Ю. А. Соколов

Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди

© Издательство Санкт-Петербургской Православной Духовной Академии, 2017

* * *

Предисловие научного редактора

О святом равноапостольном князе Владимире написано уже немало книг. Практически нет книг о Киевской Руси, где бы он не упоминался. Крещение князя и крещение Руси не раз становились предметом изучения как светских, так и церковных историков. Казалось бы, привлечены данные всех возможных наук, чтобы понять эти ключевые в нашей истории события, исчерпаны сравнительно немногочисленные источники. Об этом событии думали лучшие умы России, его исследовали самые выдающиеся историки. И тем не менее, каждая новая книга о князе Владимире привлекает всеобщее внимание – столь уж значимыми и, в то же время, неоднозначными были результаты деятельности святого князя в истории нашей страны.

Предлагаемая читателю книга известного петербургского историка Ю. А. Соколова замечательна не только тем, что посвящена ключевой фигуре в отечественной истории. Ее основное отличие – это особый стиль мышления, делающий оригинальным всё, написанное данным автором. Его метод – это максимально геополитически и психологически достоверное воссоздание эпохи и характеров действующих лиц в исторической драматургии. Ю. А. Соколов пытается понять мотивацию и обстоятельства каждого поступка своих героев, «соткать» из их личностных особенностей и исторических закономерностей, событий и описаний, сравнений и обобщений единое «полотно» исторического сюжета. Такой подход позволяет увидеть жизнь людей в истории, а не какие-то абстрактные социально-политические и социально-экономические процессы. В результате читатель имеет возможность не просто прикоснуться к живой истории, к ожившим героям прошлого, но и восхититься эпическим характером как самих участников исторической драмы, так и написанной автором «словесной картины».

Работая над книгой, Ю. А. Соколов вынужден был касаться множества параллельных сюжетов и проблем. Выделяя закономерности и описывая типажи, нащупывая особенности и выявляя причинно-следственные связи, он часто приходил к неожиданным объяснениям и нетипичному прочтению отдельных исторических сюжетов. Все эти особенности делают книгу Ю. А. Соколова интересной не только для широкого читателя, но и для специалистов по истории Отечества.

Протоиерей Константин Александрович Костромин, кандидат исторических наук, кандидат богословия

Глава 1. Наследники

В самый зенит лета 1015 года умер великий князь Киевский и всей Руси Владимир Святославич. Как сообщает Нестор в своей летописи[1], кончина произошла в Берестове, княжеской резиденции, что под стольным градом. Кончине великого князя предшествовала болезнь, очевидно непродолжительная. Завершение пути того, кто войдет в историю под удивительным прозванием «Красное Солнышко», кого православные народы будут помнить и почитать как «Равноапостольного», выдалось в непростое время, и последние дни Владимира Святославича никак нельзя назвать мирными. Русские летописи не слишком щедры на подробности, но даже они рисуют лето 1015 года так, что впору говорить о тяжелом политическом кризисе, разразившемся в Киевской Руси.

Еще в прошедшем году Ярослав, четыре года как посаженный отцом править в далеком Новгороде, поднял мятеж и намеревался отделить северные земли Руси от Киева. Владимир Святославич начал готовиться к походу на Новгород. В разгар подготовки похода, почуяв возможность использовать внутренние проблемы огромной Киевской державы, на русские пределы напали печенеги. На этот вызов нельзя было не ответить. Однако считая сепаратизм Ярослава и новгородцев угрозой для государства более серьезной (и Владимиру ли было этого не знать, ведь сам он пришел во власть тридцать пять лет тому назад именно в Новгороде, подняв мятеж против своего старшего брата Ярополка), великий князь лишь приостановил подготовку к походу на север. Против печенежских ханов он отправил дружину во главе с тем, кого видел своим наследником – князем Ростовским Борисом, сыном Владимира Святославича от византийской царевны Анны. Оставшийся без дружины Киев был захвачен князем Святополком Ярополковичем, приемным сыном великого князя.

Мятежи тридцатисемилетнего Ярослава в Новгороде и тридцатипятилетнего Святополка[2] в Киеве имели, конечно, одну причину – проблему наследства верховной власти в Киевской Руси. Владимир Святославич старел, дни его шли к закату, обострялся вопрос о преемстве. Эта проблема была тем более непроста, поскольку, во-первых, никакого закона о престолонаследии на Руси не было, а сложившиеся традиции имели весьма широкое толкование, а во-вторых, Владимир Святославич был любвеобилен и до Крещения имел множество жен и наложниц, одаривших его большим числом детей, в том числе и сыновей. Летописи сохраняют имена либо восьми, либо девяти Владимировичей, живших в 1015 году, и, очевидно, это отнюдь не все из сыновей великого князя. Но, конечно, далеко не все обладали необходимыми для борьбы за власть амбициями, опытом и возможностями – большая часть их довольствовалась своими уделами, и активность свою они могли проявить лишь в поддержке того или иного претендента. Реальными же претендентами на власть в Киеве были три сына Владимира: Ярослав, Святополк и Борис.

Ярослав считал именно себя, как старшего из всех сыновей великого князя, наиболее законным и естественным преемником своего отца. Он до Новгорода более двадцати лет княжил в Ростове, был опытен, хладнокровен, искусен в политике. Проницательный ум сочетался в нем с расчетливостью, волей и огромным властолюбием. Не случайно его опасался даже его собственный отец. Несомненно, по дарованиям Ярослав, которому суждено войти в историю с прозванием «Мудрый», был более всего приспособлен к роли верховного правителя Киевской Руси.

Святополк хоть и не был родным сыном, но полагал именно свои права на киевский «Золотой стол» более обоснованными, ибо его отец, погибший во время усобицы 980 года, Ярополк Святославич, был старшим братом утвердившегося в Киеве Владимира. С восьми лет княжил он в Турове, и поскольку в историю он войдет «Окаянным», то рано сформировавшаяся традиция будет всячески подчеркивать враждебные отношения Святополка со своим приемным отцом. Но отношения их вовсе не были столь однозначны. Святополк часто и достойно выполнял многочисленные поручения великого князя. Его амбиции были велики, но способности к мышлению стратегическому у него не имелось – он легко поддавался настроению и внешнему влиянию, был скорее «ведомым», чем «лидером».

Борис был более всех любим Владимиром Святославичем. Надо полагать, что его образ в некоторой мере идеализирован, в том числе и потому, что он, наряду с братом своим Глебом, обретет статус первого святого на Руси. Но, очевидно, для такой идеализации в характере Бориса Владимировича имелись основания. Формально сменив на Ростовской земле в 1010 году отъехавшего в Новгород Ярослава, Борис почти все время пребывал близ отца в Киеве. Владимир Святославич не скрывал, что именно ему намерен передать верховную власть на Руси. Причиной этому была отнюдь не только личная привязанность стареющего правителя. Борис был сыном Анны[3], что к времени разгорающейся борьбы за власть уже четыре года как была погребена в киевской «Десятинной» церкви Пресвятой Богородицы.

Анна в русских летописях именуется не «княгиней», а «царицей», что подчеркивало ее особый статус в клане Рюриковичей, так как она была младшей дочерью незадачливого и легкомысленного византийского императора Романа II и коварной Феофано. Следовательно, Анна была с одной стороны – племянницей крестного отца святой равноапостольно княгини Ольги, известного своей ученостью и высокомерностью императора Константина VII Порфирогенета, а с другой стороны – родной сестрой сразу двух византийских императоров-соправителей, грозного охранителя империи и Православия Василия II Булгароктона[4] и неспособного к бремени власти, хотя и весьма злобного Константина VIII. Главное же, Анна Романовна была «кровь от крови» и «плоть от плоти» великой Македонской династии, утвердившейся в Византии еще в 886 году (т. е. почти одновременно с объединением восточнославянских племен в Древнерусское государство с центром в Киеве[5]) и, следовательно, сыновья ее от Владимира: князья Борис Ростовский и Глеб Муромский, – также были частью этой династии.

Передача власти в Киеве Борису, внуку и племяннику византийских базилевсов, сообщала Рюриковичам более высокий статус, как бы «уравнивала» статус не только самих Рюриковичей, но и возглавляемой ими Киевской Руси с Византией, не говоря уж о «статусном преимуществе» перед правящими домами западноевропейских государств. Владимир Святославич был, конечно, любящим отцом, хотя и распространялась эта любовь на его детей неравномерно, да, видимо, и не на всех. Но прежде всего он был строителем государства и до последнего думал о величии и будущем Киевской Руси. Он был уверен, что это будущее и это величие будет упрочено подчеркнутым родством правящей в Киеве династии с византийскими базилевсами. Он был уверен, что процветанию Руси будет способствовать пролонгация «брачной политики» с Византией, которая станет при желаемом им наследнике несоизмеримо с прошлыми годами более легкой и даже естественной. Понять Владимира Святославича легко: подобно иным правителям своего времени, он видел именно в Византийской империи идеал государства, быть может даже единственного «настоящего государства», т. е. такого, что является органическим и единственным безупречно легитимным наследником великих держав древности и, прежде всего, Римской империи. Совершенно сознательно Владимиром Святославичем закладывался фундамент того, что спустя четыре столетия выкристаллизуется в доктрину «Третьего Рима».

Напрасно осуждать Ярослава и Святополка как неблагодарных злодеев, – участь старших братьев, ходивших в общем мнении в наследниках киевского «Золотого стола», в случае утверждения Бориса Ростовского в переданной ему верховной власти, неизбежно оказалась бы трагичной. Канонизированный образ св. Бориса не допускает мысли о том, что он мог бы проявить жестокость в отношении кого бы то ни было, тем более в отношении своих братьев. Но тогда вряд ли можно было бы рассчитывать на победу ростовского князя в борьбе за Киев. И даже если бы вдруг обстоятельства сложились бы таким образом, что он, опираясь на находящуюся в его подчинении столь мощную силу как великокняжеская дружина, сел бы на великое княжение, все равно удержаться на нем сколь-либо продолжительное время не смог бы. Закон власти вынудил бы Бориса Ростовского прибегнуть к силе и добиться гарантий «политического небытия» старших братьев. Такой гарантией могла быть только их гибель. Следовательно, закон власти не оставлял им места среди живых, а равно и их многочисленному окружению, для которых они были патронами, и с которыми это окружение связало свое будущее. На что они могли рассчитывать?

Святополк рассчитывал на поддержку западных окраин, своего тестя – польского князя Болеслава Храброго и, как ни странно, на поддержку киевлян. Подтверждением последнего является та быстрота и легкость, с которой Святополк овладел Киевом – без поддержки элиты и плебса совершить это было бы невозможно. Считается, что на момент кончины Владимира Святославича его приемный сын находился то ли под арестом, то ли под надзором в ссылке в Вышгороде за попытку заговора, составленного при посредничестве прибывшего в Туров колобжегского епископа Рейнберна. Епископ представлял именно Болеслава Храброго. Целью заговора было свержение Владимира и захват власти до того, как она будет передана Борису Ростовскому. Однако то, что великий князь умер не в Киеве, а в Берестове, и то, что смерть его пытались на какое-то время скрыть и тело покойного государя, завернутое в ковер, тайно привезли в Киев, положив в «Десятинной церкви», свидетельствует недвусмысленно, что Святополк к тому времени уже овладел столицей Руси. Нестор в летописи пишет совершенно определенно: «…утаили смерть его, так как Святополк был в Киеве»[6]. Исходя из этого, позиции Святополка представляются в схватке за власть весьма прочными.

Ярослав находился слишком далеко от Киева. В своей жизни он не слишком-то часто бывал в стольном граде и вряд ли имел в нем влиятельных сторонников, да и для посада он оставался фигурой незнакомой. Расчитывать он мог, прежде всего, на новгородцев, а также на те окраины, которые удалось бы привлечь на свою сторону. Понятно, что Борис Ростовский продолжал политику «византинизма», начатую его отцом, что означало христианизацию Руси и окончательное вытеснение язычества, а вместе с тем и ужесточение контроля Киева над окраинами, сокращение автономных прав этих окраин. Очевидна была и позиция Святополка Туровского. Тесно связанный сговором с Болеславом Храбрым, он также продолжил бы христианизацию, хотя и с оглядкой не на Византию, а на Западную Европу.

Соответственно, Ярослав мог рассчитывать на победу только в том случае, если на его сторону встанут окраины, где было еще сильно язычество и где менее всего хотели поступиться своими вольностями. Политические реалии не оставляли Ярославу иного выбора, как выступить в роли защитника «языческих древностей». Понятно, что подобная позиция создала бы для Ярослава серьезные препятствия в Киеве и вообще в Поднепровском районе, где христианство имело давние и прочные корни. Однако Ярослав был достаточно искусен, чтобы вести двойную игру, и чтобы по мере изменения ситуации трансформировать свой образ. Кроме того, как реалист, Ярослав вполне мог, хотя бы на первых порах, ограничиваться «программой минимум», т. е. целью своей он имел не захват власти в Киеве, а отделение Новгорода и, очевидно, всех северных территорий от Древнерусской державы. Характер и масштаб личности Ярослава весьма полно раскрылся в последующие годы. Учитывая это, можно с большой вероятностью полагать, что властью в суверенном Новгороде он не ограничился бы и непременно на каком-то этапе своей жизни, когда позволили бы обстоятельства, начал войну за Киев и власть над всеми русскими территориями.

Смерть постигла великого князя Владимира Святославича в тяжелое, суровое время. Сама смерть эта была стартом к кровопролитию, в которое окажутся вовлечены все земли Киевской Руси. И хотя кончина князя, в силу возраста и наблюдаемого дряхления, была ожидаема, но, как всегда, случилось все неожиданно. А потому все, и прежде всего сторонники Бориса Ростовского, оказались не подготовлены к борьбе за власть. Поэтому смерть князя хоть на какое-то время хотели скрыть. Тайно, глубокой ночью не через двери, а через разобранный пол тело князя, завернутое в ковер, спустили на веревках на землю и ночью же, привезя его без всякого сопровождения в Киев, положили близ надгробия жены, базилиссы Анны, в церкви Пресвятой Богородицы. Мы даже не знаем, успели ли к утру изготовить гроб, или тело самого могущественного человека на русской земле оставалось завернуто в ковер. А далее случилось то, в чем должно видеть подлинную оценку жизненного пути Владимира Святославича: скрыть его кончину не удалось, и огромные толпы людей самого разного происхождения стали с утра сходиться к храму. «Сошлись люди без числа, – пишет Нестор, – и плакали по нем. Бояре, как по заступнику страны. Бедные же – как о своем заступнике и кормителе». Примечательно, что никто из сыновей к похоронам Владимира Святославича не имел отношения – великого князя и «крестителя Руси» провожал, демонстрируя искреннюю и великую скорбь, народ. Тело упокоившегося первого христианского правителя Руси было положено в мраморный гроб, который при всеобщем плаче и молитвах был установлен в церковной крипте, подле захоронения базилиссы Анны.

Владимир Святославич, как и всякий иной государь, был человеком сложной судьбы, личностью мощной, властной и многообразной, о чем свидетельствуют многие страницы летописей. Его нельзя было отнести к числу «политических вегетарианцев», да и, надо сказать, при этом качестве он не только не удержался бы во власти, но даже и не вошел бы во власть. Всеми средствами, в том числе и самыми суровыми, которые были в его распоряжении, Владимир Святославич пользовался в равной степени искусно и решительно. Его никак нельзя назвать государем мягким или непоследовательным. Но всякое действие Владимира Святославича во время его нахождения на великокняжеском «Золотом столе» преследовало упрочение и процветание Руси. Он был истинным строителем государства и столь же истинным отцом своих подданных. Если им и совершалась какая-либо суровость, если временами могучая длань власти пригибала к земле, то все знали, что причиной тому не бездумный произвол, но вынужденная необходимость, имеющая конечной целью общую пользу. Народ за тридцать пять лет пребывания Владимира Святославича во главе Руси хорошо узнал его, оценил и привык ему доверять. Народ и провожал своего государя как своего общего отца – сурового, но справедливого, властного и заботливого.

Люди стояли плотной массой и исполненные искренней скорби вокруг огромной и роскошной церкви Пресвятой Богородицы. Люди стояли и в самой церкви, обступив гроб великого князя. Никто не организовывал их, никто не сгонял и не наставлял, как надлежит себя вести. Они пришли по зову сердца, по собственной воле, являя тем великую благодарность усопшему за его непростую и заполненную трудами жизнь во благо Руси.

Этой жизни было около шестидесяти лет. Сказать точнее невозможно: обычно указывается, что Владимир Святославич родился до 960 года. Его отец в 970 году, отбывая на очередную войну и намереваясь окончить дни свои на берегах Дуная, внял просьбам новгородцев и дал Владимира им в князья. Тот был еще очень молод, но, судя по всему, из детского возраста уже вышел: ему было больше десяти лет. Когда родился у Владимира первенец Вышеслав (то ли от «чехини», то ли от «норвежской княжны Олавы»), шел 977 год. Таковы единственно известные сегодня (и уже с давних пор) временные рамки, определяющие рождение Владимира Святославича: вторая половина 950-х годов.

Время, когда родился Владимир Святославич, было полно событий поистине исторических. Основатель Священной Римской империи Оттон Великий в ожесточенной битве при Лехе разгромил венгерские орды Арпадов и навсегда остановил венгерские разрушительные набеги на Европу. И тот же Оттон Великий направил к княгине Ольге в Киев свое посольство, которое возглавил епископ Адальберт. Сама же Ольга двумя-тремя годами до того совершила поездку в Константинополь, где император Константин Порфирогенет встречал ее с великим почетом, и где в дворцовой церкви Буколеона[7] княгиня приняла Крещение. В это же время византийские войска, сломив оборону арабов, вышли к берегам Евфрата, демонстрируя политическую и военную мощь империи ромеев при Македонской династии. На западе, у берегов Атлантики, на Пиренейском полуострове разгоралась Реконкиста – борьба христиан против арабской династии Кордовско-Аббасидского халифата. А на востоке, на берегах Тихого океана завершилась эпоха У-дай, известная как «Время пяти династий и десяти царств»; армия избрала императором полководца Чжао-Куань-иня и началась история династии Сун и последнего домонгольского объединения Китая.

Рождение от святославовой наложницы Малуши Любечанки в деревне Будятине ребенка, нареченного впоследствии Владимиром, прошло незаметно. Да и где это Будятино – никто не знает: то ли на Волыни, то ли в земле радимичей, где-то на реке Сож, то ли где-то под Псковом. Даже сама мудрая Ольга, наложившая, как свидетельствует Никоновская летопись, опалу на свою ключницу «за прелюбодейство», не могла предположить, какое грандиозное будущее у новорожденного. Что именно этот никем, кроме матери, не желаемый ребенок станет подлинным продолжателем дела своей великой бабки, что именно он определит на века исторические судьбы народов Восточной Европы. Рождение Владимира прошло незамеченным современниками. Но это рождение с полным основанием следует отнести к событиям огромного исторического значения, никак не меньшим, чем прочие, имевшие место в середине X столетия.

Глава 2. Корни

Начало истории того, кто в значительной степени определил на века судьбу восточнославянских народов, погружена в те времена, когда конфедерацией племен, раскинувшихся с севера на юг от Ладоги до Днепровских порогов, известной как Киевская Русь, управляла княгиня Ольга. Ко времени рождения Владимира она была вдовой минимум уже лет десять. Ее супруг, князь Игорь Рюрикович[8], с которым они прожили вместе долгих более чем сорок лет, погиб в Древлянской земле. Предание, отлитое в завершенную летописную форму Нестором, возлагает вину и на самого князя, искусившегося возможностью повторного сбора дани, и на его дружину, жаждавшую легкого и незаконного обогащения, и, естественно, на самих древлян. В неразумность многоопытного князя, всю свою жизнь совершавшего полюдье и в совершенстве знавшего все сопряженные с ним традиции и обычаи, верится слабо. Скорее всего, Нестор попытался скрыть истинную причину трагедии, суть которой в глубоком политическом кризисе Руси.

В этом кризисе проявилось многое, прежде же всего, опасно обнаружившаяся слабость власти варяжской военной элиты из-за неразрешимости противоречий между варягами, русами и многочисленными славянскими племенами[9]. Противоречия стали тем более очевидными, в свою очередь, из-за обострившегося противостояния между Византийской империей и Хазарским каганатом, в жернова непримиримой политики которых попала Русь, чья государственность была весьма недолгой, условной, связанной «на живую нитку». Варягам, захватившим власть и в Новгороде, и в Киеве, удалось связать самодостаточные племена соблазнами торгового транзита от Балтики до сказочно богатого Константинополя. Образованная в 882 году конфедерация ничем более не цементировалась. Сам же транзит, а вместе с ним и зыбкое единство, оказался крайне уязвим из-за того, что низовья Днепра находились в контролировавшихся хазарами степях, в то время как смысл транзита был в торговле с византийцами. Из-за невозможности примирить (в интересах Руси) Византию и Хазарию погиб князь Олег, а спустя тридцать три года погиб и Игорь. Ход истории требовал от варягов либо отказаться от «Русского проекта», либо определиться с внешней и внутренней политикой. Определиться с внешней политикой – значит сделать выбор между Православной империей и Иудейско-тюркским каганатом; сделать выбор между христианством и иудаизмом, в конечном же счете, сделать выбор между христианством и язычеством. Определиться с внутренней политикой – значит начать настоящее строительство государства, и здесь, прежде всего, снять болезненные противоречия между варягами, русами и славянами, провести возможно более быструю и безболезненную инкорпорацию их элит, что было условием завершения этногенеза. Надеяться на то, что эти кардинальные реформы совершит старый князь Игорь, не приходилось, так как он воплощал (можно сказать персонифицировал) старые времена и порядки. Необходимость реформ требовала и появления новых лидеров, в которых сочетались бы и решительность, и преемственность, и авторитетность во всех находившихся на грани конфликта этнополитических группах.

Именно княгиня Ольга и стала таким лидером. Каким образом она оказалась приемлема для самых разных слоев населения Руси – этого мы никогда не узнаем, источники молчат о большей части жизни той, кто с 945 года стала правительницей Руси, и кто впервые стала сознательно, последовательно и упорно воздвигать монументальное здание Древнерусского государства. Одно можно сказать совершенно определенно: Ольга была политиком универсальным, обладавшим умом глубоким, хватким, проницательным, политиком тактически гибким, но и способным к стратегическому мышлению, политиком, имевшим характер мощный и властный, далекий от сентиментальности, цельный и заразительный. Господь дал Ольге долгую жизнь и привел ее на вершину власти в том возрасте, когда, казалось бы, очевиден был ее закат, когда вместе с умножением опыта истощаются душевные и физические силы, утрачиваются желания и острота восприятия. Однако же в Ольге мы не видим на 945-й год никаких признаков увядания, так как более двадцати лет она будет властным кормчим страны, направляя ее в будущее.

Первое упоминание Владимира в летописи, впрочем, и относительно развернутое, относится к 970 году. Княгини Ольги уже не было в живых, и Нестор с искренней патетикой о ней говорит: «Она первая из русских вошла в Царство Небесное, ее и восхваляют сыны русские – свою начинательницу, ибо и по смерти молится она Богу за Русь». Сын ее, Святослав Игоревич, как это часто случается у великих государственных деятелей, наследником ее дела не стал.

Отношения Ольги и Святослава драматичны, а последствия их едва не стали для Древнерусского государства трагическими.

Очевидно, Святослав, учитывая варяжские традиции того времени и то, что на момент его рождения княгине было более пятидесяти лет, являлся приемным сыном Ольги. Имелись ли у Ольги родные дети от Игоря – неизвестно, но, в любом случае, до 945 года никто из них не дожил. Имелись ли иные братья у Святослава – опять же ничего не известно, хотя и логично предположить их существование. Причина, по которой десятилетний сын семидесятилетнего Игоря стал формально наследником верховной власти на Руси, непонятна[10]. В отношениях Ольги и Святослава с самого начала прослеживается какая-то тайна, недосказанность и напряженность. Ольга фактически до реальной власти Святослава не допускала, предоставляя ему право выступать в роли военачальника, т. е. имея власть военную, сын Игоря не имел власти политической. Когда же Святослав остался полновластным хозяином Руси, оказалось, что собственно Русь его не интересует и ее судьбой он вовсе не озабочен.

Святослав мечтал о создании нового, своего государства в Крыму и в низовьях Дуная. Этим он начал заниматься уже в последние годы жизни Ольги. Когда же правительница умерла, он начал спешно собираться на Балканы, не намереваясь, судя по всему, возвращаться в Киев. Святослав был слишком самонадеян в своей уверенности оказаться победителем и не желал знать, что на Балканах ему придется столкнуться не только с болгарами, но и с византийцами. Противоборство дружин Святослава с армией императора Иоанна Цимисхия окажется для самого Святослава гибельным. Но в 970 году он излучал уверенность и спешил расчленить Киевскую Русь, с таким трудом собранную Ольгой, на автономные княжества-уделы, рассаживая в них своих, должно быть, многочисленных сыновей.

Святослав не мог не понимать, что между его сыновьями неизбежно и довольно скоро начнется вражда, в которой может сгореть даже память о ненадолго обретенном единстве. Думается, Святослав целенаправленно и осмысленно шел на уничтожение Древнерусского государства как объединения всех восточнославянских племен, поскольку для создаваемого им на черноморских и дунайских берегах государства никакого конкурента на севере было не нужно.

Но именно эта злодейская в отношении Руси политика дала возможность начать самостоятельную деятельность Владимиру Святославичу, который продолжит созидательное дело своей бабки, премудрой княгини Ольги. Более того, затеянное в 970 году расчленение Руси, скорее всего, просто спасло юного Владимира Святославича от гибели. Возможно, в вечно мятежный Новгород князь Святослав вовсе не намерен был направлять никого из сыновей. Надо полагать, не из жалости к их судьбе (такое чувство как жалость столь жестокосердному человеку как Святослав вряд ли было вообще знакомо), а по той причине, что в своем вечевом строе новгородцы были вполне самодостаточны. Однако, в последний момент и представители Новгорода так же просили Святослава, видя, как по всем землям рассаживаются его сыновья, князя и для себя. Обычно указывается, что Владимира новгородцы просили, наущаемые Добрыней. Участие Добрыни в судьбе своего родного племянника отрицать невозможно. Исторический Добрыня куда интереснее и сложнее своего былинного, сильно идеализированного образа. На 970-й год он находился в числе «мудрствующих бояр» и состоял посадником далекого Новгорода, т. е. хотя и входил в элиту Древнерусского государства, однако же не состоял среди узкого круга близких к Святославу людей.

Надо заметить, что новгородский посадник – отнюдь не самовластный наместник; должность его требовала особого политического искусства соблюдения интересов великокняжеской власти в Киеве и интересов новгородцев. Интересы эти были очень часто взаимоисключающими, и посаднику стоило больших усилий находить взаимоприемлемые компромиссы. Понятно, что в условиях фактического «отъезда» Святослава и расчленения Древнерусского государства Добрыня был более всего озабочен соблюдением новгородских интересов, от чего зависела и его будущность. Вряд ли он мог «навязать» свободолюбивому Новгороду князя в лице своего племянника, статус которого в клане Рюриковичей на то время был ничтожно мал. Новгороду был, очевидно, нужен князь. Во-первых, как привычный символ государственности. Во-вторых, как фигура, связывающая словен ильменских со всей остальной к югу расстилающейся Русью; новгородцы любили при всяком случае кичиться своей «особливостью», но, вместе с тем, интересы их лежали уже в пространствах огромной Руси. В конце концов, даже торговать с Византией приходилось, проходя сквозь племена, плотно обступавшие «путь из варяг в греки». Текст летописи: «В то время пришли новгородцы, прося себе князя…» (т. е. пришли, когда в остальных уделах князья были поставлены), – позволяет полагать, что новгородцы относительно князя колебались и пришли самыми последними. Добрыня в такой ситуации мог, исходя из обстоятельств, корректировать ход событий. Для него вокняжение в Новгороде Владимира было благом – князем оказывался самый близкий ему по крови человек. Святослав же, скорее всего, «дал» новгородцам Владимира, не без тайного злорадства унизить гордый Новгород, так как в клане Рюриковичей Владимир занимал последнее место как «робичич», т. е. «сын рабыни». Новгородцы же были довольны именно таким князем, поскольку статус его не позволял бы ему возгордиться и претендовать на выход из вечевой новгородской воли. Итак, в 970 году Владимир отправился с дядей и с новгородскими послами на север, в Новгород; отец же его, Святослав Игоревич, тогда же отправится с дружиной на юг, откуда ему уже не суждено было вернуться.

Сколько же было лет на тот момент Владимиру? Очевидно, что он был старше, чем его отец на момент гибели Игоря Рюриковича. В «Повести временных лет» дважды упоминается, что Святослав был ребенком, и это подчеркивается также тем, что брошенное им во время сражения с древлянами копье (поскольку именно князь, каковым по смерти Игоря, становился Святослав, должен был начинать битву) «пролетело между ушей коня и упало коню под ноги». Ничего подобного о Владимире не говорится и, следовательно, был он не ребенком, а юношей, т. е. было ему не десять лет (обычно именно так определяется возраст Святослава на 945-й год), а что-то около пятнадцати лет. Такое заключение относит нас к 955 году, как примерному году рождения Владимира Святославича. Отметим здесь же два существенных обстоятельства. Первое: невидное место в великокняжеской семье Владимира объясняется не тем, что он был самым младшим по возрасту из Святославичей (а он, по-видимому, был среди них как раз одним из самых старших), но именно тем, что юридический статус его оставался неопределенным. Второе: в выяснении происхождения Владимира и первых лет его жизни многое можно получить из биографии его дяди Добрыни.

Нестор счел за лучшее вовсе не упоминать ни год, ни место, ни обстоятельства появления Владимира Святославича на свет. Молчание летописца всегда красноречиво. Его «Повесть» не столько летопись, сколько эпическое сказание о Древнерусском государстве, именно о государстве и именно под властью «Небесной дружины» Рюриковичей, которым Сам Господь вручил судьбу Руси. Нестор, человек не без таинственности в биографии, весьма близкий великокняжескому дому и с юности допущенный к его тайнам, владевший всей полнотой информации как на уровне текстов, так и на уровне преданий, – тщательно отбирал и компоновал факты, порой вольно обрабатывая их, смещая, как бы сталкивая для более красноречивой драматургии. Очень многое было им проигнорировано для окончательного своего текста, который лишь внешне соответствует жанру летописи, но на самом деле является первой официальной историей Руси, т. е. не бесстрастной констатацией событий, а их осмысленным прочтением. Его изложение истории величественно, художественно обобщено и завершено, концептуально идеализировано и, в конечном счете, иконично. Владимир Святославич в сочинении Нестора, как и все прочие герои «Повести временных лет», является как бы ниоткуда, чтобы сразу действовать. О прошлом, т. е. о происхождении, о детстве, можно только догадываться по как бы случайным намекам. Только из иных источников, летописей XVI века[11], которые, конечно, использовали источники нам ныне неизвестные, утраченные за давностью времени, нам известно то, что Нестор счел лишним для иконной истории Киевской Руси и Дома Рюриковичей. В Никоновской летописи читаем: «… и было рождение Владимира в Будутине, туда в гневе отослала Малку (т. е. Малушу) Ольга». То, что рождение равноапостольного крестителя Руси случилось не в Киеве, это само по себе вряд ли могло для Нестора быть смутительным. Для него куда более важным обстоятельством был гнев Ольги. И то, что гнев этот связан именно с самим фактом рождения Владимира Святославича. Ведь он, Владимир, окажется подлинным продолжателем дела своей великой бабки, тоже равноапостольной! Дело не только даже в том, что правительница Руси не обнаружила интуиции, но и, по-человечески, поступила весьма жестоко, как настоящий тиран-самодур, причем буквально перед поездкой в Константинополь и, следовательно, перед крещением. Год 955-й в летописи начинается так: «Отправилась Ольга в Греческую землю и пришла к Царьграду…». Путешествие княгини долгое, опасное и изматывающее, учитывая ее возраст, имело значение историческое и судьбоносное: оно окончательно определяло «провизантийский» и, следовательно, православный вектор развития Руси. Симптоматично, что Владимир Святославич появился на свет именно в это время.

Место рождения Владимира Святославича оспаривают ныне разные земли. Это и село Будник под Псковом, и село Будатин под Гомелем. Нет сомнения, что по фонетическому сходству можно найти на просторах Восточной Европы еще десятки возможных мест рождения Владимира Святого. Наиболее вероятно, по нашему мнению, все же село Будятино на Волыни, где впоследствии будет находиться обширная и богатая вотчина воеводы Добрыни Низинича, дяди Владимира Святославича.

Нестор не говорит о том, когда родился св. Владимир, зато замечает о его происхождении следующее: матерью будущего крестителя Руси была некая Малуша, дочь Малка Любечанина и сестра Добрыни. Эта Малуша Малковна была отнюдь не простой девушкой, а состояла какое-то время доверенным лицом и ключницей самой княгини Ольги, иначе говоря, управляющей делами дома и всего хозяйства правительницы Руси. Нет сомнения, что осведомленность ее в самом широком спектре дел, от чисто бытовых и семейных до сфер высокой политики, была исчерпывающей. Ей было ведомо и реальное богатство великокняжеского дома, и подлинная мотивация действий своей хозяйки в политике. Конечно, велико было и политическое влияние Малуши, и уж тем более оно было велико в сфере хозяйственной: подбор слуг, их продвижения и наказания находились в ее непосредственном ведении. Хотя Святослав Игоревич и являлся великим князем и главой Руси, однако реальная власть концентрировалась в руках правительницы Ольги. Данное обстоятельство превращало ключницу Малушу в одну из ключевых фигур в системе политической власти в Киеве: с уверенностью можно сказать, что ее расположения и заступничества искали многие знатные люди на пространстве от Ладоги до Переяславля. Мы не знаем, был ли Добрыня старше или младше Малуши, но, конечно, его вхождение во власть, в избранное число «бояр мудрствующих», состоялось не без участия великокняжеской ключницы. Вряд ли только Добрыня мог считать Малушу своей благодетельницей. Впрочем, очевидно, что многие же считали ее и виновницей своего падения. Да, власть ее была велика и, соответственно, столь же велики возможности. Но такая должность сопряжена с утратой личной свободы. Ничего несовместимого здесь нет. Подобных примеров мы найдем во множестве в древней и средневековой истории что Востока, что Запада. Когда и как Малуша оказалась в такой роли в доме правительницы Руси, произошло ли это добровольно или путем насилия – мы уже никогда не узнаем. Логично предположить, что причиной явились законы долгового рабства, т. е. в доме княгини Ольга Малуша оказалась за долги своего отца перед великокняжеским домом.

Остается вопрос – кто был этот Малко Любечанин? Историографическая традиция, причем давняя, полагает его человеком знатным, проживавшим в Любече, что на X век был одним из крупнейших и наиболее богатых городов Руси. Однако знатность этого Малко ничем в источниках не подтверждается. Тут есть два взаимоисключающих положения. С одной стороны, если бы он был из социального «низа», то вряд ли имя его сохранилось в летописях, да еще с «прозванием». С другой стороны, социальные лифты в те времена были весьма динамичны, и знатность Малко мог получить как раз благодаря особому статусу своей дочери. Впрочем, как тут не вспомнить, что былинная традиция указывает на присутствие в Добрыне «знатной породы», что отличает его от крестьянского сына Ильи Муромца! Данное обстоятельство все же склоняет к тому, чтобы признать изначальную знатность Малко Любечанина. Но вот вопрос: как могло оказаться, что знатный человек столь задолжал великокняжескому дому, что вынужден был оплатить свой долг собственной дочерью? Таких прецедентов упомнить не удается. Тогда остается практиковавшийся институт заложничества. Однако, тогда немедленно и вырастает в своем значении фигура любечанина Малко примерно до уровня вождя племени или городского посадника.

В таком случае стоит вспомнить версию, весьма распространенную среди отечественных историков XIX века. Согласно ей Малко Любечанин никто иной, как древлянский князь Мал, на котором лежит тяжесть вины за гибель Игоря Рюриковича. Точнее, на которого эта вина возложена преданием. Версия эффектная, но не слишком убедительная. Конечно, она интересна тем, что в фигуре Владимира сошлись кровь варяжского дома Рюриковичей и кровь одного из древнейших собственно славянских княжеских родов. И, конечно, эта версия объясняет, почему Малуша утратила личную свободу. Но вот далее начинаются недоразумения.

Прежде всего, кажется совершенно невероятным, чтобы Ольга, которая инициировала показательный погром Древлянской земли в отместку за гибель своего мужа, решилась наделить дочь убитого князя Мала своим полным доверием. Такая степень легкомысленности в высшей степени не была свойственна княгине, которая при таких гипотетических качествах вряд ли смогла бы удержаться на вершине власти. Кроме того, если Малуша стала «рабыней», то почему не стал «рабом» Добрыня? Почему вообще уцелели в то жестокое время дети князя Мала? А если допустить, что Мал и древляне вовсе не виновны в гибели Игоря, а оснований для такого утверждения достаточно, то меняет ли это хоть что-то? Нет, не меняет. Инициатива за уничтожение Коростеня и погром древлян все равно лежит на княгине Ольге. Пожалуй, ее вина за проведенные репрессии становится еще большей. Зная, что смерть ее мужа лежит на, скажем, воеводе Свенельде и его дружине, но нуждаясь в их поддержке ради сохранения власти (если княгиня не находилась в сговоре со Свенельдом), Ольга совершила «неправый суд» и умышленно обрекла на смерть невиновных. Как же должны были тогда относиться к Ольге Малуша и Добрыня, если им каким-то образом во всем этом кошмаре удалось уцелеть? Можно ли представить, чтобы они не желали отмщения? Можно ли допустить, что этого желания (в языческом мире естественного и неизбежного) не предполагала мудрая Ольга и отчего-то решила сделать дочь убитого древлянского князя своей ключницей, а сына его – воеводой и «мудрствующим боярином»?

