственников был сам виноват в расстройстве своих дел, все равно следовало бы прийти ему на помощь, ибо дело правительства предотвратить гибель того, кто является необходимым фактором для поддержания основ государственного строя». Черниговское дворянство даже призвало Александра III войти в «непосредственное общение с землей чрез излюбленных её людей».

Богатело предприимчивое купечество, превращая «вишневые сады» обедневших помещиков в дачные поселки, – выезды летом на дачи стали модными у горожан.

LII

В нарушение династических требований, великий князь Михаил, старший брат Сандро, женился на внучке Александра Сергеевича Пушкина, и его мать, герцогиня Баденская, скончалась от разрыва сердца. «Отец упрекал Михаила за его женитьбу, и Петербург показался мне более чем когда-либо ненавистным. Я выпросил у государя должность в Черноморском флоте, и был назначен вахтенным начальником на броненосец «Синоп». Очень много работал, только раз взял отпуск на две недели, чтобы съездить в Абастумани к Георгию. Он знал о моей любви к его сестре Ксении и это, в соединении с нашей старой дружбой и общим интересом к военному флоту, сблизило нас, как братьев. Тогда же меня перевели во флот Балтийского моря, – я был назначен командиром минного отряда в двенадцать миноносцев. Во время летнего морского смотра получил приказ атаковать крейсер, на котором находился государь император. Я еще никогда не испытывал такого полного удовлетворения, как во время этой операции, и атаковал с громадным мужеством и решимостью. Морской министр поздравил меня с блестяще проведенной операцией» (Александр Романов).

Сандро и Ксения давно любили друг друга, но Сандро был двоюродным дядей Ксении, и потому император тянул с их помолвкой. Не совсем устраивал его и образ мыслей Сандро. Двадцатипятилетний моряк, побывавший во всех крупных точках земного шара, ко многому относился иначе, чем Александр. Так, например, об императорах Николае I и Александре II говорил: «Они управляли страной, которая была больше Америки, наталкиваясь на те же самые проблемы. Трудности, стоявшие перед американским правительством, были не меньше наших, но наш актив был больше. Россия имела золото, медь, уголь, железо; ее почва, если бы удалось поднять урожайность русской земли, могла бы прокормить весь мир. Чего же не хватало России? Почему мы не могли следовать американскому примеру? Европа! Европа! – это вечное стремление идти в ногу с Европой задерживало наше национальное развитие, бог знает на сколько лет».

Александр был согласен, но не до конца, считая, что и Америке незачем подражать – должна быть своя голова на плечах.

Второй семейной проблемой стал Николай. Он и Сергей, младший брат Сандро, путались с балериной Кшесинской. Балерины, актрисы были всегда при любовниках, но Кшесинская переплюнула всех. Маленькая, коротконогая, она могла сфотографироваться в одних трусах, стоя на пуантах, чтобы ноги на фото казались длиннее. В «Воспоминаниях» на старости лет сусально расписывала первую встречу с наследником, а также дальнейшие с ним отношения. Якобы сам император их свёл, а наследник ей говорил, что из всех, кого прочат ему в невесты, он ни в одной не нуждается, «только она будет его избранницей, если на то последует родительское разрешение».

Какими способностями она привлекала мужчин, никто не узнает, но цесаревич купил ей роскошный дом на Английском проспекте с прекрасным зеленым двором, а дачу в Стрельне с огромным садом купил балерине Сергей.

Знаменитый академик-кораблестроитель А. Н. Крылов вспоминал:

«Начальником Главного артиллерийского управления был великий князь Сергей Михайлович, только что вернувшийся из Англии; там ему в числе разных артиллерийских новостей показали прицельное приспособление для береговых орудий. Англия применяла такие приспособления для Гонконга и прочих колониальных местностей, где орудия ставились на высоте свыше 1500 метров. При таких условиях эта система давала довольно точные результаты, а у нас эти орудия он предназначил для низменных побережий Финского залива.

На следующий день поехали мы с директором Металлического завода Федоровым в Главное артиллерийское управление. Я написал записку, в которой расчетами и формулами в двенадцати пунктах доказал непригодность сего предложения. Началось заседание, прочел я свою записку, и, вместо ее обсуждения по существу, начали артиллеристы-генералы судить и рядить о том, как бы все это скрыть от Сергея; нельзя же ему доложить, что он внес нелепое предложение.

– Попробуйте устроить так, чтобы Сергей поскорее поехал в Ниццу, где сейчас сезон, – посоветовал ученый секретарь.

Едем с Федоровым обратно на завод.

– Вы поняли, что посоветовал капитан? – спрашивает меня Федоров.

– Понял, поднесите пачечку штук в сто «катенек» (сторублевок) балерине Кшесинской, пусть она увлечет Сергея с собою на Лазурный берег.

Дворец Кшесинской на углу Каменноостровского проспекта и Дворянской улицы привлекал всеобщее внимание. Еду как-то на Металлический завод мимо этого дворца, извозчик на козлах отпускает философское замечание:

– Дом-то какой, слышь, царская фря построила… нажила, – причем он выразился чисто по-извозчичьи.

Он, конечно, не знал, что Кшесинская обладала и другими способами наживы. На артиллерию тратилась в то время сотня миллионов в год; один процент комиссии – вот уже миллион».

Не брезговала она и сводничаньем. На своих журфиксах настойчиво сводила молоденьких девочек хореографического училища с высокопоставленными хлыщами. Юную Анну Павлову решила свести с великим князем Борисом Владимировичем, и тот уже смотрел на Павлову как на свою собственность. Ксешинская даже подарила ей карандаш, отделанный платиной и бриллиантами: «Эта маленькая вещица ничего не стоит по сравнению с тем, что ты могла бы иметь». Но Павлова не желала быть содержанкой.

Следующими за Николаем и Сергеем любовниками Кшесинской стали брат императора Владимир и сын Владимира Андрей, которые также не скупились на подарки. Якобы от Андрея у Кшесинской родился сын, которого она назвала Владимиром, по отчеству Сергеевичем, поскольку сама не знала, кто настоящий отец ребенка. Андрей, моложе ее на шесть лет, женился на ней (после свержения самодержавия), дал мальчику свое отчество, и сын Кшесинской стал именоваться светлейшим князем Владимиром Андреевичем Романовским-Красинским.

Но Кшесинская Кшесинской, сколько могла, столько и вырвала для себя, да вот сами-то великие князья, жившие с ней попарно… О какой уж морали тут говорить, о каких православных канонах и заповедях. Считается, что вся мужская ветвь Романовых была глубоко религиозной, но, пожалуй, один Александр III крепко держался веры, остальные либо делали вид, либо, как Сандро, были в согласии с А. В. Никитенко: «Как примирить мысль о провидении с нескончаемым числом зол, удручающих человечество? Надобно отказаться или от веры в благость провидения, или от сочувствия к страданиям наших братий. Вера – вера, но ведь и любовь к людям что-нибудь значит».

Император намеренно командировал Николая в Нижегородский драгунский полк, находившийся на Кавказе вблизи Цинандали. 28 ноября 1892 года отправил ему письмо, поздравляя с именинами: «Сердечно благодарю тебя за письма твои во время путешествия и последнее из Абастумани. Я рад за тебя и за Нижегородцев и уверен, что этим назначением доставил действительно большую радость этому славному полку, что и вижу из их телеграмм. Мы отпраздновали, как всегда, лейб-гусар Московских и Семеновских, был Георгиевский праздник, обед и т. д. – то же самое без конца. Единственное утешение – тихое и хорошее житие в милой Гатчине да масса занятий и работы и, слава Богу, иногда перепадает что-либо утешительное. На днях уезжает Швейниц, даем ему прощальный обед на будущей неделе, и скоро на его место приезжает Вердер, которого германский император назначил послом в личную угоду мне, что весьма любезно с его стороны».

Любезности германского императора хватило ненадолго. Весной 1893 года Германия начала очередную таможенную войну против России, а 3 августа ее рейхстаг принял новый военный закон, по которому вооруженные силы Германии численно вырастали в два раза. Получив об этом подробную информацию от французского Генерального штаба, Александр III демонстративно сделал новый шаг к сближению с Францией – послал в Тулон с ответным визитом русскую военную эскадру. Чтобы адмиралы «много не болтали», распорядился выбрать из них плохо говорящих по-французски.

Франция оказала русским морякам столь восторженный прием, что Александр III оставил все сомнения. Приказал канцлеру Гирсу ускорить представление русско-французской конвенции – и русско-французский союз был оформлен.

Правящие круги Англии пока предпочитали оставаться вне блоков, продолжая политику «блестящей изоляции». Но нараставший из-за колониальных претензий друг к другу англо-германский антагонизм, заставил Англию склоняться к русско-французскому блоку.

Витте не мог смириться с тем, что дефицитные железные дороги лежат тяжким бременем на бюджете страны. Совершенно неожиданно для банковских кругов, он внес предложение о немедленном выкупе дорог в казну! Для выработки условий выкупа была создана особая ликвидационная комиссия.

Совет управления Главного железнодорожного общества всеми силами препятствовал работе этой комиссии – боялся новых разоблачений в процессе ревизий. На Витте оказывали давление высокопоставленные покровители концессионеров, банкиры грозили Сергею Юльевичу потрясениями на бирже. Обложенный со всех сторон, он не устоял. Контрольная ревизия была упразднена, а ее выводы аннулированы. Долг казне в 130 миллионов списывался. Акции оплачивались по цене выше биржевой – и в золоте, хоть по уставу цена акций была установлена в серебре. В результате, акционерам от казны перепало более двадцати миллионов золотом. Да еще в течение 58 лет правительство обязывалось выплачивать им ежегодную ренту в семь с лишним миллионов рублей.

Таковой оказалась цена полного выкупа железных дорог государством.

Железнодорожная линия Златоуст-Челябинск вошла в строй осенью 1892 года. Создавались проекты новых участков. Петербургские архитекторы разрабатывали проекты вокзалов. Инженер Гарин-Михайловский нашел необходимым проложить путь через поселок Ново-Николаевский, оставив в стороне Томск. Комиссия рассмотрела все «за» и «против», и предложение Николая Георгиевича было принято. На месте Ново-Николаевского появился впоследствии город Новосибирск, где привокзальная площадь названа именем Гарина-Михайловского – талантливейшего русского инженера и писателя, которому русская литература обязана повестями «Детство Тёмы», «Студенты», «Инженеры» и серией чудесных рассказов.

LIII

Александр не забывал, как страшно его младшие братья Сергей и Павел переживали смерть матери. Лишившись ее, они стали сиротами. Он хотел заменить им и мать, и отца, быть братом и другом. Не обладавшего никакими талантами Сергея назначил командовать Преображенским полком, однако возможности без приложения сил развили в Сергее тщеславие. «Ясен вред, который бессознательно приносили великие князья. Знаниями они не обладали, но все должностные лица боялись «огорчить» великого князя оспариванием его мнения» (А. Н. Крылов).

В 1884 году Сергей женился на тридцатилетней Элле Гессенской. Здесь тоже было тщеславие – старая дева из обнищавшего рода, старше его на 4 года, являлась внучкой Виктории, имевшей аж целых два титула: королева Великобритании и Индии! У королевы было 9 детей, 42 внука и внучки, – пристроила всех. А так как Виктория крайне высоко себя держала – вроде царя над царями, то какими бы ни были захудалыми ее отпрыски, они все-таки были в чести.

Элла детей не имела. Возможно, боялась, поскольку была носительницей гемофилии; а может, и не могла – Сергей Александрович обожал юных мальчиков. «Когда он стал генерал-губернатором Москвы, мне несколько раз приходилось встречаться с ним на деловой почве. Мои взгляды и его расходились, ибо Сергей Александрович был, с одной стороны, взглядов очень узко-консервативных, а с другой стороны, с большим оттенком религиозного ханжества. Кроме того, его постоянно окружали несколько молодых людей, которые с ним были особенно нежно дружны. Я не хочу этим сказать, что у него были какие-нибудь дурные инстинкты, но некоторая психологическая анормальность, которая выражается часто в особой влюбленности к молодым людям – у него, несомненно, была» (С. Ю. Витте).

Элла Гессенская получила православное имя Елизавета Федоровна и вознамерилась женить цесаревича Николая на своей сестре Алисе, которая с детства страдала пояснично-крестцовым радикулитом, сердечными приступами и головными болями, в силу чего была истеричной, эгоистичной и нелюдимой. Сама Элла собиралась когда-то замуж за Вильгельма II, которого знала с детства, и оба «пылали друг к другу страстной любовью». (За исключением единиц, все короли, королевы, цари и царицы, судя по их биографиям, пылали друг к другу страстной любовью; все избранницы были красавицы, а избранники – благородные рыцари). Свадьба Вильгельма и Эллы была уже близко, но умер гессенский принц, страдавший гемофилией. Врачи уже знали об этой болезни – наследственной, редкой, она поражала мужское потомство, а женщины были ее носительницами. Брат матери Эллы, тоже страдавший гемофилией, отправил сестре письмо: «Вряд ли это звучит утешительно, но, быть может, он таким образом избавлен от испытаний, которым подвержен человек с моей болезнью… Что значит жить и не иметь возможности наслаждаться жизнью…» А влюбленный Вильгельм повел себя так оскорбительно, что Элла и он расстались врагами.