А если князь Мал остался в живых? Можно ли ассоциировать его с Малко Любечанином? Можно пойти и далее: князь Владимир увидел свет не в Киеве, а, согласно Никоновской летописи, в селе Будятичи. Такое село имелось на Волыни и входило в крупную вотчину, состоявшую из трех селений: Будятичи, Гряды и Низкиничи. Вотчина эта принадлежала боярскому роду Резановичей, а, как известно, Добрыня упоминается в былинах под двумя прозвищами: Резанович и Низкинич. Кстати, известное как бы «отчество» Добрыни – «Никитич» – как раз и происходит от Низкинич, т. е. от «старшего» в вотчине села. То, что Добрыня владел вотчиной на Волыни, это факт известный. Но некоторые историки из этого делают смелое заключение: князь Мал не погиб в 945 году, и, хотя он лишился своих владений в низовьях Припяти, он получил вместо них компенсацию в верховьях той же реки – вотчину из трех сел. Тем более, что тут можно «поиграть словами»: Низкиничи от слова «низкий», а Мал – от «малый», ну и, соответственно, «низкий» и «малый» это фактически одно и то же! Но «игра слов» ничего не доказывает. А что касается вотчины, то Добрыня, скорее всего, получил ее сам. Представить себе, что князя Мала, который оказывался виновен в самом страшном из преступлений (гибели великого князя[12] Игоря Старого), решили оставить в живых, невозможно даже в теории! Если же Мал (и это, вообще-то, скорее всего) был «подставлен», и крови Игоря Старого на нем не было, то оставлять такого опасного свидетеля оказывалось тем более неразумно. Погибали и за куда меньшее.

Каков же вывод? Он прост: к князю Малу Древлянскому ключница Малуша и брат ее Добрыня, а равно и Владимир Святославич, никакого отношения не имеют. Подобные, очевидно лестные для них гипотезы строятся на слишком неверных основаниях. Однако, и относительно Малко Любечанина никаких уточнений не существует. Скорее всего, ожидать, что с течением времени вдруг появятся какие-то новые данные, не стоит. Бездна времени сомкнулась и, поглотив тысячи фактов, обратила навсегда в тайну происхождение матери и дяди Владимира Святославича.

Что же касается гнева правительницы Ольги, то причина его вполне прозрачна. Сомневаться в гневе Ольги на связь Малуши со Святославом Игоревичем не приходится, ведь должностей своих, высокого своего положения Малуша лишилась и сослана была подальше от Киева. Чем могла быть вызвана такая реакция? Непременного брака подобная связь не требует. Ребенок, если он родится, может быть признан отцом и тогда войдет на равных правах с прочими в клан Рюриковичей. Но может и не быть признан и тогда пополнит ряды, видимо, дружинников. Наконец, его можно было передать, чтобы не тратиться, на воспитание родственникам матери – Малуши, что, кстати, и произошло: воспитывал-то Владимира Святославича именно его дядя Добрыня. Практика «приемных детей» – дело на Руси в те времена обычное. Тот же Святослав Игоревич появился на свет, когда княгине Ольге было уже за пятьдесят лет. Скорее всего, матерью Святослава была одна из многочисленных наложниц князя Игоря, либо вообще случайная женщина. Признавая Святослава как родного и законного сына, его, в соответствии с традицией, «записали» за женой князя, каковая может быть только одна. Очевидно, что Святослав был не единственным подобным «опусом» Игоря Рюриковича и у Святослава было много братьев и сестер. Кого-то из них тоже ведь признавали «официально» и, значит, все они считались «детьми» Ольги. Были ли у Ольги родные дети, мы не знаем. Вообще, почти ничего неизвестно о ее личной жизни. Но как-то так выходит, что жизнь эта кажется лишенной счастья.

В очаровательной «Повести о княгине Ольге» Вера Панова создала идиллическую картину любви юных Игоря и Ольги как «древнерусских Ромео и Джульетты». Эта превосходная беллетристика вряд ли содержит даже крупицу правды. Игорю во время брака было уже около сорока лет. Ольге – лет на десять меньше. Это были взрослые люди, и брак этот был заключен стараниями тогдашнего сурового и властолюбивого хозяина Руси Вещего Олега. Жена Игоря Рюриковича, не важно, какого она была происхождения, русо-варяжского или славянского, вряд ли случайно получила в замужестве мужское имя князя Олега. Это имя, Ольга, красноречиво подчеркивает связь будущей правительницы Руси с основателем Киевской державы. Скорее всего, Ольга была «приставлена» к великовозрастному сыну Рюрика Фрисландского, чтобы контролировать его властные амбиции, подпитываемые недовольством варяжской дружины от неудач в войне с хазарами и фактом старения Олега Вещего. Нельзя не обратить внимание на то, что свадьба Игоря и Ольги состоялась в 903 году, т. е. тогда, когда положение Олега (из-за поражений и прекращения торговли с византийцами) становится весьма шатким. И именно в это время Игорь подменяет Олега в полюдье (в сборе дани), которая стала основным источником дохода. Кстати, Игорь не сам выбрал Ольгу в жены: «привели ему жену из Пскова именем Ольга».

Ольга с самого начала оказывалась в «большой политике» и сразу в одной из ключевых ролей. Она очень рано начала набирать и политический опыт, и политический вес. Рано научилась лавировать между варягами, русами и славянами, между грозным «вещим» правителем и стареющим мужем, между дружиной и посадом, между хазарами и византийцами. Рано привыкла предупреждать и отражать удары, а равно и разить без промаха врагов реальных и гипотетических. Сентиментальности и доверчивости в ее мире просто не было места – они были залогом неизбежной гибели. Ольга же почти шесть десятков лет удерживалась на вершинах властной иерархии, достигнув в последние двадцать лет зенита на политическом Олимпе Руси. Пример ли это редкой удачливости? Только отчасти: удача не может быть постоянной. Здесь, в столь продолжительное время, она поддерживается умом, азартом, способностью учиться на ходу, умножающимся опытом. И еще отсутствием каких-либо иных интересов «на стороне». Политический азарт Ольги – это ее компенсация за фактическое отсутствие элементарного женского счастья. Ни матерью, ни бабушкой мы ее в истории не видим – только политиком, умеющим ставить цели и добиваться их решения! Возможно, у нее и были родные дети. Если были – умерли в детстве и не оставили следа в ее биографии. В ее кровное родство со Святославом даже при желании трудно поверить: слишком велика разница в возрасте, слишком ничтожно влияние ее на Святослава, слишком на далеком расстоянии предпочитает держать его княгиня, не допуская ни малейшего желания приобщить его к реальному политическому управлению страной. Святослав не более чем «оточенный военный инструмент» политики Ольги Мудрой: за княгиней неизменно сохраняется стратегия, Святославу же остается «полевая тактика». И, надо полагать, княгиня ревностно сохраняла свое преимущество и сложившийся во время переворота 945 года «статус-кво». Несомненно, княгиня должна была крайне болезненно и жестко реагировать на любые попытки Святослава получить доступ к реальной власти. Ольгу, конечно, вполне устраивало подобное «разделение полномочий». Возможно, что устраивало это и Святослава, во всяком случае, в летописи никаких попыток своеволия и бунта с его стороны нет. Но, вообще-то, в летописи много чего нет. Святослав взрослел. Ольга, и без того обремененная годами, старела. Окружение не могло не думать о будущем. Как известно, «царя играет свита». Так вот, эта «свита» должна была усиливать подозрительность Ольги и амбиции Святослава: как известно, эта «свита» была далекой от единства и ее группы принципиально различно представляли себе будущее. Во всяком случае, жизнь властной элиты в 950-960-х года была очень напряженной и в этом напряжении крещендирующей.

И вот, в такой-то обстановке, да еще перед необходимостью поездки в Константинополь, т. е. необходимостью оставить на долгое время Киев, становится известно, что Малуша ждет ребенка. От кого? От Святослава! А Малуша – самое доверенное лицо княгини, хранительница всех ее тайн. Как должна была понимать это Ольга, как не измену ей лично? Совершено предательство – тот, кому она доверяла безгранично, это доверие обманул и стал «человеком Святослава». Тот, кого держали в разумной отдаленности от политической власти, в неведении, теперь проник в самые недра дома правительницы Руси, дотянулся до сокровенных тайн власти. Княгиня знает, как зыбко политическое равновесие, знает, как совершаются перевороты и какова участь проигравших. Реакция Ольги – гнев, отставка и опала Малуши – в такой ситуации только естественна. Ольга еще милостива, так как обычно живым из подобной ситуации не выходят. Возможно, только беременность ключницы и христианское настроение княгини сохранили ей жизнь.

Вряд ли княгиня, наложив опалу на Малушу, одарила ее вотчиной в виде села Будятина. Малуша должна была радоваться, раз попала в «жернова» между Ольгой и Святославом, что вообще осталась живой. Вероятнее всего, передана она была своей родне, а таковой был ее брат Добрыня. Маловероятно, что в живых оставался Малко Любечанин, так как ни в летописях, ни в преданиях он не появляется, очевидно, не успев себя как-то обозначить до своего ухода из жизни. О том, что род Резановичей, к которому относился Добрыня, имел вотчину из трех сел на Волыни, известно; туда и спровадили «с глаз долой» Малушу, находившуюся «в тягости». Правда, в Никоновской летописи есть намек на то, что Будятичи будто бы принадлежало непосредственно Малуше, будто бы это село она перед смертью «отдала святой Богородице», т. е. пожертвовала Церкви или, если точнее, храму Пресвятой Богородицы в Киеве, более известному как «Десятинная церковь». Вотчина, конечно, как собственность «неотторгаемая, наследуемая и безусловная», вполне может быть завещана кому угодно, однако у женщины «вотчинных прав» на Руси не имелось, следовательно, отсутствовало и право что-то завещать. Вот «пользоваться» и даже «управлять» с согласия вотчинного хозяина, каковым всегда был мужчина, женщина могла. Кстати, и сама-то княгиня Ольга была не государыней Руси, а лишь «правительницей» – такое право ей было легитимировано киевским вечем, дружинным сходом и, надо полагать, самим малолетним на тот момент Святославом. Впрочем, нельзя исключать и завещания самого Игоря Старого. Перед гибелью в Древлянской земле он перешел семидесятилетний рубеж, т. е. для того времени был глубоким стариком, а потому не мог не думать о преемственности власти. Особенно если учесть, что Русь в очередной раз находилась в крайне рискованной ситуации, оказавшись замешанной в обострившийся конфликт между Византией и Хазарией. Итак, юридически Ольга «управляла» Киевской Русью «по доверию и поручению». Надо полагать, что и Малуша селом Будятином владела на основании согласия брата. Кстати, Будятино числилось за кланом бояр Резановичей, т. е. наследников Добрыни, и в XVI веке, и, следовательно, автор «Никоновской летописи» позволил себе некоторую вольность, перенеся в X век обычаи, свойственные XVI столетию.

Итак, Малуша в Будятине оказалась где-то в 955 году. Там она будет жить, видимо, до самой своей кончины. Во-первых, правительница Ольга доверия ей не вернет. Во-вторых, каких-либо упоминаний о матери Владимира Святославича, кроме того факта, что именно она и есть его родительница, нет; скорее всего, до 970 года она не дожила. Владимир же о ней никогда (если судить по летописным материалам) не вспоминал, и неизвестно, оставила ли мать в его памяти какой-либо заметный след. Вообще, все, что касается детских и отроческих лет Владимира Святославича, подернуто мраком неизвестности. Вот что ясно, так то, что ни правительница Ольга, ни князь Святослав Игоревич в воспитании и формировании личности своего внука и сына участия не принимали. Но нельзя сказать, что Владимир был совершенно вычеркнут из памяти. Все же в клан Рюриковичей его ввели, т. е. Святослав (позиции Ольги Мудрой мы здесь не знаем) признал Владимира своим сыном официально. Очень может быть, что сделано это было Святославом для того, чтобы досадить всесильной правительнице Руси. И ничего более делать для Владимира отец не стал: в походы с собой не брал, иначе бы это не прошло мимо летописей. Следовательно, есть лишь одна стезя, по которой пролегала жизнь Владимира Святославича на первом этапе – он оказался в сфере забот Добрыни.

О Добрыне на тот период тоже ничего неизвестно. Впрочем, вотчины его не лишили и в дружине он оставался. Значит, опала Малуши на его карьере каким-либо роковым образом не сказалась. А, впрочем, может быть, и сказалась. Например, тем, что Добрыне пришлось оставить Киев и отправиться в Новгород. Когда и при каких обстоятельствах он оказался на берегах Волхова? Это существенно, поскольку при нем, конечно, был и воспитываемый им Владимир. Григорий Прошин в книге «Второе крещение», описывая несколько беллетризированно события 970 года, считает, что именно в том году Добрыня и Владимир впервые оказались в Новгороде: «Добрыня и вовсе казался человеком подходящим: из простых, не богат, двора своего нет…». Вообще-то, наличие вотчины из трех сел (и это только то, что случайно известно, а сколько еще осталось «за пеленой времени»?) говорит о более чем основательной материальной базе Добрыни. О знатности же Добрыни свидетельствует предание и былины – он представитель «большой дружины», т. е. боярин; он не только умен, но и образован; он не только владеет мечом, но и искусно играет на гуслях. В нем присутствует «порода», привычка к власти. Добрыня, конечно, к 970 году уже был полноправным членом русской властной элиты. И, что существенно, он был хорошо знаком новгородцам и весьма среди них авторитетен. Он появляется в летописи словами: «И сказал Добрыня – просите Владимира!» Слова эти обращены были новгородским посланникам. И те даже не подумали сомневаться в его совете: «И сказали новгородцы Святославу – дай нам Владимира!». Определенно, посланцам свободолюбивого и спесивого Новгорода Добрыня был очень хорошо знаком. Кстати, и первые былины о Добрыне новгородского происхождения. Почему новгородцы поверили Добрыне? Не потому ли, что знали его раньше и имели время и возможности (т. е. ситуации) оценить его деловые и интеллектуальные качества? В списке новгородских посадников Добрыня значится в течение восьми лет, начиная с 980 года. Получается, что он занимал некое ключевое место в администрации Новгорода как минимум с 970 года. По летописи Нестора новгородцы просили князем Владимира по наущению Добрыни; Святослав «ответил им – вон он вам», после чего «взяли себе новгородцы Владимира, и пошел Владимир с Добрынею, своим дядей, в Новгород…», – ну а Святослав пошел войной на Балканы. Какое место в управлении Новгородской земли в течение десяти лет (с 970 по 980 год) занимал Добрыня, не ясно. Понятно, что, так сказать, «состоял при князе», но вряд ли его роль ограничивалась пассивным советованием.

Откуда же новгородцы так хорошо знали Добрыню и почему так охотно согласились на кандидатуру Владимира?

Логично предположить, что Добрыня, и, следовательно, находившийся при нем на воспитании его племянник, еще до 970 года был в Новгороде. И если был, то вряд ли гостем. Добрыня – «княжой человек», боярин, и смысл его жизни – в служении. Значит, если он был в Новгороде, то каким-то образом представляя интересы великого князя. Обратим внимание: ни «хазарского», ни «болгарского» следов в былинной биографии Добрыни не прослеживается, что указывает на то, что ни в походе 965 года на Хазарский каганат, ни в войне 966-968 годов с Болгарским царством воевода и боярин Добрыня не участвовал. Возможно, конечно, что в это время он находился в Киеве, т. е. был в окружении правительницы Ольги. Но все же и это представляется маловероятным: Добрыню никак нельзя считать «человеком Ольги». Представляется невероятным, что правительница хотела бы видеть среди своего ближнего круга того, кто в ее сознании связан с ненавистной после предательства Малушей и кому она по этой причине не может полностью доверять. И, вместе с тем, Добрыня сохранил свое положение во властной элите. Отчасти, благодаря своим личным качествам. Но также и потому, что был воспитателем Владимира, т. е. официально признанного великокняжеского сына. Правда, Святослав не хотел видеть нелюбимого Владимира. Не в последнюю очередь это обстоятельство держало Добрыню в стороне от ближнего круга Святослава. Странным получается положение Добрыни: и статус при нем, и несомненно выдающиеся, полезные для государства качества, но только видеть его ни Ольга, ни Святослав не хотят.

В таких случаях самое правильное – отправить Добрыню куда-либо подальше, на окраину, представлять интересы Киева. Исходя из того, что ранние циклы былин, связанные с Добрыней, новгородского происхождения; из того, что на 970-й год и сам Добрыня, и Владимир хорошо знакомы новгородцам, а Добрыня также и весьма авторитетен, следует вывод: более чем вероятно, что Добрыня еще до 970 года в Новгороде, и именно для того, чтобы представлять интересы Киева. Был ли он в Новгороде посадником, занимал ли какую иную должность – этого нельзя сказать. Как, кстати, нельзя сказать, была ли на то время вообще должность посадника. Добрыня будет числиться посадником лишь с 980 года. До него известно только имя некоего Власюка, и было это ровно век до этого. Как управлялся Новгород в течение этого века, практически неизвестно. Известно лишь, что была «кончанско-уличанская система», что было, соответственно, три уровня вечевого схода. Вече может оглашать свою волю, но не может заниматься текущими делами и, следовательно, какие-то должностные лица все же были. Но какие это были должности? И какие это конкретно были «лица»? Мы ничего не знаем о «персоналиях» новгородской власти. Но отчего бы среди этих «персоналий» уже с 960-х годов не числить Добрыню? Дело же, в конечном счете, не в названии должности, а в ее содержании. А статус Добрыни таков, что он мог занимать место весьма значительное. Наиболее вероятно то, что он по должности своей занимался соблюдением баланса интересов Киева и новгородцев. И, надо думать, в соблюдении новгородских интересов весьма преуспел, раз его слову доверяют.

Но важно и вот что: там, где Добрыня, там был и его воспитанник Владимир Святославич. А это значит, что Владимир был хорошо знаком новгородцам еще до 970 года. И совсем уж в духе новгородцев просить князем того, кого они наблюдали в ранние годы, видели, как он входит в возраст. Новгородцы и в дальнейшем будут предпочитать «выращивать» для себя князя в собственной среде. Наиболее успешные князья, скажем, такие как Мстислав Великий, именно на глазах новгородцев и росли. Если это так (а, судя по всему, это именно так), то становление Владимира проходило именно в опасной и динамичной атмосфере вечно озабоченного своей «самостийностью» Новгорода. И еще: новгородские послы хотели себе князем именно Владимира. Их выбор был вовсе не случаен.

Новгород – отличная школа для будущего политика. Особенно, если у ученика найдется хороший учитель: умный, терпеливый, авторитетный. У Владимира такой учитель был – его собственный дядя Добрыня. Можно сказать, что Владимиру очень повезло.

Глава 3. Отец. Святослав и Русь в начале 970-х годов

Что представляла собою Киевская Русь в начале 970-х годах? Если опираться на скудную информацию о том времени, имеющуюся в дошедших исторических источниках, трудно на этот вопрос ответить нельзя. Можно, конечно, полностью довериться Нестору: пока Святослав воевал на Балканах сначала с болгарами, а потом с византийцами, он и оставался главой Руси, а после его убийства весной 972 года на днепровских порогах печенежским князем Курей «начал княжить Ярополк». Нестору как автору официальной истории государства важно провести преемственность власти; читатель же «Повести временных лет» должен исходить из того, что тот, кто княжит в Киеве, тот княжит и на Руси. Пока же княжение одним из Рюриковичей в Киеве сохраняется, сохраняется и единство Древнерусского государства. Нестор эти княжения нанизывает одно за другим как неразрывную цепь, как зерна на четках, тщательно фиксируя количество проведенных на «Золотом киевском столе» лет. Однако же, вот на что нельзя не обратить внимание: гибель Святослава пришлась на весну 972 года, а княжить в Киеве его сын Ярополк, согласно летописи, начал только с 973-го года. Смена власти в Киеве всегда проходила драматично. Что происходило в течение большей части 972 и начала 973 года?

Прежде всего, какая мотивация была у Святослава Игоревича для возобновления войны на Балканах? Болгария пределам Руси не угрожала, тем более что положение ее было отчаянное: Византия готовилась к большой войне с болгарами, которые в то время, как империя, ведомая победоносным императором-аскетом Никифором Фокой, напрягала все силы в войне с арабской державой Хамданидов, воспользовавшись отсутствием армии ромеев во Фракии и Македонии, нападали на европейскую часть империи – да не одни, а еще и с венграми, – и беззастенчиво грабили все, что попадалось им на пути. Собственно, чтобы усмирить болгар, византийцы, памятуя договор 944 года, пролонгированный в Константинополе княгиней Ольгой, пригласили дружину князя Святослава. Свое дело, как союзник империи, Святослав сделал хорошо – в течение 967 года Болгария была разгромлена. Но с берегов Дуная уходить не захотел и сел княжить в Переяславце. Кроме того, он решил поучаствовать в большой политической интриге внутри Византии: за поддержку противников Никифора Фоки ему было обещано законное владение землями в низовьях Дуная. Но заговор тогда провалился, а правительница Ольга менее всего хотела военного конфликта между Русью и Византией. В 968 году Святослава удалось вернуть с Балкан в Киев, но даже после кончины княгини Ольги интерес к княжению на Руси у него не появился.

Позиция его была предельно декларативна и ее хорошо помнили даже во времена Нестора, который не мог эту позицию не отметить в своей летописи. «Не любо мне сидеть в Киеве, – говорил Святослав Игоревич, – хочу жить в Переяславце на Дунае – там середина земли, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды; из Чехии и из Венгрии – серебро и кони; из Руси же – меха и воск, мед и рыбы». Воистину, продолжателя дела княгини Ольги из Святослава никак не получалось. Обратим внимание: Русь в словах князя поставлена в один ряд со всеми прочими землями, которые Святослав намеревался грабить, причем, весьма эффективно. Святослав – фигура архаическая и для Руси, скорее, зловещая: он намеревался создать из анклавов в Тамани, Крыму и на берегах Дуная военное государство, существующее исключительно на паразитизме, на военном шантаже соседей, на грабительских походах, на данничестве. Для этого типичного варяжского конунга никакой разницы между славяно-русами и болгарами или венграми не существовало – все они были в равной степени объектами грабежа и наживы.

Последней преградой к осуществлению этого плана, который мог бы стать роковым для судьбы Древнерусского государства, была княгиня Ольга. Но она летом 969 года умерла, и Святослав немедленно начал готовиться к отъезду из Киева. Менее всего он был заинтересован в сохранении единства выстроенного, правда, пока еще «вчерне», Древнерусского государства. Наличие союза между Киевом и Константинополем, тем более в случае взаимной угрозы, станет для новообразованного Святославом «государства-паразита» смертельным приговором: синхронного удара с юга и севера двух огромных государств выдержать будет невозможно. В отношении Византии Святослав, прикоснувшийся в 966-968 годах к интригам в Буколеоне, питал опасные для себя иллюзии, полагая, что Империя, раздираемая противоречиями в политических верхах, перейдет к фазе кровавых внутренних войн и, в конечном счете, катастрофически ослабнет и, быть может, даже распадется.

Что же до Руси, то тут все было «в руках» самого Святослава: нужно было не продолжать дело княгини Ольги, а создать механизм разрушения, цель которого состояла бы в возвращении Восточной Европы к состоянию как в VIII веке. Пожалуй, план был еще страшнее: все же восточнославянские племена между собой почти не воевали, а Святославу нужно было погрузить Русь в междоусобный хаос. Именно с этой целью он и рассаживал своих сыновей по «провинциям». Собственно, именно с этой акции 970-го года и начинается история «удельных княжеств». Из этих посаженных по уделам Руси князей нам известны только трое, их имена сохранил для истории Нестор. Почему именно их? Владимир Святославич – поскольку именно он окажется победителем, именно он совершит официальный переход к христианству, и именно его наследники будут править Русью (в конечном счете, именно по поручению правнука св. Владимира, великого князя Святополка Изяславича, Нестор и станет писать свою знаменитую «Повесть временных лет»). Ярополк Святославич – поскольку он и обеспечивает преемство власти на Руси в доме Рюриковичей, т. е. он Нестору необходим как связующее династическое звено между Святославом и Владимиром. И, кроме того, Нестор не мог обойти то, что было в живой памяти его современников: трагическую гибель Ярополка в 980 году, виновником которой был именно Владимир, правда, тогда еще пребывавший «во мраке языческого невежества». Олег Коростеньский – потому, что именно он своим убийством Люта Свенельдича в 976 году спровоцировал усобицу Святославичей. В этой усобице участвовали и иные, более мелкие, «удельные князя», тоже Святославичи. Но Нестор их именами пренебрег, они только бесславные статисты в истории. Возможно, Нестор просто не захотел «обременять» биографию будущего крестителя Руси.

Владимир Святославич на то время – еще язычник (таинство крещения смоет с него грехи предыдущего периода), однако для характеристики его как человека довольно и злодейства в отношении Рогволда Полоцкого и Ярополка Киевского. Однако же, сами эти убийства весьма красноречивы. Владимир Святославич далек от сентиментальности и решительно убирает со своей дороги к власти на Руси все преграды. Любой из Святославичей, даже из самых второстепенных, несет в себе потенциальную угрозу если не сейчас, то в следующем поколении. Нельзя не обратить внимание на то, что в истории Руси род Рюриковичей с конца X столетия продлится только через колено Владимира. Из этого можно сделать вывод, что «восточноевропейская поляна» в 980 году была «зачищена» тотально. С позиции политической, т. е. исходя из целесообразности сохранения (на тот момент, по существу, восстановления) Древнерусского государства и искоренения порочного «Святославова наследия» – такой террор целесообразен и, быть может, даже безальтернативен. С позиции же нравственной… Впрочем, какая может быть в политике «нравственность»? Рогволд Полоцкий хотя бы не был Рюриковичем: он вообще «пришел из-за моря». Нестор представляет его завоевателем, а его гибель вместе с двумя сыновьями происходит во время сражения. Ярополк, хоть и язычник, но, тем не менее, брат: его гибель на совести воеводы-предателя Блуда и наемной варяжской дружины, с которой у Владимира был конфликт. Хватило бы изобретательности у летописца во всех прочих, очевидно многочисленных, случаях «вывести из-под удара» Владимира Святославича? К тому же это живописание надолго остановило бы динамичное течение неторовой летописи. Нестор предпочел удельных Святославичей «забыть» и, в конечном счете, вычеркнул их из истории. Одновременно напустив туман на целое десятилетие древнерусской истории.

Впрочем, может быть и другое «прочтение»: иных Святославичей, кроме тех, что приведены в летописи, нет, а есть огромное пространство Руси, находящееся вне зоны контроля трех юных Рюриковичей (тех, что и упоминаются Нестором в летописи). И именно этот факт – уход из-под контроля этим «сакрализованным» Нестором правящим кланом значительной части территорий Киевской Руси (т. е. фактически исчезновение этого государства) – вынуждает летописца к молчанию. Правда, тогда не совсем понятно, чего, собственно, так сильно испугались Владимир и Добрыня после поражения Олега Святославича под Овручем (так сильно, что даже «бежали за море»: такая спешка сродни панике)? Ведь между Древлянской землей и Новгородом лежала почти вся Восточноевропейская равнина, являвшаяся буферной зоной, отделявшей Новгород от владений Ярополка Святославича. Эти огромные территории предстояло еще покорять. Это процесс долгий и затратный, причем, с неопределенным финалом. У Владимира с Добрыней должно было быть достаточно времени и для политического маневра, и для организации многочисленной оппозиции Киеву, и для найма варяжской дружины. Однако, как видно из летописного текста, времени не было вовсе. Такое ощущение, что одним сражением при Овруче воевода Свенельд (а именно он возглавлял полки Киева) буквально «положил в карман» Ярополку всю Русь за исключением лишь Новгорода. Какое этому можно найти объяснение? Трусостью племенных вождей? Вряд ли стоит столь уничижительно думать о наших предках. Скорее всего, после Овруча удельные Святославичи признали старшинство Ярополка. Почему этого не сделал Владимир – вопрос отдельный. Но видно, что он занимает в этом клане Рюриковичей какое-то особое место, как-то он не до конца, так сказать, «вписывается» в иерархию этого клана.

Святослав, однако, сильно просчитался, покинув Русь и вторгнувшись вторично на Балканы, впрочем, отличный тактик, он никогда не был стратегом. Гибель императора Никифора Фоки (случившаяся в тот же год, что и мирная кончина княгини Ольги) не обрушила власть в Константинополе, а восстание Варды Фоки не смогло разорвать на части империю и было подавлено. В течение уже 970 года византийцы разбили и отбросили за Дунай мадьяров и нанесли поражение армии Святослава под Адрианополем. В следующем году пришлось столкнуться уже с главными силами империи во главе с новым императором Иоанном Цимисхием. Выдающийся по дарованиям и по опыту полководец и император Иоанн демонстративно отправил огромный флот к устью Дуная, и, убедительно имитировав главный удар с севера, вынудил Святослава бессмысленно сидеть в Доростоле, а союзных ему болгар – в Преславе: проходы в Родопских горах, обычно столь роковые для византийской армии, оказались свободными и именно в них устремилась весной 971 года огромная и отлично организованная армия империи. Блистательный блицкриг «Пасхальной войны» свидетельствует о полководческом таланте императора, близком к гениальности. Иоанн Цимисхий уже одной этой войной может быть не только вписан в анналы военной истории, но и числиться в первом ряду величайших военачальников древности. Оказавшись в одиночестве, Святослав потерпел поражение под стенами Доростола, растратил все свои силы в трехмесячной обороне этой дунайской крепости, в неудачных попытках вырваться из блокады и, наконец, был вынужден, находясь в состоянии полной безвыходности, пойти на мирные переговоры. К его удивлению, византийцы позволили остаткам армии Святослава уйти из Доростола и без потери чести избегнуть неизбежной при ином повороте событий гибели. Странное со стороны ромеев великодушие, в котором империя ранее не была замечена! В отличие от Святослава, император Иоанн был в той же мере полководцем, в какой был политиком. В обеих ипостасях он являл собой явление исключительное. Императору не нужна была «сакральная кровь правителя», которая бы пропастью на долгое время отделила Русь от Византии. Империя слишком нуждалась в своем единственном союзнике, тем более что действенность этой помощи многократно подтверждалась на протяжении более чем полувека. Что же до Святослава, который был непримиримым грекофобом (а болезненно уязвившие его события на Дунае в 971 году Святослава только укрепили в этом его настроении), то его гибель Иоанн считал (и справедливо) неизбежной: без армии и без магического ореола победителя князь станет легкой жертвой своих многочисленных врагов. И что очень хорошо понимал император Иоанн, так это то, что Святославу никто не будет рад на Руси. Расчленив Русь, Святослав не оставил себе шанса на возвращение. Дело даже не в его сыновьях, слишком молодых, неискушенных и являвшихся не столько реальными правителями, сколько символами власти в своих уделах. Дело в их окружении, т. е. во влиятельных членах «Большой дружины», которые расселись по уделам и вошли во вкус реальной власти. Логично предположить, что свои «Добрыни» были у каждого из Святославичей.

Кстати, упрочению сепаратизма, заложенного Святославом, как раз должна была весьма способствовать война с Византией, во время которой приостановилась масштабная торговля с Константинополем, ведь при таком обороте дел Киев переставал быть нужен уделам. Древнерусская экономика позволяла обойтись без торговли. Правда, это сильно ударило по благосостоянию всех групп населения, но это активизировало внутренний товарообмен и заставило искать иные пути для внешней торговли. Второе само по себе было закономерно и неизбежно, однако именно 970-е годы оказались для этого малоблагоприятны. Северная Европа представляла собой на то время унылое и бесперспективное зрелище по причине тотального разорения норманнами, продолжавшегося много десятилетий подряд. Кроме того, выход на Балтику через Волхов и Ладогу ревниво оберегал Новгород, желавший пользоваться им монопольно. Выход же через Западную Двину столь же ревниво охранялся варяжскими конунгами, создавшими Полоцкое княжество. Движение на Польшу и Германию по речным и сухопутным путям, казалось бы, было развито еще при княгине Ольге, но кончина Оттона Великого в 973 году спровоцировала многочисленные войны по всей Центральной Европе, в том числе и в Польше. Польша, кстати, именно в год кончины Оттона I стала вассальной частью созданной им Священной Римской империи, и именно по этой причине основатель Польского государства Мешко I стал не королем, а лишь «маркграфом», что полякам было неприятно. Поляки гордятся войнами, которые вел с германскими баронами Мешко I, но это были войны, в которых Мешко I приходилось отбиваться от агрессии подобных себе германских синьоров, а равно и своих вассалов. Часть из них не желала мириться с принятием Мешко I христианства, иная часть не прощала предательства, поскольку Польша стала частью созданной Оттоном Германской империи[13], и почти все были против претензий Мешко I на единовластие.

Войны повсеместные и междоусобные, в которых причины религиозные совмещаются с этническими и статусными, – крайне неподходящее время для поиска торговых путей. Пути на восток по Волге на Каспий, к Персии, Ширвану и Хорасану были вовсе не исследованы и, видимо, малодоступны.

Конечно, грозных хазаров более не было, но Булгарское царство, располагавшееся на месте слияния Камы с Волгой, тоже было нешуточной преградой. Известно, что Владимир Святославич в первую часть своего правления будет много воевать с волжскими булгарами и только в 995 году заключит с ними мир. Именно то, что привычному торговому пути на Византию не нашлось быстрой замены, и создало в уделах серьезный кризис, угрожавший власти удельных элит и вынудивший Святославичей (во всяком случае, подавляющее их большинство) «пойти на поклон» к сидевшему в Киеве князю Ярополку и фактическому правителю воеводе Свенельду. Отсюда и годовая пауза, зафиксированная Нестором, между гибелью Святослава и тем, что «начал княжить Ярополк». Под последней фразой нужно понимать не простое княжение Ярополка в Киеве (на этом месте он сидел еще с 970 года), а именно «великое княжение», т. е. восстановление (хотя и очень условное) Древнерусского государства. Акцентируем: в 973 году Киевская Русь восстановилась, но в очень «условном» единстве. Если до реформ Ольги Мудрой Русь представляла собою скорее племенную конфедерацию, то теперь она представляла собою «конфедерацию удельных княжеств».

Святослав сравнительно спокойно ушел с берегов Дуная. Византийцы выполнили все свои обещания: не преследовали остатки святославова войска и снабдили его продовольствием. Добравшись до Белобережья, Святослав остановился и решил именно здесь перезимовать. И в этом есть какая-то странность: место для зимовки было выбрано малоудачное, продовольствия же для долгой стоянки было слишком мало. Нестор объясняет это тем, что печенеги «заступили пороги» на Днепре, а оставшихся сил у Святослава было недостаточно, чтобы отбить их нападение. Тут Нестор признает тактическую ошибку князя, который двигался на лодьях, а не по суше, как советовал воевода Свенельд. Однако, что могла изменить зимовка в Белобережье? Неужели Святослав надеялся, что печенеги отойдут от днепровских порогов, если их предупредили, что, мол, «вот, идет мимо вас на Русь Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и пленных без числа»? Кстати, по свидетельству Нестора, предупредили печенегов болгары (в летописи – «переяславцы», т. е. жители Преславы на Дунае – столицы Болгарского царства; имеется ввиду, видимо, не вообще народ, а болгарская знать). То, что печенегов могли предупредить «переяславцы», не удивительно: Святослав много горя и разорения принес в Болгарскую землю, был безжалостен и свиреп, намеревался создать на этой земле свое воинственное государство. Однако, о каких таких «богатствах» и о «пленных без числа» идет речь? Святослав потерпел на Дунае страшное поражение и потерял почти всю свою армию, он смог вырваться из окружения только по странной (и, в сущности, коварной) благосклонности императора Иоанна. Быть может, болгары лгали, мотивируя к нападению на «малую дружину» Святослава? Но какой в этом смысл, если печенеги, союзники Византии, были в реальном положении дел отлично информированы? И потом, именно как союзники Византии печенеги обязаны были выполнить условие заключенного под стенами Доростола мирного договора и обеспечить «золотой мост», т. е. беспрепятственный проход остатков войска Святослава на Русь. Было бы невероятным, если бы святославовы послы не отметили это обстоятельство на переговорах. Впрочем, в отечественной историографии привычно вешают на печенегов «всех собак», а в массовом сознании едва ли различима разница между угро-финами с тюркской и арийской примесью, каковыми были печенеги, с чистыми тюркютами, каковыми были половцы-кыпчаки, и с монголо-татарами. Но если печенеги замыслили злодейство, то отчего сидели на Днепровских порогах? Мерзли в заснеженной степи и, между прочим, могли так и не дождаться Святослава. Ведь он мог уйти на север, вверх по Днестру. Всего через день перехода Святослав вступил бы в Восточные Карпаты и в них оказался бы совершенно недоступен для печенежской конницы. Кстати, примерно половина из остановившихся в Белобережье так и сделала: их увел этим путем воевода Свенельд (последний из выдающихся военных ярлов, участвовавших в войне на Дунае), и они благополучно добрались до Киева. Мог Святослав пойти и на лодьях вдоль Черноморского побережья, и в Днепровском лимане свернуть не в русло Днепра, а пойти вдоль Тавриды, ведь в Крыму после 965 года он создал анклав, которому предназначено было стать основанием того собственного государства Святослава, что держало бы под контролем весь Черноморский регион. И в том, и в другом вариантах малая дружина Святослава оказывалась бы в недосягаемости от печенегов.

Да, Святослав мог уйти в Киев по Днестру, но не ушел. Очевидно, не хотел идти в Киев. Мог уйти в Тавриду, но опять-таки не ушел. Он явно чего-то опасался. Сидел всю зиму в Белобережье, словно на юру, открытый всем ветрам, и не опасался отчего-то печенежской конной рати. Сидел в Белобережье и словно чего-то ожидал, и никак не мог принять окончательное решение. А когда все же решение принял, оно оказалось самоубийственным.

Прежде всего, почему печенеги ожидали Святослава на Днепровских порогах, а не атаковали его во время стоянки в Белобережье? Это для Святослава продвижение через степь, по причине отсутствия лошадей, была затруднительна, но не для печенегов. Позиция же Святослава в Белобережском лагере была столь же уязвима, как если бы он вышел из лодий на порогах близ острова Хортица. Более очевидно, что они и не собирались воевать со Святославом. Возможно, что их вообще не было зимой близ берегов Днепра. А выход их к Днепровским порогам по весне мог объясняться очень просто – договор Иоанна Цимисхия и Святослава означал окончание военного конфликта между Русью и Византией и, соответственно, возобновление торговли. Это значит, что вновь по весне 972 года начал бы функционировать торговый путь Киев-Константинополь. А мзда с этого пути – существенный печенежский гешефт. Отчего в нашем сознании укоренилась мысль, будто печенеги только и делали, что грабили на порогах торговые караваны? Если бы это было так, то путь «из варяг в греки» быстро захирел бы. Но он, наоборот, процветал, и вместе с ним процветала Киевская Русь. Не логичнее ли согласиться с тем, что печенеги были не менее прочих заинтересованы в этом транзите и как раз обеспечивали его благополучный проход по своей территории? Естественно, не безвозмездно, поскольку транзит – предприятие коммерческое и с него получали доход все его пользователи и участники.

Далее: почему же Святослав остановился в столь неудобном месте, как Белобережье? Найти удобную позицию для лагеря в этом плоском северо-западном углу Черноморского побережья практически невозможно. А ведь Святослав после огромных потерь на Дунае должен был быть чрезвычайно осторожен. Местность открытая. Строительного материала для укрепления лагеря в обозримом пространстве нет. Продовольствие есть только то, что получено от византийцев, и оно быстро кончается, а найти иного опять же неоткуда. Очевидно, что нападений со стороны Святослав не опасался. В самом деле, чего боятся? Мирный договор с византийцами означал и мирный договор с печенегами, поскольку они – союзники Империи, положения договора действительны и для них. Правда, Иоанн Скилица в своем «Историческом синопсисе» говорит, что печенеги были очень недовольны мирным договором императора со Святославом. А более всего тем, что князю предоставляли «золотой мост». Святослав, исходя из того положения, в котором он находился, печенегов опасался и просил византийцев, чтобы они непременно направили печенегам посла: византийцы дали на это согласие, взяв на себя обязанность договориться с печенежскими вождями, чтобы они на остатки свтославова войска не нападали (в каком же плачевном состоянии пребывала некогда грозная армия Святослава, если теперь приходилось опасаться даже печенегов и прибегать к заступничеству византийцев!). Скилица утверждает, что император немедленно отправил к печенегам в качестве посла епископа Феофила Евхаитского, одного из участников переговоров под Доростолом. Далее возникают разночтения: тот же Скилица полагает, что печенеги могли не послушаться византийского посла (что крайне маловероятно), в отечественной же историографии утвердилось мнение, будто бы посол сам подстрекал печенегов к нападению на русов (и это тоже маловероятно: кстати, русские летописи нигде не обвиняют византийцев в подстрекательстве).

Само же место остановки указывает на возможность амбивалентного развития событий. Первый вариант – возвращение в Киев: это можно было сделать и по Днепру, и по Южному Бугу и, что еще ближе, по Днестру. Второй вариант – уход в Крым, где Святославом было заложено основание его военного государства, призванного быть доминионом на Черном море. Но, надо полагать, уверенности, что его примут с радостью и в том, и в другом случае, у Святослава не было. Скорее, зимовка в Белобережье означала политический, да и биографический тупик Святослава. Неудача на Дунае похоронила идею грабительского государства в Черноморье. Оставалось разве что возвращаться в Киев. Правда, в Киеве он тоже был не нужен: что могли ожидать киевляне от озлобленного неудачами Святослава, кроме погромов, репрессий и разорений? То, что в будущее Святослава уже мало кто верил, обнаруживает уход значительной части воинов во главе со Свенельдом. Ушли они как раз по Днестру и вернулись в Киев. Там, в Киеве, воевода Свенельд станет первой фигурой в правительстве князя Ярополка. Если гипотетически предположить, что Святослав все же добрался бы до Руси, то ему пришлось бы скрестить мечи с киевской армией во главе со своим старым боевым товарищем. В этом противостоянии у Святослава оказалось бы очень мало шансов на победу. Дело не только в полководческих талантах Свенельда, но и в огромном перевесе сил, который оказался бы на его стороне, и во всеобщем нежелании видеть Святослава в Киеве.

А ведь Святослав после ухода Свенельда еще и дополнительно ослабил свои и без того ничтожные ряды. Он устроил бойню среди тех, кто остался в Белобережском лагере. Жертвой княжеского гнева стали христиане, среди которых оказался и брат Святослава, некий Улеб. До этого момента Святослав относился к христианам индифферентно, как, видимо, и к исповедующим иные религии. Будучи типичным варяжским конунгом по характеру и образу действий, Святослав исповедовал религию древних скандинавов – жизненный путь его пролегал прямиком в мифическую загробную Валгаллу, за пиршественный стол одноглазого Одина. Прочие же религии он презирал. К христианам, учитывая, что им покровительствовала Ольга Мудрая, и что этой же вере привержены были как болгары, так и византийцы, с которыми он воевал, Святослав должен был относиться с особой неприязнью. Впрочем, ее Святослав должен был все время подавлять – в его войске, как мы понимаем, было довольно много христиан. Сам факт устроенного избиения христиан в Белобережье говорит о том, что он пребывал в состоянии отчаянной безысходности и у него сдали нервы. Ему нужно было выместить на ком-то переполнявшую его досаду не просто за неудачи, а за полный крах всех дорогих ему планов, за катастрофу всей жизни! Убивая христиан, своих же соратников, кстати, отказавшихся покидать его, он как бы мстил и покойной правительнице Ольге, и опасному теперь для него Киеву, и победившим византийцам.

Акт безрассудного кровопролития являлся, по существу, актом политической агонии Святослава, загнавшего себя в безвыходный тупик. Дальше могла быть только смерть. Она и настигла его в очень скором времени. И, в сущности, не так уж важно, где и как это произошло. Иоанн Цимисхий был прав, считая, что он выпускает из Доростола обреченного Святослава – его гибель была лишь вопросом времени, поскольку он оказался лишним для всех. Нестор рассказывает о том, что Святослав и немногие из окружавших его людей стали жертвой нападения печенежского князя Кудри на днепровских порогах. Возможно, что это тот нечастый у Нестора случай, когда он правдив без прикрас и всякого «концептуального» умысла. Весьма информированный и в данном сюжете никем и ничем не ангажированный (и, значит, не имевший нужды в криводушии) Лев Диакон также пишет, что Святославу «устроили засаду пацинаки – многочисленное кочевое племя, которое пожирает вшей, возит с собою жилища и большую часть жизни проводит в повозках. Они перебили почти всех русов, убили вместе с прочими и Свендеслава». «Пацинаки» – это печенеги. Об их странной привычке давить зубами вшей упоминал с удивлением арабский путешественник Ибн-Фадлан.

Соблазнились ли печенеги возможной добычей или руководствовались иными соображениями? Что до добычи, то и русская, и советская историография именно стяжательство печенегов полагали основным мотивом действий князя Кудри. Ссылаются на указание летописи, что, будто бы, князь «забрал у греков много богатства и пленных без числа». Автор летописи за этой фразой пытается если не скрыть, то хотя бы «микшировать» катастрофу на Дунае – если есть и «пленные», и «добыча», и того и иного «без числа», то, вообще-то, и итог противостояния у Доростола должен был быть «ничейным». От наличия «пленных» в последнее время по здравому размышлению пришлось отказаться. Слишком уж нелепо это выглядит! Тем более, что по свидетельству Льва Диакона, одним из условий, с которыми Святослав обратился к императору Иоанну о мирных переговорах, было как раз «освобождение пленных». От «добычи» – все же не до конца. М. Сюзюмов так объяснял ситуацию: «Святослав, конечно, отпустил пленных византийцев, но по условиям мира вовсе не требовалось возвращения всей добычи, которая досталась в войне с болгарами». И, отмечая, что «добыча колоссальна», продолжал: «Можно полагать, что именно наличие большой добычи было причиной того, что Святослав отказался возвращаться на конях, как ему советовали, а отправился на лодьях, морским и речным путем». Советовал князю, конечно, Свенельд. В летописи говорится: «Святослав в лодьях отправился к порогам. И сказал ему воевода отца его Свенельд – обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». Но, во-первых, когда Святослав отправился «к порогам», Свенельда уже не было, он ушел в Киев и увел с собой половину воинов. Во-вторых, «идти на конях», быть может, и хорошо, но это означает, что гипотетический Свенельд (или просто «некто») предложил Святославу бросить добычу, которой «без числа», и которая является единственным свидетельством хоть какой-то удачи от похода на Дунай. В-третьих, «идти на конях» в случае злых намерений печенегов в печенежских же степях бессмысленно: идеально ориентируясь в степном ландшафте, печенежская конница имела достаточно возможностей и времени атаковать русов. В-четвертых, чтобы «идти на конях», их надобно просто иметь. А откуда Святослав взял бы коней? За время осады Доростола русы всех коней, конечно, съели. Потому-то на лодьях и уходили[14]. Совершенно невероятно, чтобы византийцы расщедрились на передачу (и даже на продажу) коней русам – хорошие боевые кони были «на вес золота» и империя сама в них для своих катафрактов испытывала острую нужду. Получается, что коней Святослав мог бы получить только у печенегов в обмен на часть добычи. Время для обмена было за время зимовки в Белобережье. Но, судя по всему, в лагере Святослав занимался чем угодно, но не поиском боевых коней.

Отсюда вывод: никто (и тем более отсутствовавший Свенельд) Святославу совет «идти в обход конями» дать не мог, поскольку в этом совете не было никакого смысла. И само по себе наличие лодий никак не говорит о том, что имелась «добыча без счету». И дело не в том, что в лодьях для такой добычи не нашлось бы места (быть может, и нашлось бы), а в традиции, прецедентах и стяжательстве византийцев. Империя была крайне педантична в подсчетах добычи и ни разу не выпускала кого-либо из своих «объятий», не обобрав счастливцев «до нитки» – история таких случаев не знает. И, кроме того, есть момент сугубо политический: Иоанн Цимисхий отлично понимал, что «добыча» это, так сказать, «единственный политический ресурс» Святослава. Это то, что он может выложить, как «козырной туз», в доказательство того, что никакого провала на Дунае не было. Это то, что он может использовать для удержания в своей орбите остатки своего войска и привлечь к себе новых людей. Но сам факт остановки в Белобережье, неспокойствие, которое царило там зимой 971-972 года, красноречиво указывают на центробежные силы в остатках его войска, на отсутствие у него «политического ресурса». Отсюда вывод: никакой добычи у Святослава не имелось, он шел на Русь «пустой» и с точки зрения «поживы» был печенегам вовсе не интересен.

Тогда что же заставило князя Кудрю напасть на Святослава? Выходит, что мотивация его была сугубо политическая – печенегам вовсе не нужен был в Киеве такой непредсказуемый и озлобленный правитель, как Святослав. Лучше было расправиться с ним сейчас, когда он оказался в ущербном положении, чем ожидать от него нападения, когда он, чего доброго, вновь упрочится в Киеве. Надо думать, печенеги, как и иные народы Причерноморья, имели к Святославу большой счет и успели испытать на себе его жестокость. Если бы он добрался до Киева, то на Руси началась бы ожесточенная война с непредсказуемым финалом. А это означало бы, что торговля по Днепру вновь откладывалась на неопределенное время, разорение же Руси вовсе не было безразлично для печенегов. Богатая торговля между Русью и Византией обогащала и печенегов. Конечно, печенеги нападением на Святослава нарушали условия Доростольского договора и как бы игнорировали просьбу епископа Феофила Евхаитского. Кроме того, они как бы уязвляли и Русь, где по городам сидели сыновья Святослава. На печенегах оказалась бы кровь их отца и, на тот момент, главы клана Рюриковичей. И тем не менее, печенеги от нападения не отказались, ведь они очень хорошо знали подлинные желания и Константинополя, и Киева. В самом деле, ни византийцы, ни славяне никаких претензий относительно гибели Святослава печенегам не предъявили. Правда, отношения с византийцами лучше не стали, так как Иоанну Цимисхию было не до событий в Причерноморских степях – он начал войну против арабов и, перейдя Евфрат, устремился со своей армией к Экбатанам. После же кончины императора (очевидно, отравленного) начнется восстание болгаров, которые нападут на византийскую Македонию, начнется восстание Барды Склира, начнется борьба с Западной империей за Аппулию. Печенегов в Константинополе даже не вспомнят. А вот с Киевом у печенежских князей сложатся самые лучшие отношения. Некоторые даже изъявят желание при Ярополке Святославиче стать вассалами Руси. Выходит, что печенеги выполнили невысказанные вслух, но подлинные желания буквально всех относительно Святослава, которому оказалось достаточно менее трех лет самостоятельного правления, чтобы привести себя к полной катастрофе и гибели. Грустный итог жизни человека, наделенного волей, талантами в военном деле и личным мужеством. В историографии ему повезло куда больше. Нестор, верный принципу «идеалистического реализма», заложил традицию[15], которая впоследствии будет благодарно развита и разукрашена живописными подробностями. Типичный варяжский конунг – алчный, жестокий, недалекий, совершенно неспособный к созиданию и враждебный делу княгини Ольги, враждебный единству Руси, станет воплощением русской былинной удали и даже благородства. Не одно поколение будет брать в этом патетическом мифе пример для подражания. Хотя бы в таком качестве «полусказочного героя» Святослав послужил той стране, судьба которой ему была безразлична.

О том, что происходило на Руси после кончины Святослава до 975 года, практически ничего не известно. Впрочем, «механика» вряд ли здесь оригинальна и чем-то существенным отличается от того, что происходило либо в Западной Европе в раннем Средневековье, либо в самой же Киевской Руси после Любечского съезда (т. е. более века спустя), когда князья Рюриковичи, братья, дядья и племянники разодрали единое государство на суверенные уделы. Какое-то время (надо сказать, весьма непродолжительное) автономные уделы ведут себя вполне миролюбиво. Правда, внутри них происходит дележ власти и имущества. Сюжет этот неизбежен и часто весьма драматичен. Если уделам суждена сравнительно продолжительная самостоятельная жизнь, если породившее их государство уже не возродится и останется в историческом прошлом, то источники не преминут живописать события внутренней драматургии. Если же, как в случае с Киевской Русью в последней четверти X столетия, удельное размежевание окажется непродолжительным сюжетом, а государство после этого лишь усилится, то летописи предпочтут не вдаваться в подробности и едва ограничатся условным пунктиром вместо полноценного изложения сюжета. Во всяком случае, два момента не вызывают сомнений в событиях 970-х годов.

Первое – при юных Святославичах формируются «правительства» во главе с могущественными лидерами, которые обладают влиянием и объемом власти куда большим, чем формальные князья. Примерно так же происходило и во Франкском государстве, распавшемся после Хлодвига Великого на суверенные «королевства» (Австразия, Нейвстрия, Аквитания и иные), так как при государях из клана Меровингов там появляются могущественные майордомы. Иногда майордомы были родственниками своих «королей», иногда – сторонними людьми, но весьма авторитетными военачальниками. Так же было и на Руси. Добрыня при своем племяннике, князе Владимире, был фактически тем же «майордомом». Свенельд такую же роль выполнял при Ярополке в Киеве, хотя, скорее всего, не имел с ним даже отдаленного родства. Кстати, «майордомы» старались сделать свою власть наследственной, подобно власти княжеской. Свенельду, очевидно, наследовал бы (если бы пережил отца) его сын, воевода Лют Свенельдич. Сын Добрыни, боярин и воевода Константин Добрынич после своего отца станет новгородским посадником – место немалое, хотя и не первое. К тому моменту, когда Добрыня в силу возраста сойдет с вершин власти, Владимир Святославич сам созреет для единоличного правления и опеки над собой со стороны двоюродного брата постарается избежать. Исключительность положения Константин Добрынич попытается вернуть после кончины равноапостольного князя с помощью его сына Ярослава Мудрого (значит, и своего племянника, правда троюродного) – значение Добрынича и ведомых им новгородцев в утверждении Ярослава Владимировича на «золотом великокняжеском столе» в Киеве переоценить трудно. Но Ярослав оставит Добрынича в далеком от Киева Новгороде, а после окончания «двоевластия», т. е. времени, когда Русь фактически будут делить Ярослав Мудрый и Мстислав Владимировичи, вызовет где-то в 1030-х годах посадника в Ростов и заключит под стражу, а спустя года три казнит. Причина понятна: властные амбиции Константина Добрынича и возможность опоры в реализации этих амбиций на постоянно «беременный мятежом» Новгород.

Институт «майордомов», характерный для этапа формирования в Западной Европе и на Руси, хоть и мог, но не состоялся. Быть может, дело в местных традициях, а может и в том, что Рюриковичи оказались «зубастее» и «властолюбивее», чем те же Меровинги. Но при юных Святославичах, т. е. в первое время, свои «майордомы» были неизбежны. Правда, летописи сохранили из них только два имени.

Второе – довольно быстро период равновесия между уделами завершается, и начинается борьба за передел сфер влияния. Каждый будет стремиться раздвинуть свои границы и при удачном стечении обстоятельств выйти в безусловные лидеры. Т. е. большая усобица на Руси неизбежна и предопределена «исторически». Вообще-то, «усобица» – явление в истории русского средневековья обычное и даже заурядное. Под ним обычно понимается эктралегальная форма раздоров между князьями. Это, как правило «наезды» (очень в данном случае уместный термин нынешнего времени) князей друг на друга. Чаще всего князей и их княжеские уделы такие «наезды» ослабляли. Искать здесь какого-то иного умысла, кроме статусного и меркантильного, не стоит – его просто нет! Это «разборки» (опять же уместный современный термин) не между государствами, а именно внутри одного клана, пусть и весьма разветвленного, но все же одного. Затянувшиеся войны между, скажем, Юрием Долгоруким и его племянником Изяславом Мстиславичем, случившиеся в середине XII века, либо войны между Новгородом и Ростово-Суздальским княжеством накануне монголо-татарского нашествия называть «усобицами» нельзя. Это уже не борьба личных амбиций, не «местечковый» уровень региональных конфликтов, а столкновение сложившихся государственно-политических институтов, столкновение различных идеологий. Это – полноценные войны внутри Руси, которая на тот момент была не более чем географическим пространством с общей культурой и общей памятью о когда-то едином прошлом. Таковой была и Западная Европа в эпоху феодальных войн с памятью о единстве эпохи Каролингского мира и католической в своей основе культурой.

Но в ситуации X и XI веков, применительно к Киевской Руси, речь идет не о классических «усобицах» и не о полноценных войнах, являющихся формой внешней агрессии или защиты от таковой, а войнами внутренними (внутри находящегося в кризисе, но еще не утратившего своей целостности организма) и полноценными. Такие войны обычно именуют «гражданскими», но этот термин уместен в отношении Нового времени. Мы не можем в X столетии (что в Европе, что на Руси) говорить о «гражданской войне», когда элементарно нет «гражданского общества». Мы можем говорить о всеобщей внутренней войне, такой, в которую окажутся втянуты (ибо имеют тот или иной интерес) буквально все группы исторического объекта. В такой войне задействованы все из возможных факторов: и идейный, и политический, и социальный, и экономический. Все без исключения. В Киевской Руси соперничающие стороны будут персонифицированы в рамках все того же клана Рюриковичей, а именно – братьями, и именно это обстоятельство позволяет говорить о такой войне как об «усобице». Сходство это внешнее и условное, но велика сила привычки. Размах, характер таких столкновений позволяет называть их «большими усобицами» или «общерусскими усобными войнами». В конце концов, дело не в названии, а в том, что-либо в результате таких войн страна погибает, либо, пройдя сквозь испытания, обретает новое качество.

Именно такое испытание предстояло пройти Руси после гибели Святослава. И именно это испытание вознесет на самую вершину власти Владимира Святославича.

Глава 4. Брат. Слабая власть и воевода Свенельд

Утверждая, что в 974 году «Ярополк начал княжить в Киеве», Нестор фиксирует хоть и условное, однако же, восстановление Киевской Руси. Условность здесь в том, что Русь восстановилась как «федерация уделов». Причины восстановления могут быть многочисленны и для каждого «удела» различны, но, видимо, есть и общие причины для всех.

Прежде всего – факторы географический и экономический: Киев оставался ключевым местом в системе всех торговых отношений Восточной Европы, он был как бы вратами из покрытой лесами Восточной Европы в Черное море и Византию, вратами на единственном пути к богатейшим византийским рынкам. Те, кто создавал Киев, выбрали идеальное место – вся Днепровская, чрезвычайно разветвленная речная система, сходясь к территории, на которой расположен этот город, буквально концентрировала на нем, посредством водных транспортных коммуникаций, все уделы и племена. Торговать с Византией, игнорируя Киев, было в принципе невозможно. А не торговать тоже было уже невозможно. За почти век существования Киевской Руси внешняя (и именно с Византией) торговля приобрела исключительное по важности значение: она способствовала иерархической социализации, формировала культуру, динамизировала развитие всех общественно-политических систем. На внешнюю торговлю обращена была деятельность множества групп населения[16]. Торговля была источником доходов и благосостояния отнюдь не только удельных элит, но и множества простых людей. Отказаться от торговли означало не просто лишить людей привычного уровня жизни, а столь быстрое и столь значительное разорение могло привести к социальному взрыву. Конечно, монопольный контроль Киева не мог не раздражать, но обойти его было невозможно. Это была объективная данность, бороться с которой можно было только двумя способами. Первый – найти иные торговые рынки: можем не сомневаться, что их поиск проходил постоянно и настойчиво, но ни один из гипотетических вариантов не обладал столь высокой степенью доходности, как византийский. Второй – установить контроль над Киевом: вряд ли был хоть один князь в уделах, который бы об этом не мечтал, вряд ли мы можем сомневаться, что в кругах удельных элит постоянно взвешивались все «за» и «против» в планах захвата Киева. Гибель Святослава Игоревича позволила уделам реализовать амбициозные планы.

Киев, однако, свое лидирующее положение сохранял в силу сконцентрированных в нем богатств, которые, в свою очередь, позволяли иметь самую мощную дружину. Те, кто покинул во главе со Свенельдом зимовку в Белобережье, осели в Киеве. Очевидно, Киев в течение какого-то времени принял много и иных бывших людей Святослава – из Крыма, из Тамани.

Все они находили в Киеве место для привычного занятия. Несомненно, подобными дружинами обзаводились и главы всех прочих уделов, созданных в 970 году Святославом. Это отметил еще Дмитрий Иловайский: «Значение варяжских наемных дружин на Руси особенно усилилось вследствие междоусобий, возникших в потомстве Игоря; они явились сильным орудием в руках наиболее предприимчивых и властолюбивых князей». Вообще-то, особо искать варягов было и не нужно. Все предыдущие князья имели по окраинам подобные гарнизонные дружины, снабжение и оплата которых возлагалась на местное население. Например, новгородцам оплата службы такого варяжского «гарнизона» обходилась в год в триста гривен серебра – весьма значительная для того времени плата, впрочем, для богатого Новгорода все же приемлемая. Понятно, что в уделах менее значимых и оплата была ниже, поскольку сами «гарнизонные дружины», представлявшие верховную княжескую власть, были меньше. При суверенизации уделов, запущенной в 970 году Святославом, эти варяги вряд ли ушли в Скандинавию – они стали опорой (с которой нужно было, впрочем, обращаться очень осторожно) удельных князей Рюриковичей. Верность их стоила дорого, и средства князья могли получить в необходимом объеме только при возобновлении активной торговли. Это обстоятельство также способствовало частичному восстановлению статуса Киева. Складывалась ситуация динамичного равновесия, но в силу своей динамичности – зыбкого и временного. Без варяжских дружин удельные князья не чувствовали себя в безопасности в собственных уделах и пытались посредством их охранить свой статус от местной знати. Без торговли (немыслимой без лояльности к Киеву) невозможно было изыскать средства для содержания варягов. И чем активнее и успешнее шла торговля, тем активнее укреплялась мысль удельных князей о захвате Киева. Другое дело, что возможности самого Киева были несоизмеримо больше, чем любого из уделов.

Опора княжеской власти Ярополка Святославича была многочисленна, опытна и очень пестра по этническому и религиозному составу. Она была опасна своей амбициозностью и непредсказуемостью, но опасность эта гасилась возможностью Киева щедро оплачивать их услуги. В перспективе неизбежен был конфликт между местной киевской знатью, т. е., по существу, теми, кто сформировался при княгине Ольге, и дружиной, которая состояла из людей Святослава и представляла собою наемников. Но своеобразие момента, суть которого в противостоянии Киева уделам, в «подминании» Киевом под себя этих уделов, вынуждало «людей Ольги» и «людей Святослава» к временному консенсусу. Хотя, конечно, сохранялось взаимное предубеждение. Очевидно, что нужен был лидер, который мог бы сглаживать внутренние конфликтные противоречия и поддерживать консенсус. Понятно, что юный князь Ярополк таковым быть не мог – политически слишком легковесная фигура, лишенная «богатой военной биографии» и совершенно не героическая.

Таким человеком стал воевода Свенельд, авторитет которого признавался всеми. Это – фигура поистине легендарная, и о ней в последнее время сложилось множество самых невероятных историй. Отсекая фантазии, мы можем сказать, что Свенельд – прежде всего полководец и лишь затем политик. В русско-византийском договоре 971 года, том, что заключен был под стенами Доростола, дана отличная от несторовской транскрипция имени этого воеводы – Свенгельдъ. Но, в любом случае, имя указывает на скандинавское происхождение этого удивительного человека, чья очень долгая и богатая событиями жизнь протекала в большую часть грозного X столетия.

Родился ли он в Скандинавии или в одном из анклавов на территории Восточной Европы – этого сказать невозможно. Произошло это где-то в самом-самом начале века, т. е. еще во времена Вещего Олега. Несомненно, что воспитание его с самых первых шагов проходило в варяжской дружине, и иного будущего, кроме как военного, для него на Руси просто не существовало. Соблазнительно предположить, что он начал служить еще при Олеге, но, все же, это не слишком реалистично. А вот при князе Игоре он продвинулся в дружинной иерархии весьма значительно, хотя и не добрался до самой ее вершины. Так, например, в русско-византийском договоре 944 года, заключенном между Романом I Лакапином и Игорем Старым, указаны пятьдесят имен русских послов (из них 26 купцов, сплошь варяжских), но среди них Свенельда мы не встретим. От имени Ольги договор подписал некто Искусев. Однако известно, что в то же время Свенельд уже возглавлял отдельный отряд (в летописи он значится как «дружина Свенельда») и совершал по поручению великого князя полюдье. Трудно сомневаться, что Свенельд виновен в гибели Игоря Старого: погром обвиненных в злодействе древлян должен был прикрыть наличие заговора. В этом заговоре Свенельд участвовал в качестве одного из ключевых персонажей[17]. Не уклоняясь в гипотетические рассуждения о политических соображениях, можно утверждать, что для Свенельда заговор позволял, сметя с дороги совокупно со старым великим князем также и старых ярлов, и воевод, преграждавших дорогу к «дружинному Олимпу», занять место лидера в военной иерархии Киева. Понятно, что Ольга не смогла бы удержать власть без опоры на дружину. Эту опору и обеспечил ей Свенельд. Именно Свенельд возглавил образцово-показательный поход на Искоростень. Именно Свенельду будет, совместно с варягом Асмудом, поручено воспитание Святослава. Несомненно, что именно на Свенельда была возложена забота об охранении власти во время поездки правительницы Ольги в Константинополь в 957 году. Однако Свенельд был слишком «человеком Ольги», чтобы остаться в «ближнем кругу» повзрослевшего Святослава.

Обратим внимание, что ни в походе на Итиль (965 год), ни в Первой Балканской войне 966-968 годов Свенельд не участвовал. Правда, неоднократно делались (и, видимо, еще будут делаться) отождествления ярла Сфенкела со Свенельдом. Лев Диакон в своей «Истории» весьма красноречив в описании некоего Сфенкела, который занимал, по его мнению, третье место в военной иерархии русов «после Святослава». О нем же пишет и Иоанн Скилица (протоспафарий и хронист рубежа XI–XII веков) в своем «Обозрении историй», хотя дает иную транскрипцию имени – Сфангел, считая его не «третьим», а «вторым» по значению военачальником русов. В русских летописях мы такого человека не встретим, но, думается, византийцам в данном случае можно доверять, у них не было необходимости фантазировать. Сфенкел, по мнению Льва Диакона (а он был современником событий), был человеком огромного роста и физической силы, сочетавшейся с исключительной доблестью. Но ассоциации этого витязя со Свенельдом неправомерны. Сфенкел в 971 году участвовал во главе семитысячного отряда в обороне Преслава: когда византийцы уже проникли внутрь стен города, Сфенкел возглавил оборону царского дворца. Иоанн Цимисхий, во всем блеске своего императорского величия стоявший посреди городской площади, приказал поджечь дворец. Сфенкел вывел из дворца оставшихся там болгаров и «тавроскифов» – в центре полыхающего города сражение разгорелось с новой силой. Император отправил против Сфенкела отборный отряд во главе со знаменитым военачальником, магистром Бардой Склиром. Однако Сфенкелу с очень немногими людьми удалось вырваться из окружения и, выбравшись из горящего города, полного византийских воинов, добраться до Доростола – это свидетельство столь героическое, что Лев Диакон пишет о нем с восторгом. Впрочем, Сфенкел ненадолго сохранил себе жизнь – в грандиозном сражении под стенами Доростола именно его гибель окажется переломным моментом, и именно после нее «тавроскифы» дрогнут и отступят за крепостные стены города, после чего начнется трехмесячная блокада. Свенельд, как и Икмор (которого Лев Диакон считал «вторым» в армии «тавроскифов»), как и сам Святослав, в том ожесточенном и продолжительном сражении, конечно, участвовал, но уцелел. Хотя вряд ли Свенельд в силу своего весьма преклонного (особенно по тем временам) возраста выступал в той же роли, что Святослав, Икмор и Сфенкел, т. е. в роли поединщика и «ударной силы». Скорее, ему пристала роль организатора и координатора действий многочисленных отрядов «тавроскифов». Икмор вскоре погибнет во время попытки Святослава прорвать блокаду (на правом фланге византийской армии) и уйти вдоль берега Дуная в Восточную Болгарию – он будет убит Анемасом, телохранителем императора (Анемас, впрочем, спустя минуты тоже погиб в той сече). А вот подпись Свенельда будет стоять под договором от 14 июля 971 года, который позволил остаткам армии Святослава «без потери чести» покинуть Болгарию и спастись от полной гибели. Под «Доростольским договором» только две подписи: императора Иоанна I Цимисхия (подписавшего грамоту как за себя, так и за малолетних своих соправителей, Василия II и Константина VI) и воеводы Свенельда (подписавшего грамоту за великого князя Святослава). Странно, однако, что Лев Диакон, столь трепетно относящийся к подробностям, о Свенельде как о военачальнике и после, поставившем подпись на ту же грамоту, что и столь почитаемый хронистом император, нигде не упомянул! И это при том, что в отличие от множества авторов исторических текстов Лев Диакон этот договор и видел, и держал в руках. Очевидно, для него Свенельд представлялся фигурой второстепенной, упоминание которого как бы унижает своим несоответствием великого императора Иоанна I.

Из всего сказанного можно сделать ряд выводов. Свенельд оставался в первом ряду киевской военно-политической элиты в течение более тридцати лет (начиная с 945 года), но его положение не являлось неизменным. Возможно, он и в самом деле числился воспитателем Святослава, однако не более чем «числился»: влияние его на Святослава незначительно. Свенельд был при Ольге Мудрой слишком крупной фигурой, чтобы заниматься приглядом за молодым князем. Свое исключительное положение он утратит с кончиной княгини. Первое место займут боевые соратники Святослава, причем, его ровесники. Кроме возраста их объединяли равнодушие к судьбе Руси и авантюризм. Но и Святославу был нужен, как и его бабке, стареющий Свенельд. И нужен был именно по той же самой причине: он был соединяющим звеном между варягами и Киевом, т. е. той киевской знатью, которая сформировалась при Ольге. В отличие от Святослава и его окружения, которые не имели никакого представления об управлении страной, Свенельд это знал отлично и был совершенно незаменим в качестве управляющего. Но именно по этой причине Святослав и не смог оставить его в Киеве в 970 году – Святославу не нужен был порядок и мир на Руси между образованными им уделами. Во время войны Свенельд вряд ли командовал отдельными отрядами, но оказался востребован в критической ситуации, когда нужно было вести на достойном уровне переговоры с византийцами. Правда, судя по всему, к этому времени из крупных фигур вокруг Святослава уже никого и не осталось – князь не умел щадить людей, безжалостно и бездумно бросая их в топку своих многожертвенных авантюр.

Итак, Свенельд был качественно иной фигурой, чем Святослав и, кроме того, как «человек Ольги», имел к великому князю слишком много претензий и политического, и личного характера. Во-первых, Святослав разрушал все то, что Свенельд создавал под руководством Ольги. Во-вторых, Свенельд именно благодаря Святославу утратил свое первое место в военно-политической элите. Его выдвижение на первый план в середине июля 971 года объясняется только «кадровой пустотой», но никак не свидетельством особого доверия великого князя к первому помощнику своей грозной и мудрой бабки. Свенельд не мог не понимать, что Святослав найдет для себя новых, подобных себе, авантюристов-воинов. Нужен ли ему тогда будет старый воевода? Очевидно, что нет. В случае возвращения Святослава в Киев Свенельда в лучшем случае ожидало бы прозябание. В худшем – гибель. Нестор в летописи пишет, что Свенельд в 971 году предупреждал Святослава: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». Но кто даже во времена Нестора, т. е. уже в начале XII века, мог проверить, опровергнуть или подтвердить эти слова? В 971 году даже многоопытный Свенельд вряд ли мог знать, что будет весной следующего года. А если, предположим, знал, то, исходя из сказанного выше, совершенно логично выглядят его дальнейшие действия – увезти большую часть оставшихся после Доростола воинов и тем самым окончательно обречь великого князя на гибель от печенежских мечей? В эпизоде с предупреждением, очевидно надуманном, какие Нестор преследует цели? Оправдывать Свенельда нет необходимости – он не относился к клану Рюриковичей, не связан был ни родством, ни дружбой с Владимиром Святым. Наоборот, был его врагом и, возможно, если бы после стремительного похода на Новгород воеводу не унесла в силу его старости смерть, едва ли Владимиру удалось бы обмануть Ярополка и овладеть киевским «золотым столом». Вряд ли Нестор подобным образом также и стремился напомнить о «прямодушии» Святослава, который добровольно пошел в расставленную западню, оказавшуюся для него смертельной. Святослав не мог не догадываться о печенегах на Днепре, однако же выбрал именно этот гибельный путь, что свидетельствует не столько о его прямодушии, сколько об отчаянии и безвыходности положения. Возможно, Нестору нужно было как-то объяснить тот факт, что, оказавшись на зимовке в Белобережье, боевые соратники – князь и его воевода – имели разную судьбу. Нужно было как-то объяснить, каким образом Свенельд оказался в Киеве, а Святослав погиб.

Но, быть может, дело и в ином. Возможно, из «Повести временных лет» исчезли некоторые фрагменты (не исключено, что по вине Сильвестра, игумена Михайловского Выдубицкого монастыря, завершавшего официальную летопись в 1116 году не в годы правления Святополка II, а при Владимире Мономахе)[18]. Например, подобные тому, что сохранились в «Иоакимовской летописи». В одном из ее фрагментов говорится о том, что Святослав еще осенью 971 года напоролся на днепровских порогах на печенегов, после чего и отошел в Белобережье, где решил зиму переждать (странно, неужели Святослав надеялся, что печенеги уйдут сами?). Во время зимовки, голодной и нервной по причине близости опасного противника, случилась ссора между язычниками и христианами. Святослав принял, естественно, сторону язычников, и христиане, обвиненные в сговоре с византийцами и в том, что они способствовали поражению на Дунае, были казнены. Среди казненных был и некий Улеб, лидер христиан в войске Святослава. М. Брайчевский в исследовании об утверждении христианства на Руси (Киев, 1989 год) априори считает (как-то считали и в XIX веке), что Улеб – двоюродный или младший брат Святослава. Не с погромом ли христиан связан уход Свенельда и части дружины? Во всяком случае, о вероисповедании Свенельда нам ничего не известно. Но он был равноапостольной княгине Ольге самым близким и самым верным человеком; если он не был крещен, то, во всяком случае, не мог без сочувствия относиться к христианству. Заметим: вернувшись в Киев, Свенельд становится фактическим главой правительства, даже «чуть больше» (так сказать, «киевским майордомом»), а в Киеве множество христиан, в том числе и среди знати. И старший хотя бы по факту наследия сын Святослава Ярополк был весьма близок христианам. Вот, правда, источник не слишком-то надежный. Полного текста «Иоакимовской летописи» не существует – известны лишь фрагменты, сохраненные петровским историком Василием Никитичем Татищевым. Он, конечно, личность даже для своего поворотного для судеб России времени исключительная. Этот «птенец гнезда Петрова», происходивший из смоленской ветви Рюриковичей, занимался и промышленностью, и налогами, и сыском; был и обер-церемониймейстером, и организатором Монетного двора, и усмирителем восстаний, познал карьерные взлеты и падения, но более всего известен как один из первых российских историков. Яркий и сильный был человек – часто ли в нашей истории возвращался монарху «за ненадобностью» орден св. Александра Невского? С 1745 года он до конца своей жизни (т. е. пять лет) он жил в Болдино, своем подмосковном имении, где спешно завершал вторую редакцию своей «Истории», которая издана будет только при Екатерине П. (Первая же редакция вообще увидит свет при советской власти, в 1964 году).

И вот в Болдино, будто бы в мае 1748 года, он получил от своего родственника, архимандрита Мельхиседека, три тетрадки, принадлежавшие монаху Вениамину. Сам В. Н. Татищев, правда, считал, что никакого монаха Вениамина не было, а тетради принадлежат архимандриту, а в тетрадях – текст летописи первого новгородского епископа, Иоакима Корсунянина. В. Н. Татищев использовал в своем труде по истории России большие фрагменты, хотя часто их лишь пересказывал.

Отношение к В. Н. Татищеву как историку у специалистов неоднозначное и, подчас, диаметрально различное; особенно это относится к использованию им летописей. Спустя полвека историограф князь М. М. Щербатов заявил, что «Иоакимовская летопись», которой пользовался В. Н. Татищев, – фальшивка. Другой историограф, Н. М. Карамзин, вообще полагал, что эта летопись – не более чем «шутка» В. Н. Татищева или, если быть точным, откровенный подлог. А вот И. Болтин и С. Соловьев в исторической подлинности использованной В. Н. Татищевым летописи не сомневались. Е. Голубинский, известный своим критическим отношением к источникам, полагал, что тексты В. Н. Татищева не более чем вольная компиляция на основе бытовавших в XVII веке легенд и рассказов. С. К. Шамбинаго утверждал, что тетрадь Мельхиседека является вольным текстом, составленным на основе «Повести о старобытных князьях», являвшейся приложением к летописи XVII века, сделанной по заказу будущего патриарха, а тогда новгородского митрополита Иоакима; т. е. В. Н. Татищев не занимался обманом, а сам, в известном смысле, стал жертвой обмана. Споры о значении подвижнического труда В. Н. Татищева продолжаются, и в обозримом будущем не стоит ожидать «завершающего аккорда». Сравнительно недавно О. В. Творогов, суммируя все прежние исследования и споры, заявил, что так называемая «Иоакимовская летопись» относится к XVII веку. Вряд ли нужно с этим спорить. Дальше О. Творогова пошел лидер современных «скептиков от истории» А. П. Толочко: он вообще убежден, что вся «История» В. Н. Татищева есть что-то вроде мистификации, что вообще в исторической науке могут учитываться только тексты имеющихся подлинников. Позиция очень рациональная и академическая, правда, так можно не только И. Карамзина объявить «мистификатором» (использованная им «Троицкая летопись» погибла во время московского пожара 1812 года), но и объявить «мистификацией» саму «Повесть временных лет», поскольку подлинников Нестора и Сильвестра нет, а есть списки, сделанный два с половиной века спустя неким Лаврентием и более поздние (впрочем, и это мнение не оригинально – ревнителей этой позиции накопилось в избытке за последние два столетия). Однако, не на пустом же месте возникли тексты XVII века! Нельзя считать их чистой фальсификацией, сделанной буквально накануне эпохи Петра Великого. Что-то же лежит в их основании, какие-то не дошедшие до нас тексты, предания, легенды. Каждый рассказчик, каждый переписчик вносил что-то «от себя» – известный в исторической науке «эффект посредника». Но было бы наивно полагать, что даже в самых невероятных текстах не заключено какое-то рациональное зерно, что под пластами «прочтений» и «пересказов» не содержится какая-то историческая правда, пусть даже ее крупица.