Алиса Гессенская трижды была в России. Поскольку крестным отцом ее был Александр, крестной матерью Минни (ездили на крестины в Дармштадт в 1872 году), Алиса, конечно, их навещала, но не понравилась императору с императрицей, а кроме того – гемофилия. Но Ники с Алисой «влюбились друг в друга страстно и пылко». После отъезда Алиса лечилась от радикулита и расширения сердечной аорты, а Ники опять жил с Кшесинской. Это ему не мешало писать в дневнике: «Я мечтаю когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я люблю ее давно, но особенно глубоко и сильно с 1889 года, когда она провела шесть недель в Петербурге. Все это время я не верил своему чувству, не верил, что моя заветная мечта может сбыться». И далее: «Долго просидели у Вани с картофелем», «Был картофель на катке», «Ужинали с картофелем». Под «картофелем» он шифровал узкий кружок приятелей, кузенов и веселых барышень, с которыми можно нескучно провести время.

Элла упорно сводила его с Алисой, поскольку никто к Алисе не сватался, возраст уже подпирал, а Ники безвольный. В мае 1890 года Алиса весь месяц жила в Ильинском, но мать и отец отправили сына в Луцк на маневры. После маневров они увезли его в Польшу, охотиться. Осенью Ники начал свое кругосветное путешествие.

В Триесте ему пришло от Эллы письмо: «Посылаю тебе фотографию, которую она передала мне для тебя и просила, чтобы ты хранил ее тайно, только для себя. Твоя фотография, которую я послала ей, находится на ее письменном столе под моей фотографией, невидимая и близкая. И она может в любое время смотреть на нее. Мы можем лишь молиться и молиться. Я верую в то, что Бог даст решимость и силу». – То есть, пойти Николаю против родителей и предложить Алисе руку и сердце.

При этом Алиса упорно твердила, что не желает быть православной и потому замуж за Ники она не пойдет. Разыгрывался спектакль для доверчивого наследника.

В мае 1891 года, когда он приплыл во Владивосток, Элла писала уже настойчивей: «Теперь все в руках Божьих, в твоей смелости и в том, как ты проявишь себя. Будет трудно, но я не могу не надеяться. Бедняжка, она так страдает, я единственный человек, кому она пишет и с кем она говорит об этом, и оттого ее письма часто так печальны».

В августе к сватовству подключился Сергей Александрович: «…ты можешь быть спокоен – ее чувство слишком глубоко, чтобы могло измениться. Если кто осмелится прочесть это письмо кроме тебя – да будет ему постыдно вовеки!!!»

О нежелании Аликс принять православие больше не говорилось.

Весной 1893 года император с семьей побывал в Севастополе. Туда же прибыл Георгий. Здоровье его не улучшилось, наоборот, в начале весны он перенес сухой плеврит. Александр провел смотр флота в присутствии морских офицеров с итальянских и французских кораблей, стоявших на рейде. Был очень доволен результатами смотра и объявил морякам благодарность.

Он мог гордиться Балтийским и Черноморским флотом, в его царствование спустили на воду 114 новых военных судов, в том числе 17 броненосцев и 10 бронированных крейсеров, – русский флот занял 3-е место в мире после Англии и Франции. Главным типом строящихся кораблей были бронепалубные крейсеры, предназначенные для океанских походов.

Не только флот, но и военное ведомство, армия были приведены Александром в порядок. Полное доверие императора к министру Ванновскому, запрещение кого-либо вмешиваться в его дела, привели к четкой и правильной организации. На вооружение приняли 6-дюймовую гаубицу и винтовку Мосина, формировались мортирные полки, осадные артиллерийские батальоны, были организованы батареи горной артиллерии. Количество артиллерийских батарей увеличилось на сто тысяч. Продолжалось интенсивное строительство новых крепостей; в полтора раза возросла численность инженерных войск, отрабатывалась система мобилизации на случай войны.

Празднество в Севастополе было большое – с салютами, фейерверками, военным оркестром и балом. Очевидец писал: «Небывалый у нас случай не делал вечер натянутым, а наоборот, оживлял, делал веселье более острым, а умение распорядителей, хорошая теплая погода довершили все остальное, заставляя всех жалеть о том, что бал 9-го мая не может повториться».

На другой день император с семейством побывал в древнем Херсонесе, где построен был новый храм. Был отслужен молебен, архимандрит преподнес государю икону святого князя Владимира. Во время своих поездок по России Александр обязательно посещал монастыри и храмы, проявляя заботу об их обустройстве. Число епархий, монастырей, церквей в его царствование увеличилось до шести тысяч. Возросло количество и тиражи православных изданий, создавались новые церковные братства, оказывалась поддержка духовному образованию. Было несколько тысяч новоокрещенных. «Вера Александра III сочеталась с трезвым рациональным умом, не терпящим сектантства и мракобесия. Когда киевский митрополит Филофей подал ему записку, упрекая за отдаление от народа, Александр только пожал плечами и предложил освидетельствовать умственные способности владыки. Не симпатизировал он и знаменитому Иоанну Кронштадтскому, считая, что тот стремится к популярности, выглядит искусственным, а его религиозные чувства выглядят показными» (Лейб-медик Н. А. Вельяминов).

Кроме монастыря, в Херсонесе императорская семья осмотрела древности, добытые в ходе раскопок. Пояснения давал заведующий раскопками. Из Херсонеса отправились на батарею № 10, построенную в 1892 году. В честь императора было продемонстрировано снаряжение громадных батарейных орудий.

Вечером Георгий проводил родителей на поезд, а на другой день на пароходе «Электик» отплыл в Батуми. Спустя два месяца, Александр III утвердил герб Севастополя, ставший одним из самых красивых и геральдически безупречных гербов России.

LIV

Великий князь Сергей Александрович, назначенный государем на пост генерал-губернатора Москвы, известил его о готовящемся открытии П. М. Третьяковым художественной галереи.

Александр высоко ценил Третьякова и его коллекцию русской живописи. Он сам был страстным коллекционером, уступая в этом отношении разве что Екатерине II. Предметы искусства, приобретенные им, не помещались в галереях Зимнего, Аничкова и других дворцов, Александр мечтали о создании художественного музея в Петербурге, делился своей мечтой с Боголюбовым, указывая на москвича Третьякова, который для собрания картин построил специальную галерею.

(Русский музей императора Александра III будет открыт в Петербурге в 1898 году и явит собой бесценную сокровищницу русского искусства.)

Хорошо разбираясь в живописи, Александр посещал вернисажи и выставки, и, как вспоминал А. Н. Бенуа, «поражала его чрезвычайная простота, абсолютная непринужденность и абсолютное отсутствие “позы властелина”, чего нельзя было сказать ни про его брата Владимира, ни (в особенности) про недоступного, высокомерного великого князя Сергея Александровича. Случалось императору во время обозрения выставки и шутить, или же он отвечал громким хохотом на остроты и анекдоты, которыми его тешили наши специалисты по этой части. Характерно еще, что на выставке государь подходил к жене, желая обратить ее внимание на то, что ему понравилось».

Александр настаивал на реформе Академии художеств, говоря конференц-секретарю: «Я не могу выносить раскола между академистами и передвижниками, и прошу вас уничтожить его. Да и какой раскол может быть в сфере искусства!»

Третьяков строил галерею по проекту Виктора Васнецова, былинника, сказочника в живописи, и она получилась как русский терем. 28 мая 1893 года Павел Михайлович в присутствии императора передал Москве здание галереи и все собранные им картины.

– Желая содействовать процветанию искусства в России, приношу в дар мою картинную галерею. Галерея должна быть открыта на вечное время для бесплатного обозрения всеми желающими.

На момент передачи, коллекция галереи насчитывала 1276 картин, 470 рисунков, десять скульптур. Кроме того, Третьяков передал Москве дом в Лаврушинском переулке.

– Дом передаю для устройства бесплатных квартир для вдов, малолетних детей и незамужних дочерей умерших художников. 150 000 рублей – в думу на это содержание.

Дочь Павла Михайловича вспоминала: «Отец избегал высокопоставленных посещений, но своим обхождением Александр III как будто хотел подчеркнуть, что он только в гостях. Когда пришли в зал, где был устроен буфет, и гостям было предложено освежиться, села только Мария Федоровна, все остальные стояли. Александр III взял бокал шампанского и обратился к Павлу Михайловичу: “За здоровье хозяина!” Помню, какую радость это мне доставило… Этим посещением ознаменовалась официальная передача галереи городу Москве».

Великий князь Сергей Александрович, который и принимал галерею, как губернатор, не оставил по себе впечатления. Художники его терпеть не могли, Третьяков избегал. Элла с Сергеем образовали в Москве почти императорский двор, чуть не с отдельным правительством, но Александр иронически телеграфировал брату: «Перестань разыгрывать царя!» Непопулярным среди москвичей оказалось и то, что Сергей выселил за пределы Москвы свыше трех тысяч евреев. Все еврейские толстосумы остались на месте, а мелкота, вроде аптекарей, музыкантов, портных, парикмахеров, пережила сильный стресс. Художник Исаак Левитан вынужден был скрываться, но именно он, чистокровный еврей, славил своим искусством Россию, и наставлял перед смертью молодых живописцев: «Пишите по-русски, как видите. Зачем подражать чужому, пишите свое… Ищите около себя, но внимательно, и вы обязательно найдете и новое и интересное».

Об Александре III принято говорить, что был юдофобом. Это не так. Он ненавидел ж и д о в, – не простил им лишенную продовольствия армию во время войны на Балканах. А после крушения поезда в Борках сунул под нос министру путей сообщения сгнившую шпалу: «Вот ваша жидовская совесть!»

LV

В августе семья императора была в Дании на юбилее короля и королевы. Всё было хорошо, и вдруг у Александра открылось сильное носовое кровотечение. В юности оно тоже случалось, тогда говорили: «пройдет, возрастное»; теперь было ясно, что император болен. Владимир Мещерский свидетельствовал: «Смертельный недуг таился в его организме уже в 1893 году. Драматизм заключался в том, что Александр III только тогда признал для себя возможным обращаться к врачебной помощи, когда борьба науки с недугом являлась почти бессильной».

Вернувшись в Россию, Александр полностью ушел в работу, не позволяя медикам докучать собою, но чувствовал слабость и лихорадку. Лечился урывками, не меняя обычного режима, не уменьшая умственной работы, не задумываясь над угрожающими здоровью опасностями.

Холера с Поволжья и Подмосковья, где с ней уже справились, перекинулась в Петербург. Но здесь привыкли к врачам, истерик больших не случалось, никто не кричал, как в 1831 году, что врачи наняты Польшей, чтоб уничтожить русский народ. Мария Федоровна и Александр III посетили холерный корпус Обуховской больницы, и это стало моральной поддержкой больным. К осени эпидемия утихла, начались концертные и театральные сезоны. 16 октября в Русском Музыкальном общества под управлением Петра Ильича Чайковского впервые прозвучала его «Патетическая» симфония, а 25 октября Петр Ильич умер. Врач Бертенсон констатировал у Чайковского «холеру в самой злой форме».

«Как велика симпатия и любовь к Чайковскому, видно из того, что – едва стало известно о его болезни – к квартире его стали подъезжать и подходить сотни знакомых и незнакомых, чтобы справиться о его положении, – писали «Петербургские ведомости». – Никто не ожидал, что болезнь окажется смертельной. Весть о кончине Чайковского произвела в городе впечатление, равного которому трудно подыскать за целое десятилетие».

На панихиду в Казанском соборе, вмещавшем 6000 человек, попали далеко не все – стояли, запрудив площадь перед ним. Панихиду совершал причт Пантелеймоновской церкви, пел мужской хор Русской оперы и певчие Казанского собора. Заупокойная литургия продолжалась до двух часов дня. Во время службы хор исполнил «Свете тихий» Чайковского. «Тихо, тихо, после высоких нот, замирала последняя “вечная память”», – вспоминал очевидец.

По окончании богослужения траурный кортеж выстроился на пути к Александро-Невской лавре. Военный оркестр, впервые разрешенный на похоронах штатского человека, играл похоронный марш. Весь Невский до самой лавры был заполнен народом. По личному распоряжению императора, все расходы на похороны и погребение Петра Ильича в некрополе мастеров искусств, взяла на себя казна.