Как бы то ни было, но Свенельд уже зимой 971-972 года объявился вместе со своими дружинниками в Киеве и стал там безусловным лидером. Формально власть принадлежала Ярополку. Фактически же – Свенельду. Схожесть его роли с ролью Добрыни при Владимире Святославиче несомненно есть.

Но существенно и отличие: Свенельд не связан узами родства (даже дальнего) с Ярополком. Добрыня по определению не мог предать своего племянника, понимая, что их жизни связаны неразрывно. У Свенельда подобных уз и обязательств не было. При нужде он мог легко сменить Ярополка на иного Рюриковича или, возможно, обойтись вообще без представителей этого клана. Впрочем, возраст усмирял амбиции и авантюризм Свенельда – ему уже было откровенно поздно начинать все заново, так сказать, «с чистого листа».

Чужая душа – потемки. Как узнать, что происходит в глубинах человеческого сознания, какие потаенные мотивы приводят его к тому или иному действию, сколько в этих мотивах расчета, сколько интуиции, а сколько хтонической природы, и как далеко готов зайти человек пойти в своих планах? Да и вообще, имеются ли такие планы, есть ли в действиях какой-либо умысел? Нам трудно или точнее почти невозможно на это ответить в отношении наших современников. Что уж говорить о тех, кто погружен в бездны истории и отдален от нас почти непроницаемой толщей времени, чьи реальные образы растворены в легендах и мифах! Но, как ни странно, именно в их отношении положение отнюдь не безнадежно, ведь в отличие от наших современников приходится иметь дело не с тем, что происходит «здесь и сейчас», а с историческим процессом, когда драматургия жизни, пусть и не отчетливо видимая сквозь туман времени, предубеждений и «толкований», обретает завершенность и резонанс в последующих десятилетиях, а то и в веках. Жизнь прожита и в ней поставлена «финальная точка». От этой жизни осталось, так сказать, «послевкусие», некая аура, гамма ощущений. Эта жизнь оказалась достойна мифа, некоего образа того или иного качественного знака, или осталась пустота, не провоцирующая на воспоминания и осмысления. Пустотой, т. е. фигурой очевидно проходной, исторически ничтожной, может оказаться (и часто оказывается!) тот, кто в жизни занимал иерархически видное место. Миф же вдруг овевает свечением и как бы укрупняет того, кто, казалось, лишь стоял у подножия Олимпа. Миф же не рождается из ничего – в нем выражена высшая историческая справедливость. На помощь тому, кто постигает прошлое, приходят и ассоциации, и имеющиеся в истории прецеденты.

Свенельд – ветеран многих войн, легендарный военачальник и абсолютный авторитет в среде военно-политической элиты, и юный, лишенный опыта и славной биографии Ярополк Святославич: фигуры по весомости во власти несопоставимые. Правда, Ярополк принадлежал к клану Рюриковичей, но так ли уж важно это было в те далекие времена? Утверждению особой роли Рюриковичей в судьбе Руси и населявших ее народов послужила созидательная, именно государствостроительная роль Владимира Святославича, Ярослава Владимировича и, в немалой степени, концептуальная риторика Нестора в «Повести временных лет». На 970-е годы трудно говорить о сколь-либо определенной династии.

Рюрик вообще был фигурой на Руси незаметной – его исключительная роль будет только со временем (так сказать, «задним числом») пристроена, как фундамент, к династии уже после распада Киевской Руси. К созданию единого Древнерусского государства он ни в мыслях, ни на деле отношения не имел. Захват Киева и объединение земель по речному «балтийско-черноморскому транзиту» связано было с норикским ярлом Хельгом (Рюрик был, как известно, родом из данского клана Скьельдунгов). Даже очень смелый в «обобщениях» Нестор не решился его, известного нам по летописям как Олега Вещего, выдать за Рюриковича. Игорь Старый, скорее всего, и в самом деле был сыном Рюрика, но к власти пришел в результате заговора, переворота и, вероятно, жестоких репрессий. Долгие тридцать лет своего правления он не предпринимал никаких усилий по созданию государства, довольствуясь сбором дани, т. е. ведя себя в отношении славянских племен не как государь, а как завоеватель. Ольга Мудрая виделась, скорее, как самодостаточная фигура, усилиями которой были, наконец, заложены основы государственности – семена, ею посеянные, еще не дали достойных всходов. Святослав же за короткое время сумел дискредитировать Рюриковичей: его нежелание связывать свою судьбу с Русью вряд ли было от кого-то секретом. Исходя из этого, положение князей Святославичей в своих уделах было отчаянное – не защищенные традицией и сакральностью власти юноши оказались заложниками ситуации. Они могли быть только стаффажными персонажами, с которыми местные элиты до поры до времени мирились. Ярополк не является исключением. Более того, его положение осложнялось тем, что главой киевского правительства оказывался такой властный и могущественный воевода, как Свенельд. Что могло помешать ему, подлинному хозяину положения, объявить себя князем?

Прямых параллелей с Западной Европой вряд ли удастся установить – подробности и временные рамки неизбежно разнятся. И тем не менее…

Хаотичное нагромождение племен во Франкии[19] времен ранних Меровингов обрело единство при конунге Хлодвиге, наследовавшем некоему Хильдерику. Для Руси роль Хлодвига разделена между четырьмя фигурами. Олег Вещий объединял территории завоеванием. Игорь Старый удерживал эти территории, совершая полюдье и, конечно, опираясь на силу дружины. Ольга Мудрая закладывала основы межплеменного единства и способствовала упрочению, где возможно, христианства. Святослав накануне гибели разделил страну на несколько суверенных уделов. Хлодвиг сам такой глупости не сделал: он просто умер, положась в отношении будущего Франкии на традицию. Традиция же указывала на расчленение имущества между наследниками. Поэтому, как пишет хронист Мартин Турский, «после кончины Хлодвига сыновья его: Тьерри, Клодомир, Хильдебер и Клотар, – приняли в наследство королевство и разделили между собой на равноценные части». Сыновья Хлодвига были отнюдь не столь юны и беспомощны, как Святославичи, однако уже они, а тем более их наследники, столкнулись, как и Святославичи, с многочисленной и довольно пестрой знатью, алчной и своевольной. Вряд ли на Руси удалось окончательно преодолеть различия между славянской племенной и родовой знатью (с одной стороны), знатью русов (с другой стороны) и вождями варягов (с третьей стороны) – не так много времени прошло с начала реформ княгини Ольги. Два-три десятилетия для такого процесса – время очевидно недостаточное. Для опытного политика такая конфигурация скорее благо, нежели несчастье: можно «играть» на противоречиях, сталкивать «лбами» амбиции разноэтнических кланов.

Правда, тщетно мы могли бы ожидать от юных Святославичей подобного политического искусства. Наследникам Хлодвига пришлось столкнуться с галло-римской аристократией, весьма спесивой и архаичной – даже в VI веке эти роды кичились своей принадлежностью к римскому сенаторскому сословию. Влиятельность их была умножена тем, что осуществилась (отчасти еще в эпоху Римского домината) тесная связь между кланами галльских вождей и собственно римской аристократией, а также тем, что ряду этих кланов удалось закрепить за собой в высшей степени влиятельные и доходные епископские кафедры. Но это также означало, что города также становились как бы потомственной собственностью таких галло-римских аристократических кланов и, соответственно, опорой их огромной власти. Другая группа знати – это кланы, сформировавшиеся вокруг франкских (и, видимо, не только франкских, но и готских) вождей. Основа их власти была не столько экономическая, сколько военная. На кого опираться наследникам Хлодвига? Очевиднее всего – на дружину, равноудаленную от всех типов знати. Впрочем, это в идеале. Часто на формирование нового и абсолютно подконтрольного инструмента просто не было времени, да, возможно, также и средств, приходилось привлекать кого-то, кто казался в данный момент более лояльным, а то и просто менее опасным. Появлялся тот, кто координировал пеструю систему власти и, одновременно, управлял имуществом правителя.

Последнее принципиально, поскольку для того, чтобы контролировать, нужны немалые средства. Так появляются майордомы. Постепенно (хотя и в довольно короткое время) они обретают огромную власть, возглавив и хозяйство, и администрирование, и силовой аппарат. Роль государя становится чисто символической. Меровинги этому, конечно, сопротивлялись. Например, сын Хлодвига, король Клотар I, обеспокоенный растущей властью майордома Варнахера и знавший о его намерении передать свои полномочия своему сыну, тайно составил заговор, в результате которого сын майордома погиб и род Варнахера пресекся. Клотар II назначал майордомами лично преданных, но бездетных Радона и Хукуса. Это привело к ослаблению власти майордомов и, как следствие, к усилению аристократических кланов, под давлением которых Клотар II назначил своим наследником угодного знати Дагоберта. Игра на противоречиях властных кланов привлекательна, но чрезвычайно хлопотна и затратна, она не оставляла времени ни на что иное, кроме интриг по сохранению хрупкого равновесия в «системе сдержек и противовесов». Это было слишком динамичное равновесие, цена за которое оказывалась неадекватной. Так что естественно в конечном счете пришлось согласиться на институт несменяемых майордомов. Именно майордомы трансформировали систему родо-племенных конфедераций в систему раннефеодального вассалитета. Когда такая система была сформирована, необходимости в разделении власти не стало. Меровинги, привыкшие царствовать, но не править, были отправлены в небытие: сын победителя арабов при Пуатье Карла Мартелла, майордом Пипин Короткий в 751 году при содействии римского папы Стефана II провозгласил себя франкским монархом. Конечно, это был переворот, хотя и легитимизированный благословением первосвященника Западной церкви. Впрочем, к чести Пипина Короткого отметим, что все обошлось без привычного средневекового душегубства – Хильдерика III отправили доживать свой век монахом в монастырь Сен-Бертен, где он спустя четыре года и умер, едва переступив сорокалетний рубеж; его сына Тьери отправили в аббатство Сен-Вендрилль в Фонтенеле тоже монахом и, естественно, в изоляции и под жестким надзором.

Святославичам вообще-то и выбирать не приходилось. Уцелеть при вечевом строе они могли, лишь опираясь на имевшиеся на местах варяжские дружины, руководители которых и становились при них местными «майордомами». Перспективы князей были незавидны: они были нужны, как посредники между варягами и местной знатью, контролировавшей вечевые сходы. Если бы консенсус между ними был найден, т. е. если бы варяги и местная знать породнились, нужды бы в князьях не осталось. Положение же Ярополка вообще представляется безнадежным. Во-первых, Свенельду не было нужды «входить» и «укореняться» в кругах пестрой киевской знати: он слишком долго возглавлял правительство Ольги и потому столь органично взошел на вершину киевского Олимпа уже в начале 972 года, поскольку его именно там и привыкли видеть, и потому что он связан был с Киевом сотнями нитей, в том числе и родственных. Вряд ли он мог остаться в стороне от реформ Ольги Мудрой – это означало бы, что Свенельд остался вне формируемой «системы», а он не только хотел в ней остаться, но и хотел бы возглавить! Во-вторых, Свенельд имел наследника, и поскольку сын его носил славянское имя (Лют), то это означало, что в среде славянской знати он имел родственников и на них мог опираться в борьбе за власть. Т. е. Свенельд отнюдь не был «сторонним варягом-наемником», он был уже давно «свой» и «укорененный», ему не нужно было обзаводиться наследником – он его уже имел.

Итак, Свенельд имеет все преимущества: он контролирует дружину и принимаем за своего в аристократических кланах; ему подчинен весь исполнительный аппарат и, что существенно, с его именем связано время княгини Ольги Мудрой, а это означает, что он мог рассчитывать на поддержку христианской общины в Киеве, которая уже была весьма многочисленна. Правда, Свенельд стар. Но именно возраст, думается, должен был принуждать его торопиться. Единственное препятствие то, что Ярополк пусть и формально, но считается главой всей Руси. Святославичи связаны с ним родственными узами. Свергнув Ярополка и провозгласив себя князем, Свенельд разрушил бы призрачное единство и был бы обречен начать войну. Святославичам никто не простил бы, если бы они смолчали в ответ на узурпацию власти в Киеве и на насилие, учиненное над старшим братом. Честь в те времена была весьма весомым аргументом в политике, а для юных удельных правителей – едва ли не единственной. В уделах, кроме того, не могли не понимать, что на захвате власти в Киеве узурпатор не остановится, что ему как минимум нужен будет контроль над всей протяженностью балто-черноморского транзита. Иначе говоря, ему нужна власть над всей Русью. Угроза для уделов была слишком явной, что неизбежно привело бы к созданию союза Святославичей против Свенельда.

Вряд ли складывающаяся ситуация не беспокоила князя Владимира и его дядю Добрыню, поскольку без власти над Новгородом выход на Балтику был невозможен. Уже в это время посадник Добрыня должен был озаботиться подготовкой к скорой войне. Очевидно, что аналогичным образом должны были поступать и в прочих уделах. На всем пространстве Руси ощутимо запахло большой войной. Но это ли могло испугать опытного воина? Или все же испугало? Позади была война с Византией – неудачная война, перемоловшая большую и лучшую часть войска вместе со Святославом. В конце концов, из всех воевод в живых остался только старый Свенельд – все прочие сложили головы на Балканах. В Киев возвратились ничтожные остатки. Возможно, их хватило бы, чтобы поддерживать власть в самом Киеве, но вряд ли их было достаточно для новой большой войны на всех направлениях Восточной Европы. И, таков уж удел всякого узурпатора, Свенельд не мог позволить себе неудачи и даже полу-удачи. Для него такие итоги первых столкновений стали бы гибельными. Он не может рисковать. Он должен действовать наверняка и непременно победоносно. А такая война требует очень больших средств, которые вряд ли после Второй Балканской войны и остановки торговли на Черном море были в Киеве. Такая война требует большой и отлично организованной армии, вряд ли она имелась в Киеве. Более чем вероятно, что Свенельд столкнулся и с дефицитом дружинников, и, прежде всего, с дефицитом командного состава. Для большой войны армию нужно было создавать заново. Возможно, Свенельд уцелел во всех войнах, в том числе и в последней, на Дунае, потому что был если не самым талантливым из святославовых военачальников, то, во всяком случае, самым умным. Не случайно же его отметила своим вниманием и доверием сама княгиня Ольга! Как бы ни поджимал воеводу возраст, но, надо полагать, он не стал изменять своей привычке все взвешивать и готовиться к вызовам судьбы самым основательным образом.

В течение последних четырех лет (или около того) Киев не имел надлежащего управления – вопрос о власти «завис» в связи со странной позицией Святослава, а при юном Ярополке неизбежно обострились схватки за власть между знатными кланами. И это при том, что торговые связи были нарушены и огромное количество людей осталось без привычного источника доходов. Положительно, Свенельду необходимо было основательно заняться делами внутри Киева. Видимо, делал он это умело. Обратим внимание – в Киеве не было восстаний. Нестор, верный своей методе возвеличивания дома Рюриковичей, просто обошел молчанием три таких сложных и напряженных года в истории Руси. Если бы только в Киеве было что-то, что можно было бы представить как бунт – этого уж Нестор не пропустил бы, ибо симпатий к Свенельду не испытывал, поскольку именно он вынудил бежать Владимира и Добрыню из Новгорода в последний год своей жизни. Вообще-то, Свенельд для летописца такого типа, каким являлся Нестор, т. е. не бесстрастного фиксатора событий, а именно историка, подбирающего и компонующего факты в соответствии с заданной концепцией, которая, в свою очередь является результатом глубокого осмысления исторической драматургии, представлял немалую проблему.

Сегодня, когда стремительно умножается необъятная по диапазону информация, и поток времени в лихорадочных ритмах несется со все большим и большим ускорением, когда мелькающие события скорее раздражают наше воображение и, не успевая уложиться в систему нашего внутреннего мира сменяются новыми подобными раздражителями, когда наш организм не успевает бездну фактов осмыслять и, в конце концов, даже перестает на них рефлексировать, живая память человека о прошлом сокращается до опасного минимума, до пределов собственной жизни, отдавая на откуп возможной исторической мистификации даже вчерашний день. Количество информации обратно пропорционально качеству знания, тем более, знания подлинного, онтологического. Нет времени для того, чтобы из бездны фактов выстроить осмысленную картину мира; нет времени, чтобы отделить «зерна от плевел», важное от второстепенного. В запредельных темпоритмах нашего века нет возможности взвесить факт, присвоить его через экоционально-качественное понимание и встроить в ту систему ценностей, которая именуется человеческой личностью. Индивидуальности так и не обретают качества личностей! Человек становится приставкой к искусственному информационному блоку, так и не обретает самодостаточную цельность в гармонии внутреннего мира и, как существо «ведомое», легко манипулируется сторонней силой. Он живет, скорее, в фантомах, нежели в реальности. Можно спорить, сколь много людей в средневековье (в том числе и русском) умело читать и писать, но несомненно то, что живая связь с прошлым в те времена находилась на несоизмеримо с днем сегодняшним высоком уровне! Предками гордились и знали всю сложную вязь межродственных отношений на протяжении, как минимум, четырех-пяти поколений. Это создавало подчас непреодолимое препятствие для сторонников вольного (умышленного) интерпретирования прошлого.

Нестор не мог быть совершенно свободен в писании своей «Повести временных лет» – события и люди конца X века еще жили в памяти его современников. Нестору целесообразно было бы представить Свенельда жестоким тираном, под тяжкой дланью которого страдал Киев, в том числе и христианская община, сильно разросшаяся за годы правления княгини Ольги. Война и захват Киева Владимиром Святославичем тогда обретали бы высшее оправдание, обретало бы характер освобождения. Нестора останавливало, надо полагать, три обстоятельства. Первое – это живая память поколений; слишком многое помнилось, слишком глубоко это сидело в сознании. Второе – Свенельд, хоть и став, волею судьбы, врагом Владимира Святославича, однако же в своей жизни слишком тесно (неразрывно!) был связан с Ольгой Мудрой, к которой Нестор испытывал искренний пиетет; очернение Свенельда задевало возвышенный образ правительницы, которая первая стала осмысленно воздвигать здание древнерусской государственности, и в этом ей первым помощником был именно Свенельд. Третье – короткое пребывание Свенельда во главе киевской власти при Ярополке не давало никакой компрометирующей информации: ни казней, ни разорений, ни восстаний (собственно, и узурпации власти, т. е. свержения юного Ярополка, так и не состоялось: это было, вообще-то, с течением времени неизбежно, но… вмешалась, как это часто бывает в истории, трагическая случайность; сюжет уклонился от логической схемы и вскоре время Свенельда кончилось). Очевидно, Свенельд не утратил навыков администратора, обретенных при княгине Ольге. Враждующие кланы удалось умиротворить. Восстановление торговли с Византией положило конец разорению посадов и купечества, а также способствовало мирным контактам с уделами – они ведь тоже торговали через Киев с Византией. С каждым годом укреплялись позиции Свенельда и его семьи. Значит, с каждым годом росла тревога и в уделах, и в ближнем окружении Ярополка Святославича.

Как долго это могло продолжаться – кто знает? Во всяком случае, гибель Люта Свенельдича именно в 975 году представляется событием неслучайным.

Глава 5. Первая война братьев

Нестор повествует, что это произошло, когда Лют Свенельдич охотился. Видимо проходила эта охота в лесах близ Киева. Во время охоты его увидел древлянский князь Олег Святославич. «Кто это?» – будто бы спросил князь. Ему ответили: «Свенельдич». «И, напав, убил его Олег», – пишет Нестор. И тут же уточняет, что Олег не случайно оказался в том лесу, что он там сам был на охоте. Перед нами не несчастный случай, который бывал на охоте. Нет и предварительной ссоры, которая могла бы объяснить мотивы убийства. Есть несомненный факт осмысленного действия: по какой-то причине Олег хотел убить именно Люта Свенельдича и именно его убил. Конечно, уже само по себе это – преступление. Но, кроме того, князь не мог не понимать, каковы неизбежные последствия убийства сына могущественного Свенельда, фактического хозяина Киева. Значит, перед нами классический «казус белли», т. е. основание-повод к войне. Олег Коростеньский хотел войны. Война стала неизбежна. Правда, текст летописи вызывает ряд вопросов.

Во-первых, Олег и Лют охотились в одном и том же лесу. Люди столь высокого ранга, как Олег и Лют, охотятся отнюдь не в одиночестве, а в окружении многочисленной свиты и приглашенных гостей, тем более что охота в те времена была делом весьма опасным, и выказываемая удаль и ловкость на охоте приравнивалась (и вполне справедливо) к воинским подвигам. Получается, что людей было слишком много, и от того действия князя Олега Святославича носят характер откровенно демонстративный. Однако, что за лес, в котором все происходило? Иоакимовская летопись говорит, что это было в древлянских лесах. Значит, убийство произошло в пределах удельных владений князя Олега и от того убийство носит особо оскорбительный и непростительный характер, поскольку убит был приглашенный гость. Впрочем, и в случае, если все случилось под Киевом, ситуация остается не менее дерзкой – Олег ведь гость, и ему оказали почет, пригласив на охоту. Но хотя Нестор недвусмысленно говорит о том, что все происходило под Киевом, в это мало верится. Олег слишком рисковал: братские узы с Ярополком были эфемерной защитой от гнева Свенельда, и «правда» кровной мести была бы на стороне воеводы. Более того, традиция требовала бы осуществления этой мести. При всей своей молодости Олег вряд ли был самоубийцей. Так что, скорее всего, все происходило именно на Древлянской территории, где юный князь был защищен своими людьми.

Во-вторых, в «Разысканиях о русских летописях» А. Шахматова Лют Свенельдич отождествляется с Мистишей (Мстиславом) Свенельдичем, что, кстати, подчеркивает родовую связь Свенельда с славянской знатью. Так вот, этот Мстислав-Лют Свенельдич, если верить утверждению А. Шахматова, был непосредственным участником убийства князя Игоря Старого. Но ведь это случилось еще в 945 году, т. е. тридцать лет тому назад! Значит, Лют не был юношей и даже не молодым воином; ему было лет пятьдесят или даже более. Возраст свидетельствует о том, что он сумел уцелеть во множестве войн и сражений. Кто же противостоял ему? – пятнадцатилетний юноша (собственно, даже меньше, так как Олег был младшим братом Ярополка и не мог родиться ранее 961 года), скорее даже подросток, за плечами которого не было ни войн, ни сражений, ни поединков.

Трудно представить такую решительность и именно такое противоборство. Легче допустить, что Люта Свенельдича убили люди князя Олега. Т. е. сын Свенельда погиб в результате заговора древлянской знати. Но только ли древлянской? Ведь вряд ли эти «мужи мудрствующие», сидевшие в Коростене были столь самонадеянны, что полагали, будто бы один древлянский удел сможет одолеть все еще самый сильный Киев, где войско будет возглавлять сам грозный Свенельд, для которого это становилось делом чести и кровной мести! Они ведь не могли не понимать, что в случае победы (а она в противостоянии Киева и Коростеня почти гарантировано останется за киевлянами) Свенельд за кровь своего сына и за крах своих амбициозных планов вырежет всю древлянскую верхушку. Спасения не будет никому. Значит имел место сговор между всеми уделами. Значит война готовилась всеми сторонами!

Большая война внутри Руси – это тоже итог политики князя Святослава, столь героизированного в отечественной истории.

Итак, гибель Люта Свенельдича на охоте – не случайное совпадение роковых обстоятельств. Это убийство – отнюдь не импровизация: оно явилось результатом сознательного и основательно подготовленного заговора против того, кто должен был в самое ближайшее время сменить своего доживавшего последние годы отца, т. е. стать главой правительства в Киеве и, быть может, в скором времени заменить Ярополка Святославича на княжеском престоле. Очевидно, что в заговоре участвовали удельные князья Святославичи и их окружение. Со старым Свенельдом еще можно было мириться, ибо возраст предполагает в политике движение инерционное и, соответственно, предсказуемое. Воевода довольствовался громадностью власти, которую, естественно, намеревался передать своему сыну в наследство. Об узурпации княжеского престола и кардинальном пересмотре политического наследия Святослава Игоревича, превратившего Русь в собрание удельных княжеств, суверенитет которых практически ничем не ограничивался, ему думать было поздно.

А вот от Люта можно было ожидать действий куда более решительных, ибо он находился в том состоянии, когда лета умножены опытом, но еще не обременены старостью и не ущербны утратой энергии, которая как раз пребывает в самом своем зените. Надо полагать, весьма многие и в Киеве, да и в иных уделах Руси молились своим родовым богам о продлении только что сложившегося «статус-кво», т. е. о продлении жизни Свенельда, с которым связано было пусть и хрупкое, но равновесие. Но в реальной политике молитву обычно подкрепляют практическим действием. И действие это решительно и неизбежно в той мере, в какой провидится опасная и отнюдь не далекая перспектива. Люта и неизбежной с его приходом смены поколений политиков, т. е. приходом во власть тех, кто застоялся на «вторых ролях», боялись. Не могли не бояться! Почти наверняка Добрыня и Владимир Святославич были посвящены в сюжет гибели Люта.

Новгород не менее прочих окраин не хотел нарушения мира. Ведь понятно, что борьба Киева за реальное доминирование, а она будет разворачиваться вокруг Днепровского транзита, вновь парализует торговлю с Византией. Эта торговля только-только возобновилась. Конечно, благодаря ей обогащался и Киев. Но обогащались одновременно, и решали слишком уж обострившиеся социальные проблемы, также и все уделы, вовлеченные в товарооборот с ромеями. И Новгород в том числе, и даже прежде всего: ведь именно для Новгорода был также открыт и путь на Балтику и через нее в Северную Европу, куда, благодаря новгородцам, втридорога перепродавались византийские товары. Вот тут, кстати, становилось понятно, что единое экономическое пространство на Руси уже сложилось, и это тот фактор, который гасил любые по силе центробежные тенденции. По «классике» наличие внутреннего рынка есть важнейшее условие единства государства. Гораздо более важное, чем успешность внешней торговли. О существовании внутреннего рынка, т. е. торговых связей внутри Руси между уделами и городами даже спустя почти столетие после формального образования Киевской державы, следует дать ответ отрицательный: необходимости в товарообмене между окраинами на Руси не было, поскольку они были вполне экономически самодостаточны и, ничем (или почти ничем) не отличаясь друг от друга, вполне сами себя всем необходимым удовлетворяли. Никто не мог предложить дальним и ближним соседям какого-то особого, «эксклюзивного», товара, жизненно необходимого или необходимого в социально-политическом развитии. Вместе с тем, все окраины в большей или меньшей степени были задействованы в торговле отчасти на Балтике и в полной мере на Черном море.

Варяги и русы, открыв транзит от Балтики до Черного моря, из Северной Европы по системе рек Восточноевропейской равнины на Византию, вовлекли в него все племена Днепровского и Ильменьского речных регионов. Эта торговля ускорила процесс имущественной и социальной дифференциации, формирование новых общественных отношений и институтов, в том числе и такого, как государство. Развитие и статус уделов, «нарезанных» в 970 году Святославом Игоревичем, непосредственно зависел от динамики товарооборота. Однако, монополия Киева как «ворот» к византийскому всеобъемлющему рынку ставила перед уделами три альтернативные задачи. Первая – это найти свой «ход» на Византию, такой, который позволил бы обойти киевских князей. Вторая – в том случае, если найти такой обходной путь не удастся, то постараться найти новые рынки, близкие по эффективности к константинопольскому. Третья – если две первые задачи неразрешимы, то постараться захватить сам Киев и установить там собственный контроль.

Поскольку первые две задачи на X век и в самом деле не имели положительного решения, так как обходные пути были несоизмеримо тяжелее и ненадежнее, восточные рынки – недосягаемы, а европейские рынки – нерентабельны, то оставалось решать третью задачу. А это зависело от качества власти в самом Киеве. Идеалом было, если власть в Киеве была бы слабой и не амбициозной. К сожалению для удельной знати, в Киеве правительство возглавлял Свенельд, т. е. власть отнюдь не была слабой. С уходом Свенельда, а это в силу его возраста должно было произойти в близкой перспективе, правительство возглавил бы его сын Лют и, соответственно, власть в Киеве стала бы амбициозной в опасной для соседей степени.

Надо понимать, что Киев сам по себе пока мало что мог предложить для Константинополя. Сила Киева была именно в том, что он контролировал торговлю и процветал прежде всего с доходов от нее. Какой смысл Киеву было «не пущать» никого через свои «ворота»? Нет, Киеву как раз было нужно, чтобы уделы торговали с Византией, естественно, через посредничество Киева! А если уделы начнут бойкотировать, да еще одновременно, эту торговлю, то это приведет сначала к экономическому, а затем и к социальному кризису в Киеве. Уделы именно так бы с удовольствием и сделали, но бойкот те же роковые последствия прежде всего спровоцировал бы и у них.

По идее, распад раннесредневековой «варварской империи» (типа Каролингской), к каковой можно отнести Киевскую державу, хоть и болезненен, но позитивен, поскольку способствует росту самосознания на окраинах и многоаспектному (всестороннему) развитию регионов. Но, во-первых, в отличие от Западной, Восточная Европа не имела этнической пестроты, ее огромные лесные просторы населялись восточнославянским этносом и необходимости в «самосознании», отличном от общего, родственные племена не испытывали. Наоборот, за столетие Киевской Руси они ощутили полезность единства политического и, что еще важнее, начали осознавать свое «единение в судьбе», т. е. предопределенность и естественность исторического единства. Во-вторых, возможно (и даже скорее всего) амбициозный эгоизм региональных элит попытался бы преодолеть «естественный ход вещей», но элиты не могли позволить себе (хотя бы из инстинкта самосохранения) тотальной изоляции. Преодоление этой изоляции лежало только через Киев. Можно сказать, что на последнюю четверть X столетия весь сложившийся комплекс причин предопределял неизбежность сохранения Киевской Руси. До тех пор, пока Константинополь сохранит свою исключительность и безграничную емкость, пока Киев сохранит за собой функцию монопольных «ворот» на этот сказочный рынок, пока не откроются новые, столь же перспективные, как «путь из варяг в греки», торговые транзиты, пока регионы не откроют для себя выгодные именно им и досягаемые именно ими без посредников рынки, пока региональные элиты не заматереют и перестанут нуждаться в каком либо координирующем центре и внешнем источнике защиты и сохранения благоприятно сложившегося «статус-кво», до тех пор Киевская Русь, при всех неизбежных внутренних потрясениях, сохранит свое государственное единство.

Такая ситуация сложится через век, т. е. к концу XI века. Но на последние десятилетия века предыдущего политическое единство Руси было как бы предопределено. Вопрос лишь в том, кто из Святославичей окажется победителем в финале «большой игры», сохранит ли киевский престол Ярополк, оттеснит ли его кто-то из братьев или, что оказывалось весьма вероятным, Рюриковичей сменит кто-то из узурпаторов, из которых наиболее вероятным был тот же Лют Свенельдич. И это-то последнее из возможных развитии сложившегося сюжета, суть которого была в определении очередного «царя горы», более всего пугала Святославичей в уделах и окружавшие их удельные элиты. Но не менее, если не более, это должно было пугать и Ярополка, ведь он стал бы первой жертвой Люта. Вопрос не в том, какие чувства испытывал юный киевский князь к сыну главы своего правительства – это понятно! (Какие чувства можно испытывать к своему будущему убийце?!) А в том, решился ли Ярополк или кто-то в его окружении на то, чтобы либо примкнуть к заговору, либо составить свой заговор, непосредственно в Киеве. То, что у Свенельда и его сына в Киеве было много врагов – это несомненно. Врагов этих следовало искать, само собой, не среди посадского населения, не среди смердов-общинников, а среди знати, среди «бояр мудрствующих». И среди тех, кто имел зрелые и даже преклонные лета, ибо их-то в первую очередь и отодвинут (решительно и бесповоротно, окончательно) дружинники Люта Свенельдича. И среди тех, кто был по возрасту близок к Ярополку Святославичу: их надежды на карьерное преуспевание будут столь же окончательно похоронены и политическое небытие, прозябание на обочине жизни виделось при узурпации лучшим еще для них вариантом судьбы. Итак: «материал» для заговора имелся в Киеве в избытке, равно как наличествовала и железная мотивация. Но вот состоялся ли в Киеве такой заговор – этого уже никогда не узнать. Что предельно ясно, так это то, что князь Ярополк и подавляющее большинство киевской знати долгих лет жизни Люту не желали; гибель его была для них желанной мечтой, и когда он погиб во время охоты, то слез на его тризне не лили. Итак, возможны следующие формы заговора. Первое – это заговор удельных Святославичей и региональных элит. Второе – это заговор Ярополка Святославича и киевской элиты. Третье – единый заговор Святославичей. Последнее наиболее вероятно, поскольку убийство совершено в пределах юрисдикции киевского князя и, очевидно, в великокняжеских охотничьих заповедниках, однако убийца, т. е. князь Олег Коростеньский, задержан не был, а благополучно возвратился в свой Древлянский удел. Цель «ближнего характера» заговора у всех была едина – гибель Люта. Для уделов это – гарантия от перехода Киева к активной внутрирусской экспансии ради воссоздания реального единства Киевской державы. Для Ярополка же это также и предотвращение своего унижения и, почти наверняка, гибели: Лют не сентиментален (в отличие от своего отца, который обременен как привычкой служить кому-то, так и воспоминаниями о годах, проведенных при княгине Ольге), и совершенно невероятно, чтобы он, решившись на узурпацию, оставил бы в живых легитимного правителя. А вот «дальние перспективы» заговора уже различаются. Для уделов гибель Люта и скорая в силу старости кончина Свенельда означала ослабление Киева: очевидно, что местная знать постаралась бы избавиться от дружинников, занявших командные посты, т. е. в Киеве началась бы неизбежная при смене доминант кадровая чистка, в которой, как правило, избавляются от наиболее опытных, деятельных и активных, как несущих в себе потенциальную угрозу для власти. Именно такая ситуация наиболее удобна для начала войны удельных Святославичей за Киев. Такая перспектива ничего хорошего Ярополку не сулила, но, сколько можно видеть на страницах летописей, он это вряд ли понимал. Зато это понимал многомудрый Свенельд.

Обратим внимание на то, что Лют погиб в середине 975 года, поскольку, как свидетельствует Нестор, Лют «гнал зверя в лесу», наиболее вероятно, что дело происходило либо летом, либо в первой половине осени. Казалось бы, война должна вспыхнуть незамедлительно. В конце концов, зима – отнюдь не непреодолимая преграда для похода киевлян на Искоростень (расстояние даже меньше, чем, скажем, от Новгорода до Ладоги). И «на дворе» не IX, а конец X века: основные города, тем более удельные центры, связаны со стольным градом не только речными путями, но и дорогами. По зимнему насту войску идти даже легче. Известно, что зима никогда не была препятствием для ведения боевых действий на Руси. Да и полюдье при двух первых киевских князьях также совершалось именно зимой. Впрочем, быть может, зима 975-976 года была какой-то особенной – слишком лютой или, напротив, слякотной. Возможно, что зиму киевляне должны были провести в сборах к войне. Но ведь и весной, и летом 976 года киевское войско тоже не выступило в поход. Только спустя более года, т. е. лишь в 977 году, как пишет летописец, «пошел Ярополк походом на брата своего Олега в Древлянскую землю». Как объяснить такую долгую задержку?

Помочь нам могут два летописных фрагмента. В первом, относящем нас к 975 году, т. е. ко времени, непосредственно примыкающему к убийству Люта, сказано: «И поднялась оттого ненависть между Ярополком и Олегом, и постоянно подговаривал Свенельд Ярополка, стремясь отомстить за сына своего: „Пойди на своего брата и захвати волость его“». В этом фрагменте присутствует внутреннее противоречие: если, как отмечено, между братьями «вспыхнула ненависть», то почему же тогда Свенельду приходится добиваться начала войны? Нестор для характеристики отношений между братьями употребляет сильный термин – «ненависть», что представляется неоправданным и, как минимум, чрезмерным. Олег (или его люди) не сделал ничего такого, чего бы не хотел и Ярополк (повторим: мы исходим из того, что сговор между Святославичами был, и доказательством тому является то, что Олег не был задержан и вернулся в свой удел). По существу, именно Олег избавил своего брата от грядущей в ближайшем будущем смертельной угрозы. Тогда причем здесь «ненависть»? Вообще-то, Ярополк все знал наперед и должен был быть благодарен за то, что грязную и несомненно опасную работу взял на себя глава Древлянского удела. Конечно, таким образом Нестор как бы «выгораживает» Ярополка. Но зачем? Ведь, казалось бы, Ярополк, которому предстояло стать жертвой Владимира Святославича, должен был бы быть обременен в описании летописца разными пороками. Нестор искусен в отборе событий и средств, умеет о нужном умолчать, умеет сдвинуть акценты в нужном для его концепции направлении и вряд ли ему составило труда собрать и концентрированно выдать «компромат» на предшественника св. Владимира на киевском престоле. Нестор отнюдь не бесстрастный хроникер, он в не меньшей мере был «хранителем прошлого», чем его «сочинителем» – он первый русский именно историк, причем историк огромного художественного дара и проницательного, заинтересованного ума.

Несомненно, убийство остается тяжким грехом в любом случае, однако нельзя не заметить, что все же есть «акценты» – одно дело, когда погибает невинный, благородный и легитимный правитель, и совершенно иное дело, когда погибает (в таком случае уместно сказать «устраняется») личность, исполненная множества пороков. Но если не указать и, более того, не подчеркнуть (вот тут уместно сказать о «ненависти») конфликт между Олегом и Ярополком, то тогда совсем уж очевидным станет наличие между Святославичами сговора. И тогда возникает много «неудобных» вопросов. Скажем, о мере участия в заговоре Владимира Святославича и Добрыни. Если заговор был, то они не могли стоять от него в стороне или быть в неведении: Новгород никогда не упускал возможности с перспективой пользы для себя использовать даже малейшее ослабление позиций киевской великокняжеской власти. За всеми неприятностями Киева непременно оказывался вечно «беременный мятежом» Новгород. Владимир Святославич был уже не отроком – около двадцати лет. Решительности и амбиций ему было не занимать, он в принципе относился к тем людям, что не могли оставаться в тени, на «вторых ролях»; эти качества умножались периодом самоутверждения. Впрочем, опыта и политической проницательности ему, возможно, и не доставало. Но при нем был Добрыня, которому опыта было не занимать, и для которого судьба Ярополка при смене Свенельда на его сына Люта была совершенно прозрачна, равно как и то, что после узурпации Киев неизбежно перейдет к активной политике подминания под себя уделов и собирания Руси в жесткую государственную систему.

Ситуация в Киеве ему была понятна хотя бы потому, что в Новгороде при своем племяннике он находился в той же роли, что Свенельд при Ярополке. Т. е. он был таким же «майордомом». Но именно что при племяннике. Нет сомнения, что история, сохранив на своей поверхности, т. е. «для грядущего», светлый былинный образ, в безднах своих непроницаемых омутов скрывает множество таких качеств и поступков Добрыни, от которых впору ужаснуться: «вегетарианцы-идеалисты» не только не удерживаются (да еще столь долго) на политическом Олимпе, но даже не способны вскарабкаться на его нижние уступы. Очевидно, что Добрыня в совершенстве владел искусством политического выживания. Но, при всем том, отношение этого для очень многих страшного человека, к своему племяннику на всем протяжении более чем тридцати лет, оставалось безупречным. Законы кровного родства и клятвы, которые с него, конечно, были взяты, когда ему передавали на воспитание маленького Владимира, для него были сакральны без каких-либо сносок. Возможно, если бы Свенельд был связан родством с Ярополком, скажем, так же был ему дядей, а Лют, соответственно, двоюродным братом… Тогда… Но в том то и дело, что родства не было. И Добрыня отлично понимал, как поступают со слабым правителем, особенно когда потенциального узурпатора торопит его застоявшаяся, алчная до власти и богатства «команда».

Да, Новгород и его лидеры не оставались в неведении относительно заговора против Люта Свенельдича. И, заметим, новгородцы не привыкли быть «ведомыми»: очевидно, роль Новгорода в оппозиции Киеву была, скорее, лидирующей. Иначе чем объяснить, что Свенельд, не медля ни месяца, ни дня, тотчас после погрома Искоростеня, стремительным марш-броском, дорожа каждым мгновением, не жалея своих последних сил, направит дружины через всю Русь на Новгород? И чем объяснить, что, как пишет Нестор, Владимир, едва услышав, что Олег убит, «то испугался и бежал за море»? Ответ может быть только один: для Свенельда было предельно ясно, что Олег был инструментом заговора, корни которого произрастали на севере.

Хотя Свенельд и торопился в 977 году, но при этом вынужден был до того держать паузу сразу вслед за гибелью сына более года. Согласно летописи, несмотря на «ненависть» (что предполагает действие немедленное, особенно у столь юного человека, каковым был Ярополк Святославич), киевский князь неожиданно противится войне, хотя до Древлянского удела «рукой подать».

Очевидно, что Ярополк не желает войны, всячески ее оттягивает, пытаясь найти возможность мирного урегулирования конфликта. Оно и понятно: для Ярополка главное было в устранении Люта Свенельдича, что и произошло. Война в его планы (точнее, в планы его окружения) не входила. Для упрочения позиций Киева нужно было сохранение сложившегося «статус-кво» и времени, за которое Киев, как монополист торгового пути на Константинополь, столь обогатится, что сможет не только иметь лучшие и самые многочисленные дружины, но и «скупить» лидеров знати и купечества в уделах и снизив их статус до наместничеств (впрочем, время показало, что и уделы не мешали какое-то время прочности державы при Лествичной системе). Ярополк и его окружение не желали войны и потому, что видели ее затяжной, непредсказуемой по последствиям и весьма разорительной, ведь она охватит практически все пространство Руси и всколыхнет огромные массы людей; и потому, что война усилит позиции военных, т. е. «святославовых ветеранов». Правда, у них теперь оставался лидером старый Свенельд. Но гарантий, что война, да еще длительная, не выдвинет ему достойного сменщика, не было.

Кроме того, с гибелью Люта Свенельдича позиции самого Свенельда, превратившегося в «хромую утку», сильно ослабели. Именно по этой причине у Ярополка возникла возможность сопротивляться воле еще вчера всесильного воеводы. Нестор, создавая в «Повести временных лет» эпическое полотно истории державы Рюриковичей (государства, неразрывно связанного с «Небесной дружиной», каковой является разрастающаяся с каждым поколением семья, берущая свое начало от бежавшего в Новгородскую землю последнего осколка данского клана Скьельдунгов – именно ей, этой семье, этой «дружине», Сам Господь, по мысли летописца, вручил судьбу Руси) наполняет динамичный сюжет героями. В отношении членов клана Рюриковичей он чрезвычайно осторожен, ибо «Небесная дружина» не должна быть опорочена образами злодеев и мелких интриганов. Он сознательно опускает мотивации и внутреннюю политическую борьбу, чтобы не снижать возвышенно-величественного стиля своего повествования. Лишь легко, как бы «проговорками», словно бы случайными штрихами он намекает на сложную драматургию, оставшуюся за завесой времени. И на это же указывают паузы летописца. Он никогда не описывает принятие решения – только действие. Год 976 – это именно «пауза». Словно бы ничего достойного внимания в тот год и не происходило. Только что совершено убийство, Русь замерла в ожидании войны, в Киеве Ярополк исходит от «ненависти» к Олегу и, одновременно, атакуем жаждущим мести главой своего правительства. Пауза. А затем киевские полки вошли в пределы Древлянского удела: «Пошел Ярополк походом на брата своего…». Можно только догадываться, какие страсти бушевали в Киеве в течение всего 976 года, в эпицентре каких страстей оказался князь Ярополк. Судя по всему, итог киевских интриг для многих на Руси, возможно для большинства, оказался неожиданным: Свенельда и «святославовых ветеранов» поторопились «списать со счетов», в Киеве воевода восстановил свои позиции и верх одержала «партия войны». Для многих, в частности, для Олега Святославича, этот итог внутриполитической борьбы на Днепре оказался роковым. Для кого-то, скажем, для Владимира Святославича и Добрыни, которые оказались не готовы к войне – едва не стал роковым.

Скорее всего, киевские полки Свенельд повел на Искоростень, когда сошло весеннее половодье. Значит, война началась на исходе весны 977 года.

Нестор, не желая «неудобных» вопросов, изображает ход боевых действий столь обще, буквально в двух-трех фразах, что вопросов остается куда больше, чем ответов. «Пошел Ярополк на брата своего Олега в Древлянскую землю. И вышел против него Олег, и исполчились обе стороны. И в начавшейся битве победил Ярополк Олега. Олег же со своими воинами побежал в город, называемый Овруч, а через ров к городским воротам был перекинут мост, и люди, теснясь на нем, сталкивали друг друга вниз. И столкнули Олега с моста в ров. Много людей падало туда, причем, кони давили людей…» Вот, собственно, и все. Далее идет фрагмент о том, как страдал Ярополк о гибели своего брата Олега. Примечательно, что именно в этом фрагменте упоминается воевода Свенельд, которому киевский князь, с плачем указывая на с трудом найденный труп, выговаривал: «Смотри, этого ты и хотел!». Хотя бы из этого можно заключить, что Свенельд был при армии. А раз он был при армии, то он и возглавлял весь поход, при котором присутствие Ярополка носило характер чисто символический.

Однако вот что остается непонятным. Прежде всего: с того момента, как Олег убийством Люта сделал войну неизбежной, прошло более года, и это время – достаточное, чтобы подготовиться к войне. Причем, такой войне, которая для него на первом этапе должна носить характер оборонительный, а на завершающем этапе – наступательный (ситуация здесь совершенно понятна: важно было, чтобы именно Ярополк начал военные действия, т. е. взял на себя роль агрессора и нарушил сложившийся и как бы легитимный «статус-кво» хоть и хрупкого, но тем не менее равновесия. Конечно, кровная месть Свенельда князю Олегу за убийство сына – факт трагический, но все же в правовом отношении частный). Понятно, что Олег, так сказать, «подставился», но зато было понятно, где будет нанесен таранный удар воеводой Свенельдом. Именно это давало возможность оппозиции Киеву сосредоточить там свои войска. Было ли это сделано? Текст Нестора рисует ситуацию мгновенного разгрома армии Олега, когда буквально все было решено в одночасье. Причем, разбитая армия древлянского князя впала в состояние совершенной паники: это была уже не армия, а толпа, охваченная хаосом и безумным ужасом. Конечно, не Олегу Святославичу соперничать с многоопытным Свенельдом на поле брани. Своих же достойных военачальников у Олега либо не нашлось, либо им не доверили руководство. Все же из скупых слов летописца создается ощущение и огромного численного превосходства киевлян, которые мгновенно сбили противника с позиций, обратив его в бегство.

Получается, что Святославичи оставили князя Олега без своей поддержки, не помогли ему ни своими дружинами, ни ополчениями. Можно сколько угодно говорить об отсутствии опыта, политического чутья, прозорливости, способности к организации у удельных элит, но они очевидно не были полными безумцами. Во всяком случае, кто точно не был безумцем, так это Добрыня. Два обстоятельства заставляют усомниться в одиночестве Олега на поле битвы. Первое: после катастрофы при Овруче армии Свенельда нигде не пришлось столкнуться с организованным сопротивлением, даже в Новгороде, куда киевляне добрались стремительно, никем не останавливаемые. И второе: новгородцы не оказали Ярополку и Свенельду никакого сопротивления, а князь Владимир Святославич и посадник Добрыня бежали, причем аж «за море», т. е., видимо, в Скандинавию. Пройдет год, и дядя с племянником вернутся с новой дружиной, на которую, конечно, деньги дали новгородцы. Но тогда куда девалась прежняя «старая» дружина? Ее не было до того вовсе? Но это в высшей степени невероятно – князь без дружины! И не менее невероятно, чтобы столь опытный, способный к прогнозу и осторожный человек, как Добрыня, за отпущенное ему судьбой время никак не подготовился к войне. Куда вероятнее, что дружина была, но погибла! Поскольку ничего об обороне Новгородской земли не известно (да и вряд ли бы Ярополк не отнесся к Новгороду столь снисходительно, что воздержался в нем от репрессий!), логично утверждать (не предполагать, а именно, на сколько это возможно, утверждать!), что новгородская дружина полегла в Древлянской земле. Но это означает, что и другие уделы отправили туда же свои дружины. Повторим – должны были это сделать, ибо ни у кого не могло быть надежды, что только Олег может остановить киевлян, превосходящих его по численности и качеству; ибо точно было известно направление главного удара армии Ярополка и Свенельда. Итак, есть два варианта развития событий.

Первый: понимая неизбежность войны, удельная знать проявила редкую, граничащую с идиотизмом, некомпетентность и оставила князя Олега один на один с грозной киевской армией. Олег же проявил не меньшее легкомыслие, и вывел своих людей в поле, решившись попытавшись одолеть прославленного Свенельда в «регулярном сражении». Правда, тогда следует допустить, что среди древлянских воевод не было ни одного хотя бы относительно здравомыслящего человека и стоящего профессионала. Когда известие о катастрофе под Овручем дошло до уделов, местные вожди-Святославичи, подобно князю Владимиру, разбежались, а местные же «знатные люди» поспешили с изъявлением покорности киевскому князю.

Второй: оппозиция Киеву не теряла времени и готовилась к войне, тем более что ей благоприятствовала пауза, возникшая в самом Киеве из-за кризиса в связи с гибелью Люта и необходимостью Свенельду восстановить свои позиции. Это означает, что дружины уделов были стянуты в Древлянскую землю. Местом сбора был определен не Искоростень, находившийся слишком близко к границе Киевского удела, а Овруч – хорошо укрепленная крепость на севере Древлянской земли. Объединенные силы уделов предполагали в одном сражении сломить натиск киевлян, вслед за чем развить наступление к Днепру, на Вышгород и Киев. Именно этот вариант развития событий представляется наиболее вероятным, поскольку дает ответы почти на все вопросы: и почему уделы не стали сопротивляться продвижению киевлян на север (потому, что сопротивляться было уже некому); и почему Олег решился на сражение в поле, а не за стенами укреплений; и почему Владимиру и Добрыне пришлось спешно покидать Новгород и «за морем» искать людей для новой дружины, а самим новгородцам изъявлять покорность перед киевским князем. Но это также означает, что под Овручем произошло грандиозное сражение, в котором Киев одолел окраины. Рискнем предположить, что столь большого числа воинов на одном поле на Руси еще не сходились в смертельной схватке. И столь же беспримерным оно было по числу погибших. Для проигравшей стороны сражение окончилось не просто поражением, а настоящим избиением.

Однако чем вызвано поражение оппозиции? Ведь ее армия должна была быть огромна. Причины поражения подобных «сводных» армий хорошо известны. Примеров множество в истории. Конечно, каждый из удельных Святославичей хотел победы не только вообще, но и такой, при которой максимальные потери понесут все прочие союзники: ведь союзники они здесь и сейчас, при разгроме Ярополка, а когда победители (как предполагалось) выйдут к Киеву, они уже станут соперниками. Претендентов на киевский престол было слишком много, и о предстоящей схватке за него они не могли не думать. А чтобы там, в Киеве, позиции были предпочтительными, необходимо было: во-первых, сохранить в целости и сохранности свои дружины и, во-вторых, предельно ослабить дружины своих потенциальных соперников за Киев. Скорее всего, сюжет сражения напоминал то, что произошло в 1223 году на реке Калке, когда монгольские тумены Субедей-баатура и Джебэ-нойона фактически уничтожили численно превосходившие их русские войска, вышедшие в степь на помощь половцам: дружины русских князей наступали разрозненно, в битве не помогали друг другу. Причина катастрофы на Калке – результат удельной разобщенности Руси, единой как явление географическое, религиозное и культурное, но никак не политическое. Но и в 977 году под Овручем стояли войска уделов. Для них победа над Ярополком была только первой частью войны, и они не могли не думать о завершающей ее фазе, о схватке за стольный Киев, как русские князья на Калке не могли не думать о прерванной усобице, которую тотчас по возвращении из Дашт-и-Кыпчака они намеревались возобновить. Даже для великого полководца, с безупречным прошлым и огромным авторитетом, для личности с ярко выраженной харизматичностью объединить такую «сводную» армию, раздираемую противоречиями и подозрительностью, добиться согласованности от ее взаимно недоверчивых частей – задача почти нерешаемая. Да такой харизматичной личности и не было у оппозиции. Формально главнокомандующим был Олег Святославич, но просто потому, что военные действия проходили на территории его удела. Возможно, старшинство Олега определялось и возрастом – среди собравшихся Святославичей он был старше всех годами, хотя вряд ли ему было более двадцати лет. (Впрочем, неизвестно, были ли при армии прочие главы удельных княжеств; Владимир, как мы знаем, оставался в Новгороде, но это могло произойти и по отдаленности региона, и по многим иным частным и случайным причинам). Опыта командования войсками Олег до того не имел. Уже по одной этой причине воеводы могли игнорировать его приказы, если таковые и были. Скорее всего, общие решения принимались, как и на Калке, коллегиально, а во время военных действий это верный путь к катастрофе.

В отличие от удельной оппозиции, киевские войска имели единое командование. Однако, именно благодаря богатому опыту и как военачальника, и как государственного деятеля (сочетание этих качеств в одном лице создают особую благоприятность) Свенельд понимал, что военные кампании, проведенные князем Святославом, слишком дорого обошлись Киеву – огромные потери за короткий срок невозможно было восполнить даже в относительной степени. Причем, на берегах Дуная, Черного моря и Днепра нашли свой конец лучшие. Известно, что сам Свенельд добрался до Киева зимой на исходе 971 года с незначительным числом людей. Их соединение с небольшой дружиной Ярополка, находившейся в Киеве и вряд ли имевшей боевой опыт – это все, чем мог располагать Свенельд. Правда, средства, которыми располагал Киев, позволяли принять на службу дружинниками различных «искателей счастья». Но, во-первых, большинство их уже «прибилось» к различным уделам, оставшиеся были отнюдь не лучшими вояками и, что важно, малонадежными; а во-вторых, формальное скопление вооруженных людей нельзя считать войском. Это, кстати, касается и ополчения, которое, естественно, было набрано: ополчения отличались стойкостью и верностью, но хороши были главным образом в обороне, когда надо было «стоять насмерть», особенно когда позади родные поля, деревни и посады. Для наступления, для маневренной войны им не доставало выучки и подвижности. Но даже скромного летописного текста достаточно, чтобы сделать очевидный вывод – Свенельд перенял лучшее у Святослава, используя стратегию молниеносной и подвижной войны. И это было разумно: в затяжной войне у Киева на победу шансов было немного, так как потенциал уделов совокупно был значительно больше, чем Киева, и время позволило бы этот потенциал мобилизовать и по частям вводить в ход войны. Иначе говоря, уделы имели резервы, а вот Киев – нет. В этой ситуации необходимо было добиться решительного перелома в ходе войны немедленно. Все зависело не просто от первой кампании, а именно от первого удара, которому следовало стать поистине молниеносным и точным. Нужна была не просто победа, а именно разгром противника. Качество армии в этом случае требовалось высокое. Тут два варианта.

Первый: Свенельд совершил чудо (или подвиг) и сумел за год (это максимум, все же большая часть времени ушла на политическую борьбу в Киеве) создать из имевшихся в его распоряжении фрагментов вышколенную, образцовую армию.

Второй: Свенельд прибег к помощи сильного и верного союзника. Ничуть не умаляя способностей старого сподвижника св. Ольги, следует признать первый вариант маловероятным – даже римлянам, поднаторевшим в подобных ситуациях (в период и Пунических, и Гражданских войн) требовалось больше времени. Что-то и, наверное, многое было Свенельдом сделано, но все же без союзника ему обойтись было вряд ли возможно. Таким союзником могли быть только печенеги.

Конечно, у печенегов в истории, и особенно в истории русской, дурная слава. Они совершали нападения на русские земли, разоряли города и села, убили князя Святослава и даже совершили два нашествия на Русь: при св. Ольге в 968 году и при князе Ярославе Мудром в 1036 году. Последнее нашествие завершилось грандиозной битвой под стенами Киева, на чем, собственно, история печенегов и кончилась. В эмоционально-эстетической памяти русского человека печенеги – народ жестокий, алчный, коварный, с примитивной культурой (как были, так и оставались кочевниками, городов не строили), преданный дремучему язычеству в самой извращенной форме. В массовом сознании разницы между хазарами, печенегами и половцами вряд ли можно найти – все они кочевники, которые только и делали, что зарились на русские плодородные земли и стремились завоевать Русь. Но нужно отдавать себе отчет в том, что степняка-кочевника никак не могут интересовать лесные, сложнопрофильные, с большими заболоченными участками территории Руси – там нет места для кочевого образа жизни. Правда, сильно уязвимые от климатических колебаний, кочевники вынуждены временами компенсировать свои потери грабежом более стабильных и богатых оседлых соседей. Набеги вызваны не порочной склонностью к грабежам, а спасением себя от гибели. В противостоянии оседлой и кочевой цивилизаций у первой все преимущества. В лесной зоне с системой засек кочевники утрачивают свое тактическое преимущество и не располагают необходимыми средствами для полноценной осады и взятия укрепленных городов и крепостей. В то время, как оборонительное искусство совершенствуется, тактика кочевников остается неизменной (метаморфозы, произошедшие на рубеже XI–XII веков в Восточных степях и приведшие к стремительному созданию Монгольской империи Чингиз-хана – явление феноменальное и предполагает особый разбор).

Впрочем, Хазарский каганат – также разговор особый хотя бы потому, что это лишь отчасти кочевая цивилизация: это полноценное государство, имевшее претензии как минимум на региональное лидерство и в течение полутора веков державшее в напряжении, а временами и в страхе, своих соседей, в том числе таких, как византийцы и арабы. Иудейский по вероисповеданию, каганат стремился установить над Русью жесткий вассалитет, что ему пусть и на короткое время, временами удавалось. Но даже хазарская конница не углублялась в русские земли далее лесостепной пограничной полосы, т. е. угроза существовала разве что для жителей междуречья Сейма, Сулы и Псела.

Печенеги, кочевники тюркютской группы, мигрировали из Центральной Азии в Западные степи во второй половине IX века: низовьев Днепра и Крыма они достигли в 882 году, т. е. тогда же, когда Олег Вещий захватил Киев и началась история Киевской Руси. Причина миграции – ожесточенная война между племенами из-за климатических изменений и сокращения пастбищ. Западная степь была территорией Хазарского каганата и хазары впустили на нее печенегов для того, чтобы те составили противовес мадьярам. Вражду между тюркскими и угро-финскими кочевыми племенами хазары, придерживавшиеся принципа «сдержек и противовесов», всячески поощряли. Но нараставший кризис власти в Итиле, видимо, не позволил хазарам в своем принципе быть последовательными – на рубеже IX–X веков печенеги вытеснили мадьяров из степей и те ушли через Южную Русь на Запад, в Панонию. Печенеги же, заложив основы своей степной гегемонии, начали тяготиться обременительной властью каганата и при князе Игоре Старом даже были союзниками Руси в борьбе против Хазарии. Став самым сильным из степных вассалов Хазарского каганата, печенеги после его падения в 965 году и не без содействия князя Святослава не только сохранили свое положение, но и установили свою полную гегемонию в Северном Причерноморье от Восточных Карпат до Урала. Вопреки общепринятому предубеждению они были заинтересованы в союзнических отношениях с Византией и Русью, поскольку, в силу географических причин, оказывались посредниками в этой торговле и имели с нее значительную долю прибыли. Кроме того, печенеги сильно опасались этнически родственных болгаров, не без оснований подозревая их в желании, после того, как им удалось бы расправиться с византийцами, распространить свою власть и на Северное Причерноморье, откуда они, собственно, в начале VII века, ведомые ханом Аспарухом, и пришли на Балканы. Многие печенеги приняли православие, хотя и не отказались от кочевого образа жизни, которому они были привержены куда более последовательно, нежели хазары и мадьяры. Собственно, до самого своего конца, до выдворения их в Венгрию в середине XI века, они оставались кочевниками.

В 960 – начале 970-х годов печенежские ханы входили в союз с Византией и Русью против Болгарского царства: печенежская конница участвовала практически во всех основных сражениях и Первой, и Второй Балканских войн. Если даже на короткое время печенеги, как это было в 968 году во время Первой войны, разрывали союзнические обязательства с византийцами, все равно придерживались союза с Русью. Летопись акцентирует внимание на том, как печенеги хана Кудри убили Святослава на Днепровских порогах, и событие это, вычлененное из контекста, видится для русских как-то зловеще. Но ведь Святослав сам поставил себя в такое роковое положение и если кто-то менее всего хотел бы его возвращения на Русь, так это Киев, как, впрочем, и все удельные центры. Для печенегов же возвращение Святослава в Киев означало разрыв отношений Византии и Руси, прекращение русско-византийской торговли и огромные убытки. Кроме того, было понятно, что, восстановив свои силы, Святослав попытался бы восстановить свой личный удел в Крыму, мыслившийся им как государство-паразит, живущее за счет грабежа соседей, что не только ликвидировало бы гегемонию печенегов в Западной степи, не только разорило бы их, но, возможно, вынудило бы их покинуть насиженные кочевья и отойти к средней Волге и междуречью Волги и Урала. Если печенеги и в самом деле виновны в гибели Святослава, то нельзя не признать, что тем самым они спасали от новых бед и погромов не только себя, но и Киев, да и все русские земли. И вряд ли печенеги решились бы на это, если бы не знали, что действия их получат одобрение в Константинополе и в Киеве. Кроме того, не будет лишним напомнить, что все известные нам по именам печенежские ханы Причерноморья приняли таинство Крещения и перешли на русскую службу: в 979 году – хан Илдей, в 988 году – хан Метигай, в 991 году – хан Кучук.

Из всего этого следует, что Русь и печенеги чаще находились в союзе, чем враждовали. Киев зависел от печенегов, поскольку нижнее течение Днепра проходило по степям и осложнялось системой порогов. Но и печенеги не менее зависели от Киева, поскольку бесперебойная византийско-русская торговля была источником их прибыли. И потом, печенежские ханы в живой памяти имели судьбу Хазарии, буквально раздавленной жерновами русско-византийского союза; ханы понимали, что их легко может постигнуть такая же судьба, а потому предпочитали иметь как минимум лояльные отношения и с Русью, и с Империей. Для печенегов слишком убыточен был бы хаос междоусобных войн на Руси. Отсюда неизбежно следует, что ханы не могли быть равнодушными наблюдателями того, что и как происходит у их богатого и сильного северного соседа. Не то чтобы им так уж нравился именно Ярополк, в конечном счете не так уже и важно, кто был князем на киевском престоле, сколько им нравилось восстановление при нем стабильности и возобновления русско-византийской торговли. Если Свенельд в 971 году ушел «из-под носа» печенегов, значит он, вероятнее всего, заключил с ними договор. Теперь он мог на этом основании создать дружественный союз с ними. Как и скифы, печенеги вовсе не были такими уж упертыми «людьми войны» и весьма ценили блага мира. Воевать, конечно, им приходилось, но гораздо чаще не с соседями, а друг с другом за кочевья: передел «сфер влияния» в Печенежской степи был постоянным.

Свенельд, обратившись к печенежским ханам за помощью, а ему это было тем более легко, что с многими из них он всего-то года два-три тому назад воевал в одном ряду, «бок о бок» на Балканах, получил не только увеличение своих сил количественное, но и качественное. Причем именно такие силы, которые были просто незаменимы в мобильной войне, где важны были скорость передвижения, стремительный натиск яростной атаки, обход противника с флангов.

Сражение произошло именно близ Овруча, т. е. Олег Святославич вывел свои войска за укрепления, в поле. Исходя из сказанного выше, восстановить его ход не так уж сложно. Лобовую атаку армии удельных князей приняла киевская дружина и ополчение, в то время как печенежская конница обходила фланги и возможно даже вышла в тыл противника. В этой ситуации отсутствие авторитетного и фактического единого командования и согласованности в действиях совокупно с взаимной подозрительность сыграли в армии союзников роковую роль. Воеводы стали выводить свои дружины из сражения, думая только о собственном спасении. Потери дружин соседнего удела их не беспокоили: в конце концов, сегодня они «союзники», а завтра легко могут стать «соперниками» и «врагами». Такой выход из сражения вместо перехода к плотной обороне привел к полной дезорганизации армии, и отступление очень быстро превратилось в паническое бегство. Все пытались как можно быстрее добраться до стен Овруча, за которыми, как казалось, их ждало спасение. Расстроенные ряды беспорядочно уходящей пехоты – легкая добыча для печенежской конницы. По мере приближения к Овручу нарастал хаос, который достиг апогея у самых стен. Узкий подъемный мост не мог пропустить огромную массу охваченных паникой людей. Началось столпотворение и давка, что привело к такой же катастрофе, как в 312 году на Мильвиевом мосту в Риме. Тогда в Тибре под руинами моста погиб император-язычник Максенций и множество его воинов. Теперь же во рву, так же со множеством своих воинов, погиб князь Олег Святославич.

Катастрофа под Овручем привела к тому, что удельная оппозиция разом лишилась своих сил. Редкий случай в истории блестящего по результатам блицкрига. Киев, казалось, выиграл войну одним ударом. Ярополку оставалось только закрепить свою победу.

Глава 6. Неверные плоды победы

В военной истории есть такое понятие – «Канны», т. е. сражение, в результате которого уничтожается практически вся армия противника, лишающегося какой-либо возможности к сопротивлению. В результате одного генерального сражения война выигрывается. Название такому явлению дано по знаменитой битве 216 г. до Р. X., тогда, во время Второй Пунической войны, армия карфагенского полководца Ганнибала Барки разгромила и фактически уничтожила римские легионы консулов Гая Терренция Варрины и Луция Эмилия Павла. Битва при Овруче стала именно таким сражением – враги Киева были повержены, все их планы расстроены и, казалось, ничто не могло изменить ситуацию, как она сложилась в начале лета 977 года. Правда, «Канны» – феномен опасный и лукавый. Нельзя забывать, что спустя всего четырнадцать лет после своего беспримерного триумфа великий Ганнибал был разбит при Замах новыми римскими легионами во главе с Сципионом Африканским. Вторую Пуническую войну карфагеняне все же проиграли и Ганнибалу не оставалось ничего иного, как покончить с собой. Победа при Овруче оказалась зенитом и в карьере Свенельда, и в жизни князя Ярополка. Но ведь пройдет всего лишь три года, и все изменится кардинально, путь Руси в истории будут определять совсем иные люди. И именно те, чье положение летом 977 года казалось безнадежным.

После грандиозной победы под Овручем Свенельд, если верить летописям, а не верить им нет оснований, не вернулся в Киев, чтобы праздновать свой заслуженный военный триумф. Киевская дружина устремилась сквозь всю Русь на север, к Новгороду. Правда, в Лаврентьевской и Никоновской летописях об этом походе ничего не говорится. Их авторы ограничились констатацией того, что «когда Владимир в Новгороде услышал, что Ярополк убил Олега, то испугался и бежал за море, а Ярополк посадил своих посадников в Новгороде и владел один Русскою землею». Фрагмент этот, хоть и короткий, но очень емкий именно информативно.

Во-первых, Владимир лично не участвовал в сражении под Овручем.

Во-вторых, в Новгороде по какой-то причине не оказалось сил для сопротивления Киеву, как не оказалось и времени, чтобы организовать это сопротивление. Сил не оказалось потому, что они, видимо, полегли под Овручем (иное внятное объяснение найти просто невозможно). Времени же не оказалось именно потому, что Киев его новгородцам просто не оставил, начав наступление тотчас же, после победы в Древлянской земле.

В-третьих, очевидно, что Новгород получил бы столь необходимое время и, соответственно, возможность для политического маневра, если бы на север были отправлены только киевские послы. Но в том-то и дело, что появились не великокняжеские послы, а великокняжеское войско. Новгород оказался перед небогатой альтернативой между «плохим» и «очень плохим»: либо в крайне невыгодной, заранее проигрышной ситуации оказывать сопротивление с последующим погромом, гибелью многих знатных родов, разорением, упразднением «новгородских вольностей» и установлением сурового военного наместничества, либо, исходя из того, что «повинную голову меч не сечет», признать поражение заранее, повиниться, избежать тем самым репрессий, сохранить своеобразие своего социально-политического устройства и, получив время, использовать его для накапливания сил, для ответного удара. Символ оппозиционности Новгорода – князь Владимир Святославич и посадник Добрыня. От них следовало избавиться прежде всего, обвинив их «во всех смертных грехах», прежде же всего, в обмане новгородцев. Тем самым демонстрировалась лояльность Киеву и великому князю, у которого исчезала бы мотивация к проявлениям жестокости в отношении новгородцев. Поспешное бегство Владимира и его дяди указывает, что новгородцы обнаружили оперативность и исключительную разумность в своих действиях. Бегство (которое, конечно, выдано было за «изгнание») указывало на «разрыв» Новгорода с «порочным прошлым». В то же время новгородцы не опорочили себя пролитием княжеской крови: кто знает, как Ярополк отнесся бы к такому посягательству на жизнь Рюриковичей (особенно если вспомнить, как он убивался по погибшему брату Олегу, тело которого было по его настоянию разыскано среди тысяч трупов, что лежали в несколько рядов во рву у овручева моста). Да, Нестор не говорит, что армия Ярополка и Свенельда пошла на Новгород, но реакция Новгорода, действия новгородцев, могут быть объяснены только неожиданным и стремительным приближением к Ильменю киевских войск.

В-четвертых, в летописях не сказано, что в течение 977 года Ярополк появился в Новгороде. Вообще, неизвестно, приезжал ли когда-либо Ярополк в Новгород или держался подальше от его непредсказуемой и мятежной политической стихии. Вероятнее всего, великий князь сразу после Овруча вернулся в Киев, в противном же случае в летописи непременно появилось бы упоминание, что «ходил Ярополк к Новгороду». Нестор весьма искусен в намеках и в неожиданных оговорках. Между эпизодом о том, как Ярополк убивался о гибели своего брата Олега и укорял Свенельда, и эпизодом об усмирении Новгорода вставлена, казалось бы, неуместная фраза: «У Ярополка же была жена гречанка, а перед тем она была монахиней, в свое время привел ее отец его Святослав и выдал ее за Ярополка, красоты ради лица ее». Прежде всего, закрадывается подозрение, что это позднейшая вставка. Но дело в том, что в «Повести временных лет» таких странных «скачков в сторону» в избытке, и они выдают, скорее, именно «авторский почерк». Нестор прибегает к такому приему в том случае, если хочет, словно занавесью, скрыть нечто и, одновременно, на это «нечто» намекнуть. Думается, не случайно упоминание о «жене-грекине» следует тотчас после упреков Свенельду: Нестор ведь создает «эпическое повествование», где нет случайных мелочей, где все детали тщательно отобраны и обладают особой значимостью и информативностью, побуждая к ряду ассоциаций.

Конечно, данный «скачок» скрывает конфликт между Ярополком и Свенельдом, который отнюдь не под стенами Овруча и не из-за гибели Олега возник. Истоки его, конечно, лежат в борьбе за власть в Киеве. Если верно предположение, что Ярополк знал о заговоре против Люта Свенельдича (и, значит, пусть и пассивно, но в нем участвовал), то верно и то, что он стремился освободиться от излишнего и опасного влияния старого воеводы, т. е. стремился минимизировать его позиции во власти. И с гибелью Люта это на какое-то время удалось. Достаточно вспомнить, что Свенельду пришлось долго уговаривать Ярополка начать войну с Олегом. Свенельд, надо полагать, думал не только о кровной мести, но и исходил из здравого смысла военно-политической стратегии. Это Ярополка еще по его молодости и неопытности можно было обмануть, но не Свенельда, который понимал, что гибель его сына – отнюдь не конечная цель оппозиции, что впереди война за Киев. Но на момент убийства Люта оппозиция еще не собрала свои войска и только теперь привела в действие механизм подготовки к ней. Целесообразно было воспользоваться этим и немедленно напасть на Искоростень, лишив оппозицию удобного, расположенного в непосредственной близости от Киева, плацдарма для нападения. Но для Ярополка война была вовсе не нужна хотя бы по той причине, что она усиливала позиции того же Свенельда. Военный авторитет Свенельда общепризнан и именно он, естественно, возглавит войска. Победоносная война усиливала позиции «святославовых ветеранов» и их лидера Свенельда и, обнаруживая слабость фигуры Ярополка, со временем создавала предпосылки и условия для его замены. Если Ярополк сам этого не понимал, то ему должны были объяснить люди из его «ближнего круга». Скорее всего, именно оппозиция, которая стала стягивать свои полки в Древлянскую землю, что скрыть было невозможно, поспособствовала тому, что Свенельд вернул себе прежний объем власти и восстановил пошатнувшиеся позиции.

Киев ставился перед фактом войны, а Ярополк понимал, что без Свенельда, его ветеранов он власть не удержит. Началась война: Ярополк находился при войске как «символ власти», не более. Для него это был, скорее всего, первый боевой опыт и любые его попытки изобразить из себя полководца близ Свенельда и его ветеранов смотрелись бы по меньшей мере нелепо. Очевидно, война стала для него потрясением. Истерика по поводу убитого Олега – яркое тому подтверждение. В таких случаях руководствуются чувствами, а не разумом, и конфликты только обостряются, а погашенные же прорываются вновь, разгораясь с новой страстью. В дружине, на войне Ярополк особо сильно ощущал свою вторичность. Кроме того, он наверняка полагал войну завершенной и внутренне был рад, что это случилось так быстро. Свенельд же видел иначе. Исходя из своего опыта, он знал, как важно выкорчевать все ростки оппозиции и как важно было продемонстрировать в уделах мощь великокняжеских полков, парализовать страхом волю всех потенциальных сепаратистов. И потом Свенельд куда яснее Ярополка понимал, что пролонгация войны укрепляет его позиции.

Исходя из несторовского текста, можно догадываться, что и великий князь, и воевода в какой-то момент оказались друг перед другом весьма откровенны. Могло бы это окончиться трагически? Могло, но не случилось. Если бы случилось, то, скорее всего, не пришлось бы Владимиру Святославичу спешно покидать Новгород, поскольку Свенельду нужно было бы отправляться не на север, а в Киев – разрешать проблему наследства. Бунт Ярополка против Свенельда и его ветеранов сразу после Овруча для великого князя мог легко завершиться его гибелью (впрочем, и откровенность также могла стоить дорого, и потому, сочтя дальнейшее пребывание в войсках небезопасным, Ярополк почел за лучшее не рисковать, а вернуться в Киев). Ну, а в случае гибели Ярополка, даже если бы удалось обвинить в ней оппозицию (вряд ли с этим возникли бы проблемы), что стал бы делать с властью Свенельд? Если бы у него самого было желание стать великим князем или он имел бы готового претендента на престол, дни Ярополка были бы сочтены даже и без «обмена любезностями» у тела погибшего Олега. Очевидно, Свенельд не имел для трона подходящей кандидатуры или, скорее всего, она была недостаточно «созревшей». Быть может, пролонгация войны и должна была способствовать этому «созреванию». Конечно, в истории имелись случаи, когда на самом склоне жизни военачальники садились на трон вместо ушедших в раннем возрасте законных правителей, как, например, произошло на закате XVIII династии, когда фараоном стал совсем старый Эйе. Быть может, Свенельд не захотел себе такой славы или, возможно, отложил вопрос о власти до возвращения с севера.

Итак, более вероятно, что Ярополк от стен Овруча вернулся в стольный Киев. Вряд ли он мог рассчитывать, что киевляне всерьез будут воспринимать его как творца грандиозной победы.

Впрочем, какой-то отблеск славы победителя ложился и на него. Главное же, что он чувствовал себя здесь, в окружении верных ему людей, куда более в безопасности, нежели среди людей Свенельда. Впрочем, Ярополку было самое время, не мешкая, готовиться к тому, чтобы отстаивать свою власть. Кто знает, что ожидало его по возвращении армии во главе со Свенельдом из похода? Да и упрочивать свои позиции в Киеве Ярополку было сподручнее и продуктивнее в отсутствие Свенельда.

Армия из похода вернулась. Но без Свенельда. Скорее всего, тяготы стремительного броска к Новгороду были уже не по силам старому воеводе. Конечно, возможны и иные варианты, такие как убийство старика верными Ярополку людьми или, скажем, жизнь воеводы была оборвана стрелой, посланной удачливой рукой какого-нибудь новгородца. Чего точно не могло быть, так это того, что воеводу отправили «в отставку» и он тихо и незаметно для современников угас, глядя на горящий очаг и вспоминая свое прошлое. Конечно, такие повороты в истории обычно все же находят отражение на страницах летописей или в преданиях. Напрасно искать следы подобной драматургии – их нет. Куда существеннее, умер ли Свенельд до или после вступления киевлян в Новгород.