Александр не смог присутствовать на похоронах – заболел. Жаловался на боли в пояснице, заметно похудел, выглядел усталым, цвет лица стал землистым. Царские лейб-медики поставили модный по тому времени диагноз – инфлюэнца, то есть, грипп. Несмотря на ухудшение здоровья, Александр продолжал напряженно работать до глубокой ночи.

А в это время Сергей, находясь за границей, убеждал цесаревича ехать в Германию и самому провести решительное объяснение с Алисой. Николай согласился: пора жениться. О том, чтобы входить постепенно в дела государства, поскольку являлся наследником, а отец уже сильно болел, он не думал. Мать, вероятно, считала, что он еще молод, отец не настаивал, не ожидая, что скоро умрет.

Императрица решила узнать, насколько самостоятельно желание сына, – и Николай показал ей письма дяди и тёти. Выяснилось, что Сергей и Элла давно вели переговоры с Алисой и ее отцом, а после его смерти в 1892 году, с ее братом герцогом Гессенским. Супруги были потрясены!

Не зная, что сводничество известно, но получив ответ Николая о невозможности ехать в Германию, дядя Сергей обозлился: «Какое фатальное впечатление произведет на нее твой ответ! Или у тебя нет ни характера, ни воли, или же твои чувства совсем изменились, а в таком случае более чем прискорбно, что ты прямо не сказал это жене или мне, когда мы с тобой об этом говорили в августе! Ты сам уполномочил жену поднять с нею этот вопрос; она все сделала, и когда все было готово – появляется твой непонятный ответ. Еще раз повторяю, что после этого все кончено!»

А Элла строчила королеве Виктории, которая тоже стремилась выдать скорее «любимую внучку Алису» за Николая, но в переписке с родней уверяла, что если помолвка всё же случится, то это будет воспринято ею, королевой Великобритании и Индии, крайне болезненно!

«Теперь об Аликс, – делилась с Викторией Элла. – Я коснулась этого вопроса, но всё, как и прежде. И если когда-нибудь будет принято то или иное решение, которое совершенно закончит это дело, я, конечно, напишу сразу. Увы, мир такой злобный. Не сознавая, какая это продолжительная и глубокая любовь с обеих сторон, злостные языки называют это честолюбием. Какие глупцы!»

Чтобы замять конфуз, Гессенские стали твердить, что Алиса уже наотрез отказалась принять православие!

В ноябре Элла с Сергеем вернулись из Дармштадта, и грянул гром! Мария Федоровна была страшно разгневана! Сергей, как она говорила, проявил «удивительную бестактность», стал выговаривать ей, матери, что она губит счастье своего сына. Она заявила, что не его это дело!

Сергей написал брату Павлу: «Свидание Ники и Аликс могло бы все решить, но оно не состоялось только из-за каприза Минни, из глупого чувства ревности к нам!»

По своей тупости Элла с Сергеем решили, что императрица завидует Элле – внучке самой королевы Виктории!

В этот период Витте добивался решения Совета министров на государственную винную монополию, поскольку алкоголь производился частным бизнесом и далеко не всегда качественно. Он предлагал такой вариант: винокуренные заводы оставить частникам, но производимый спирт будет покупать только казна. Спирт должен проходить очистку на государственных заводах, на них же изготовят водку, в продажу она поступит в государственные винные лавки. Выручка от монополии составит 20 процентов от общегосударственной выручки. Решение было принято, но император, приезжая на совещания в открытом экипаже, подхватил воспаление легких.

Обеспокоенные врачи, вызвали из Москвы на консилиум Григория Антоновича Захарьина. 17 января цесаревич записал в дневнике: «Благодарение Богу, нам можно было вздохнуть сегодня. Папа́ стало легче! Утром температура была та же, что и вчера вечером! Глаза и лицо имели более нормальное выражение. Днем папа засыпал два раза. По временам у него являлись сильные приступы кашля; при этом выделялось много мокроты. Температура была 38,1».

К 25 января врачам удалось улучшить состояние больного. Несмотря на то, что о полном восстановлении речи не шло, что Захарьин сказал: лечение будет долгим, император щедро наградил докторов и вернулся к текущим делам. В пасхальное воскресение готовился к торжественной заутрене в Большой церкви Зимнего дворца. «На эту заутреню приглашались почти все высшие чины империи, выход был большой, торжественный. Как только начался выход, и император с императрицей вышли из своих покоев, почти весь дворец оказался в темноте, лишь в некоторых комнатах восстановилось электричество, так что пришлось осветить дворец простыми керосиновыми лампами и свечами» (С. Ю. Витте). Многие восприняли это как нехорошее предзнаменование.

Чувствуя, что проживет недолго, Александр решил женить Николая и дать согласие на брак Сандро и Ксении. Со вторым вопросом было проще: уладить со Священным Синодом брак близких родственников, какими являлись Сандро и Ксения, вызвался Михаил Николаевич. Но с Николаем оказалось сложно: под натиском сына пришлось обратить свои взоры к Алисе Гессенской, хотя и Вильгельм II неофициально сватал будущему русскому царю свою младшую сестру Маргариту. Но Англия шла на сближение с Русско-Французским союзом, мог появиться сильный трилистник, и Александр полагал, что Николаю будет не так тяжело править страной. Одно угнетало – гарантии, что сыновья Николая родятся здоровыми, не было.

Тут, словно в сказке, приспела и свадьба гессенского герцога. В Кобург на свадьбу поехала Элла с супругом, наследник, Владимир с женой, и императорский духовник. Королева Виктория тоже приехала. Помолвка цесаревича заслонили брачную церемонию, хоть «любимая внучка» страдала фурункулом на ноге, и вид у нее был кислый. 8 апреля, после положенных уговоров и слёз, Алиса дала свое полное согласие. «Чудный незабвенный день в моей жизни, день моей помолвки с дорогой, ненаглядной моей Аликс, – записал наследник вечером в дневнике. – После 10 часов она пришла к тете Михен, и, после разговора с ней, мы объяснились между собой. Боже, какая гора свалилась с плеч; какою радостью удалось обрадовать дорогих папа и мама!»

То, что «милая Аликс» не умеет ладить с людьми, Николай, конечно, не знал. То, что она привержена мистике, тоже не знал. О том, что полезет в дела государства, став императрицей, даже помыслить не мог – мать никогда не мешалась в дела отца. То, что супруга будет болеть и стонать всю свою жизнь – не подумал. И, конечно, никто не сказал ему, что Аликс, как Элла, как их сестра Ирен – носительница гемофилии (у Ирен оба сына умерли от этой болезни).

Родителям он сообщил, что искренне счастлив; они отвечали, что – тоже.

А через месяц Ники писал королеве Виктории: «Дражайшая Бабушка! Милая Аликс написала мне, что намерена принимать сернисто-железные ванны в Нарроугэйте – что, как я надеюсь, будет ей полезно! Судя по тому, что она сообщала мне в письмах, она немало настрадалась в последнее время, бедняжка. Доктор Рейд полагает, что эти боли в ногах, вероятно, нервного происхождения, и уверен, что они совсем пройдут после такого систематического лечения. Они очень неприятны, но что поделаешь? Мама 21-го уезжает с Ксенией и Сандро в Абастумани – место, где живет Георгий. Папа и мы остальные проведем здесь еще две недели».

«10 августа. Дражайшая Бабушка, я каждый день получаю известия от дорогой Алики. Счастлив, что она чувствует себя хорошо и боли бывают реже, чем месяц назад!»

«Милая Алика» болела без перерывов 5 месяцев. А может, и больше. И продолжала болеть. Только необходимость заставила императора с императрицей согласиться на брак Николая с давно перезрелой и постоянно хворавшей Алисой.

Мария Федоровна разрывалась между двумя больными – мужем и сыном. Упросила Захарьина поехать с ней в Абастумани. Григорий Антонович сам уже долгое время болел – мучили ноги, долго стоять и ходить он не мог; но отказаться было нельзя. Александр остался один: «Так грустно без милой Минни, так постоянно об ней думаю. Её мне страшно недостает, я не в духе и долго еще не успокоюсь».

Ради близости к царской семье, в Абастумани быстро росли дома грузинской и даже столичной знати. Летом, по возвращении из Севастополя, Георгия окружили сынки богатых родителей, и началось: пикники на природе, веселые дамы с сомнительной репутацией… Как записала, приехав к нему, сестра Ксения: «Эти пикники с вечным пьянством пагубно действуют на него, затем дамское общество – все это вредно!» Художник Нестеров, позднее посетивший Абастумани, узнал, что жизнь там была «веселой и шумной… Пикники с возлияниями, непрерывные смены гостей из Тифлиса и Кутаиса, наплыв дам и девиц, назначение которых весьма недвусмысленно. Все это изнуряло потрясенный недугом организм Георгия Александровича».

Когда Мария Федоровна, Ксения, Сандро и доктор Захарьин прибыли в Абастумани, Ксения села писать княжне Оболенской.

«24-го мая 1894 года. Милая Апрак! Так как тебя, конечно, всего больше интересует знать мнение Захарьина на счет состояния здоровья дорогого Джоржи, то с этого и начну. Он нашел, что болезнь запущена (два года никакого правильного лечения не было), и она все еще держится в самой верхушке правого легкого. В мокроте найдено много бацилл, но на это он не обращает особенного внимания, т. к. в этой болезни оно иначе и не может быть. Он говорит, что с правильным лечением Джоржи может совсем поправиться, но для этого нужно время и хороший режим. Абастумани, по его мнению, отличное место зимой и осенью, но не весной (начиная с марта, когда тут происходит страшное таянье снегов и вследствие того ужасно сыро), а в особенности летом, когда Абастумани битком набит народом, и Джоржи вечно находится во вредном для него обществе.

Захарьин предлагает, чтобы Георгий предпринял какое-нибудь путешествие по Кавказу, которое его рассеяло бы, как например, прошлогоднее по Дагестану. Георгий часто разговаривает с Захарьиным, и тот так умело и хорошо взялся за дело, что Георгий вполне отдался ему в руки и исполняет все его приказания. Например, Захарьин запретил ему пить водки и шампанское, спать с открытым окном, когда сыро (так как все эти дни только и делает, что льет несносно!) Ты знаешь, что Джоржи только и лечили холодом (если это можно назвать лечением!), и он это сам ненавидел, в особенности зимой. Теперь он опять стал прежним веселым Джоржинькой, каким мы все его знаем, и все это после осмотра и разговоров с Захарьиным, который его успокоил и утешил. Он ему позволил ехать в Спалу осенью, что привело Джоржи и мама в полный восторг! По крайней мере, он имеет хоть какое-нибудь удовольствие впереди, что в нравственном отношении ему необходимо.

Он немного похудел с прошлого года и все кашляет, но против этого (и также для уничтожения бацилл) он теперь принимает креозот. Это такое счастье, что мы приехали сюда и что Захарьин с нами! Его все очень полюбили, потому что он действительно отличнейший человек, умный и серьезный. Джоржи также совсем привык и полюбил его! Мы теперь все ожили опять, потому что первые дни до осмотра Захарьина были просто кошмарные, каждый находился в сомнении и страшном нетерпении узнать поскорей, в каком состоянии находится Георгий. Днем обыкновенно катаемся в таратайках – мама с Георгием, а я с Сандро – ездим куда-нибудь, а там вылезаем и гуляем. Перед обедом сидим у мама и читаем. Николай приехал на несколько дней».

Георгий и Сандро, «как старые моряки», оборудовали в одной из верхних комнат летнего дворца капитанскую рубку со штурвалом, навигационными приборами, морскими картами, и подолгу бывали там, занимаясь любимым делом. Наблюдая за императрицей, Сандро подмечал, как тяжело ей видеть здоровую дочь и ее жениха рядом с измученным болезнью сыном.

Сандро не обольщался будущим Георгия: «Его бледное, болезненное лицо говорило об ухудшении его роковой болезни. Мы провели четыре недели вместе, катаясь в горах, устраивая пикники, смеясь шуткам молодости и танцуя. Мы делали всё, что было в наших силах, чтобы подбодрить Жоржа. Он же слабел с каждым днем, и у него было предчувствие, что он никогда уже больше не увидит Петербурга. Наше веселое настроение не могло его обмануть. Вид двух здоровых, счастливых людей, вероятно, доставлял ему лишь страдания, хоть внешне он оставался все тем же благородным, добрым и преданным мне Жоржем. Я считал неуместным строить планы на будущее в его присутствии, прислушиваясь к его тяжелому, неровному дыханию. Мы занимали смежные комнаты, и, когда я ложился в постель, то не мог заснуть и задыхался от горечи и сознания своего бессилия. В чем был смысл нашей жизни, если ничто в мире не было в состоянии спасти Жоржа?»

Император не особенно доверял оптимистическим письмам жены. Сам он слабел всё сильнее, и на одной из прогулок с дочерью Ольгой, ему стало плохо.

– Ты детка, не выдашь меня, ведь правда? – попросил как-то жалобно.