Все же Свенельд занимает в истории X века слишком заметное место, и летописи не скрывают значительности этой личности, оказавшейся нужной четырем киевским правителям и неизменно остававшейся на вершине властной элиты, среди немногих избранных, принимающих решения исторической важности. Но Нестор не счел нужным рассказать о кончине этого властного человека, который на закате своих дней, развернись ситуация чуть удачливее для него, мог стать и великим князем, и родоначальником новой династии. Не стал! Не сдвинул с вершины «Небесную дружину» Рюриковичей и, значит, остался для Нестора только «сопутствующим персонажем» величественного эпического повествования, где эти «персонажи» появляются «из небытия» для какого-то действия и по окончании его исчезают бесследно в бездне времени. Они словно бы не рождаются и не умирают, а только «являются» для обслуживания замысла. Свенельд «явился» на страницах летописи воеводой Игоря Старого и воеводой же, но только юного Ярополка, «растворился» в небытии. Последний раз он упоминается по имени тогда, когда его упрекает плачущий по брате Ярополк. Анализ ситуации говорит о том, что Свенельд возглавил полки, идущие на Новгород. И где-то на бескрайних просторах Руси между Киевом и Новгородом Свенельд исчез. Думается, не добрался воевода до новгородских стен. Слишком суров он был и слишком хорошо знал, как опасен для Киева новгородский мятежный нрав. И слишком уж молниеносен и решителен был бросок армии через всю Русь, показывая серьезность намерений Свенельда: именно теперь, раз и навсегда, вырвать с корнем таящуюся в Новгороде опасность, сломить мятежный характер новгородцев и, наконец, покарать это извечное гнездо заговоров за гибель сына, за несостоявшееся великое будущее рода Свенельда. Нет, Свенельд гнал полки на север не для того, чтобы только напугать, а потом полюбовно договариваться с главами новгородских кланов! Он жаждал мести и намеревался карать жестоко и беспощадно! Отсутствие князя Владимира и Добрыни не остудили бы и не ввели в заблуждение Свенельда, чей не только военный, но и политический опыт измерялся долгими десятилетиями, по существу, всей его тяжелой, опасной, пестрой и бесконечной жизнью. Что значит князь Владимир без новгородцев, без их амбиций, упорства, богатства? Что значит вообще вся оппозиция Киеву без строптивого Новгорода? Свенельд намеревался устроить страшный погром, в этом нет сомнений! Обезглавлены и обескровлены были бы кланы новгородской знати, разорены хранилища, сожжены посады, засыпаны рвы и срыты укрепления.

Но ничего этого не произошло. Новгород, собственно, никак не пострадал, повинился, признался в «заблуждениях», наверняка во всем винил коварство отъехавшего в заморские края князя Владимира и посадника Добрыню. Согласился на новых посадников. И на этом все закончилось. Но, как известно, «слова – не мельничные жернова, на дно не тянут».

А по существу же все кончилось именно «словами»: Новгород сохранил свои богатства, свой экономический и политический потенциал, свои амбиции. Это – не стиль Свенельда, для которого за замахом следует непременно разящий удар. Это – стиль Ярополка Святославича. Потому и написано было Нестором: «А Ярополк посадил своих посадников в Новгороде». Поменять администрацию и счесть это решением всех проблем – в этом весь Ярополк Святославич, правитель не для жестокого X века, с умом коротким и темпераментом умеренным, с боязнью действий решительных и постоянной готовностью к компромиссам. «…И владел один Русскою землею», – так скажет о нем Нестор, заключая свое короткое повествование о драматической истории 977 года. Такое утверждение – слишком большое преувеличение. Русь оставалась конфедерацией уделов, но Ярополка это устраивало. Не нужно было «забивать голову» заботами об обустройстве окраин. Все шло привычным чередом, за которым следили новоназначенные посадники (не только же в Новгороде появились великокняжеские надзиратели).

Но власть без силы – это не власть, а только ее фантом: что смогли сделать великокняжеские посадники в Новгороде, когда туда возвратился князь Владимир? Ярополк, видимо, всецело полагался на фактор экономический, точнее на возобновившуюся торговлю через Киев с Византией. Очевидно, он полагал, что эта торговля сама собой все нормализует и всех умиротворит. В конце концов, для Ярополка было важно сохранить свою власть в Киеве: гибель Люта, кончина Свенельда и то, что война не выдвинула нового, равного им по амбициям и авторитету лидера, как казалось, обеспечили желаемое. Между тем, оппозиция вовсе не считала свое дело проигранным. Новгород в своем смирении проявил лукавство, искусно избежав погрома и сохранив свой потенциал, он готовился к новой схватке.

Бежавший за море князь Владимир вернулся через год-полтора, причем, как известно, с большой и опытной дружиной. Дружина стоит немалых средств, и странно было бы задаваться вопросом откуда у Владимира такие средства. Надо полагать, что бежавшие князь и посадник имели капитал, который позволил им прожить какое-то время безбедно за пределами Руси. Но его, очевидно, было недостаточно для найма дружины и начала новой войны. Конечно, дружина «за морем» нанята была на средства новгородцев. И то, что по возвращении на Русь в Новгороде его с готовностью приняли, это подтверждает. Тут следует указать на альтернативу.

Если в сражении при Овруче погибли и иные Святославичи (а это возможно и, кстати, объясняет, почему Нестор предпочел о них не упоминать), то тогда Новгород располагал «козырным тузом» – собственным князем из рода Рюриковичей, т. е. абсолютно легитимным правителем, которого можно посадить на смену Ярополку на великокняжеский стол в Киеве. Дело не только в том, что тогда Новгород повышал свой статус почти до уровня (или даже «в уровень») Киева, а в тех преференциях, которые получали новгородцы в торговле с Византией, через «своего князя» в Киеве новгородцы установили бы тогда полный монопольный контроль над Балтийско-Черноморским транзитом. Как известно, «власть экономическая неизбежно приводит к власти политической». Перед знатными новгородскими мужами открывались фантастические перспективы контроля над Русью взамен уготованной им роли унылого прозябания на северных задворках Киевской державы. Ради такой перспективы можно было рискнуть многим. Но, как известно, рисковать нужно с умом, а неожиданный экспромт следует тщательно готовить, чтобы эффект от него был желаемым. И новгородцы его тщательно готовили и не жалея затрат, которые затем стократно окупятся.

Если Овруч не стал могилой для всех Святославичей, то скорее всего они, лишенные своих дружин и парализованные стремительным походом армии Свенельда через всю Русь, сидели по-прежнему в своих уделах под надзором посадников. И, конечно, лелеяли мечту о реванше. Но у них не было опоры и инструмента для того, чтобы свою мечту реализовать. Однако к новой войне они, при удачном обороте событий, были готовы. Возможно, они все встанут под знамена взрощенного новгородцами князя Владимира. Возможно, разделятся – кто-то поддержит Ярополка. Хороши оба варианта, так как на Руси начнется хаос усобицы, в которой верх одержит тот, кто к ней оказался готов заранее, более того, готовил ее. А это – Новгород. Готовить усобицу – это не только спасать свой «козырной туз», отправляя его «за море» и снабжая огромными средствами для покупки наемников. Это и «работа с регионами», а также и «работа с Киевом», чему способствует возобновившаяся торговля. На эту «работу» нужны тоже немалые средства – шел активный подкуп ключевых фигур. В нужный момент все эти «капиталовложения» должны были «сработать». И в самом деле сработают! В 980 году Ярополк столкнется и с саботажем, и с предательством. И погибнет, преданный ближними людьми и своим главным воеводой.

Но за три года до своей гибели картина виделась Ярополку самой умиротворенной. Правда, есть указание на некий драматический эпизод не в «Повести временных лет» (ее автор обходит молчанием 978-й год), а в «Никоновской летописи». Сказано кратко: «Победил Ярополк печенегов и возложил на них дань». На следующий же год князь печенежский Илдея «бил челом князю Ярополку» и просился к нему на службу. Война со степняками – дело долгое, затратное и многотрудное. Даже такие великие государи, не в пример Ярополку наделенные многими талантами и силой воли, как Ярослав Мудрый и Владимир Мономах, тратили на такие противостояния не годы, а десятилетия. А Ярополк сподобился, видимо, как Юлий Цезарь, «придти, увидеть и победить»? Сомнительно. Очевидно, произошла какая-то склока внутри печенежских племен, так как не во всех были ханы, желавшие подчиниться Византии или Руси. Они же сами и разобрались со степными «романтиками», Ярополк же мог формально выступить на стороне своих союзников. Самое большее – выдвинуться с дружиной к степи. Итог – Илдея признает себя данником киевского князя.

Ничто не предвещало случившегося всего несколькими месяцами катастрофического для него конца. Вот, и из Константинополя в Киев прибыли послы с предложением о перезаключении договора «о мире и дружбе». Вот и из Рима навестили великого киевского князя гости от главы Римской церкви папы Бенедикта VII. Он происходил из могущественного рода графов Тускалло-Фроскатти и хотя поддерживал реформы клюнийских монахов, был сторонником т. наз. «проимператорской партии». Это означает, что римские послы вели переговоры не только по религиозным вопросам, но и политическим – о контактах со Священной Римской империей. Разговор мог идти о союзе с юным императором Оттоном II, что вступил на престол (такова уж ирония судьбы) в тот же год, что Святослав погиб на Днепровских порогах и Ярополк смог считать себя пусть и формальным, но главой Руси. Ярополку должно было льстить такое внимание – он оказался в центре большой политической «игры». В Киеве столкнулись интересы сразу двух конкурирующих империй: Византийской и Римско-Германской! Лично для Ярополка это сказалось роковым образом. Ему нужно было не обольщаться прелестями международной политики, а заниматься проблемами внутреннего обустройства собственной страны, сшитой все еще «на живую нитку», где великий князь имеет смутное представление о происходящем на далеких окраинах и не имеет там необходимой силы, чтобы власть Киева там была реальной.

Глава 7. В земле грозных данов

В какой мере Владимир Святославич был самостоятелен на время усобицы Святославичей? Он был уже в том возрасте, когда самостоятельным уже быть можно, поскольку характер, дарования и сфера интересов к двадцати годам определяются вполне. Как и Ярополку, ему не хватало знаний, опыта и, соответственно, реального (а не формального) авторитета. Знаниями и опытом обладал его дядя Добрыня, отношения с которым имели совершенно иное качество, нежели отношения Ярополка и Свенельда. Главное и принципиальное отличие заключалось в том, что Ярополку в своей жизни следовало опасаться Свенельда, жизнь князя и воеводы могли выстраиваться совершенно самостоятельно друг от друга, более того, с развитием событий на весьма коротком промежутке времени им уже следовало опасаться друг друга, но Владимир и Добрыня не дали даже повода усомниться в том, что воспринимают свои личные судьбы неразрывными одна от другой. В той же мере, в какой Владимир на тот период был зависим от Добрыни, и дядя зависел от своего племянника. Можно сказать, что вся жизнь Добрыни заключалась в спасении и возвышении своего племянника. Другое дело, насколько оба они были свободны от объективных обстоятельств, т. е. от драматургии борьбы за власть на Руси и, конкретно, насколько свободны они были от воли Новгорода?

Нет сомнения, что, закрепив Владимира князем в Новгороде в 970 году, Добрыня спас своего племянника. Дело не в том, что он вывез его из Киева, где его, «робичича», ожидала, скорее всего, гибель. Владимир уже давно находился в Новгороде. Это обстоятельство позволило Владимиру и остаться в живых, и, «пройдя смотрины» перед новгородцами (в свою очередь приглядеться к самим новгородцам) и пообвыкнув в непредсказуемом Новгороде, стать там «своим» (во всяком случае, сами новгородцы так считали), что, собственно, и позволило им заявить князю Святославу о своем желании именно его иметь у себя князем. Мог ли, кстати, Святослав тогда, в 970-м году, отказать Новгороду? Теоретически – конечно. Практически – вряд ли. Новгородцы просили себе князем (в дальнейшей истории такое хоть и редко, но будет иметь место) всегда того, к кому уже присмотрелись и даже «воспитали». Учитывая удаленность Новгорода и его взрывоопасность, перечить ему было небезопасно. Святослав, конечно, мог, учитывая его характер, и воспротивиться, но тогда, скорее всего, ему пришлось бы вместо желанных берегов теплого Дуная отправиться на неопределенное время к берегам холодного Волхова. И это при том, что судьба Руси ему была глубоко безразлична. Во-первых, Святослав не желал отвлекаться от главной цели своей жизни, которая лежала на черноморских берегах. Во-вторых, для Святослава вопрос о том, кто будет князем на далеком севере (он ведь был вполне сведущим в делах управления и понимал, сколь ограничены полномочия новгородского князя) являлся все же второстепенным, как, впрочем, думается, вообще им довольно формально расставлялись сыновья по уделам. Назначив по ходатайству новгородских послов Владимира князем в Новгороде, Святослав официально признавал сына Малуши своим сыном и определил его равноправное место в клане Рюриковичей.

Новгороду, месту для жизни и тем более для пребывания в нем князя опасному, Владимир был, без преувеличения, обязан жизнью. Новгород дал защиту. Он же дал и легитимацию. Но новгородцы не знают альтруизма – оказывая услуги, они считают, что тем самым они «покупают» принявшего эти «услуги». Владимир и Добрыня не стали исключением. Тот Владимир, что утверждался в 980-х годах в Киеве хозяином всей Руси, известен нам (здесь можно судить даже не по текстам, а по действиям) как правитель властный, в высшей степени амбициозный, лишенный сентиментальности, скорый на расправу, умеющий ставить долгосрочные задачи и добивающийся их исполнения. Несомненно, таким он стал благодаря годам, проведенным на берегах сурового Волхова. Но вряд ли таковым он был с самого начала. Он, долгие годы находившийся в «загоне», не имевший ничего, в том числе и определенного положения в иерархии и живший в прямом смысле слова «под крылом» дяди и «по милости» новгородцев, вдруг обретает определенность. Вряд ли фантазии отрока Владимира и Добрыни простирались на тотальный передел всей Руси. В первые годы этого не позволил бы Святослав. Сидя на берегах Дуная он намеревался контролировать Русь, исходя из принципа «разделяй и властвуй». Но и после кончины Святослава, когда неизбежность большой войны на Руси становилась все более очевидной, Владимиру едва ли можно было надеяться на великокняжеский стол. Амбиции его, скорее всего, были бы вполне удовлетворены, если бы ему удалось закрепить за собой положение лидера Северной Руси.

Реальное положение вещей было таково, что современнику гораздо легче было поверить в то, что большая война внутри Руси окончательно расчленит не слишком прочную, рыхлую и многоглавую конфедерацию. То, что эта война объединит Русь и укрепит ее государственность, должно было восприниматься современником как фантазия и чистой воды идеализм. Понятны были стремления Киева укрепить власть и сделать контроль над уделами менее формальным. Понятны были стремления окраин: каждый удел, с одной стороны, стремился установить собственную власть в Киеве, с другой стороны, стремился сохранить и даже еще более расширить свою автономию.

Для находившегося на северной окраине Владимира мечта о Киеве была чистой «маниловщиной», и ей он вряд ли предавался – жизнь была сурова и учила реализму, учила именно той реальности, согласно которой «политика есть искусство возможного». Возможным же представлялось закрепиться в Новгороде и, быть может, вовсе окончательно отделиться от Киева. Несомненно, многие новгородцы, даже их подавляющее большинство, будь такая возможность, с радостью и готовностью придерживались бы именно такой политической программы. В последующие века Новгород будет не раз заявлять о своей «особливости», о том, что он «опорочь земли Русской», а потому не случайно московские великие князья, заново воссоздававшие единое Русское государство, видели именно в новгородцах основного и последовательного врага единства. Да, новгородцы были бы не прочь «отложиться» от ненавистного Киева (кстати, еще вопрос, долго ли тогда им нужен был бы «свой» князь), но возможности для этого не было: благосостояние Новгорода слишком сильно зависело от торговли, а равноценного рынка, который бы заменил Византию, не было. И все опять упиралось в Киев, который контролировал выход из Руси на Черное море. Тут положение новгородцев казалось совершенно безнадежным в сравнении с теми уделами, что обступали Киев со всех сторон. Новгород был дальше всех, между ним и Киевом была вся Русь. Вот и ответ: в отличие от прочих уделов, которые вполне удовлетворялись властью над Киевом, Новгороду нужен был контроль как непосредственно над Киевом, так и над всем долгим путем от Ильменя до среднего течения Днепра, т. е. нужен был контроль над большей частью территории Руси. И выходит, что Новгороду нужно было прочное и исправно функционирующее Русское государство, но только такое, которое контролировалось бы именно новгородцами.

Для этой цели и нужен был Владимир Святославич, которого считали не без оснований «своим»: место ему в планах новгородских знатных мужей было уготовано не в Новгороде, а именно на золотом столе Киевском! «Свой» князь должен был обеспечить новгородцам широкие преференции и во внутренней, и во внешней торговле. Русские гости ведь приходили в Константинополь не с западноевропейским товаром (таковой в столицу Империи прибывал из Италии), а с отечественным: железо, зерно, пушнина, мед, воск и прочие богатства Руси неизменно пользовались спросом у ромеев. Какие же сказочные прибыли открывались перед новгородскими знатными семьями, если они получили бы через «своего» князя право на монопольную торговлю с Империей, а отечественный товар «на корню» скупали бы и у псковских кривичей, и у смолян, и у радимичей, и у дреговичей, и у всех прочих! Именно этим объясняется «обхаживание» Владимира, на которого новгородцы имели далекие виды и прочную надежду. От этой роли Владимир не мог быть свободен, ему просто некуда было деваться, без защиты Новгорода он не имел шансов не то чтобы преуспеть, но даже шансов выжить.

В контексте этого замысла становится понятной и политика Новгорода. Усобица должна была на первом этапе избавить Киев от возможной узурпации власти сильной политической фигурой, сама гибель которой даст старт к усобице. Убийство Люта Свенельдича сделало и то, и другое: и сохранило в Киеве слабую фигуру Ярополка, и спровоцировало усобицу. На втором этапе Киев следовало освободить от самого Ярополка, и от «святославовых ветеранов». Освобожденный от легитимной власти стольный город становится немедленно ареной схватки между удельными Святославичами. Эта война – третий этап. И в нем новгородцы должны не спешить, а держаться в стороне, давая армиям прочих уделов либо уничтожить друг друга, либо тотально ослабнуть. На четвертом этапе Новгород, сохранивший свои силы, заявит свои права и посадит в Киеве «своего» князя, т. е. Владимира Святославича. «Сильных аргументов» против него у безмерно ослабленных усобицей уделов не будет.

План хорош, но он уже на втором этапе дал сбой. Овруч не стал «могилой» для Ярополка – он стал «могилой» для удельных дружин, в том числе и для новгородской. Вместо войны на далеком юге, не берегах Днепра, война стремительно и неожиданно придвинулась к Волхову. Армия, возглавляемая Свенельдом, не встречая на пути сопротивления, приближалась к Новгороду. Надо полагать, это были нелегкие дни для творцов новгородской политики и для рядового посадского населения. Для Владимира с Добрыней, впрочем, тоже. Казавшийся неизбежным погром Новгорода означал для них потерю всего: им оставалось либо бегство, либо гибель. Свенельд был исполнен намерения раз и навсегда покончить с мятежным Новгородом. Однако Свенельд умер: он был стар, и его кончина от бремени лет и забот видится вполне естественной. Но нельзя исключать и того, что уйти из этого мира ему помогли, ибо он вопреки возрасту был слишком силен, энергичен и опасен. Тот, кто участвует в «большой политике», особенно на ее переломных моментах, всегда должен быть готов и к такому исходу. Планы Свенельда, если они были, погибли вместе с ним. Вместе с тем качественно изменилась и ситуация.

Армия, лишившись вождя, уже вошла в новгородские земли и приближалась к городу, но ясности, что ей следует делать, не имела. Как любой потенциальный узурпатор и диктатор, Свенельд привечал верных исполнителей и старался избавляться от любых сильных фигур в своем окружении, справедливо видя в них опасных конкурентов. Ситуация классическая за историю человечества во все времена и во всех странах: если она и давала сбой, то только для того, чтобы доказать, что на смену одному хищнику придет иной, более сильный, осторожный и беспощадный.) Исполнители не приучены к творческой инициативе. Наличие такой инициативы вызывает законное подозрение патрона. Без своего лидера они теряются и способны лишь на действия инерционные. Эти исполнители, конечно, профессионалы в своем деле, т. е. отменные тактики, без стратегического мышления. Что им было известно о целях похода от Овруча к Новгороду? То, что следует Новгород «привести под руку Киева» и «покарать мятежников». Но сжечь город отнюдь не означает, что будет поставлена завершающая точка в деле: террор – средство сильное, но иногда дающее и совершенно обратный эффект, нежели полный паралич воли противника к сопротивлению. Безотказно террор действует там, где зенит развития пройден и в обществе «бал правят» субпассионарии, т. е. исповедующие антигероические принципы, тяготеющие к комфорту и мирному сосуществованию. Но Руси еще до этого далеко, так как процесс созидания указывает на высокую позицию пассионарности.

Итак: надеяться на быструю победу не приходится – ответом на сожжение Новгорода будет тотальная война на севере. Опасна она не только сама по себе, но и тем, что реанимирует активность уделов и усобица разгорится с новой силой. А это никак не в интересах Киева, где уже празднуют победу. В этой ситуации вариант, предложенный новгородцами, был идеальным выходом из положения. Новгород «винился» и «каялся», объявлял об изгнании «введших новгородцев в заблуждение» князя и посадника, Владимира и Добрыню. Нужно было обладать очень сильным желанием и забыть об упорстве и коварстве новгородцев, чтобы в это поверить. Но Киев и в самом деле обладал таким желанием. Исполнители выполняют приказы. Приказы же отдавали те, кто в силу своей юности беден опытом и переполнен самоуверенностью. Ярополк счел себя удовлетворенным и был рад бескровной возможности поставить точку в ненавистной ему усобице. В реальности же он получил только иллюзию мира. Новгород же, во-первых, избег погрома, т. е. сожжения города, разорения всего края, гибели множества людей, в том числе и лидеров знатных родов и, что весьма существенно, сохранял в неприкосновенности свои богатства; во-вторых, получал необходимое время для подготовки к новому удару по Киеву. Новгородцы были упрямы и умели прочно мостить пути к намеченной цели. Они считали, что проиграно сражение, но отнюдь не война! Установка на продвижение «своего» князя в Киеве не поменялась, а просто была отсрочена. Впрочем, и самому претенденту, которому уже было чуть за двадцать (и в самом деле, «возраст не мальчика, но мужа»)[20], нужно было проявить инициативу.

Снабженный полномочиями и средствами Новгорода, Владимир вместе с дядей должны были отправиться в Европу и найти там поддержку. Не дипломатическую – в ней Новгород не нуждался, – а вполне конкретную: нужно было набрать профессиональную дружину, которую можно было использовать как таранный инструмент против Киева. Надо сказать, что сделать это было отнюдь не просто. Положение в Северной Европе было таково, что профессиональные воины были в дефиците и в большой цене. Легко можно было набрать всякий сброд, но, во-первых, новгородские мужи требовали за свое серебро качественный «товар», и ссориться с ними Владимиру в решающий момент своей жизни было бы сущим безумием. Во-вторых, Владимир и сам не хотел абы кого, поскольку от этой дружины напрямую зависела вся его дальнейшая биография.

Нестор, конечно, ничего не написал о том, где Владимир находился с осени 977 по весну 980 года. Срок немалый – два с лишком года. Это время порой вдохновляет на спекуляции относительно путешествия будущего крестителя Руси по Западной Европе. Наиболее излюбленной темой таких спекуляций является пребывание Владимира в Германии и встреча с императором Оттоном II, который и помог с ратными людьми. Сюжет привлекательный также и тем, что кто еще мог бы понять Владимира, как не относящийся к тому же поколению Оттон.

В биографиях русского князя и германского императора и в самом деле много удивительных совпадений, правда, на первом этапе их жизни. Оттон был коронован в 967 году «римским королем» примерно тогда же, когда Владимир, благодаря Добрыне, оказался в Новгороде. Оттону тогда было тринадцать лет, Владимиру – года на четыре или пять меньше.

Оттона короновал в Риме его великий отец, тоже Оттон, заботившийся о подготовке своего сына к предстоящему бремени монарха. Владимир же оказался в Новгороде скорее по воле своей бабки, княгини-правительницы Ольги Мудрой: отцу же было совершенно безразлично, где окажется один из его многочисленных бастардов. Их отцами были люди, ставшие символами своего времени и с течением его превратились в легендарных персонажей истории. Оба были выдающимися воинами. Но на этом их сходство и кончается. Святослава даже с натяжкой нельзя назвать стратегом и строителем государства. Оттон же, прозванный по заслугам «Великим», весь свой огромный дар политика и полководца, всю свою волю и могучий темперамент вложил без остатка в создание империи, отцом которой он и стал, и которая известна в истории как «Священная Римская империя германской нации». Если вся кипучая и сопровождаемая множеством жертв деятельность Святослава оказалась бесплодной, то почти четвертьвековой напряженный труд Оттона Великого ставит его рядом с легендарным Карлом Великим – фигур подобного масштаба и благородства европейское средневековье более не знало. И как разнятся финалы жизни Святослава и Оттона. Один, убежденный язычник Святослав, погиб бесславно, преданный и брошенный, ставший в тягость всем. Другой, истовый христианин Оттон, отошел тихо и мирно во время сбора всех синьоров своей империи, в окружении боготворивших его вассалов, в храме во время мессы. Кончина того и другого почти совпадает – оба покинули этот мир весной 973 года. И тогда же их сыновья испытали на себе впервые всю тяжесть личной ответственности. Иконография русских князей относится к весьма поздним временам и невозможно сказать, в какой мере Владимир перенял внешние черты своего отца. Что же до династии германских Людольфингов, то их прижизненные изображения и описания сохранились. Оттон II, прозванный за цвет волос «Рыжим» (впрочем, все Людольфинги отличались рыжими волосами), низкорослый, узкокостный, несколько женственный, сильно проигрывал своему отцу, человеку хтонического типа, стихийному, громогласному, неимоверной силы и внушительной фактуры, довершаемой крупными и выразительными чертами лица под львиной гривой рыжих волос. Империя боготворила Оттона Великого. Но далеко не все вассалы готовы были признать его столь не похожего на него сына.

Мог ли Владимир искать помощи у этого германского императора?

Западная Европа переживала тот период истории, который войдет в историю как «Оттоновское возрождение» – переломное время, когда Романская эпоха перетекала в эпоху Готическую. В прошлом оставались иллюзии восстановления Римского мира как некоей универсальной военно-политической системы, объединяющей, правда, не языческий, а Христианский мир. Эти иллюзии, вызвав к жизни гений Карла Великого, породили «Каролингское возрождение». Крах этих иллюзий разрушил каролингскую Европу. Начался период политического обособления и динамичного формирования новых наций в горниле нескончаемых войн. На этот процесс уйдет около пятисот лет, т. е. вторая половина средневековья.

«Оттоновское возрождение», когда романско-каролингское наследие попыталось осуществить синтез с византийской культурой, представляется эпохой зенита Романского искусства и интеллектуальной мысли. И в самом деле, вокруг Оттона II было в избытке интеллектуалов и художников из самых разных стран. Император был поклонником красоты и мысли, понимая огромное значение для своего государства их просветительской деятельности. Он с готовностью и удовольствием всецело отдался бы миру художественных образов и изысканных идей, но все последние десять лет своей жизни, те самые годы, что отпущены были ему для возглавления огромной империи, протянувшейся от Северного до Средиземного морей, Оттон II вынужден был воевать как со своими собственными вассалами, так и с соседними государствами. Все эти десять лет, не зная отдыха, он вынужден был доказывать всем, что не зря наследовал трон своего великого отца.

Первые три года, не обращая внимания на тлеющие очаги мятежей в Баварии, Оттон II отчаянно воевал с чешским князем Болеславом Благочестивым и датским королем Харальдом I Синезубым. Это были противники опытные и опасные. Победа над ними была скорее условной. Возможно Оттон смог бы ее закрепить, но в 977 году (именно в год сражения при Овруче и бегства Владимира «за море») началось восстание в Баварии, иногда именуемое «восстанием трех Генрихов»: Генриха Баварского, Генриха Каринтийского и епископа Генриха Аугсбургского. Война эта потребовала концентрации всех сил Оттона и его личного присутствия в войсках. В это время императору было явно не до каких-то просителей из далекого Новгорода, да и проезд по охваченной мятежами Германии был смертельно опасен. Баварская проблема благополучно разрешилась в 978 году. Опустошенный, измученный не столько даже войной, сколько первым столкновением с коварством и предательствами слишком многих людей, с которыми надо было ради Империи искать компромиссы, император прибыл в Аахен, считавшийся официально столицей. Ему не удалось отдохнуть даже неделю, поскольку тут же, без какого-либо антракта, началась новая война, еще более опасная, с Францией (тогда ее еще именовали Западным Франкским королевством).

Причина была в Лотарингии, которая была извечной спорной территорией между Францией и Германией во все последующие века. Карл, брат франкского короля Лотаря (предпоследнего Каролинга), был как герцог Нижней Лотарингии ленным вассалом императора, что, впрочем, не мешало герцогу состоять пэром при своем брате Лотаре. Такие коллизии типичны для средневековой Европы. Полагая силы императора ослабленными тяжбой в Баварии, он неожиданно начал войну против своего синьора и был немедленно поддержан своим братом. Готовность Лотаря к войне выдает наличие сговора с братом Карлом. В результате стремительного наступления франки захватили столицу империи Аахен. Только что прибывший туда из Баварии Оттон II вместе с супругой, византийской принцессой Феофано, едва успел скрыться за Рейном, сумев избежать плена буквально в самый последний момент.

Феофано, кстати, была для Оттона II больше чем жена – она была его опорой и умным советчиком, сумев потеснить даже властную мать императора Адельгейду Бургундскую. Долгое время считалось, что Феофано была либо дочерью Константина VII Порфирогенета, либо Романа П. Как известно, еще Оттон Великий и Роман II вели разговор о породнении двух империй, и речь шла о дочери императора Анне. После кончины Романа II переговоры шли уже с Никифором Фокой, но тому, занятому войнами на востоке и агрессией болгар на севере, было не до этой проблемы. После кончины Никифора I новый император Иоанн Цимисхий предложил в качестве жены наследнику германской короны сестру своей жены Марии Склирены Феофано, которая, кстати, по матери своей, Софье, была внучатой племянницей покойного Никифора Фоки. Мария и Феофано были дочерьми знатнейшего патрикия Константина Склира и, соответственно, племянницами великого полководца (впрочем, и неутомимого мятежника) Барды Склира. Брак состоялся за год до кончины Оттона Великого, в 972 году, в Риме. Жалеть об этом браке не пришлось: Феофано была не только красива и имела безупречное воспитание, но была весьма сведуща в науках и искусствах. Культура «Оттоновского возрождения» очень многим обязана ее умной и настойчивой деятельности. Что же до Анны Романовны, то ей до замужества предстояло потерпеть полтора десятилетия. Несостоявшаяся жена германского императора станет супругой великого князя Владимира. Базилисса Анна, дочь императора и сестра двух императоров – одна из знаковых фигур, стоявших у начала новой, Христианской эры в истории Руси.

Жизни этих двух пурпуроносных ромеек, одну из которых жизнь забросила в Германию, а другую – на Русь, легкими не назовешь. Феофано было особенно тяжело – постоянно сопровождая своего мужа, она очень часто подвергалась риску. Часто, как в Аахене, совершенно неожиданному.

Счастливо избежав плена и добравшись до Кельна, Оттону II пришлось объявлять мобилизацию всех вассалов и, в свою очередь, вторгаться в пределы Западного Франкского королевства. В 979 году Оттон II во главе огромной армии (до пятидесяти тысяч воинов) дошел до Парижа и мог видеть его с высоты Монмартра. Но взять Париж не удалось. Более того, пришлось спешно заключить мир. Поражение Лотаря всколыхнуло всю Франкию, вассалы спешили сплотиться вокруг своего короля, народ взялся за оружие. Успехи германцев становились все более и более призрачными. Оттон II спешил с мирным договором со своим соседом на западе, также и из-за проблем, возникших на юге его империи. Прежде всего, из-за восстания в Италии, где власть германских правителей считали узурпацией варваров. Кроме того, в связи с кончиной Иоанна Цимисхия, да еще и при весьма подозрительных обстоятельствах, указывающих на отравление, в империи ромеев начался кризис, чем воспользовались арабы. Эмир Абу Аль-Касим уже в том же 976 году возобновил походы на Южную Италию, ранее защищаемую византийцами. Пока Оттон II подавлял оппозицию своих вассалов, воевал с данами Харальда I, поляками Мешко I и франками Лотаря, арабы перешли от случайных набегов к планомерной агрессии, все ближе подбираясь к Риму, формально контролировавшемуся германцами.

Была и третья причина, требовавшая появления Оттона II с войском в Италии. И причина эта касалась непосредственно того, что происходило в Патримонии. Папа Бенедикт VII, активно поддерживавший Оттона II в Италии, с 976 года столкнулся со стремительно набиравшей силу антиимператорской оппозицией, которая угрожала и этому, заметим, весьма достойному, главе Римской церкви. Главой оппозиции был антипапа Бонифаций VII, который еще в 974 году бежал, прихватив всю римскую казну, в Византию. Но там его ярость и жажда действия жестко пресекалась Иоанном Цимисхием, который приходился родственником Оттону П. Вообще, Византия, занятая войной в Азии (где удалось даже захватить Месопотамию), вовсе не хотела иметь проблемы на западных своих пределах. Но после кончины Иоанна I римский беглец уже никем более не удерживался. В Патримонии его поддержали многие сеньоры и прежде всего многочисленный княжеский клан Кресценциев, антагонистов графского клана Тускалло-Фроскатти, к которому принадлежал папа Бенедикт VII, а до него – папы Иоанн XI, Иоанн XIII, Сергий III, Лев VI и Стефан VII. Совокупно с восстаниями в Италии к северу от Рима и наступлением арабов в Италии к югу от Рима, положение Бенедикта VII грозило стать вскоре безнадежным. А это, в свою очередь, уже грозило церковными проблемами внутри Германии. Не говоря уже о том, что в случае успеха был бы нанесен огромный удар по авторитету императорской власти, поскольку императоры имели среди прочих многочисленных прав также и статус «умиротворителя и защитника Церкви».

Уже летом 980 года Оттону II пришлось переправляться с войсками в Италию. Вдоль франкской границы и границы с Чехией и Венгрией спешно воздвигались королевские бурги. Людей для охраны границ, для удержания в повиновении вассалов, для войны в Италии требовалось очень много. Конечно, казна империи быстро истощалась и из-за войн, и из-за расходов на многочисленные постройки. Серебро новгородцев было бы весьма кстати. Но люди для Оттона II были куда важнее серебра, так как людей все время не хватало. Однако, главное в том, что обремененный заботами император явно не имел возможности для обстоятельной встречи с новгородским князем. И, кроме того, на то время Владимир был бы для него не более чем еще один из тысяч просителей и ничем не мог его заинтересовать. Владимир был для Оттона всего лишь варваром-неудачником. Таких были десятки; если не сотни, и они добивались аудиенции годами, если их терпели, то только для «массовки» на официальных мероприятиях. Да, у Оттона II не было и свободной минуты, но зато он находился в зените власти и хотя с огромным трудом, но шел от одной победы к другой.

Кто бы тогда мог предположить, что с 980-го года удача закроет свои врата перед императором и широко распахнет их перед князем-беглецом из далекого Новгорода? Когда армия во главе с Владимиром встанет на Дорогожическом рву против киевлян Ярополка, Оттон II в это же время, потерпев страшное поражение от арабов, уничтоживших все императорское войско, тайно будет добираться до Венеции на византийском корабле. Когда Владимир взойдет на престол погибшего Ярополка и начнет свою первую военную кампанию уже в статусе главы Киевской Руси, завершившуюся разгромом полков и присоединением Прикарпаться, Оттон II столкнется с новой для себя оппозицией как в Германии, так и в Италии. Когда Владимир с успехом проведет войну против ятвягов, Оттон II, чтобы восстановить свой авторитет, начнет вторично большую войну против арабов. В это же время Дания фактически выйдет из-под германского влияния, восстанут славянские племена Полабья и станут нападать на города и монастыри Саксонии, Бранденбурга и Фрисландии. Весь север и восток Германии окажется в огне и хаосе. Однако все внимание императора будет сконцентрировано именно на Южной Италии. Упрямый, не желавший сдаваться, он решил взять реванш именно там, где судьба от него отвернулась. Из-за неожиданной смерти папы Бенедикта VII Оттон II вынужден будет остановиться в Риме, чтобы проконтролировать проведение конклава и не допустить к тиаре кого-либо из клана Кресценциев и прежде всего антипапу Бонифация VII. Ослабевший организм императора, разрушенный избыточным психологическим и физическим напряжением десяти лет, станет легкой добычей для римской лихорадки, и к исходу 983 года император умрет, имея от роду всего-то двадцать восемь лет. Величественную и печальную похоронную церемонию возглавит только что избранный стараниями покойника папа Иоанн XIV, которому спустя год предстоит, в свою очередь, погибнуть от мести восторжествовавших Кресценциев. Владимир же тогда будет находиться только на подступах к главному делу своей жизни. Германия будет занимать в сфере политических интересов Владимира хоть и не первое, однако же далеко не последнее место. Правда, иметь дело ему придется уже с Оттоном III и регентшей Феофано. Их он тоже переживет.

Высаживался ли Владимир на берег Померании или Фрисландии? Маловероятно. Рискнем утверждать, что будущий креститель Руси никогда не встречался с Оттоном II, но, что вероятно, исходя из традиций и практики того времени, отправил императору послание. Правда, еще более вероятно, что по причине множества забот и по ничтожности политического веса новгородского изгоя это послание министериалы Императорского секретариата не сочли нужным передавать своему государю. Существо дел в Германии было слишком очевидно: искушенный Добрыня и набиравшийся опыта Владимир должны были быстро понять, что искать поддержки, а также людей в Германии в то время, это идея мертворожденная и совершенно бесперспективная. Владимир же не из тех, кто тратил время на фантомы.

Наемных ратников следовало искать в Скандинавии. Но так уж вышло, что политика Оттона II сильно осложнила поиски для Владимира и в этом регионе.