Еле сдерживая слезы, она обещала ему, что это останется тайной.

В начале июня Мария Федоровна и все остальные вернулись в Гатчину. Александр выслушал доклад Захарьина о состоянии здоровья Георгия. Захарьин был старым и очень опытным врачом, видел, что император умирает, и Георгий переживет его ненамного, но не имел права, ни говорить, ни писать об этом. Поэтому и разрешил Георгию ехать в Польшу, в Спалу, зная, что отец и сын, возможно, никогда больше не увидятся. Хвалил путешествие Георгия по Дагестану и посоветовал путешествовать больше: пусть хоть короткую жизнь, но юноша проживет с интересом.

«В конце аудиенции государь, вообще тяготившийся врачебными исследованиями, дал мне несколько минут времени, чтобы осведомиться о состоянии его здоровья и выслушать грудь. Оказалось следующее: государь чувствовал стеснение в груди, вскоре проходившее. Я указал на необходимые меры, и это явление, как я узнал позднее, в августе, прошло. Государь похудел сравнительно с тем, как был в Москве весной 1893 года, но голова не болит и свежа, голос и речь бодры» (Г. А. Захарьин).

Внимание Александра было направлено на строительство главного порта – главную морскую базу России. Но где ее строить? В Либаве, как предлагал начальник морского штаба? Или на Мурмане? Александр склонялся к тому, что надо строить на Мурмане. «У него была мысль устроить порт в таком месте, где бы, с одной стороны, была гавань незамерзающая круглый год, а с другой стороны, гавань эта должна была быть совершенно открыта, чтобы это был такой порт, из которого можно было бы прямо выходить в море. Он поручил мне поехать на Север, познакомиться и узнать, есть ли возможность там строить большой военный флот. Я тогда уже был министром финансов, и это дело до меня не относилось; обратился же император ко мне, вероятно потому, что доверял. Во исполнение такого поручения, я и решился отправиться туда летом 1894 года. Конечно, я должен был взять с собою лиц компетентных в морском деле. Мы по железной дороге доехали до Ярославля, затем в Вологду; через Вологду проехали в Великий Устюг, потом выехали на Северную Двину и поехали пароходом на Архангельск.

Когда я отправлялся туда, император указывал мне на то, что когда был голод на Севере, то многие умирали из-за невозможности доставки туда хлеба. При этом он высказал мне такого рода мысль – свою мечту, – чтобы на Север была проведена железная дорога, чтобы край этот, интересы которого он принимал близко к сердцу, не был обделен.

Выехали мы прямо в Северное море, а потом в океан; останавливались в различных гаванях, а затем, направились прямо в Екатерининскую гавань. Действительно, Екатерининская гавань представляла собою замечательную гавань, как по своему объему, полноводью, так и по своей защищенности. Эта гавань никогда не замерзает, вследствие теплого морского течения – Гольфстрима. Такой грандиозной гавани я никогда в своей жизни не видел; она производит еще более грандиозное впечатление, нежели Владивостокский порт и Владивостокская гавань. Мы эту гавань подробно осмотрели; стояли там несколько суток.

Когда я вернулся в Петербург, то в первую же пятницу (т. е. в обыкновенный день докладов) был у государя в Петергофе. И в тот день я видел его последний раз в моей жизни. Еще раньше, до того, как я ухал на Север, болезнь его была явной для всех. Говорили, что у государя болезнь почек; многие приписывали эту болезнь тому, что он себя надорвал во время катастрофы в Борках при крушении императорского поезда. Александр III жил в Петергофе в маленьком дворце; в сущности, простой буржуазный домик. Государь занимал наверху две комнаты. Он выслушал мой доклад при всей его терпеливости и спокойствии. Когда я дошел до конца, и он увидел у меня папку, он обрадовался и говорит: “Так и знал, что раньше, чем придете с докладом, вы его напечатаете. Я очень вам благодарен”» (С. Ю. Витте).

У Витте была еще мысль, горячо поддержанная Д. И. Менделеевым и адмиралом С. О. Макаровым, построить ледокол, чтобы суда проходили на Дальний Восток через северные моря. «Для меня несомненно, что если бы остался жив император Александр III, то нашей морской базой была бы Мурманская гавань, именно Екатерининская. Это предотвратило бы искания другого незамерзающего открытого порта, из-за чего мы залезли в Порт Артур. Этот несчастный шаг завел нас в такие дебри, из которых мы до сих пор не можем выбраться, т. е. не можем уравновеситься от последствий гибели русского флота».

В конце июля Сандро и Ксения поженились. Ей исполнилось девятнадцать, Сандро – 28 лет. Красавец капитан 2-го ранга, специалист в области кораблестроения, археолог-любитель и коллекционер, знаток морского дела, совершивший несколько длительных путешествий на яхтах и кораблях (через несколько лет станет лётчиком и займется развитием авиации в России), он еще обладал блестящим литературным даром. Венчание состоялась в церкви Петергофского Большого дворца, после чего, согласно обычаю, отец подарил жениху и невесте туфли из серебряной парчи, а также халаты, весом по 13 килограммов, – они их наденут в первую брачную ночь. Сандро не хохотал, как Александр в свое время, но увидев себя в зеркале, сказал, что похож на оперного султана в последнем акте.

После свадьбы молодые супруги отправились в Данию, а после нее – в Абастумани. «Жорж похудел, побледнел и помрачнел. Болезнь его явно усилилась. Нам было неудобно быть веселыми около него, говорить о своем счастье… Уезжали мы с тяжелым сердцем» (Ксения Александровна).

Лето 1894 года выдалось в Петербурге сырым и холодным, и не способствовало здоровью, но Александр продолжал участвовать в официальных мероприятиях. Появление его в Летнем театре произвело на людей тяжелое впечатление: лицо императора было желтое, одутловатое. Заговорили о нефрите.

К врачам Александр не хотел обращаться, но к концу первой декады августа его состояние стало настолько тяжелым, что пришлось сократить свое участие в военных маневрах в Красном Селе, вызвать врачей, которые подтвердили предположение о воспалительном заболевании почек, честно предупредив, что победить болезнь не удастся, и лучшее, на что можно рассчитывать – это ослабить болезнь, насколько возможно. Мария Федоровна волновалась и нервничала, старалась узнать у Захарьина, что ждет императора, и тот ей решился сказать, что императору жить осталось недолго.

Николай был срочно отправлен в Англию, объявить королеве Виктории, что свадьбу с Алисой надо ускорить. К августу он возвратился и написал ей письмо, полное восхищения тем, что увидел в ее прекрасной стране.

LVI

«10 августа в Петербурге, в новом Адмиралтействе на спуске броненосца береговой обороны “Адмирал Синявин”», – последняя запись в дневнике Александра III…

В тот же день Николай отправил письмо королеве Виктории: «Мы не едем на маневры в Смоленск – из-за холеры, которая, к сожалению, распространяется, и ввиду желания моего отца отдохнуть! Мы скоро поедем в его охотничьи угодья в больших польских лесах – Беловеж! Никто из нас никогда раньше там не был; там недавно выстроили большой дом, где мы будем жить. Это единственное место, кроме Северной Америки, где еще водятся бизоны! Мне очень хочется ехать туда, и я надеюсь на хорошую охоту. Сегодня мы ездили морем в город и присутствовали при спуске военного корабля “Адмирал Сенявин”, который очень красив на вид».

«Двор переехал в Беловеж, но, по слухам, государь почувствовал себя там очень плохо и на охоты почти не выезжал. Должен признаться, что я относился к этим слухам якобы о тяжелой болезни государя с большой долей сомнения, ибо не допускал, что министр двора и другие приближенные не сумеют настоять на необходимости официально оповещать Россию о состоянии здоровья царя. Между тем слухи об опасной болезни монарха росли и служили почвой для самых разнообразных и нелепых рассказов и небылиц, как это всегда бывает в подобных случаях, когда публика остается без официальных сведений.

Вскоре я узнал, что в Беловеж приезжал Захарьин, высказал очень мрачное предсказание, но, странным образом, опять уехал, оставив там за себя, кроме Гирша, своего ассистента, никому не известного доктора Попова. В публике стали говорить, что правду от народа скрывают, что причина болезни царя будто бы какое-то отравление и т. д. Истина заключалась в том, что болезнь царя быстро прогрессировала. Больной приписывал ухудшение климату Беловежа и переехал в Спалу. Там ему стало еще хуже, и заболела императрица тяжелой и мучительной формой lumbago в нижней части спины. Вызвали Захарьина и профессора Лейдена из Берлина.

Говорили, что Захарьин, уже откровенно высказавший императрице свое мнение еще в Петергофе, продолжал смотреть на болезнь государя очень серьезно, Лейден же – очень оптимистически и выражал надежду, что на юге Государь поправится; оба, однако, присоединились к диагнозу Гирша, что у Государя хроническое воспаление почек» (Лейб-медик императорского двора Николай Александрович Вельяминов).

Александр телеграммой вызвал в Спалу сына Георгия.

«Поняв, что он умирает, папа хотел увидеться с сыном в последний раз. Помню, как счастлив был он в тот день, когда Георгий приехал в Спалу, но бедный Жорж выглядел таким больным! Хотите, верьте, хотите, нет, но папа часами просиживал ночью у постели сына» (Ольга Александровна – Йену Ворресу).

Но даже в таком состоянии Александр изучал доклад Витте о Мурманской гавани и обговаривал с Николаем ее преимущества. Он ненавязчиво, по-отцовски, вверял Николаю свои заботы.

«Гирш заболел и уехал, Захарьин и Лейден тоже уехали, царская чета осталась на руках доктора Попова, человека совершенно непривыкшего к придворной обстановке. Во второй половине сентября царская семья переехала в Ливадию. Публика начинала роптать, обвиняя приближенных государя в том, что болезнь царя продолжают держать в тайне, и многие выражали свое удивление и негодование в том, что при государе не остался никто из авторитетных специалистов и даже врач более или менее известный в России.

В течение сентября я по какому-то случаю был в Михайловском у великого князя Михаила Николаевича, тогда председателя Государственного Совета и старейшего из членов императорской фамилии. Он подтвердил мне, что состояние государя очень серьезное, но видимо не считал безнадежным, и спросил мое мнение, как о причине болезни так и о том, какие надежды можно возлагать на южный климат для улучшения здоровья больного?

Я высказал мое глубокое убеждение, что главная причина столь быстро наступившего ухудшения у государя, это переутомление и постоянные душевные волнения, что, по-моему, кроме южного климата и хорошего ухода за больным, самое необходимое – это дать ему продолжительный отдых, не утомлять государственными делами. Великий князь, соглашаясь со мной, выразил, однако сомнение, что при характере государя этого не удастся достигнуть. Я позволил себе указать, что для спасения жизни государя достичь этого безусловно необходимо и что, на мой взгляд, возбудить об этом вопрос мог бы именно великий князь. Михаил Николаевич согласился со мной, сказал, что приложит все свои старания, но насколько он исполнил свое намерение, я не знаю» (Н. А. Вельяминов).

21 сентября император переехал в Ливадийский дворец под Ялтой. В день его приезда у дворца была выстроена рота 16-го Стрелкового полка. Офицер Заварзин вспоминал: «Государь вместе с Марией Федоровной, несмотря на прохладную, дождливую погоду, подъехали в открытой коляске. Он был одет в генеральскую шинель. Первый взгляд на его открытое, с ярко выраженной волей лицо, обнаруживал, тем не менее, что внутренний недуг подрывает могучий организм. Необычная бледность и синева губ. При виде войск первым движением царя было снять пальто, как это требовал устав, если парад представлялся в мундирах без шинели. Мы видели, как в тревоге за его здоровье императрица хотела его остановить, но послышался твердый ответ: “Неловко”. – и государь в одном сюртуке подошел к роте… “Здорово, стрелки!” – прозвучал громкий, низкий голос, за которым последовал дружный ответ солдат. Медленным шагом государь обошел фронт, оглядывая его тем взглядом, под которым каждому казалось, что государь только на него и смотрит. Когда рота прошла под звуки музыки церемониальным маршем, мы услышали похвалу: “Спасибо, стрелки! Славно!” Ни у кого из нас, конечно, не зарождалось мысли, что это был последний привет царя строевой части…»

Александр не желал жить во дворце, он поселился в небольшом доме поблизости. «Когда после смерти императора Александра III мне приходилось бывать в Ливадии, я заходил в этот домик и в те маленькие комнаты, в которых он провел последние дни своей жизни и где скончался» (С. Ю. Витте).

Состоялся врачебный консилиум, диагноз «нефрит» подтвердился. Облегчить страдания царственного пациента врачи могли только кислородными подушками и массажем ног. Император стал приглашать к себе близких людей, которых давно не видел, словно желая проститься. «Он ожидал прихода смерти с царственным достоинством, не унижая ни себя, ни близких стонами или жалобами».