Естественно было прежде всего обратить взор к Дании. Даны были лучшими скандинавскими воинами и, кроме того, страна эта была родиной Рюрика[21]. В свое время Рюрик и его отец, конунг Харальд Кларк, много сил и времени истратили, чтобы вернуть власть над некогда принадлежавшей им Ютландией. Но даже имея такого союзника, как император Людвиг Благочестивый, не преуспели в этом. Впрочем, какая могла быть помощь от того, чья держава стремительно рушилась из-за войны, развязанной мятежными сыновьями? В борьбе за корону уже стареющему Рюрику досталась небогатая добыча – порубежный и бесплодный Эйвонский лен, который ему тоже пришлось спустя некоторое время покинуть. Как известно, путь старого Рюрика тогда лежал в скандинавские анклавы за Финским заливом, где судьба ему уготовила место совсем уж неожиданное – приглашенным новгородским князем и (чего Рюрик никогда не узнал), основателем одной из самых могущественных династий. Спустя век с того времени правнук Рюрика, князь Владимир Святославич, если и должен был к кому обратиться за поддержкой, то именно к могущественному королю Дании Харальду Синезубому, который уже перевалил за пятидесятилетний рубеж, из которых лет тридцать он провел на данском троне. Свидетельств об этом удивительном властителе много, но, к сожалению, все они довольно поздние и, соответственно, малодостоверные. Могущество Харальда I подвергалось не раз испытаниям внешними врагами, однако же внутри своих владений он имел непререкаемый авторитет. В становлении Владимира Святославича датский король сыграл весьма существенную роль. На протяжении всех лет правления Владимира будет отчетливо прослеживаться, так сказать, «рациональный стиль» Харальда Синезубого. Этот «стиль» заключался в гибкой тактике, сочетающей демонстрацию силы и готовность к компромиссам, жесткий контроль над ситуацией, складывающейся из нескольких параллельно развивающихся и как бы автономных, внешне не связанных сюжетов, связывание всех сюжетов в единый стратегический замысел, суть которого в упрочении государства. Тактика может иметь любые формы, даже парадоксальные, даже такие, которые осуждаются (в том числе и самыми близкими людьми), главное, чтобы она инициировалась самим правителем и оставалась подконтрольна, чтобы она непременно, быстро или медленно, но работала на стратегический замысел. Существенный элемент этого «стиля» – терпение, быть может, самое сложное для человека вообще и для политика в частности, умение и сила воли сдерживать себя до того благоприятного момента, когда однажды посеянные зерна дадут всходы, и ситуация качественно изменится в лучшую сторону. От Харальда к Владимиру перешла и устойчивость к неудачам: жизнь есть жизнь, она не может складываться из одних только побед. Неудача – это урок, который надо усвоить и найти для решения задачи иное решение.

Сохранить психологическую устойчивость, внушить всем уверенность в конечном успехе и найти новое решение – именно в этом мудрость правителя. От Харальда у Владимира и склонность к опосредованности в управлении. Определяя стратегию и тактику, поручать конкретное исполнение, часто долгосрочное, подобранному для этого по свойствам характера и дарований кому-либо из своего окружения. Это требовало умения хорошо разбираться в людях, знать их сильные и слабые стороны. Бывало, впрочем, что Владимир ошибался. Но ошибался и Харальд Синезубый.

В 986 году, уже будучи великим князем в Киеве, Владимир узнал о кончине Харальда Синезубого, произошедшей в одном из городов союзных ему вендов: конунг был ранен в сражении во время мятежа своего старшего сына Свена Вилобородого. Владимир не без оснований опасался своих старших сыновей: приемного Святополка и родного Ярослава. Каждый из них вполне мог сыграть роль Свена. Владимир не собирался повторять ошибки Харальда, который позволил Свену в полной мере обнаружить свой талант полководца и прославиться в сражениях с внешними врагами: Ярославу и Святополку давались поручения тяжелые, но менее всего способствовавшие приобретению ими народной любви: например, карательные экспедиции против бунтовщиков, сбор налогов, искоренение языческих традиций. Кстати, о язычестве: именно в Дании Владимир должен был впервые задуматься о целесообразности христианства для упрочения и процветания государства. Владимир не мог не заметить, что Харальд Синезубый был довольно непоследовательный христианин, тем более что он стал им под воздействием внешних обстоятельств. Видел Владимир и то, что у данов христианство приживалось нелегко и некоторые даны из-за религиозной политики своего короля покидали родину навсегда. Харальду удавалось избегнуть крупного мятежа на религиозной основе только потому, что он постоянно держал свою страну в тонусе военных походов, вынуждая данов перед внешней угрозой сплачиваться вокруг своего короля. Проблем из-за христианства было много, но польза в социально-политической и культурной сферах многократно их перевешивала. Увиденное в Дании заставило Владимира по-новому оценить политику княгини Ольги Мудрой. Конечно, так уж вышло, что личные его воспоминания о ней были не самые лучшие – она была для Владимира, скорее, грозной гонительницей. Но Владимир еще в Новгороде начал понимать, а в Дании увидел воочию, что политик, ставящий долгосрочные и великие цели, должен менее всего руководствоваться субъективными ощущениями, а только целесообразностью и пользой. Правда, пока Владимир никаких «великих целей» не ставил, так как он был все еще фигурой несамостоятельной, и для него актуальным было просто выжить в сложившейся ситуации. Но очень скоро опыт, полученный в Дании, даст свои полезные всходы. Харальд Синезубый был личностью харизматичной, хотя и зловещей в своем циничном коварстве, но также и очаровывающей, он был отличным учителем, ибо умел обучать не нравоучая, делясь опытом своей долгой, яркой и опасной жизни. Владимир же был, как показывает история, учеником в высшей степени способным. Впрочем, заметим, что уроки носили в большей степени заочный характер, поскольку в то время, когда Владимир с дядей Добрыней заявился в Данию, у короля было крайне напряженное время. При всех победах в прошлом, Харальду вновь нужно было думать о том, как удержать хотя бы часть прежних завоеваний, и о том, как бы вообще сохранить свою власть. В такой обстановке вряд ли он был расположен к долгому общению с князем-изгоем из находящейся на востоке от моря Гардарики.

Амбициозные планы Харальда соответствовали его славе (не всегда оправданной). Они простирались далеко за пределы Дании. Он мечтал о подчинении всей Скандинавии: и Норвегии, и Швеции, а также и земель вендов, славянского племени на южном побережье Балтийского моря. Ему нужно было опасаться только своего южного соседа – Священной Римской империи. Особенно почтительно нужно было вести себя с Оттоном Великим. Ради не то чтобы дружеских отношений, а ради спокойствия. Харальд даже принял христианство в 965 году, после чего император Рима и Германии позволял себе считать Данию своим «вассалом», а король Дании – считать императора своим «другом». Спокойствие за южные границы развязало руки Харальду на севере.

Сильным конкурентом здесь была Норвегия, объединенная волей Харальда Прекрасноволосого. Его сын, Хакон Добрый, в 940-х годах избавился от своего брата-соперника Эйрика Кровавая Секира. Хакон оказался правителем хоть и циничным, но трезвомыслящим и рациональным. Его можно осуждать за то, что, будучи христианином, он ради любви верных древним традициям норвежцев, участвовал в языческих обрядах, но все, что делалось Хаконом Добрым, совершалось ради умиротворения жителей, мира и процветания государства. Харальд Синезубый его опасался напрасно – Хакон не думал вовсе о внешних завоеваниях и занимался обустройством фольков и созданием законов. Он, конечно, был несравнимо лучшей судьбой для Норвегии, нежели необузданный по характеру и думавший только о набегах Эйрик. Хакон изгнал Эйрика, хотя своим племянникам Трюггви Олавсону и Гудреду Бьернсону позволил править в своих восточных ленах со статусом «вице-королей». Эйрик же Кровавая Секира, имевший такие же права на норвежскую корону, вынужден был искать счастья за морем и во время Стейнморской битвы в Нортумберленде (что между Англией и Шотландией) погиб.

Его вдова, Гунхильда, опасаясь за жизнь сыновей, бежала из Норвегии в Данию и просила о заступничестве Харальда Синезубого. Насколько обоснованы были ее опасения, учитывая уравновешенность и разумность Хакона – кто знает? Возможно, она более опасалась за свою жизнь? Скандинавские источники единодушны в создании из Гунхильды образа какого-то чудовища: она и колдунья, и растлительница, и виновница всех несчастий Норвегии. Скорее всего, саги, весьма благосклонные к Хакону Доброму, просто мстят ей за то, что она, спасая себя и сыновей, дала законное основание Харальду Синезубому вмешаться в дела Норвегии, а он спровоцировал войну между Хаконом и его племянниками, при этом, естественно, между племянниками и датским королем устанавливался договор, существо которого сводилось к распространению верховной власти Харальда также и на Норвегию. Трудно было спровоцировать мятежи в хорошо отлаженном механизме королевства Хакона Доброго.

Трудно было одолеть этого короля в открытом сражении. Три попытки подряд завершились неудачами. Более того, войска Хакона даже вторгались в Ютландию и Зеландию[22]. Скорее всего, ничем окончилась бы и четвертая попытка, если бы не смертельная рана, полученная королем Норвегии в сражении близ острова Сторд, когда он вырвался из ловушки, устроенной ему в водных лабиринтах Лимафьерда. Норвегию поделили на семь частей: в двух, что в Вестфельде, по-прежнему правили Трюггви и Гудред, в следующих пяти – братья-конунги Эйриксоны, т. е. сыновья Эйрика Кровавая Секира и Гунхильды, и на далеком Тронсхейме правил автономно хлодирский ярл Сигурд, единственный, не принадлежавший к королевскому рода Инглингов. Харальд Синезубый мог считать себя верховным сюзереном раздробленной Норвегии. Впрочем, ему было рано успокаиваться.

Прошло пять лет после того, как Харальду Синезубому удалось, сокрушив Хакона Доброго и расчленив Норвегию на семь автономий, подчинить себе эту страну. Святослав уже нанес смертельный удар хазарам и начал втягиваться в войны на Балканах, а Никифор Фока уже громил Хамдамидский халифат под Антиохией и за Евфратом, открывая путь к вожделенному Иерусалиму, и вернул власть византийцев над Сицилией. Оттон Великий уже шел с войсками на Рим, вновь спасая Западную церковь и папу Иоанна XIII от очередной войны между Кресценциями и Тускалло-Фроскатти (свою победу император отметит коронацией в соборе св. Петра своего тринадцатилетнего сына как соправителя).

В это самое время старший из Эйриксонов, конунг Харальд Серая Шкура, выросший в правителя свирепого, прямолинейного и алчного, вознамерился стать единовластным королем Норвегии и принялся избавляться от конкурентов. Источники утверждают, что к этому его подвигло коварство злобной Гунхильды. Старший Эйриксон не любил, да и не умел с кем-либо о чем-то договариваться. Он шел напролом, полагаясь на силу и натиск. К 970 году ему удалось избавиться от всех шести правителей-конунгов. Харальд Синезубый терпеливо ждал, когда его тезка вырежет почти всю норвежскую родовую знать и посеет хаос в Норвегии, когда вызреют гроздья гнева против него. В самый последний момент датский король выдвинул его оппонентом сына убитого тронсхеймского правителя, ярла Хакона Сигурдарсона. Но сокрушить Харальда Серую Шкуру было не просто: его с трудом удалось одолеть в узкой протоке Лимафьерда (примерно там, где ныне стоит датский город Ольборг). Нельзя не обратить внимание на «стиль» Харальда Синезубого: он опасался воевать на территории врага и выманивал его на свою территорию, устраивая ловушки в лабиринтах Ютландии, и еще против своего врага он непременно использовал его же соотечественников, пребывая, таким образом, не только «в схватке», но и как бы «над схваткой», являясь высшим арбитром справедливости. Норвегия разделилась на две части: северо-западными фольками руководил Хакон Сигурдарсон, прозванный впоследствии «Великим», а юго-восточными фольками – непосредственно Харальд Синезубый, который так же был и сюзереном Хакона. Правда, победа далась дорого, так как много воинов погибло: и датчан, и норвежцев. Эти жертвы были для Харальда Синезубого тем более тяжелы и опасны, поскольку следом его ждали еще две серьезные неудачи.

Первая касалась попытки захвата Швеции. Как обычно, Харальд Синезубый предпочитал действовать опосредованно. Процесс образования единого государства по восточному побережью Швеции проходил не очень динамично и, в сравнении с соседями, запаздывал. Но в районе озера Меларен уже сформировалось довольно сильное государство со столицей в Упсале. Местный конунг Эйрик был весьма влиятелен и имел масштабные планы. Харальд некоторое время пребывал в иллюзиях относительно Эйрика, намереваясь сделать его своим вассалом. Ради этого он даже отдал Эйрику в жены свою дочь Тюри. Но выгоду от этого получил, скорее, Эйрик – породнение его с могущественным Харальдом Синезубым укрепило его позиции среди шведских ярлов. Датский король почувствовал, что Эйрик скоро станет слишком силен и самостоятелен; тогда возникнет угроза для Сконе, датских владений на северном побережье Скагеррака. Тогда может возникнуть угроза союза Эйрика и норвежских ярлов во главе с Хаконом Сигурдарсоном, которые тяготились опекой Харальда Синезубого. Союз Эйрика и Хакона мог раздавить Данию и положить конец ее процветанию и могуществу.

Однажды в Данию бежал Стюрбьерн Старки, племянник Эйрика. Дело обычное – конунг свеев избавлялся от опасных и амбициозных фигур в своем окружении, которых подозревал в нелояльности и в которых видел угрозу своей власти. Стюрбьерн жаждал мести, и это было выгодно оказавшему ему приют и покровительство Харальду Синезубому. Впрочем, Стюрбьерн был из разряда тех друзей-союзников, которые опаснее любого врага: его жестокость, бесцеремонность, напористость и алчность были беспрецедентны даже для Скандинавии того времени. От него вполне реально можно было бы ожидать и попыток переворота в Дании. Во владение Стюрбьерну был передан Йомсборг, куда стали собираться самые «отмороженные» из викингов. Это опасное сообщество получило название «йомсвикингов» и они считались самыми неодолимыми и беспощадными воинами своей эпохи. Харальд считался их как бы верховным сюзереном, но сам же их и опасался. Жить без войны «йомсвикинги» не могли. Лучше всего было направить их недобрую энергию для решения задач, полезных Дании. Решение «Шведской проблемы» оказывалось вполне подходящей задачей. Впрочем, обойтись одними «йомсвикингами» не представлялось возможным. Было собрано большое войско: в него вошло много свеев, но еще больше данов. Харальд пошел на это, хотя уже испытывал острую нехватку в людях, но дело было важное и, как представлялось, надежное. Поход на первом этапе проходил успешно. Войско во главе с Стюрбьерном быстро добралось до Упсалы. И на этом все закончилось: под стенами своей столицы Эйрик разгромил армию своего племянника. Причина не совсем понятна: либо дядя оказался великим полководцем, либо племянник – плохим полководцем, либо армия племянника к сражению выдохлась от перехода через почти всю Швецию, либо имело место предательство. Свидетельства об этом походе очень неясные: есть намеки на то, что Стюрбьерн рассорился с данами и те его то ли предали, то ли просто первыми бежали с поля боя. Если это так, то Стюрбьерн был отомщен – почти никто из данов не добрался до Сконе, почти все они погибли в лесах Эскильстуна и Смоланда. Попытка Харальда Синезубого поставить под контроль шведские земли оказалась провальной авантюрой.

В это же самое время непосредственно сам Харальд проваливал еще одно дело, оказавшееся авантюрой, причем тем более опасной, что оно касалось Оттона II и, соответственно, огромной Священной Римской империи. Пока был жив Оттон Великий, Харальд делал все возможное, чтобы не вызвать даже тени подозрения в своей нелояльности к могущественному и грозному соседу на континенте. С императором шутки были плохи; не лишенный великодушия, он умел быть снисходителен, но был ревнив в охранении своей власти и ужасен в мести, если гнев торжествовал в его властной и темпераментной натуре. Когда создатель Священной Римской империи вернулся в последний раз из Италии, то Харальд среди прочих многочисленных вассалов империи поспешил к замку Кведдлинбург и на Пасху 963 года, которая оказалась в жизни Оттона Великого последней, принес оммаж, т. е. опустился на колено, вложив свои ладони в ладони императора, обменялся с ним поцелуем и произнес сакральные слова клятвы верности. Впрочем, оммаж Харальда был не обременителен – он должен был защищать германское морское побережье от морских разбойников (которыми, в основном, сами же даны и были) и способствовать христианской миссии в Скандинавии. Скорее всего, Харальд был свидетелем 7 мая величественной и мирной кончины Оттона II, случившейся всего-то спустя три месяца по возвращении императора в Германию.

В отличие от отца, Оттон II не казался Харальду серьезным правителем. Оммаж носил личный характер: признавать над собой власть старшего годами и прославленного множеством побед Оттона Великого, бесспорное лидерство которого признавалось всеми без исключения христианскими лидерами Западной Европы – это одно, и совсем другое – соглашаться на то, что не достигший двадцати лет хлипкий рыжеволосый юноша, ничего не совершивший и всю жизнь проведший в тени своего великого отца, стал сюзереном. Это было бы плохо понято в Дании, а Харальд не мог не считаться со своим окружением. И, конечно, датскому королю было известно о недовольстве Оттоном II среди многих германских герцогов и баронов – логично было ожидать скорых мятежей в Германии и Италии. Трудно сказать, что заставило спешить Харальда. Новый император, конечно, ожидал, что оммаж будет принесен и ему, но находившемуся в своих пределах датскому королю никаких грозных напоминаний по этому поводу не отсылалось. Можно было тянуть время, ожидая развития событий и действуя в соответствии с ними. Но Харальд, при том, что у него имелись проблемы и в Норвегии, и в Швеции, перешел в наступление уже в 974 году. Скорее всего, объяснение следует искать если не в союзе, то в сговоре между правителями Дании, Чехии и Польши, так как у каждого из них были претензии к Германии, о которых они благоразумно предпочитали молчать при жизни Оттона Великого. Смена власти является лучшим временем для изменения ситуации в свою пользу.

Болеслав Благочестивый, достигший расцвета жизненных сил представитель династии Пжемысловичей, был главой государства, которое раза в три превосходило по территории современную Чехию. Его восточная граница упиралась в Киевскую Русь, и придет время, когда Владимир заставит уже старого Болеслава потесниться. Мощное развитие Германии при Людольфингах, позволившее этому вчера еще окраинному Восточно-Франкскому королевству стать империей и открыто заявить о своем абсолютном лидерстве в Европе, не могло не беспокоить Чехию. Пжемысловичи на всю Европу пока не замахивались, но на региональное лидерство имели все права. Столкновение между Чехией и Германией было неизбежно[23]. Выступать против империи открыто и в одиночку Болеслав опасался.

Смерть Оттона Великого создавала условия, благодаря которым Германия утрачивала свое исключительное положение: своевременно узнав о зреющем мятеже в Баварии, Болеслав обещал его поддержать. Мятеж на юге предполагалось поддержать открытием военных действий на севере – это была как раз задача Харальда Синезубого. Датчан же должен был поддержать Метко I в Польше, который был женат на Дубравке, родной сестре Болеслава. У Метко I был особый счет с Германией. Польский князь считал себя другом Оттона Великого, но пока тот находился в Италии, бранденбургский маркграф Оде напал на Польшу. Правда, его армия была в сражении при Цедынем разбита, однако вернувшийся император обрушил свой гнев именно на поляков. Мешко I был вызван в Кведдлинбург. Оммаж его не потребовали приносить, но, во-первых, дань платить вынудили, а во-вторых, потребовали оставить заложником в Германии Болеслава, первенца Мешко I. Причина гнева была проста: Мешко I посягнул на Померанию, которую император уже предназначил для себя. Кроме того, присоединение поляками Западного Поморья позволило бы им установить непосредственную границу с владениями Харальда Синезубого, которому (как, впрочем, и всем остальным) Оттон Великий, наученный кровавым опытом долгих лет во власти, не доверял. И был прав: Болеслав Благочестивый готовил для юного Оттона II войну на всех направлениях: во-первых, восстание Генриха Баварского, Генриха Каринтийского и Генриха Аугсбургского, поддержанное чехами, например, их вторжением в Австрийскую марку, во-вторых, нападение Харальда Синезубого на Голштейн; в-третьих, нападение поляков на Остмарк. Фактически, это означало бы, что Германия полыхнула по всему восточному полукольцу от Эльбы до Дуная – это сильное испытание даже для искушенного политика и полководца, а для столь необстрелянного, как Оттон II, оно должно было стать смертельным.

Болеслав, думается, был прав, что такого удара власть юного императора не выдержала бы, если бы он был нанесен одновременно. Но в том-то и дело, что синхронизировать все действия было крайне сложно. Когда армия Харальда Синезубого вышла к Данневирку, то три Генриха все еще сговаривались со своими баронами о восстании, а Болеслав до их выступления затаился. Естественно, что Мешко I, оглядываясь на своего родственника, также предпочел обождать. Ситуация благоволила Оттону II сначала (в 974 году) решить датскую проблему, затем (в 977 году) – баварскую проблему. Польской проблемы не возникло – Мешко I не решился на войну, не имея поддержки с правого фланга от датчан. Не возникло и чешской проблемы, так как Болеслав Благочестивый без датчан и поляков счел открытую поддержку трех Генрихов нецелесообразной. Выходит, что Харальду не повезло потому, что он оказался самым решительным, организованным и верным слову.

Армия данов вторглась в Голштейн и заняла позиции на перешейке, где от Северного до Балтийского моря протянулись древние оборонительные сооружения Данневирка. Они создавались, расширялись и модернизировались несколькими поколениями данов и германцев (когда-то, в первой половине IX века, забота о них заняла значительную часть жизни Рюрика Фрисландского и его отца Харальда Кларка). Харальд какое-то время пребывал в уверенности, что одновременно с ним в германские земли с востока вторглись войска поляков и чехов, что запылали мятежом Бавария и Лотарингия. Прозрение произошло довольно скоро, но оно уже не спасло Харальда. Оттон II еще не успел распустить всех своих вассалов и появился у Данневирка в окружении многочисленного воинства. Для Оттона II это был первый в его жизни «экзамен» в статусе монарха, поэтому он решил действовать наверняка, т. е. решил начать атаку только после того, как прибудут со своими отрядами вассалы из отдаленных ленов. Ожидать было рискованно, но не менее рискованно было бы императору потерпеть поражение в самом начале своего правления. Харальд, воспользовавшись паузой, призвал на помощь Хакона Сигурдарсона, и тот не замедлил явиться в окружении верных ему норвежцев. Военные действия начались в 974 году.

Описание войны в источниках смутно и противоречиво. Германские хронисты говорят только о самом факте войны, избегая подробностей. Норвежские саги отмечают невиданный героизм своих соотечественников и лично конунга Хакона, которого называют «Великим». Очевидно то, что сражения, причем самые ожесточенные, проходили по всей линии Данневирка, что, в конечном счете, германцам удалось ее прорвать и пройти на Ютландский полуостров. Далее Оттон II и Харальд Синезубый сочли за лучшее окончить войну мирным договором, в котором стороны ограничивались к возвращению отношений на уровне до начала военных действий. Причина такой умеренности Оттона II понятна: во-первых, прорыв через Данневирк стоил, видимо, очень дорого. Во-вторых, накал боевых действий только нарастал, а в лабиринте из островов и протоков у данов оказывалось преимущество. В-третьих, даже захватив Данию путем чудовищного напряжения сил и огромных жертв, Германия получила бы кровоточащую рану во все морское побережье, поскольку ничто и никто не будет препятствовать набегам норманнов, у которых, к тому же, появится новый стимул к жестокости, т. е. мести. Тогда Оттона II обвинят в том, что он из-за личных амбиций отказался от политики своего отца, который сочетанием решительности и компромиссов обеспечил мир в Северной Германии. Наконец, в-четвертых, начали провяляться симптомы, опасные для императорской власти, на окраинах Германии (прежде всего в Баварии и Лотарингии), и нужно было поспешить с тем, чтобы освободиться от проблем на севере и сохранить как можно больше верных Оттону II людей.

Во время заключения мира с Данией Оттон II потребовал от Харальда Синезубого быть настойчивее в продвижении христианства в Скандинавии. Как император, т. е. ответственный за защиту Церкви и ее устройство, за успех христианского миссионерства, Оттон II обязан был этого требовать. Другое дело, так ли уж было необходимо Харальду Синезубому эти требования выполнять? Однако он подчинился. Прежде всего, он потребовал от Хакона Сигурдарсона, который контролировал западные фольки Норвегии, чтобы тот принял христианство и начал борьбу с язычеством. Но власть Хакона основывалась на верности древним традициям и он, как и его подданные, очень дорожил сложившимся равновесием и благополучием. Хакон выполнил свой долг верности Харальду во время обороны Данневирка, но не допускал вмешательства в дела своих земель. Харальд настаивал, и это, в конечном счете, привело к взаимному охлаждению. Это было еще одно крупное поражение датского короля.

В непосредственно же контролировавшихся им фольках юго-восточной Норвегии Харальд преуспел больше. Но это успех был скорее формальный: количество храмов умножилось, но население в отношении Дании становилось все ожесточеннее. Он явно утратил чувство реальности. Ранее к Харальду в основном относились уважительно, как к тому, кто принес в Норвегию мир после бесконечных внутренних войн. Теперь же в нем все более видели иностранного узурпатора. Христианизация, проводимая ускоренно и насильственно, грубо, без уважения к местным обычаям и традициям, привела к тому, что одну часть Норвегии Харальд полностью потерял, в другой же части Норвегии зрело недовольство и возникла угроза потери и ее. Еще хуже было то, что внутри самой Дании он начал проявлять неуместную повышенную активность в искоренении язычества.

В Дании с 960-х годов сложилось положение хрупкого равновесия между христианством и язычеством. По мере развития связей с Германией, по мере развития культуры и развития социально-политических институтов христианство неизбежно вытеснило бы последние реликты язычества в ближайшие полвека, это произошло бы сравнительно бесконфликтно и, так сказать, естественно, со сменой поколений. Сам же Харальд I и заложил основы именно такой политики. И он же, видимо, после потрясения, связанного с прорывом Оттона II через Данневирк в Ютландию, когда в какой-то момент и власть, и жизнь Харальда Синезубого висела на волоске, начал ее разрушать. Силой бороться с вековыми традициями всегда опасно, во всяком случае, это не проходит без ущерба той власти, которая инициирует такую борьбу. Кроме того, расширяя территории трех епископских округов, учрежденных еще Оттоном Великим: Рибе, Орхус и Хидебю – он затронул весьма болезненный вопрос юрисдикции земельных наделов. В сущности, где-то в 975-976 годах король поставил под сомнение исконные права земледельцев, в том числе и ярлов. Харальд все отчетливее заявляет, что не традиция, а воля короля является источником прав на тот или иной земельный участок. В сущности, процесс феодализации был неизбежен, но ничего хорошего не будет, если процесс, занимающий не один век, попытаться уложить в несколько лет, особенно, если эта лихорадка инициирована (хотя бы в сознании людей) военными неудачами.

Князь Владимир окажется в Дании именно тогда, когда взаимное недоверие было близким к зениту и обстановка становилась взрывоопасной. В этой ситуации о какой помощи людьми со стороны Харальда Синезубого могла идти речь? После множества жертв последних лет люди, владеющие оружием, были в острейшем дефиците. При этом уже начала происходить поляризация сил. Во-первых, предчувствуя внутреннюю войну, ярлы активно восстанавливали свои дружины. Харальд, естественно, мобилизовал своих людей. Недовольные Харальдом начали собираться вокруг сына короля Свейна Вилобородого, который становился как бы лидером оппозиции. Стремясь перехватить инициативу и вернуть сильно пошатнувшиеся позиции Харальд Синезубый выдвинул идею реванша за 973-й год, т. е. новой войны против Оттона II[24].

Итак, ни Германия, ни Дания не имели возможностей удовлетворить запросы Владимира Святославича, но не потому что питали к нему какую-либо антипатию или были равнодушны к новгородскому серебру, а потому что сами испытывали острую необходимость в воинах. Вряд ли имело смысл Владимиру обращаться к шведским ярлам. Во-первых, боевой опыт (и слава именно как воинов) свеев была несоизмеримо ниже, чем у соседей. Во-вторых, поход Стюрбьерна Старка хоть и завершился для агрессора разгромом, но и сильно обескровил шведские скромные дружины. И не только обескровил, но и напугал: опыт подсказывал, что только этим дело не ограничится и, следовательно, нужно усиленно готовиться к новым сражениям.

Владимиру оставалось ехать в Норвегию. Причем, именно в ту ее часть, что находилась под властью Хагана Сигурдарсона. И Владимир направился в северо-западные норвежские фольки.

Глава 8. Владимир и Олав Трюггвасон

Здесь самое время вспомнить фантастическую историю, сделавшую навсегда знаменитым некоего Олава Трюггвассона саги рассказывают, что он родился после того, как злобные сыновья матери-ведьмы убили его отца. Астрид, мать Олава, бежала на остров посреди озера, родила сына, и пряталась там долгое время. Потом, поскольку ее преследовали, пряталась в лабиринтах фьордов, затем бежала в Швецию. Оттуда решено было вывезти мальчика к старшему брату Сигурду, который служил в «Хольмгарде», т. е. в Новгороде. Мальчика перевозил его приемный отец, старый Торольв Вшивая Борода. На море корабль был захвачен эстами – они убили Торольва, а Олава взяли в рабство. Спустя некоторое время Сигурд, занимавший при дворе русского князя видное положение, был с посольством в земле эстов и на рынке встретил юношу, которого выкупил и увез с собой.

Естественно, Сигурд узнает со временем в Олаве своего брата, который прославится как великий воин, будет служить князю Владимиру, потом будет совершать походы во Францию, Ирландию и Шотландию и в 995 году примет христианство. Эта история, сколь бы она ни была легендарна, многое может объяснить в решении Владимиром Святославичем задачи набора воинов для войны с Киевом. Задачи, которая, как казалось, исходя из драматических процессов в Скандинавии именно в 970-е годы, не имела решения. И, тем не менее, была решена.

Олав Трюггвассон, прозванный за умение гадать по полетам птиц Кракабеном (Воронья Кость) – фигура в истории и Руси, и Норвегии легендарная. О нем написано много. Но, как это всегда бывает с легендарными личностями, вымысел и правда столь тесно переплетаются в биографии Олава, что отличить их друг от друга практически невозможно. Но определенные параллели и совпадения его биографии с биографией Владимира Святославича, несомненно, есть. Как и Владимир, Олав рос без матери и на воспитании родственников: сначала Торольва, приемного отца своей матери, а затем – брата Сигурда. По иной версии, представляющейся более правдоподобной, Сигурд был братом Астрид и, следовательно, дядей Олава. И Торольв, и Сигурд – оба они в разное время исполняли при Олаве как бы роль Добрыни. Как и Владимир, Олав прошел период становления и возмужания вдали от отчего дома, но однажды вернулся в него и стал там хозяином. После службы на Руси он в 990-х годах ходил в набеги на Британию. Кстати, как союзник датского короля Свена Вилобородого, прославился как отчаянный головорез и разоритель Ирландии, Уэльса, Шотландии, Нортумбрии, Мэна, Камберленда и многих иных земель. Владимир принял Таинство Крещения во время осады Херсонеса, Олав же стал христианином после попытки захвата Лондона, правда, как повествуют англосаксонские хроники, неудачной попытки.

Впрочем, существенны не возможные и гипотетические параллели Олава с Владимиром Святославичем, а во-первых, его происхождение, во-вторых, встреча с братом и, в-третьих, время пребывания на Руси. Олав – внучатый племянник конунга Хакона Доброго, сын хлодирского ярла Трюггви Олавсона и племянник вестфольдского ярла Гудреда Бьернсона. Во время усобных войн, развязанных Харальдом Серой Шкурой, двоюродные братья Трюггви и Гудред держались в стороне. Очевидно, они полагали, что невмешательства окажется достаточно, чтобы сохранить за собой и жизни свои, и владения. Но во время всеобщего хаоса, когда решается судьба страны, такое решение вряд ли может быть реализовано. Если Хакон Добрый, хотя он и был христианином, был снисходителен к язычникам и языческим традициям тех, кто выражал ему лояльность, то Харальд Серя Шкура и сменивший его Хакон Сигурдарсон, как и стоявший за ними датский король Харальд Синезубый в этом вопросе были куда непримиримее. Гибель Трюггви и Гудреда была предопределена тем, что они были той силой, которая могла в критический момент изменить ситуацию, а их земли могли оказаться прибежищем для недовольных. Давали ли действия и характер Трюггви и Гудреда основания для подобных подозрений – неизвестно. Они стали естественной и легкой добычей, поскольку, не желая провоцировать на агрессию участников усобиц, опасались готовиться к обороне. Они оба погибли, люди их разбежались, а фольки стали добычей победивших кланов. Земли Трюггви оказались в сфере власти Хакона Сигурдарсона, а Гудреда – в сфере власти датского короля Харальда Синезубого. Что же стало с их людьми? Они не были нужны ни Хакону, ни Харальду, так как они были язычниками, имущество их было конфисковано, доверия к ним никто не питал и они стали изгоями[25]. Куда было им податься?

Именно в это время в Скандинавии и появился Владимир Святославич, который не был христианином, остро нуждался в воинах и был готов предоставить им место службы вне Скандинавии, причем с хорошей оплатой. Вряд ли сам Владимир вышел на людей Трюггви и Гудреда. Скорее всего, предложение исходило от опытного в таких делах Харальда Синезубого, для которого, как, впрочем, и для Хакона, наличие в Норвегии изгоев, умевших владеть оружием, становилось все более острой проблемой. Попытаться их перерезать значило спровоцировать в Норвегии новый виток внутренних войн, которые были весьма некстати в связи с обострением отношений с Оттоном П. Оставить без внимания – значило дожидаться, когда изгои самоорганизуются и, как это уже было неоднократно в подобных ситуациях, поднимут восстание. В лучшем случае перейдут границу и предложат свои услуги Эйрику Упсальскому. Но и это, учитывая крайне недружественные отношения со шведами, было нежелательно, поскольку могло сподвигнуть Эйрика на ответный удар с целью захвата Сконе. Появление Владимира Святославича в таком развороте событий – это разрешение создавшегося тупика, причем, таким образом, который удовлетворит буквально все стороны. Ведь Владимир намерен забрать тех, кого ему удастся нанять, в далекий Новгород. Изгои получают возможность (да еще за хорошую плату и перспективу роста) делать то, что они умеют, т. е. воевать. В свою очередь Харальд и Хакон избавляются от тех людей, которым они никак не могут доверять и с которыми не знают, что делать. Причем, скорее всего, избавляются от них навсегда! Ведь понятно, что на Руси начнется ожесточенная война, сопровождаемая множеством жертв. Много ли выходцев из Вестфельда переживут ее? А те, которые переживут, в том случае, если победителем окажется Владимир Святославич, не окажутся ли нужными новому хозяину как опора его власти посреди хоть и побежденного, но враждебного окружения? Итак, решение было найдено. И Владимир нанял людей Трюггви и Гудреда. Мать Олава Трюггвассона отправила своего сына в Новгород, потому, что там уже находился его брат Сигурд. В свою очередь Сигурд, который, если он был именно братом, а не дядей, являлся на исходе 970-х годов совершеннолетним, оказался в Новгороде, поскольку вошел в состав нанимаемой Владимиром Святославичем дружины. Предание рисует положение Сигурда на Руси весьма достойным, как достойным будет впоследствии и положение Олава. Впрочем, нельзя забывать и того, что их место определялось их статусом – они все же были из семьи ярла.

Примечательно и то, что к 990 году (не позднее) Олав покинул Русь. Собственно, уже в 982 году мы его видим не в Киеве, а на севере Европы, где он совершает походы в Померанию и на Борнхольм. Саги утверждают, что виной тому было недовольство Владимира Святославича, заметившего романтические отношения юного викинга с одной из его жен или, точнее, наложниц. Звали ее Алогией и отличалась она исключительной мудростью. Скорее всего, это фантазия. Владимир после захвата власти в Киеве вовсе не желал становиться игрушкой в руках варяжской дружины, которая к тому же оказывалась сильнейшим раздражителем для киевлян и подчеркивала узурпаторский характер власти нового великого князя. Проявив большое мужество и политическую прозорливость, Владимир Святославич за короткое время избавился от варягов в своем окружении: часть из них окажется на Балканах, где и погибнет, иная же часть отправлена будет на север и предоставлена своей судьбе. Скандинавские саги утверждают, что юный Олав сам испросил у Владимира на то позволения. Более того, испросив для себя корабли и дружину, он обещал вернуть под власть Владимира будто бы отпавшие от Руси земли на Балтике. Выполнив свое обещание, он с триумфом возвратился в Киев. Далее – «вещий сон», который указывал ему отправиться в Византию, где он принял крещение, а затем упрашивал некоего епископа Павла отправиться для христианского просвещения на Русь. «Сага об Олаве Трюггвассоне» свидетельствует, что епископ Павел ехать на Русь не отказывался, но поставил условие, что наперед его вернется туда Олав и проведет предварительную работу с великим князем и его окружением. Далее описываются и задушевные, душеспасительные беседы с великим князем (по католической версии именно они и сподвигли Владимира Святославича к христианству), и публичная проповедь Олава перед боярами и множеством собравшегося народа, и решающая роль княгини Алогии, давней симпатии Олава, в решении Владимира Святославича со всем народом принять христианство (хотя публичное выступление женщины на вече более, чем невероятно), и свидетельство о многочисленных походах (которые даже самые тенденциозные апологеты ярла не в состоянии выдать за христианское миссионерство) и зачем-то вторичного крещения в Англии (стоит помнить, что сага редактировалась в британских монастырях и, быть может, потому и решено было крещение ярла перенести в Британию), и христианизация Норвегии (при том, что все пришлось делать заново Олаву II Харальдссону, который станет норвежским королем спустя пятнадцать лет после гибели Трюггвассона), и, наконец, завершение героической жизни отшельником либо в Сирии, либо в Греции (хотя в реальности он погиб во время восстания против него бондов во главе с Эйриком Хаканссоном – Олав был убит в сентябре 1000 года в битве близ Свольдера, впрочем, будто бы конунг не пострадал в сече и был вывезен на Русь в лодке славянских рыбаков, странным образом промышлявших у норвежских берегов).