Однажды тихо попросил Ольгу:

– Деточка моя милая, я знаю, что в соседней комнате есть мороженое. Принеси его сюда, только так, чтобы никто тебя не увидел.

8 октября в Ливадию прибыл Иоанн Кронштадтский, приглашенный императрицей, известнейший «молитвенник за больных», слывший чудотворцем-исцелителем. Приезд его дал понять, что дела Александра обстоят плохо. Вместе с отцом Иоанном приехали братья царя – Сергей и Павел, и греческий принц Христофор. На следующий день протоиерей Янышев причастил больного, и тогда же в Ливадию пожаловал великий князь Владимир Александрович.

«Внимание всей Европы было приковано к Ливадии. В эти дни с особенной ясностью обнаружилось, какой громадный престиж и какое громадное значение имел император Александр III на всю мировую политику. Все без исключения газеты – всех направлений и всех стран – писали русскому императору благодарности, признавая его громадное значение в международной жизни всего мира, отдавая справедливость его миролюбию и благородному, прямому характеру» (С. Ю. Витте).

«Чисто русская натура: отсутствие всякого лицемерия, притворства, прямота, безыскусственность, чистота души. Великая нравственная сила, обаянием которой удивлен и покорен весь мир…» (Французский публицист Лакомб).

«Все трудности, какие можно представить, становились на его царственном пути, как будто нарочно. Смута, измена, расстройство государственной казны, голод, мор, опасности казалось неминуемой войны, – все одно за другим попеременно вставало пред ним. В последние годы он уже победил всё и всех. Весь мир признал его величайшим монархом своего времени» (Лев Тихомиров, «Московские ведомости»).

«Я почувствовал себя русским, узнав того, кто всю Россию воплощал в своей великой душе и глубоком сердце. Как раскаивался я в своих предубеждениях западника при виде русской цивилизации, возникшей последовательно и логично! Я преисполнялся чувством беспредельного восторга при виде августейшего вождя русского народа, бесконечно справедливого и безгранично доброго… Полный самоотвержения, он являл собою беспримерный в истории человечества чудный образ монарха, всецело отдававшегося служению своему народу» (Французский искусствовед Арман Сильвестр).

«Александр III не был ни либералом, ни реакционером, он был честный, благородный, прямой человек» (С. Ю. Витте).

С первых же дней своего царствования Александр осознал, что Россия станет великой, только когда в ней появится развитая промышленность, и шел ради этого на всё. Мощные государственные и частные инвестиции в промышленность, выкуп и строительство новых железных дорог, портов привели к разительным изменениям аграрной России. «Лапотная» Русь выходила на четвертое место в мире по выплавке чугуна и пятое по производству стали.

Финансовые реформы Александра открывали новые, скрытые до того, богатства страны. С каждым годом увеличивалось население городов, росли жилые кварталы и заводы. Обе столицы и губернские города становились сосредоточением национальной индустрии, центрами образования. На смену газовым фонарям в крупных городах пришло электрическое освещение, в уличный шум вливались звонки трамваев, в конторах появлялись телефонные аппараты, лавки и торговые ряды вытеснялись европеизированными магазинами и пассажами. Санкт-Петербург стал одной из самых престижных и процветающих столиц мира.

За 13 лет царствования Александра золотой запас России увеличился в 6 раз, государственный бюджет – в 9 раз, в то время как бюджет Англии увеличился в 2,5 раза, а бюджет Франции в 2,6 раза.

«Александр III предвидел суть русских и мировых судеб более и далее своих современников» (Д. И. Менделеев).

LVII

Утром 10 октября Николай поехал в Алушту встретить любимую Аликс и тетю Эллу. Бедная Аликс уже через три дня села в инвалидную коляску, и Ники катал ее по ливадийским дорожкам. Даже за сутки до смерти отца, он заботился не о нем, а о ней: «У дорогой Аликс опять заболели ноги!»

«Я спросил старика гофмаршала, с которым был очень дружен: “Скажите откровенно, что из себя представляет Алиса?” И он мне ответил: “Какое для Гессен-Дармштадта счастье, что вы от нас ее берете при ее узком, тяжелом, тупом и эгоистическом характере!”» (Русский посол Остен-Сакен).

15 октября Аликс вписала в дневник Николаю: «Дорогое дитя! Молись Богу, Он поможет тебе не падать духом, Он утешит тебя в твоем горе. Твое Солнышко молится за тебя и за любимого больного». А чуть ниже в тот день: «Дорогой мальчик! Люблю тебя, о, так нежно и глубоко. Будь стойким и прикажи доктору Лейдену и врачу Грубе приходить к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они его находят, а также все подробности относительно того, что они находят нужным для него сделать. Таким образом, ты обо всем всегда будешь знать первым. Не позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Ты – любимый сын отца, и тебя должны спрашивать и тебе говорить обо всем. Выяви твою личную волю и не позволяй другим забывать, кто ты!»

Действительно тупая, эгоистичная натура. Еще не жена, а указывает, что Николаю делать, как ставить себя выше всех, списав со счетов его мать и братьев. И ни малейшего сострадания к больному; даже по имени не называет. А ведь он, несмотря на страшные боли, встретил ее при полном параде на Ялтинской пристани – как подобает встречать невестку. А любимым у Александра был сын Мишка…

В Ливадию собрались все члены императорской фамилии. 17 октября состоялось второе причащение государя. Цесаревич в дневнике отметил, что в этот день императора сильно мучил горловой кашель. В семь часов вечера Александр стал жаловаться на боли в боку, ночью снова был сильный кашель, и он выплюнул пять платков крови.

Вся Россия и весь мир замерли в тревожном ожидании дальнейших событий.

18 октября в последний раз фельдъегерь повез в Петербург государственные бумаги с резолюцией императора. Ночь на 19 октября государь провел без сна, в семь утра вызвал к себе наследника и около часа наедине беседовал с ним. Затем пригласил императрицу Марию Федоровну и сообщил ей, что чувствует приближение конца.

Великий князь Николай Михайлович вспоминал: «18-го и 19-го государь был крайне слаб, хотя и вставал с трудом, одевался и даже сам перешел с палкой к письменному столу. На нескольких докладах он в последний раз написал “В Ливадии. Читал”. Тут в кресле ему сделалось дурно. Это было 19-го утром. Ночь с 19-го на 20-е была вовсе без сна. Вечером Лейден уговаривал его лечь в кровать, что было государю очень трудно ввиду страшно опухших ног».

У постели больного вместе с Марией Федоровной находился врач Вельяминов, и как вспоминал: «Он непрерывно курил и предлагал мне курить: “Мне так совестно, что вы не спите каждую ночь, я вас совсем замучил”».

«20 октября в 10 часов 15 минут вокруг государя находилась вся его семья, императрица на коленях около его кресла, а все прочие лица в другой комнате и в дверях. Тут же, рядом в комнате, находились граф Воронцов-Дашков и пять врачей: Захарьин, Лейден, Попов, Гирш и Вельяминов. Уже многие близкие подходили прощаться с умирающим, но “прощай” государь никому не сказал, а каждому почти одинаково: “Здравствуй, такой-то”» (А. М. Романов).

Тихо сказал жене:

– Чувствую свой конец.

Мария Федоровна пыталась ободрить его.

– Нет, – твердо ответил. – Будь покойна. Я совершенно покоен.

Иоанн Кронштадтский стоял у его изголовья и держал его голову. В 14 часов 15 минут Александр скончался. Было ему 49 лет.

Николай только тут осознал, что предстоит ему взять на плечи!

«– Сандро, что я буду делать! – патетически восклицал он. – Что будет теперь с Россиeй? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!

Помочь ему? Мне, который в вопросах государственного управления знал еще меньше, чем он! Я мог дать ему совет в области дел военного флота, но в остальном… Я старался успокоить его и перечислял имена людей, на которых он мог положиться, хотя и сознавал в глубине души, что его отчаяние имело полное основание, и что все мы стояли пред неизбежной катастрофой» (А. М. Романов).

21 октября Алиса Гессенская приняла православие, став Александрой Федоровной.

Послесловие

Смерть императора сразу породила слух, что его лечили неправильно! Тотчас отыскали главного виновника врачебной ошибки – профессора Захарьина. Газеты писали, что началась «настоящая вакханалия ложных слухов и вымыслов», обвиняющих Захарьина в неправильной тактике лечения. Самое время было кусать гениального доктора, – как кусали и Менделеева, пока Витте не взял его под свое покровительство. Григорий Антонович вынужден был публично оправдывать избранную врачебную тактику: «Лечение направлялось главным образом против уремических припадков и против слабой деятельности сердца; позднее, когда с развитием отеков уремические явления стали стихать (появился небольшой аппетит и сон стал несколько лучше), лечение направлялось исключительно на регулирование и укрепление сердца. Все средства давались, само собою, наиболее действенные, но действовали слабо и ненадолго. Распространяемые слухи, что государю во время последней болезни была пущена кровь, а в январскую инфлюэнцу ставились мушки, усилившие раздражение почек и тем способствовавшие развитию нефрита, ложны: ни кровопускания, ни вообще какого-либо кровоизвлечения не делалось. Наоборот, в последнюю болезнь одно время давалось железо, но мушек не ставилось, как в январскую, так и в последнюю болезнь».

Объяснения Захарьина только подлили масла в огонь, его оппоненты делали всё, чтобы сжить гениального терапевта со свету. И сжили; через три года Григорий Антонович умер в возрасте 68 лет.

* * *

27 октября гроб с телом покойного императора на руках перенесли на крейсер «Память Меркурия». В траурной эскадре шли броненосец «Двенадцать Апостолов» и пароход Добровольческого флота «Орел». Георгий простился с отцом, – в Петербург ему ехать было нельзя.

С Александром сначала простилась Москва. Затем – Петербург. Сильная женщина Мария Федоровна, всё время державшая себя в руках, все-таки сорвалась, и с ней случился припадок.

– Довольно! Довольно! – закричала во время заупокойной службы.

Только она и жалела всем сердцем своим государя – Сашу… И, вероятно, вся жизнь прошла перед ней в тот момент.

Не прошло и недели, как гроб с императором был помещен в усыпальницу, а ошалевший народ уже наблюдал свадьбу Ники и Аликс. Всеми силами родственники отговаривали Николая от этой свадьбы. Ведь даже Александр II, не чаявший поскорей узаконить свои отношения с Долгорукой, выдержал 40 дней и венчался тайно, поскольку православие не допускает повторного брака раньше годичного траура. Министр императорского двора Воронцов-Дашков пытался объяснить молодому царю необходимость отложить свадьбу, но «Николай II закинулся, остался недоволен».

Ники вдруг напрочь забыл, что он не в Германии и не в Англии, что Россия – страна православная, и народ никогда не простит, что празднуют свадьбу под погребальный звон. Но слушал он Аликс, которая хоть и крестилась, осталась чужой всему русскому. Ей абсолютно не улыбалось ходить целый год в царских невестах, имея всего 50 тысяч рублей содержания, да и жених мог устать, катая ее в коляске. Во время страшного горя, она примеряла наряды.

Торжественный день Николай описал в дневнике: «После общего кофе пошли одеваться. Народу на улицах было пропасть – едва могли проехать! По приезде в Аничков, мама ждала с хлебом-солью. Сидели весь вечер и отвечали на телеграммы. Завалились спать рано, так как у Аликс сильно разболелась голова».

А Аликс писала сестре Виктории: «Ты можешь вообразить себе наши чувства. Один день в глубоком трауре, оплакиваем горячо любимого человека, а на следующий день в пышных одеждах встаем под венец. Невозможно представить себе больший контраст, и все эти обстоятельства сблизили нас еще больше».

Вполне оправдала отзыв гофмаршала.

«Самая нарочитая драматизация не могла бы изобрести более подходящего астролога для исторической трагедии последнего русского царя» (А. М. Романов).

В народе заговорили, что Гессенская въехала в Петербург «на гробах» и принесет беду.

Как это разнилось с приездом в Россию Дагмар! Как полюбили ее, юную, жизнерадостную, открытую! И как благодарна была она! «Никогда я не смогу забыть ту сердечность, с которой все приняли меня. Я не чувствовала себя ни чужой, ни иностранкой, а чувствовала себя равной им, и мне казалось, что то же чувствовали и они ко мне. Как будто я была такой же, как они».

В Аликс никто не увидел признательности. Никому не сказала теплого слова. Элла ее наставляла: «Надо уметь очаровывать. Твоя улыбка, слово – и все будут тебя обожать… Улыбайся, улыбайся, пока у тебя губы не заболят». Но чего Аликс никак не могла, того не могла.

Сейчас много пишут, что Алиса была стеснительной, делала незначительные ошибки, но ей не хотели прощать. Однако же сразу и круто взялась за любимого Ники: «Не позволяй другим забывать, кто ты!» И не должны забывать, кто она, внучка самой королевы Виктории!

Некоторое время супруги жили в Аничковом дворце вместе с Марией Федоровной, Сандро и Ксенией, но всё чаще вдовствующая императрица не выдерживала присутствия высокомерной Аликс. Стала уезжать с младшими детьми, то к Георгию в Абастумани, то в Данию. Император решил перебраться в Зимний дворец. Родилась дочь. Через два года – вторая дочь. Первый случай в истории дома Романовых, когда не рождались мальчики.

Аликс кидалась то к святым мощам, то к шарлатанам. Услужливые царедворцы тащили к ней разных «провидцев», и вскоре у трона кружились: Митька юродивый, алкоголичка Дарья, странник Антоний… Появился «святой Филипп» – мистик из Франции, наобещав, что у Аликс родится сын; но родилась снова дочь. «Насколько Филипп воздействовал на психоз императрицы, а, следовательно, и царя, видно из того, что когда Филипп умер, то “поднялся живым на небо, окончив на нашей планете свою миссию”» (С. Ю. Витте).

В государственных делах Николай поначалу опирался на старые кадры. Кое в чем помогала Мария Федоровна. Но это продлилось недолго. Полезли в советчики дядя Владимир и дядя Сергей, добавился великий князь Михаил Николаевич, взыграла собственная гордыня, совалась Аликс, – и четкий государственный механизм, настроенный Александром III, стал рассыпаться.

– Эти свиньи вынуждают сына делать бог знает что, и говорят, что муж мой желал этого, – ругалась Мария Федоровна, получив прозвище Мария гневная.

«Ее рассуждения поражали меня своей ясностью, и даже я не ожидал, что она так быстро схватит сущность создавшегося положения. Эпитеты “недостойный”, “отвратительный”, “недопустимый” чередовались в ее словах, и она даже сказала: “Могу я себе представить, что произошло бы, если бы они посмели обратиться с такими их взглядами к императору Александру III. Что произошло бы с ними, я хорошо знаю! ”» (Председатель Министерства финансов В. Н. Коковцов).

Морское министерство при поддержке великого князя Алексея Александровича пренебрегло незаменимыми качествами мурманских гаваней; утвердило строительство порта в Либаве, упуская из виду, что Балтийское море во всякое время может быть заперто вражескими эскадрами, и русские военные суда будут обречены на бездействие. Что и случилось в Первую мировую войну.

«Можно только пожалеть, что великие князья играют часто такую роль только потому, что они великие князья, между тем как роль эта совсем не соответствует ни их знанию, ни их талантам, ни образованию. Когда же они начинают влиять на государя, то из этого большею частью всегда выходят одни только несчастья. Нужно сказать, что при Александре III великие князья ходили по струнке, император не давал им вмешиваться в дела, их не касающиеся. С воцарением молодого императора все это было перевернуто», – писал Витте. И порицал честолюбие Николая II: «Он с трудом терпел тех, кого почитал выше себя по моральным и умственным качествам. Он чувствовал себя в своей тарелке тогда, когда имел дело с людьми, которых он считал менее даровитыми и знающими, нежели он. Льстецы внушали ему, что за него весь народ, вся не интеллигенция. В принципе, народ всегда был за царей, но трудно ожидать, что весь народ за царя, когда государь управляет посредством камарильи, которая, в свою очередь, считает, что она есть соль земли русской, что всё должно делаться для нее и, во всяком случае, через нее».

Между тем у императрицы появился Распутин, став роковой фигурой для России. После четырех дочерей у Алисы родился сын, больной гемофилией, Распутин умел останавливать кровь, и Аликс уже не могла обойтись без него. Останавливать кровь умели и кроме Распутина, тому подтверждение повесть Куприна «Олеся». Но этот «святой» пришелся ей по душе, она вышивала ему рубахи, и он так вознесся, что по его указанию тасовали министров, как карточную колоду. Те, кто желал получить вожделенную должность, заискивали перед Распутиным, несли подарки. Он обговаривал с Вырубовой, та – с Алисой, а та нажимала на любимого Ники. Даже Витте приблизил Распутина, желая вернуть себе должность, от которой был отстранен.

Свитский генерал В. Ф. Джунковский пытался конфиденциально рассказать Николаю II, что приближенный ко двору «святой старец» Распутин – авантюрист и проходимец, подрывающий престиж императора. Кончилось тем, что Джунковский был отправлен в действующую армию, где его и застала Февральская революция. На совещании Государственного Совета председатель сурово сказал: «Мы во власти темных сил. Отечество в опасности!» – и не выдержал дальше, заплакал. Императору доложили, но он только вздохнул: «Пусть лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы…»

Алису ненавидела вся Россия, считая ее полоумной. Ее высмеивали в ярмарочных балаганах, в листовках и даже в некоторых газетах. С Николаем II не спешили родниться дворы европейских держав, хоть в 1917 году его старшей дочери было 22 года, а следующей за ней – 20 лет. Сюда, очевидно, вплеталась и боязнь гемофилии.

А император близок был к сумасшествию: позорная война с Японией ради амбиций царя и с подачи Вильгельма II, погубившая тысячи русских жизней и весь Балтийский флот! Ловко тогда Вильгельм подтолкнул Николая в Манчжурию и Корею! После душевных советов ему на Ревельском рейде, на яхте Вильгельма взвился сигнал по международному своду: «Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана!» Как же тут было не оправдать веру Вильгельма! Влезли в Корею. Влезли в Манчжурию. И получили войну. Зато дядюшка Вилли, ослабив Россию, усилил Германию.

Война с Японией, революция 1905 года, убийство губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, постоянные покушения на членов правительства, мировая война, хоть Ники и Аликс так полюбили дядюшку Вилли, что между Германией и Россией в июле 1905 года был составлен Бъёрский договор, направленный против Англии. Договор был полностью подготовлен Николаем II тайно от своих советников, став неприятной неожиданностью для министров Витте и Ламсдорфа.

Незадолго до Бьёрка, двоюродные братья – Николай II и наследный принц Великобритании Георг клялись в вечной дружбе: «Да, мой самый дорогой Ники, я надеюсь, что мы всегда будем продолжать нашу с тобой дружбу. Ты знаешь, я неизменен, и я всегда тебя так любил… В мыслях я постоянно с тобой. Благослови тебя Бог, мой дорогой старина Ники, и помни, что ты всегда можешь рассчитывать на меня как на своего друга. Навеки твой преданный друг Джорджи».

В силу Бьёрский договор не вступил, но недавний друг Джорджи основательно охладел к старому другу Ники.

Россия стояла на краю гибели, но… полная беспечность председателя Совета Министров Горемыкина, назначенного по указке Распутина. «На замечание мое, что нельзя одновременно вести войну и вычеркивать из казны четвертую часть доходного бюджета, Горемыкин заметил невозмутимо: “Ну что за беда, что у нас выбыло из кассы 800 миллионов дохода. Мы напечатаем лишних 800 миллионов бумажек, – как будто не ясно всем и каждому, что мы должны вести войну на бумажки, что даже и недурно, так как их охотно берет народ”» (В. Н. Коковцов).

Императрица была озабочена участью немецких военнопленных. 5 января 1916 года написала мужу в ставку: «Макс говорит, что у них не хватает продовольствия для вполне достаточного питания пленных, так как подвоз провианта к ним отрезан отовсюду (теперь из Турции, я думаю, подвозят, это для них большая поддержка). А мы можем лучше питать и давать больше жиров, в которых они нуждаются – в Сибири поезда ходят правильно, – и помещение нужно потеплее и почище».

Император ответил через три дня: «…генералу Беляеву я скажу о немецких военнопленных, дне рождения Вильгельма и т. д. Я намерен послать Георгию шифрованную телеграмму относительно того, на что обратить особое внимание при посещении военнопленных, кроме других подробностей, которые я хочу поручить ему расследовать!»

Следующее письмо императрицы датировано 14-м января: «Сегодня день рождения Вильгельма». Того самого Вильгельма, который травил русских солдатиков газом, до смерти, отнюдь не желая кормить их в плену.

«Вся зелень в крепости и в ближайшем районе по пути этого зелёного плотного тумана была уничтожена, листья на деревьях в момент пожелтели, свернулись и опали, трава почернела и безжизненно легла на землю.

На Соснеской позиции и в тылу было ужасно, около половины бойцов были сразу отравлены насмерть, полуотравленные брели назад и, томимые жаждой, нагибались к источникам воды, но тут на низких местах, газы задерживались, и вторичное отравление вело к смерти.

После газовой атаки из шести полков и ополчения, оборонявших крепость, выжило около 160–200 человек. Немецкая армия двинулась прямо за волной, чтобы добить оставшихся» (Владимир Буняковский, начальник штаба 57-й дивизии. Крепость Осовец, 24 июля, 1915).

Кроме писем, любимому Ники шли от жены подарки, благословлённые Распутиным: вино «со Своим именем», «корочка от Него», ландыш…

Распутина всё же убил Феликс Юсупов, женатый на дочери Сандро и Ксении. Но было поздно. Надвигалась революция.

И все равно в высших кругах царило бездумье. Графиня Шувалова в январе 1917 года дала «Розовый бал» с обедом на 200 персон. Не отставали другие графья и князья. И всё на глазах у людей, у которых на фронте гибли мужья, сыновья и отцы, а в Петербурге не было хлеба. Когда Александр воевал на Балканах, он написал своей Минни: «Прошу тебя, не посещай концертов. Это нехорошо, когда льется кровь».

Молодой поэт Владимир Маяковский читал стихи в переполненных студенческих аудиториях:

Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие нажраться лучше как, —

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова поручика?..

Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?!

Лучше я в баре буду ****ям

подавать ананасную воду!

«19-ое января 1917 года я приехал в Царское Село и видел Государя в последний раз. Никогда не забуду этого нашего последнего свидания, и никогда не изгладится из моей памяти то впечатление, которое оставило во мне это свиданье.

Целый год не был я в той приемной перед кабинетом, в которой бывал столько раз за 10 лет, будучи председателем Совета Министров. Ничто не изменилось за целый год, что я не переступал порога Александровского дворца. Государь тотчас принял меня. Когда я вошел в его кабинет, он стоял у окна у самых входных дверей и там же остался, не подходя к письменному столу, как это он делал раньше, и не предложил мне сесть, а остался говорить со мною стоя. Мне показалось, что дверь из кабинета в уборную была приотворена, чего никогда раньше не бывало, и что кто-то стоит за дверью. Быть может, это был просто обман моего слухового впечатления, но во все время нашего короткого разговора, это впечатление не оставляло меня.

Внешний вид государя настолько поразил меня, что я не мог не спросить его о состоянии его здоровья. Он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось, и было испещрено мелкими морщинами. Глаза совершенно выцвели и как-то беспомощно передвигались с предмета на предмет, вместо обычно пристального направления на того, с кем государь разговаривал. Белки имели ярко выраженный желтый оттенок, а темные зрачки стали совсем выцветшими, серыми, почти безжизненными.

Я с трудом мог подавить в себе охватившее меня волнение и, спрашивая о здоровье, сказал просто: “Ваше величество, что с Вами? Вы так устали, так переменились с прошлого января. Позволяю себе сказать, что Вам необходимо подумать о Вашем здоровье. Те, кто видят Вас часто, очевидно, не замечают перемены, но она такая глубокая, что, очевидно, в Вас таится какой-нибудь серьезный недуг”.

Выражение лица государя было какое-то беспомощное. Принужденная, грустная улыбка не сходила с лица, и он сказал мне только: “Я совсем здоров и бодр. Мне приходится очень много сидеть без движения, а я так привык регулярно двигаться”. При этом он как-то странно оглядывался по сторонам. Так же продолжая беспомощно улыбаться, государь подал мне руку и сам отворил дверь в приемную.

В приемной я нашел доктора Боткина. Скажу и сейчас, спустя столько лет, что слезы буквально душили меня. Я обратился к Боткину со словами: “Неужели вы не видите, в каком состоянии государь. Ведь он накануне душевной болезни, если уже не в ее власти, и вы все понесете тяжкую ответственность, если не примете меры к тому, чтобы изменить создавшуюся обстановку”. Он промолчал.

У меня осталось убеждение, что государь тяжко болен, и что болезнь его – именно нервного, если даже не чисто душевного свойства. При этом моем убеждении я был и 10-го июля 1918 года, когда в помещении Петроградской чрезвычайки меня допрашивал Урицкий и задал мне прямой вопрос о том, считаю ли я государя психически здоровым, и не думаю ли, что он еще со времени удара его в Японии был просто больным человеком.

Это же убеждение я храню и теперь и думаю, что в описываемую мною пору государь был уже глубоко расстроен и едва ли ясно понимал, что происходило кругом него. Как бы то ни было, но я не запомню, чтобы я когда-либо переживал такое душевное состояние, как после этого последнего свидания за пять недель до февральской революции, которая смела все, что было мне дорого, и привела государя к ее роковому концу в ночь на 17-е июля 1918 года в Екатеринбурге» (В. Н. Коковцов).

В ночь на 17-е июля вместе с царской семьей была расстреляна и Элла Гессенская, при крещении Елизавета Федоровна.

* * *

Несмотря на тяжелую болезнь, Георгий не чувствовал себя одиноким в Абастумани. Его навещала мать, приезжали Сандро и Ксения, брат Михаил и Ольга. Утраивались пикники, прогулки, костюмированные балы. Не только из Тифлиса, но и из столицы приезжало много молодежи. На одной из вечеринок он познакомился с княжной Лизой Нижарадзе – веселой и жизнерадостной, чем-то напоминавшей его мать, когда все еще жили вместе, и никто в их семье не болел. Это был лучик света в его угасавшей жизни, он написал Николаю и матери, что хочет жениться на Лизе.

Казалось бы, тут не могло быть препятствий. Женившись, он станет спокойней, – семейная жизнь успокаивает. Лучше бы стал выполнять предписания Захарьина, и, кто его знает, может, болезнь остановится на существующей стадии. И дети бы были…

Ему отказали категорически! У императора еще не было сына, наследником трона являлся Георгий, поэтому, пусть хоть какая, но непременно должна быть принцессой. А ведь Александр III не смог бы отказать. По-человечески бы не смог.

Лизу поспешно выдали замуж.

Георгию стало безразлично – жить или нет. 28 июня 1899 года он выехал на трицикле (подобие трехколесного мотоцикла) из дома, и больше уже не вернулся – горлом хлынула кровь. Было ему 28 лет.

Снова виновником стал Захарьин: назначил Георгию креозот – тем и сгубил. Но креозот до сих пор применяют при туберкулезе и назначают при легочном кашле. На счастье Захарьина, он умер раньше, не слыша злостной хулы.

Похороны состоялись в Петропавловском соборе. Николай II написал жене: «После четырехлетней разлуки увидеть брата в гробу – это чудовищно». А сделать несчастным, укоротив ему жизнь, без того не обещавшую быть долгой – это гуманно. За 4 года ни разу не навестить – тоже гуманно. Словно два человека жили в Николае II: один – душевный, покладистый, другой – жестокий и подлый. В детстве без спроса взял шарик у сына своей учительницы, бегал по парку, а мальчик, которому шарик достался на ярмарке и тем был особенного дорог, очень просил шарик отдать. Николай подошел, протянул ему шарик, но тотчас отпустил нитку, и шарик улетел. В другой раз, на катке Ники и Жоржи с помощью слуг вырыли яму, прикрыли картоном, присыпали снегом и предложили этому мальчику прокатиться «вон по той дорожке». Ничего не подозревая, ребенок поехал и провалился. К несчастью царских детей, шел император. Узнав, в чем дело, он так оттрепал Николая, что тот на всю жизнь запомнил. Это был первый и последний раз, когда император сорвался с детьми.

А что бы сказал Александр теперь, узнав, что с утра Николай похвалил Коковцова, признавая его заслуги на посту председателя Совета Министров, а вечером подписал ему отставку? Мария Федоровна в себя не могла прийти, спрашивая Коковцова: «Неужели это правда, неужели, правда?!».

«Мне запомнилась высокая, в черном платье и черной с белым накидке женщина с Кавказа, которая молча скользила мимо фонтанов. Она походила на персонаж из греческой трагедии. Мама сидела с ней, запершись, часами» (Ольга Александровна о свидетельнице смерти Георгия).

В этот год Алиса, редко встававшая с постели и с инвалидной коляски, родила мужу третью по счету дочь. Наследником стал Михаил, отбрыкиваясь от счастья всеми силами.

* * *

Мише было 16 лет, когда император умер. Любимец отца, с таким же упрямым и добрым характером, он избрал для себя военную службу. С 1900 года командовал лейб-гвардии Кирасирским полком, расквартированным в Гатчине. Через шесть лет стал командиром Первого эскадрона полка «Синих кирасир». Его обожали, называли «наш Миша». Когда Михаила, в виду его молодости, пытались оградить от дурных влияний, он отвечал:

– Если я убежден, что что-нибудь дурно, то никакие силы не в состоянии меня заставить совершить это.

Он был самым богатым среди великих князей, но оставался совершенно безучастным к докладам, говорившим об увеличении его материальных средств. Увлекся женой поручика Вульферта, которую французский посланник Палеолог называл прелестной.

Отношения с Натальей Вульферт переросли в длительный роман, в 1910 году у пары родился сын Георгий, которому император пожаловал дворянский титул и фамилию Брасов (по названию поместья, принадлежавшего Михаилу). В 1912 году Михаил и Наталья, уже разведенная с прежним мужем, решили узаконить свой брак. Разрешения не получили. «Просто не знаю, что делать, видя Михаила в таком горе! – писала Мария Федоровна Николаю. – Что бы я ему ни говорила, он объясняет по-своему и все уверяет, что он не может иначе поступить. Я стараюсь играть на струнах его патриотизма, чувства долга и т. д., но он всё утверждает, что это не имеет ничего общего с данным вопросом. Словом, ты понимаешь и знаешь, какое это для меня новое огорчение и мучение, не дающее мне покоя ни днем, ни ночью».

«Разумеется, я никогда не дам согласия моего на этот брак», – отвечал Николай.

Не позволив исковеркать себе жизнь, как исковеркали дяде Алексею Александровичу, который так и не женился, находя забвение с дамами полусвета, Михаил обвенчался с Натальей в Вене. Он и сыну дал имя Георгий в память о брате, погибшем от нелепого запрета, – княжна Лиза Нижарадзе всю жизнь хранила память о Георгии, держа на столе его фотографию и перед ней – живые цветы.

Венчание Михаила вызвало гнев Николая. Михаил был уволен с императорской службы, над его имуществом установили опеку, въезд в Россию был ему запрещен. Пара перебралась в Европу. С началом войны с Германией Михаил вернулся, поселившись с женой и сыном в Гатчине. Снова был принят на службу – командиром Кавказской конной дивизии. Сражался на Юго-Западном фронте. С 1916 года командовал 2-м кавказским корпусом.

После отречения Николая II, вышел в отставку и поселился в Гатчине, но по решению Гатчинского Совета солдатских и рабочих депутатов был арестован, несмотря на заступничество солдат и писателя Куприна, некогда служивших под его началом.

Михаила выслали в Пермь. 13 июня 1918 года расстреляли. Место захоронения его не известно. Семилетнего Георгия по поддельным документам друзья Михаила вывезли за границу под видом сына военнопленного австрийского офицера. Наталья отсидела в тюрьме 9 месяцев; по здоровью была переведена в тюремную больницу, откуда сбежала в одежде сестры милосердия. Добралась до Одессы, и на английском пароходе вместе с дочерью от первого брака уехала в Константинополь. С 1926 года обосновалась во Франции.

В 1931 году сын Михаила Александровича и Натальи Сергеевны погиб в автокатастрофе в возрасте 20 лет. Наталья скончалась в 1952 году в больнице для бедных в Париже, похоронена на парижском кладбище Пасси вместе с сыном.

* * *

9 января 1905 года главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великий князь Владимир Александрович применил военную силу для недопущения рабочих и жителей Петербурга к Зимнему дворцу, которые намеревались подать государю петицию о своих нуждах.

Лучший портретист России Валентин Александрович Серов, автор портрета Николая II и нескольких членов царской семьи, увидел расстрел демонстрации из окна Академии художеств. Это было тем ужаснее, что стрелять по безоружным приказал Владимир Александрович, уже многие годы являвшийся и президентом Академии.

Серов отправил письмо Репину:

«Дорогой Илья Ефимович! То, что пришлось видеть мне из окон Академии художеств 9 января, не забуду никогда – сдержанная, величественная, безоружная толпа, идущая навстречу кавалерийским атакам и ружейному прицелу. Невольное чувство выйти из членов Академии, но выходить одному не имеет значения. Такое имя, как Ваше, его не заменишь другим, подкрепленное другими заявлениями о выходе, могло бы сделать многое. Ответьте мне, прошу Вас, Илья Ефимович».

Репин отказался от участия в протесте. Серов, будучи человеком принципиальным, прекратил общение с ним. С Василием Дмитриевичем Поленовым они навсегда покинули Академию художеств.

В 1909 году великий князь Владимир Александрович скончался от рака. Годом раньше в Париже умер его брат Алексей Александрович. «Светский человек с головы до ног, которого баловали женщины, Алексей Александрович много путешествовал. Одна мысль о возможности провести год вдали от Парижа заставила бы его подать в отставку. Но он состоял на государственной службе и занимал должность адмирала Российского Императорского флота. Несмотря на все признаки приближающейся войны с Японией, генерал-адмирал продолжал свои празднества и, проснувшись в одно прекрасное утро, узнал, что наш флот потерпел позорное поражение в битве с современными дредноутами микадо. После этого великий князь подал в отставку и вскоре скончался» (Александр Михайлович Романов).

* * *

Павел, младший брат императора Александра III, в десятилетнем возрасте был уже в списках Преображенского полка. В свете славился обходительностью, любезностью, юмором, покладистым характером; был прекрасным танцором и любимцем дам. Женат он был дважды. Первый брак оказался непродолжительным, супруга умерла в результате несчастного случая. Второй брак был скандальным, поэтому Павлу пришлось постоянно жить за границей.

Только с началом Первой мировой войны он вернулся в Россию, и его морганатическая супруга получила для себя и детей российский титул князей Палей. Командовал 1-м Гвардейским корпусом, затем был назначен инспектором гвардейских войск. После отречения Николая II, новое российское правительство приняло меры по изоляции всех Романовых. 9 января 1919 года Президиум ВЧК вынес постановление: «Приговор ВЧК к лицам бывшей императорской своры – утвердить». 29 января 1919 года в Петропавловской крепости были расстреляны Павел, два брата Сандро – Николай и Георгий, а также великий князь Дмитрий Константинович. Сообщение о расстреле великих князей было опубликовано 31 января в «Петроградской правде».

* * *

Марии Федоровне выпала страшная судьба. Потеря сыновей, бегство из России. Поначалу жила у сестры Александры, которая в 1901–1910 гг. была королевой Великобритании. Именно в царствование Эдуарда VII и Александры Датской в ночь на 22 октября 1904 года командующий Второй Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Рожественский обстрелял с перепугу британские рыболовецкие суда, приняв их за японские миноносцы. Скандал получился на весь мир, тем более что погибающих рыболовов никто не кинулся спасать. Англия тоже не отставала: свою гавань Вэйхайвэй предоставила к услугам японского адмирала Того, – именно из этой гавани японские миноносцы ринулись в атаку на корабли Порт-артурской эскадры. Конечно, английский парламент отказывался признать этот факт, ибо нападение японцев на Россию выглядело бы как совместное нападение на нее, но истина все же была установлена.

После смерти Эдуарда VII английский престол занимал его сын Георг.

Александра выслала в Крым пароход «Мальборо» и благодаря ей, покинуть Россию смогли Сандро и Ксения со своими детьми и зятем, Мария Федоровна и трое великих князей.

Ольга осталась.

В судьбе младшей дочери Мария Федоровна сыграла трагическую роль, как и Николай II. Восемнадцатилетнюю Ольгу выдали замуж за принца Ольденбургского, которому было почти сорок лет, к тому же он был гомосексуалист. О его склонности к мальчикам Мария Федоровна отлично знала, и все-таки не воспротивилась браку. Прожив 3 года в разных постелях (он даже в первую брачную ночь ушел играть в карты), Ольга его возненавидела.

На одном из военных парадов познакомилась с командиром полка Куликовским, полюбила его, и он полюбил. Заговорила о разводе сначала со своим мужем, но тот не желал лишаться родства с императором. Тогда обратилась к брату, умоляя расторгнуть брак, однако Николай запретил ей и думать об этом и, словно в насмешку, включил Куликовского в свиту принца Ольденбургского.

С началом Первой мировой войны Куликовский назначен был в Ровно, Ольга отправилась с ним. Работала сестрой милосердия в госпиталях. Солдаты не могли поверить, что хрупкая женщина, с заботой ухаживающая за ранеными, родная сестра царя.

Николай дал наконец ей добро на развод. В ноябре 1916 года Ольга стала женой Николая Александровича Куликовского. Венчание состоялось в Киеве. Мария Федоровна наотрез отказалась признать в новом зяте ровню себе, и до конца жизни это подчеркивала.

В 1919 году, когда Мария Федоровна и обе ее дочери с семьями находились в Крыму, прибыл следователь Соколов, предъявивший доказательства расстрела царской семьи в Екатеринбурге. «Нет, этого не может быть!!! Я не верю!!!» – в отчаянии закричала она. А несколько дней спустя Ольга увидела мать в черных одеждах и черную от горя. «Она лежала на кровати, вокруг горело множество свечей, и между ними – фотографии, много фотографий Николая и его семьи…»

Не прокляла ли тогда Мария Федоровна сводницу Эллу Гессенскую? Не вспомнила ли, что ради имперских амбиций лишила больного Георгия последней радости? Что ради тех же амбиций не виделась с Мишей несколько лет и сгубила молодость младшей дочери?

Ольга с маленьким сыном и мужем перебралась на Кубань в станицу Новоминскую, но в 1920 году, при приближении Красной армии, эмигрировали в Данию. Туда же приехала Мария Федоровна. Ее племянник, король Кристиан X, выделил им один из флигелей королевского дворца Амалиенборг. Английский король Георг V назначил Марии Федоровне ежегодную ренту в 10 тысяч фунтов стерлингов, однако посоветовал сменить резиденцию, переехать во дворец Видёре, где содержание двора будет значительно дешевле. Этот дворец построил для своих дочерей Кристиан IX, но сестры уступили его Марии Федоровне.

В изгнании вдовствующая императрица продолжала, по мере сил и катастрофически урезанных финансов, помогать всем к ней обращавшимся. В политику она не вмешивалась. Единственный раз нарушила свое молчание, дав разрешение великому князю Николаю Николаевичу предать гласности её письмо, написанное ему по поводу произвольного выступления великого князя Кирилла Владимировича:

«Ваше императорское высочество! Болезненно сжалось мое сердце, когда я прочла манифест великого князя Кирилла Владимировича, объявившего себя императором всероссийским. Боюсь, что этот манифест создаст раскол и уже тем самым не улучшит, а наоборот, ухудшит положение и без того истерзанной России. Я полагаю, что государь император будет указан нашими основными Законами, в союзе с Церковью Православной, совместно с Русским Народом. Уверена, что Вы, как старший член Дома Романовых, одинаково со мной мыслите».

Скончалась Мария Федоровна в 1928 году.

Ксения жила в Лондоне, умерла в 1960 году.

Ольга последние годы жила в Канаде, умерла тоже в 1960 году. Старший сын ее, Тихон, работал в департаменте дорог провинции Онтарио, никогда не признавал династических прав потомков Кирилла Владимировича; в разгар перестройки в Советском Союзе обратился к советскому правительству с просьбой переименовать город Свердловск в Екатеринбург. Умер Тихон Николаевич в 1993 году в Торонто.

Младший сын Ольги Александровны, Гурий, внешне похожий на своего деда императора Александра III, преподавал славянские языки и культуру в Оттаве, скончался в 1984 году.

28 сентября 2006 года гроб с останками императрицы Марии Фёдоровны был со всеми почестями перевезен из Дании в Петербург и захоронен в соборе Петропавловской крепости рядом с могилой её мужа.

Литература

Анишкин В. Г. Быт и нравы царской России.

URL: https://litlife.club/books/159415/read?page=105.

Балязин В. Н. Тайны дома Романовых.

URL: https://history.wikireading.ru/63282.

Балязин В. Н. Конец XIX века: власть и народ. https://www.litmir.me/br/?b=115225&p=1.

Валуев П. А. Дневник министра внутренних дел 1861–1876. Т. 1. М., 1961. С 55–137.

Великая княгиня Ольга Александровна. Мемуары

URL: http://lastromanovs.blogspot.com/2014/08/Memuary-Velikoj-Knjagini-

Olgi-Aleksandrovny.html.

Вельяминов Н. А. Воспоминания об императоре Александре III.

URL: https://iknigi.net/avtor-nikolay-velyaminov/127511-vospominaniya-ob-imperatore-aleksandre-iii-nikolay-velyaminov/read/page-5.html.

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М: 1991. Мысль.

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь царских дипломатов в XIX веке.

URL: https://www.litmir.me/br/?b=190213&p=1.

Джунковский В. Ф. Записки генерала. Коронационные торжества 1896 года в Москве.

URL: http://www.hrono.ru/libris/lib_we/1896dzhunk.html.

Железнодорожные батальоны на службе России(1870–1935).

URL: http://militera.lib.ru/h/zheleznodorozhnye_voyska_rossii/03.html.

Ивицкая О. Е. К 150-летию первого посещения Севастополя цесаревичем Александром Александровичем.

26/09/2019 от alexatsevcult.

Качалов Н. А. Записки тайного советника. Наше Наследие № 95, 2010.

Качалов Н. А. Записки 1869 г.

URL: https://www.booksite.ru/recollection/04.htm.

Клейменов Гелий. Свадьба во время траура. URL: https://proza.ru/2015/11/26/1349.

Крылов-Толстикович А. Н. Жизнь за Россию.

URL: https://proza.ru/2015/07/10/1052.

Ковалевский П. М. Встречи на жизненном пути. М., 1990, «Правда».

Колышко И. И. Великий распад. Воспоминания. Утверждено к печати

Ученым советом Санкт-Петербургского института истории РАН.

URL: https://www.litmir.me/br/?b=596839&p=1.

Кудрина Ю. В. Мария Федоровна.

URL: https://www.litmir.me/br/?b=185699&p=13.

Кузнецов А. Университет Лобачевского. Как российский триколор стал народным флагом.

URL: http://www.unn.ru/site/about/news/kak-rossijskij-trikolor-stal-narodnym-fl agom.

Куркин Борис. Долгое эхо одного выстрела.

URL: https://rusorel.info/dolgoe-exo-odnogo-vystrela.

Кустова Т. А. Семья Александра III в Гатчинском дворце.

URL: https://www.litmir.me/br/?b=608867&p=14.

Литвинов Н. П. Дневник 1861–1862 гг.

URL: http://romanovy.rhga.ru/aleksiii/pamiat/detail.php?ELEMENT_ID=6358.

Логинов Олег. Тайные общества. Журнал «Загадки истории» № 50, декабрь 2019.

Мещерский В. П. Письма к великому князю Александру Александрович 1869–1878.

URL: https://www.litmir.me/br/?b=622285&p=1.

Мясников А. Л. Александр III.

URL: https://www.rulit.me/books/aleksandr-iii-read-585340-48.html.

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания: Под властью трех царей.

URL: https://vk.com/wall-83670929_46194.

Никитенко А. В. Дневники 1827–1877. М., 1956. «Художественная литература».

Оболенский И. В. Романовы. Запретная любовь в мемуарах фрейлин.

URL: https://biography.wikireading.ru/151553.

Пазин М. С. Запретные страсти великих князей.

URL: https://history.wikireading.ru/70916.

Порохин С. А. Александр III: «Я принимаю венец с решимостью».

URL: http://www.borodino2012-2045.com/новости/александр-iii-«я-при-нимаю-венец-с-решимо. html.

Ребенина Полина. Россия 19-го века в лицах. К. П. Победоносцев.

URL: https://proza.ru/2021/06/13/1630.

Ростовская Мария. Встреча Принцессы Марии-Дагмар.

URL: https://ruskline.ru/monitoring_smi/2015/05/13/vstrecha_princessy_mariidagmary_vysokonarechennoj_nevesty_gosudarya_cesarevicha_velikogo_knyazya_aleksandra_aleksandrovicha/.

Рыженко И. Э. Александр III в Гатчине, СПб., 2011.Лики России.

Свечин М. А. Записки старого генерала о былом. Ницца., 1964.

Соколовский М. К. Военная служба Александра III.

URL: http://romanovy.rhga.ru/aleksiii/sobi/detail.php?ELEMENT_ID=2281.

Суворый Александр. Программы церковно-приходских школ.

URL: https://proza.ru/2020/06/30/1050.

Сахаров Андрей. Исторические портреты.

URL: https://booksonline.com.ua/view.php?book=144753&page=193.

Сургучев И. Д. Детство императора Николая Второго. Из воспоминаний.

URL: https://www.litmir.me/br/?b=265107&p=1.

Мясников А. Л. Александр III.

URL: https://www.rulit.me/books/aleksandr-iii-read-585340-232.html.

Мультатули Петр. Кровавый халтурщик.

URL: https://tsargrad.tv/ARTICLES/KROVAVYJ-HALTURSHHIK-K-

OCHEREDNOJ-GODOVSHHINE-POKUSHENIJA-STEPANA-

HALTURINA-NA-CARJA-OSVOBODITELJA_112350.

Тегюль Мари. Абастумани и Российская императорская семья.

URL: http://samlib.ru/t/tegjulx_m/pers42.shtml.

Толмачев Е. П. Александр Третий и его время. Лит-Мир – Электронная библиотека.

Щербакова Татьяна. Александр Третий, Мещерская и чужая невеста.

URL: https://proza.ru/2016/09/05/1641.

Александр II

Императрица Мария Александровна

Цесаревич Николай

Великий князь Александр

Великий князь Владимир

Великий князь Алексей

Великие князья Сергей и Павел

Великая княгиня Мария

Саша в детстве

Владимир, Мария, Саша, Сергей, Никса, Алёша

Николай Павлович Литвинов

Яков Карлович Грот

«Великому Князю Александру Александровичу. Благодарим, что за любовь заплатили любовью. Николай Зиновьев, Григорий Гогель, Николай Казнаков. 6 января 1861 г.»

Мария Элимовна Мещерская

Владимир Петрович Мещерский

Александр II со старшими сыновьями

Первоначальный состав духового оркестра.

В центре – Александр

Дагмар и Никса на крыльце замка Фреденсборг

Кристиан IX

Королева Луиза

Замок Фреденсборг

Дагмар

Дагмар с сестрой Александрой

Принцесса Дагмар и цесаревич Николай.

Дания, 1864 г.

Ганс Христиан Андерсен

Александр и Дагмар

Константин Петрович Победоносцев

Александр Васильевич Никитенко

Иван Сергеевич Аксаков

Михаил Григорьевич Черняев

Минни. Окрестности Павловска

Цесаревна Мария Федоровна, 1866 г.

Молодые супруги. Справа карикатура Александра на Минни

Аничков дворец

Минни с первенцем Николаем, 1869 г.

Работы Минни. Портрет кучера и натюрморт. Холст, масло, 1869 г.

Алексей Петрович Боголюбов

Федор Михайлович Достоевский

Николай Александрович Качалов

Василий Дмитриевич Поленов

Авангард 4-й стрелковой бригады спешит на Шипку

Шипка. Памятник русским воинам

Геннадий Иванович Невельской

Севастополь, Владимирский собор. Могила адмиралов Михаила Лазарева, Павла Нахимова, Владимира Корнилова, Владимира Истомина

Александр Павлович Горлов

Карл Иванович Гунниус

Сергей Юльевич Витте

Александр, 1877 г.

Александр III с женой и детьми Николаем, Георгием, Ксенией

Гатчинский дворец

Взрыв в Зимнем дворце, 1880 г.

Екатерина Долгорукая

Александр III, Николай, Мария Федоровна, Георгий, Ксения, Миша и лайка Камчатка

Пётр Ильич Чайковский

Григорий Антонович Захарьин

Миша, Мария Федоровна, Николай, Ксения, Георгий, Александр III и Ольга

Владыка и государь Черногории Пётр Негош, 1837 г.

Егор Петрович Ковалевский, 1867 г.

П. П. Негош, поэма «Горный венец», 1847 г. Черногорская литература начиналась с Петра Негоша

Миша, 1888 г.

Катастрофа в Борках, 1888 г.

Кабинет Александра III в Гатчине

Королева Виктория

Элла Гессенская, 1892 г.

Николай в коляске рикши. Нагасаки, 1891 г.

Георгий, 1891 г.

Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская

Дворец Георгия в Абастумани

Помолвка Николая и Алисы. Кобург, 1894 г.

Сандро и Ксения, 1893 г.

Ольга, Миша, Георгий и Мария Федоровна, 1894 г.

Александр III. Одна из последних фотографий императора

Париж, мост им. Александра III

Иркутск. Памятник «Александру III. Благодарная Сибирь»

Николай II и Вильгельм II. Подписание Бьерского договора на борту яхты «Полярная звезда»

Русско-германский фронт. Жертвы газовой атаки в июне 1916 г.

Императрица в ссылке, 1918 г.

Ольга Александровна с мужем и детьми, 1920 г., станица Новоминская

Примечания

1

Великие князья не имели собственных денег, за них платила казна, и Александр был бережлив. Это качество особенно сильно проявится, когда он взойдет на престол.

2

Принято было нарядную елку класть на пол, чтобы дети снимали игрушки и лакомства.

3

Документы Государственного исторического архива РФ.

4

Автор стихотворения Борис Тимофеевич Воробьев.

Content

Нина Павловна Бойко
Александр III. Заложник судьбы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XXXX

XXXXI

XXXXII

XXXXIII

XXXXIV

XXXXV

XXXXVI

XXXXVII

XXXXVIII

XXXXIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

Послесловие

Литература

Примечания