Это, конечно, только литература, и к тому же предельно тенденциозная. Скандинавские источники об Олаве Трюггвассоне были капитально переработаны в позднем Средневековье на Западе с тем, чтобы доказать исключительную роль варягов не только в образовании Древнерусского государства, но и в христианизации Руси. Западноевропейские историки и часть отечественных историков-западников (да и то не всех) сюжет о ведущей роли Олава Трюггвассона в крещении Руси, как и всю замысловато-пеструю и полную парадоксов драматургию его жизни принимают полностью (например, Таубе и Баумгартен). Но все же большая часть историков не может закрывать глаза на путанность и фантазийность норвежских источников. Несомненным может считаться факт пребывания Олава на Руси и его служба в великокняжеской дружине, весьма непродолжительная по времени. Несомненно и то, что Олав был человеком весьма амбициозным и деятельным, но такие люди, особенно если они состоят в дружине, чрезвычайно опасны. Владимир Святославич вынужден был мириться с такими, как Олав, в то время, когда обретал власть в Киеве, однако затем постарался от них побыстрее избавиться.

Глава 9. Возвращение

Нестор описывает в 980 году серьезный конфликт между Владимиром Святославичем и варяжской дружиной, которые после гибели князя Ярополка заявили свои права на Киев: «Это наш город, мы его захватили, хотим взять выкуп с горожан по две гривны с человека!» Это означало, что население Киева оказалось бы совершенно разорено и обездолено. Положение Владимира Святославича тогда и без того оставалось более чем сложным – для Киева был он человеком новым, из враждебного Новгорода, стоящим во главе армии из жестоких наемников, да еще и отмеченным участием в братоубийстве. Исходные данные для начала правления едва ли не отчаянные. Выполнить требование варягов означало усугубить положение до предела и, возможно, спровоцировать восстание, которое пришлось бы утопить в крови. Еще неизвестно, как эти события «аукнулись бы» на окраинах, так как восстание вполне могло быть поддержано, что стало бы для Владимира Святославича, скорее всего, полной катастрофой.

Князь тянул время, которое использовал на то, чтобы внести в ряды варягов раскол. В результате одни варяги вынуждены были уйти в Византию, так и не получив с киевлян желаемого выкупа, а другая часть все же осталась на Руси. Нестор свидетельствует: «И выбрал из них (т. е. из варягов) мужей добрых, умных и храбрых, и роздал им города». Обратим внимание: хоть они и «умные, добрые и храбрые», но в Киеве их Владимир Святославич не оставил, а отправил на окраины, в гарнизоны! Причем, будто бы князь предупредил византийского василевса Василия II посланием, в котором говорилось: «Вот, идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают тебе такого же зла, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда не пускай ни одного». «Сюда» – это обратно на Русь: Владимир Святославич не хочет становиться заложником капризной и эгоистичной воли наемников. Форма прихода во власть, утверждение на Золотом киевском столе у него узурпаторская. Но править он намерен вовсе не как узурпатор, ибо по природе своей был государственным строителем. Варяги для – него не более чем политический инструмент «на старте», далее же Владимир Святославич намеревался общаться с народом без опасных посредников. В самом ли деле было отправлено послание в Константинополь, о котором свидетельствует Нестор – сказать теперь невозможно. Если было, то это позволяет видеть, что Владимир Святославич буквально с первых шагов старался выстраивать позитивные отношения с Византией. Но прежде всего, Нестор показывает, как жестко и решительно будущий креститель Руси отсекает себя от варягов, как избавляется от того, что может скомпрометировать его в глазах Руси.

Итак, Владимир Святославич с варяжской дружиной вернулся в Новгород. Нестор утверждает, что было это в 980 году. Если так, то, видимо, в мае-июне; в более ранее время проход по Балтике невозможен из-за льдов. Тогда все развивается стремительно, на протяжении пяти-шести месяцев, что маловероятно – слишком велики расстояния и слишком много событий тогда приходится на весьма небольшой временной период. В «Памяти и похвале князю Владимиру» (авторство данного источника приписывается монаху Иакову Черноризцу[26]) приводится точная дата гибели Ярополка Святославича – 11 июня 978 года, что редко для древнерусских источников. К тому, чтобы именно эту дату считать наиболее достоверной, склоняется сегодня значительное число историков, в том числе и автор монографии о св. Владимире, А. Ю. Карпов. Но это меньше чем спустя год после начала усобицы Святославичей, после битвы при Овруче. При этом никто не ставит под сомнение бегство Владимира Святославича из Новгорода «за море» с целью в том числе и нанять воинов. В конце концов, варяжская дружина действительно появилась и роль свою в утверждении Владимира Святославича во власти успешно выполнила.

Конечно, при сильном желании можно согласиться с тем, что ни в какой Скандинавии сын Святослава и Малуши не был, что дружина была набрана из анклавов скандинавских выходцев по берегам Онеги, Ладоги, Белозерья и Финского залива. Но во-первых, куда девать категорическое утверждение Нестора «бежал за море»? Именно «за море»! Таковым морем может быть только Балтика, судоходство по которой ограничено во времени: от поздней весны до начала осени. И во-вторых, в сохранившихся немногих анклавах жили уже не «варяги», а именно «русы», т. е. синтез местных славянских и угро-финских аборигенов с выходцами из Скандинавии. Нестор, заметим, очень щепетилен и точен в этнических вопросах и четко различает «варягов» от «русов», а их, в свою очередь, от «славян». Кстати, и сами «варяги» Нестором систематизируются. Дружина, набранная Владимиром Святославичем на новгородское серебро, это именно «варяги», т. е. выходцы из Скандинавии и, еще точнее, из норвежского Вестфельда, т. е. бонов покойных Трюггви и Гудреда. Так что надеяться, что Владимир Святославич наскоро ограничился объездом северо-западных окраин Новгородских земель и тех территорий, что к границам непосредственно примыкают, что он не ездил «за море», все же не приходится. В конечном счете, он вполне мог уложиться в один год и даже чуть меньше, но никак не в шесть месяцев, которые к тому же приходятся на зимний период.

Предположим самый экстремальный вариант: уже в октябре (позднее просто невозможно) Владимир и Добрыня покидают Новгород и уходят в Данию. Да, за зиму 977-978 года при известной удаче им удалось бы собрать дружину. Но вернуться-то они могли только по морю, т. е. отправиться в путь где-то в середине апреля (и это самый ранний срок). В середине мая (не ранее) они могли уже причалить к новгородским пристаням. И тотчас начинают поход? Но они просто не успеют за три-четыре недели и Полоцк взять, и Смоленск, и пройти путь с севера на юг в тысячу километров. А ведь еще нужно время на знаменитое «стояние» армий двух князей между Дорогожичем и Капичем. Положительно, сюжет не укладывается в невероятные временные рамки. Кстати, как он не укладывается и в предложенные рамки летописца Нестора, который и возвращение Владимира Святославича, и поход на Полоцк, и поход через всю Русь на Киев укладывает в один 980-й год: с мая, когда лодьи могли причалить к Новгороду, пройдя через освободившуюся от льда Балтику, Ладогу и реки, до осени, когда еще возможно было выдворить часть варягов на Балканы. Следовательно, либо нужно отодвигать время начала усобицы Святославичей примерно хотя бы на год, либо вернуться к утвержденной авторитетом летописца Нестора (и его соавтора, игумена Сильвестра) дате, т. е. к 980 году. Что же касается свидетельства Иакова Черноризца, то согласиться, что роковой для Ярополка финал имел место и в самом деле 11 июня, но все же не 978, а 980 года. Представляется более вероятным следующий порядок событий.

Если война (т. е. усобица Святославичей) началась поздней весной 977 года, то на исходе лета, либо ранней осенью того же года киевская армия могла дойти до Новгорода, и, следовательно, Владимир и Добрыня могли «бежать за море» именно где-то во второй половине лета 977 года. Допускаем при этом, что информация о катастрофе армии уделов под Овручем пришла быстро – дурные вести так и распространяются – однако шок от этого в Новгороде не затянулся, и местная элита, славящаяся упорством и изворотливостью, во главе с посадником Добрыней довольно скоро нашла оптимальный выход из критического положения.

Владимир Святославич и его дядя Добрыня оказались в Дании в середине или второй половине осени того же 977 года. Дания обескровлена столкновением с Германией. Норвегия обескровлена усобицами. Оттон II занят проблемами на юге. Передвижения и сбор людей в районе Скандинавии в зимний период затруднены, если вообще возможны. Скорее всего, зима уходит на выяснение ситуации. Активный период приходится на весну и лето 978 года. Собственно, если все шло динамично, то уже по осени 978 года Владимир Святославич и Добрыня могли вместе с набранными воинами выйти в море, держа курс на Новгород. Впрочем, решение проблемы могло и затянуться, тогда в Новгород отправились по весне следующего, 979 года.

Если в Новгород князь, дядя и набранная ими дружина прибыли осенью, то впереди их ожидала зима. Очевидно, уже зимой об этом узнали и в Киеве. Основания для беспокойства у Ярополка Святославича имелись. Однако же Новгород далеко, и если Владимир Святославич не проявит агрессии, то, в конце концов, с его пребыванием на берегах Волхова можно и согласиться. Возобновлять усобицу Ярополку «не с руки», опасно: легко перечеркнуть сложившийся статус-кво после Овруча, т. е. поход против Новгорода (а проходить-то надо сквозь всю Русь) может сподвигнуть уделы на возобновление войны. Реакция Киева понятна, тем более что там, видимо, не было политика волевого и способного на дальний прогноз. Однако, зима – небольшая помеха для нападения дружины Владимира Святославича на Полоцк. Кроме того, новгородцы – люди рачительные и не склонны кормить наемников «за просто так» четыре-пять месяцев. Во всяком случае, вполне возможно, что Полоцк стал жертвой нападения зимой, предположим, где-то в январе-феврале 979 года[27]. Поход на Полоцк и гибель местного князя Рогволда, казалось бы, должны были вывести Ярополка Святославича из благодушного настроения; вот она, агрессия и красноречивое обнаружение властных амбиций Владимира Святославича. Но, прежде всего, князь Рогволд не относился к роду Рюриковичей. Во-вторых же, в Киеве вправе были рассматривать погром Полоцка как естественный итог его политики, как конкурента Новгорода. Ведь «путь из варяг в греки» проходил не только через Новгород, но и через Полоцк. И, кстати, через Полоцк он был и легче, и короче – не через три реки (Ловать, Волхов и Неву) и два озера (Ильмень и Ладога) «гости торговые» попадали в Балтийское море, а только по одной Западной Двине (она же Даугава), которая берет начало на Валдайской возвышенности, близ Торопца и за Велижем уже вполне судоходна для торговых лодий до самого Рижского залива. Полоцк воспринимался Новгородом как опасный конкурент, примирения с которым невозможно. Уничтожить Полоцк означало для новгородцев утвердить свою монополию на выход в Балтику.

Скорее всего, Ярополк в известной мере пустил дела на огромных просторах Руси «на самотек»: столкновения уделов между собой его беспокоили, поскольку в этих столкновениях уделы себя ослабляли (как мыслилось в Киеве) и становились менее опасны центру. Киев же интересовало два момента. Первый: чтобы уделы не сговорились между собой и не возобновили войну против Киева (т. е. чтобы сохранялся сложившийся в 977 году статус-кво). Второй: чтобы уделы продолжали (и, желательно, наращивали) торговлю с Византией, которая вся монопольно проходила через Киев. Надо полагать, что войн между уделами в тот период шло множество. Мы сегодня склонны гиперболизировать значение разгрома Полоцка только потому, что об этом единственном из проходивших в те времена столкновений рассказал с присущей ему живописностью Нестор. А Нестор акцентировал погром Полоцка только потому, что это была первая самостоятельная военная акция, предпринятая Владимиром Святославичем. Историки склонны отчего-то полагать, что Полоцк преграждал ему дорогу в Киев, но это вряд ли. Киеву князь Рогволд и его Полоцк были вовсе не интересны. Конечно, в результате устанавливалась и в самом деле монополия новгородцев на северную часть Балтийско-Черноморского транзита, но на то время она была малоприбыльна и не шла ни в какое сравнение с торговлей в южном направлении, которая и обеспечивала почти всю доходность великого князя и его окружения.

Итак, поход на Полоцк вполне мог состояться и зимой, а к лету 979 года Владимир Святославич уже мог бы начать и поход на Киев. Раньше конца мая-начала июня, очевидно, это было невозможно по причине весеннего бездорожья. Напомним, что климат был в те времена несколько холоднее, и снег сходил не ранее конца апреля, после чего начиналась непроезжая грязь и половодья, поэтому нужно было дождаться подсохших дорог и установившихся рек. Это значит, что не раньше июня могла выйти рать из Новгорода. Даже если Владимир Святославич делал переходы, аналогичные Юлию Цезарю и А. В. Суворову, и при этом нигде не встречалось сопротивления или какой-либо ситуационной задержки, то и тогда к Киеву удалось бы прийти не ранее, чем через месяц. И означенное монахом Иаковом 11 июня остается далеко позади! Остается либо отказаться от этой даты и согласиться с тем, что Владимир Святославич вошел в Киев где-то на исходе лета 979 года, либо, если все же доверять 11 июня, перенести все на год, т. е. вернуться к привычной дате, указанной в «Повести временных лет». Но это, повторим, если допустить, что новгородцы немедленно начали эксплуатировать нанятых варягов, т. е. исходя из предположения о зимнем походе на Полоцк. Ну, а если нападение на Полоцк состоялось по весне, то тогда возвращение к 980 году становится неизбежным.

Препирательство о точных датах можно вести бесконечно. Разночтения в источниках вряд ли могут быть сняты даже официальными свидетельствами в официальных хрониках Византии или Германии. Впрочем, их все равно нет, как и нет надежды на их неожиданное обнаружение. Есть то, что есть, и в этом положении должно руководствоваться только здравым смыслом.

В то время, когда Владимир Святославич находился в Скандинавии, его на то время более счастливый брат Ярополк выстраивал, кажется, новую архитектуру внешней политики Руси с ориентацией ее на Западную Европу. Принципиально нового в самом интересе к Европе нет, его проявляла и св. Ольга.

Русь к середине X века – это огромное, хотя и достаточно рыхлое по организации, но весьма перспективное государство, которое нельзя было не учитывать в большой политике. Ольга, при том, что ее в Константинополе принимали с исключительным почетом, оказалась все же столь недовольна своей поездкой в Византию, что дала волю гневу, когда византийские послы в 958 году стали просить военной поддержки. Русь, как известно, такую поддержку оказывала в прежние годы, и княгиня в 957 году пролонгировала договор от 944 года, заключенный князем Игорем Старым. В частности, не отказывалась помогать Византии военными людьми. В конце концов, появление дружины Святослава в 966 году на Балканах – это выполнение положений союзнических с Византией обязательств. И, тем не менее, княгиня в общении с византийскими послами, прибывшими в Киев менее чем год спустя после ее пребывания в столице империи, гнев не сдержала. Св. Ольга, исходя из того, что нам о ней известно, была выдающимся политиком и искусным дипломатом, а значит, скрывать свои чувства, сдерживать ради пользы бушующие страсти и обиды, таить под той или иной пригодной для ситуации личиной подлинные намерения, для нее являлось делом привычным. Следовательно, правительница Руси именно сочла нужным продемонстрировать свой гнев византийским послам и через них византийскому императору. Причина проста. Св. Ольга, как подлинный строитель государства, стремилась к тому, чтобы восточнославянскую конфедерацию племен, разбросанных весьма свободно по бескрайним просторам от Ладоги до среднего течения Днепра, собрать воедино и скрепить ее прочно, для чего нужна была единая вера и безупречная вертикаль власти, воплощенная в правящем великокняжеском клане, являющемся не «одним из равных», а единственным и исключительным. Последнее обеспечивалось династическим родством с правящим домом Византийской империи. Но это желание св. Ольги император Константин Порфирогенет, высокомерный эстет и интеллектуал, удовлетворить не пожелал. Русь для него, как и для подавляющего большинства гордой византийской элиты, была страной варварской, и родство с ее вождями слишком унижало династию, воплощающую в себе истинность, древность и величие империи. Надо полагать, св. Ольга рассчитывала на то, что, исходя из небезупречного как внутреннего, так и внешнего положения Византии, исходя из того, что Русь, по существу, является единственным ее союзником, император превозможет свою гордыню, но ошиблась. Спесивое упрямство ромеев торпедировало планы правительницы Руси, и она вынуждена была искать выход из положения в обращении к Западной Европе.

Союз с могущественным Оттоном Великим был отнюдь не равноценной заменой Византии, но все же стал шагом в нужном направлении. Княгиня в 959 году отправила посольство в Германию, которое, если верить германским источникам, в 960 году добралось до основателя Священной Римской империи (сама империя официально будет основана двумя годами позднее в Риме). Русский летописец об этом помалкивает (Нестора понять можно: сюжет этот если и имел место, то без особых последствий), зато об этом говорится во многих германских текстах, таких как «Продолжение хроники Регинона Прюмского» (Прюм – монастырь на границе Южной и Северной Лотарингии, чуть севернее Трира) и в хрониках т. наз. «Херсфельдской» аналитической традиции (Херсфельд – город в Гессене, в верховьях Везера, между Марбургом и Айзенахом). Заметим, что одним из основных произведений той традиции являются т. наз. «Большие Хильдесхаймские анналы», которые на семь десятилетий (ибо завершены в 1043 году) старше несторовского летописного текста. Правда, не отрицая посольства Адальберта на Русь, о появлении посольства из Киева при дворе Оттона I ничего не сообщает, например, Титмар Мерзебургский, ни текст «Деяний Магдебургских епископов». В последние два столетия (начиная с времени А. Шлецера) наблюдается сильно политизированная полемика о достоверности изложенного в германских источниках рассказа о русских послах и о посольстве епископа Адальберта в Киев. Тут выделяют три позиции.

Первая: никакого германского посольства на Русь и в помине не было, а текст в «Хронике Регинона» – подделка самого Адальберта, который вынужден был, либо не дойдя до Руси, либо даже не отправившись в путь, как-то оправдывать свою то ли неудачу, то ли бездеятельность. Желание Оттона Великого и Римской церкви не оспаривается – в этом случае факт наличия такого текста, пусть и подложного, свидетельствует о том, что цель такая стояла. Но, во-первых, какая-то причина помешала этому предприятию (например, что наиболее очевидно: несвоевременно Оттону I было раздражать византийцев посольством на Русь), и, во-вторых (и это, конечно, главное), никакой инициативы со стороны Киева не было, т. к. просто не могло быть в принципе.

Вторая: Оттон Великий, известный своим миссионерским рвением, на свой страх и риск и без каких-либо знаков со стороны Руси, все же направил в Киев своего епископа, которому предписано было привести восточнославянских варваров-язычников в лоно христианской церкви латинского обряда. Естественно, нежданного посла, едва тот переступил русские границы, поспешили в 961 году выпроводить за пределы Руси, однако Адальберт не мог на официальном уровне признать провал своей миссии и в своем тексте (приписке к «Хронике Продолжателя Регинона») выдал желаемое за действительное. Е. Голубинский считал это посольство первой попыткой (в череде последующих многих аналогичных акций) «восхитить (т. е. похитить) нас (т. е. Русь и Русскую церковь) у греков».

Третья: посольство Адальберта было осуществлено именно по просьбе Киева. И это вовсе не кажется невероятным. Св. Ольга, которая давно уже переступила шестидесятилетний рубеж, вынуждена была спешить и не могла ожидать, когда ситуация вынудит Византию пойти на встречу Руси. Она ради своего плана укрепления государства нуждалась в церковной организации и в династическом браке. Ни того, ни другого она так от византийцев и не получила. Обращение к Оттону Великому, и через него к Риму, никак не может рассматриваться как отказ св. Ольги от византийской ориентации. Церковь в те времена была едина. Обретение же с помощью Запада церковной организации должно было не только укрепить структурное единство Древнерусского государства, но и повысить весомость Руси в глазах Византии. Кроме того, породнение с Оттоном I, безусловным лидером Западного мира, одновременно и улучшило бы положение Руси в Европе, и сбило бы спесь с византийской элиты, и определило бы особый статус дома Рюриковичей над всеми племенными вождями восточных славян. Оттон Великий имел от первого брака на Эдит Английской (дочери уэссекского короля Эдуарда I Старшего) кроме сына Людоль-фа, также и дочь Лиутгарду. Но речь о ней не могла идти: Лиутгарда, одногодка Святослава Игоревича, умерла в возрасте двадцати двух лет, еще в 953 году. Но у Оттона была также и дочь от второго брака со вдовой итальянского короля Лотаря II Адельгейдой (из Бургундского королевского дома) Матильда, родившаяся в 955 году. Возраст ее был невелик, но она вполне бы, так сказать, «подоспела» по ходу переговоров.

Однако ничего не получилось. Адальберт прибыл в Киев, но миссия его оказалась безрезультатна. Почему, если сама княгиня инициировала начало переговоров? Ответ может быть один – Адальберт не смог дать вразумительного и удовлетворяющего св. Ольгу ответа относительно того, что ее более всего интересовало. Очевидно, русское посольство, говоря о церковной иерархии, умолчало об идее породнения Рюриковичей и Людольфингов. Адальберт же не имел полномочий решать этот вопрос, когда его, по приезде епископа в Киев, поставила правительница Руси. Возможность же оперативно получить мнение Оттона отсутствовала, так как именно в это время он отбыл с войском в Италию. Княгиня же ставила проблематику создания церковной иерархии в прямую зависимость от породнения правящих домов. Адальберт вынужден был вернуться в Германию без каких-либо результатов.

Впоследствии (примерно в 973 году), когда он вспоминал о своем посольстве, Адальберт писал так: «Послы Елены, королевы ругов, принявшей крещение в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить народу епископа и священников…». Не принципиально то, что Адальберт путает Константина VII и Романа II, хотя и правильно указывает принятое при крещении св. Ольгой имя Елена (дано оно было в честь Елены Лакапины, супруги-базилиссы Константина VII). Принципиально то, что он не может объяснить смысл посольства – зачем русские послы занимались «притворством», зачем они «зазывали» германское посольство в Киев? Не баловства же ради! О чем-то же велись переговоры с правительницей Руси! Но содержание их Адальберт не раскрывает. Быть может потому, что не может (и не хочет) поведать миру, что из-за его нерешительности упущена была возможность династического и, как следствие, военно-политического союза Аахена и Киева. Быть может, именно по этой причине епископ по возвращении из Руси вынужден был довольствоваться скромным местом аббата Вайсенбургского монастыря в Эльзасе, где и занялся дополнением «Хроники» своего земляка Регинона.

Союз этот был нужен Германии больше чем Руси – для обеспечения безопасности своей восточной границы от беспокойных чехов, венгров и поляков, которые, будь они зажаты с двух сторон (на востоке – Русью и на западе – Германией), умерили бы свои амбиции и свернули бы свою активность. Очевидно, св. Ольга могла пойти на многое при решении вопроса о династическом браке. Но епископ Адальберт либо не пожелал рисковать, либо был очень плохим дипломатом и не хотел увязывать церковную проблематику с политикой. В результате он остался только «живой телеграммой» между княгиней и своим королем, а посольство его – недоумением для историков, которые то полагают, что обмен посольствами был задуман правительницей Руси как мера политического давления на несговорчивую Византию, то полагают, что посольство Адальберта, явившись в Киев, застало изменившуюся политическую реальность. Собственно, верно и то, и другое. Конечно, обмен посольствами должен был показать византийцам, что у Киева есть и иные возможности. И, конечно, ситуация серьезно изменилась: смерть унесла принципиального Константина VII и у власти оказался легкомысленный и склонный к самым невероятным поступкам Роман П. Если убедить отца не представлялось возможным, то добиться желаемого от сына не представляло большого труда. Отметим, что известие о посольстве Адальберта не спровоцировало Романа II отказаться от союза с Русью, в то время как в отношении императорского титула он не пошел на встречу ожиданиям Оттона I. Почему эти возможности так и остались не реализованы? Прежде всего потому, что Роман недолго пробыл на престоле, а стареющая Ольга уже в силу возраста не могла приехать в Константинополь. Будь больше времени и будь больше сил у княгини, она бы, скорее всего, «дожала» бы юного императора. Проблемы могли быть только с получением согласия Святослава.

Впрочем, можно понять и осторожность Адальберта, который не случайно же был назначен послом и не мог не понимать всех нюансов ситуации. Если княгине нужно было продемонстрировать свою самостоятельность византийцам, то Оттон Великий, намеревавшийся объявить себя в Риме императором (с этой целью он и отправился через Альпы в Италию), нуждался в лояльности Византии, которая должна была согласиться с легитимностью императорских регалий, которыми облекался германский король. В противном случае Оттон I оставался бы самозванцем. Но в такой болезненной для Константинополя ситуации не следовало византийцев раздражать дополнительно: ведь Оттон понимал, что Русь рассматривается в Византии как сфера именно ее влияния. Неразумно в создавшейся ситуации делать такие шаги, которые могли бы быть рассмотрены в Константинополе как посягательство на интересы Империи. С другой стороны, крайне неразумно игнорировать инициативу из Киева: в перспективе (и, возможно, отнюдь не отдаленной) это могло обернуться потерей стратегического характера.

Итак, решение должен был принять Оттон Великий, который вернулся в Германию только в 966 году и уже императором. Можно было предметно говорить с Русью о браке, тем более что и Матильда вошла в возраст. Однако, много воды утекло за это время. Во-первых, князь Святослав, разгромивший Хазарский каганат в 965 году, вряд ли готов был в принципе на какой-то к чему-либо обязывающий его брак. Да и действия его, направленные на создание собственного удела вне Киевской Руси на берегах Черного моря, явно не могли поощрять рассудительную княгиню к тому, чтобы рассматривать его в роли потенциального жениха: св. Ольга не могла не видеть, что продолжателем ее дела Святослав не будет. Однако, речь могла идти о детях Святослава и, прежде всего, о возраставшем при дворе княгини (поскольку Святослав постоянно отсутствовал в Киеве) внуке Ярополке. По возрасту он вполне подходил в женихи Матильде.

Но, на радость св. Ольге, открылись перспективы в отношениях с Византией. В ноябре 959 года, в то самое время, когда русское посольство достигло Германии, Константин VII Порфирогенет, стойкий противник породнения императорского дома с варварскими вождями, император, с которым связан крупнейший дипломатический успех св. Ольги, и который, тем не менее, вызвал ее демонстративный гнев, а также и начало активных контактов с Западной Европой, умер (как свидетельствует Скилица, его отравил сын Роман по наущению своей жены Феофано). Спустя четыре года умер и его отравитель (тот же Скилица и Лев Диакон единодушно утверждают, что Роман II был так же отравлен, конечно, по заговору коварной Феофано). Впрочем, в свои двадцать четыре года жизни Роман беспутством довел себя до состояния полной руины и стал всеобщим посмешищем. Отравление в 963 году лишь несколько ускорило его естественную гибель, к которой он будто бы сознательно стремился. Его старшему сыну, будущему Василию Булгароктону, было только пять лет; младшему Константину – и того менее, лишь три года. При малолетних императорах византийским автократором стал великий полководец Никифор Фока. Напряженная война, которую вел этот император на востоке, требовала предельной концентрации сил. Отбиваться от болгаров, которые сочли ситуацию подходящей для набегов в византийские пределы, кооперируясь для этого с союзными венграми, Никифор Фока решил поручить Руси, как союзнику империи. Посольство Калокира, прибывшее в Киев с предложением атаковать Болгарское царство, знаменовало, и это понимала св. Ольга, решительный поворот во взаимоотношениях Руси и империи. Никогда еще византийцы не одаривали Киев столь представительным и пышным посольством, с каким прибыл Калокир. Доказав свою союзническую состоятельность, Киев мог требовать от Константинополя династического родства, благо девиц подходящего возраста в императорской семье было в избытке.

Святослав в 966 году отправился на Балканы. Итогом его военных побед по мысли правительницы Руси должен был стать брак Ярополка с одной из дочерей покойного Романа П. Это, надо полагать, понимал и Оттон Великий, который немедленно активизировал дипломатические усилия в отношении Византии, отправив в Константинополь Лиутпранда, епископа Кремонского, который должен был добиться заключения союза Восточной и Западной империй и скрепить их брачным договором. Оттон Великий своего сына и наследника, и будущего Оттона II, намеревался женить так же на одной из дочерей Романа П. Жизнь, однако, куда более замысловата, нежели самые трезвые расчеты самых великих политиков. Святослав на Балканах втянулся в заговор против византийского автократора и из-за активности печенегов, союзных Византии, вынужден был вернуться в Киев. Крушение дорогих планов, которые должны были обеспечить упрочение государственности, надо полагать, стали сильным ударом для старой княгини, которая на Троицу 968 года умерла. Понятно, что Святослав вовсе не собирался добиваться родственных отношений с Византией и с готовностью вновь вернулся на Балканы, намереваясь создать в низовьях Дуная собственное государство. Авантюра Святослава завершилась, несмотря на его искусство полководца и личную отвагу, полной катастрофой: армия Святослава была разгромлена, Святослав и большинство его военачальников погибли, а отношения с Византией при новом императоре Иоанне Цимисии были фундаментально испорчены. Ярополк, который уже готов был стать «мостиком» между императорским домом и Рюриковичами, после 972 года даже и не пытался возобновить разговор о брачном договоре.

Оттону Великому, казалось бы, повезло несколько больше, но, впрочем, тоже относительно. Никифор Фока, правда, сразу заявил германскому послу Лиутпранду, что разговор может состояться не ранее, как Византии будет возвращен район Беневента, т. е. земли между Римом и Неаполем. Оттон согласился. А дальше началась интрига византийской бюрократии против собственного императора, цель которой – дискредитировать этого сурового правителя, который после победоносного завершения войн с мусульманами (в чем уже не было сомнения) собирался навести порядок в столице и так же, как с арабами, решительно расправиться с многочисленными коррупционерами. Оттону сказали, что невеста уже прибыла в Калабрию, хотя переговоры лишь начались. Туда отправился отряд со многими знатными вельможами Германии и Италии, который попал в засаду и был почти весь уничтожен. В результате была спровоцирована война между Никифором Фокой и Оттоном Великим. Правда, сами императоры так и не встретились на поле боя. Оттон был занят в Германии организацией восточных земель, поручив войну своим полководцам. Никифор же погиб во время дворцового заговора, устроенного Феофано, своей же собственной женой. Для Феофано это была уже третья пурпуроносная жертва.

Смена власти в Византии положила конец вспыхнувшей войне. Новый император, Иоанн Цимисхий, также выдающийся полководец, обремененный незавершенной его предшественником войной на востоке и обострившимся положением, в том числе и благодаря князю Святославу, на Балканах, поспешил сам предложить Оттону Великому мир и согласился связать его браком между членами семей монархов. Брак состоялся: Оттон II взял в жены, правда, не представительницу императорского дома, а племянницу Иоанна Цимисхия, который, в сущности, был узурпатором. Брак этот был счастливым. Феофано была верной супругой и умной советницей Оттону П. Однако политических последствий, за исключением того, что в 969 году война прекратилась, а Аппулия с Калабрией были возвращены Византии, не имела. В 973 году умер Оттон II, а спустя менее, чем три года, в январе 976 г. придворная клика во главе с евнухом Василием избавилась от еще одного выдающегося государя накануне его борьбы с коррупцией высшего чиновничества, отравив Иоанна Цимисхия.

Итак, все попытки и св. Ольги, и Оттона Великого использовать Византию для легитимации своих государств, упрочения статуса правящих династических кланов, окончились ничем. Положение Людольфингов было, все же, предпочтительнее: Священная Римская империя скреплялась изнутри синьориально-вассальной системой, на вершине которой находился, как высший арбитр, император. На Руси же все находилось в состоянии становления. Княгиня Ольга еще в первый год своего правления расставила по землям тиунов, с тем, чтобы постепенно разрушить систему племенной федерации и со временем упразднить автономию окраин. Однако Святослав Игоревич в 970 году все начинания правительницы уничтожил и, рассадив своих сыновей по уделам, вернулся к системе племенной федерации. Княгиня Ольга долго и упорно – Господь, благословляя ее замысел, умножил годы ее жизни – выстраивала отношения с Византией и почти дождалась того, чтобы получить из Константинополя согласие на династический брак и предоставление церковной иерархии. Но Святослав Игоревич своими войнами на Балканах перечеркнул и это. Условное единство Руси на начало самостоятельной власти Ярополка сохранялось не более, чем по инерции. Нужно было думать об укреплении власти системно. И здесь Ярополк показал себя продолжателем дела св. Ольги: его заботило повышение статусного уровня титула великого князя до недосягаемого, а это мог дать только династический брак. Византия отпадала. Во-первых, после всего того, что сделано было Святославом, Иоанн Цимисхий вряд ли сможет (да и вряд ли захочет) превозмогать предубежденность византийской элиты. Во-вторых, в Киеве шаги Ярополка в направлении Византии были бы приняты с осуждением по причине все той же войны на Балканах и гибели Святослава с войском. Оставалось довольствоваться тем, что функционируют торговые отношения. Но если закрыты византийские перспективы, то следовало вспомнить о перспективах западных. И Ярополк активизировал дипломатические усилия с целью породнения с Людольфингами.

К сожалению для Ярополка Святославича, свободных дочерей или сестер в окружении Оттона II не было. Но интерес к установлению наиболее крепких отношений между Русью и Германией был и у великого князя, и у императора, а потому нашелся и вариант «брачного союза». Правда, этот вариант предполагал лишь косвенную связь с родом Людольфингов.

«Вайнгартенская история Вельфов» – весьма известный источник по средневековой германской истории. Тем более известный, что касается рода Вельфов (у итальянцев этот род назывался Гвельфами) – соперника германской династии Штауфенов. Расцвет рода относится к рубежу XII–XIII веков. «Вайнгартенская история» относится по времени к началу этого расцвета – она появилась в 1160-х годах: к этому времени уже сошли со сцены Людольфинги (в 1124 году), да и Киевской Руси уже не было, а вот род Вельфов как раз пребывал в поре своей наивысшей активности и могущества: саксонский герцог Генрих Лев, известный своим властолюбием, коварством и свирепостью, как раз к 1160 году, захватив земли славян-ободритов, стал хозяином огромной территории и бросил вызов самому Фридриху I Барбароссе, открыто претендуя на императорскую корону. Текст «истории», основывающийся на записанной полувеком ранее «Генеалогии Вельфов», получил название по монастырю, расположенному на западном берегу Боденского озера, что в Швабском герцогстве, где и находился центр родовых владений Вельфов. В обоих источниках содержится рассказ о женитьбе графа Рудольфа II Альтдорфского на Ите фон Энинген, о которой указывалось, что она – «дочь знаменитого графа Куно». Подчеркивая высокородность невесты, источники отмечают, что женой графа Куно и, соответственно, матерью невесты была одна из дочерей императора Оттона Великого по имени Рихлинт. От этого брака было четверо сыновей и четверо дочерей. Примечательно же то, что одна из дочерей графа Куно и Рихлинт оказалась выдана замуж «за короля Руси». Иначе говоря, родной сестрой Иты фон Энинген, ставшей также графиней фон Альтдорф, была жена великого князя Киевской Руси. Вопрос – какого?

Николай Александрович Баумгартен, крупнейший исследователь родословий Рюриковичей, работавший после 1917 года в Ватиканских архивах, не особо утруждаясь доказательствами, счел, что дочь «знаменитого графа Куно» – это вторая христианская жена Владимира Святославича, с которой он вступил в брак после 1012 года, когда умерла «базилисса Анна» из Македонской династии. На долгое время в наглей стране эта точка зрения стала доминирующей и даже бесспорной. Но на Западе «Генеалогию Вельфов», да и «Вейнгартенскую историю» считали недостоверной, хоть и средневековой, но все же подделкой, каковых накануне Возрождения было изготовлено множество. «Знаменитый граф Куно» оказывался вовсе не знаменитым, и никак не могли определить, кто это такой. Да и Рихлинт среди известных дочерей Оттона Великого не числилась.

Многое прояснилось после публикаций исследований Армина Вольфа: «знаменитый граф Куно», это и в самом деле весьма заметная личность в средневековой истории – герцог Конрад Швабский, он же граф Рейнгау, Уфгау и Ортенау, который и в самом деле имел четырех дочерей и четырех (а по некоторым данным даже пяти) сыновей. Если вопрос о «графе Куно» (он и в самом деле был родом из Энингена) оказался разрешен, то этого нельзя в той же мере сказать относительно его жены. Часть историков (Дональд Джакмен и Йоханнес Фрид) склонны считать Рихлинт не дочерью, а внучкой Оттона Великого, т. е. она была дочерью старшего сына создателя Священной Римской империи, герцога Людольфа Швабского. Именно потому-то и утвержден был герцогом на хофтаге в Вероне граф Конрад на освободившееся после смерти не оставившего наследников Оттона Швабского. Есть и иные версии, утверждающие, что Рихлинт на самом деле «Юта» или «Юдит», и относится к роду Ахалольфингов через как бы своего отца, графа Адальберта Мархтальского. Впрочем, куда правдоподобнее, что Рихлинт и в самом деле была дочерью Оттона Великого, возможно, внебрачной: в конце концов, хроники оказались правдивы во всем остальном, почему нужно их свидетельству отказывать именно в данном вопросе? То, что Конрад всегда держал сторону Оттона II, то, что он был утвержден швабским герцогом – это вполне объясняемо тем, что он был шурином императора.

Трудно представить, чтобы киевский великий князь, в союзе с которым Оттон II был весьма заинтересован, согласился бы вступить в брак с дочерью всего лишь одного из многочисленных германских графов, не связанных родством с императором. Подобное предложение в Киеве вправе были бы счесть за унижение. Другое дело – брак с племянницей императора, если уж нет свободной его дочери или сестры.

И в самом деле, одна из дочерей графа Конрада, Адель, как указывается, была «женой короля руггиев». Однако, вот что примечательно: почему в «Вайнгартенской истории Вельфов», где авторы столь щепетильны в вопросах чести и иерархического положения, титулуют Конрада (т. е. «Куно») только графом, а не более высоким титулом герцога? Очевидно, по той причине, что авторы просто переписали эту информацию из «Генеалогии Вельфов», у них просто не было времени разбираться в сотнях имен и тысячах титулований, которые постоянно «скользят» и то группируются вокруг той или иной фамилии, то разбегаются в стороны, переходя на побочные ветви. Понятно, что и авторы «Генеалогии Вельфов», а это всего лишь «свод» источников, не мудрствуя лукаво, так же переписали информацию из тех источников, которые оказались в их распоряжении и которые до нас не дошли. Отсюда следует, что на момент сватовства своей дочери Адели с «королем руггиев», Конрад был только графом, причем, именно графом фон Энинген, потому что три прочих графских титула он обрел только после того, как стал герцогом Швабии. Поскольку Оттон Швабский, бывший также и герцогом Баварии, умер в 982 году, то решение о дальнейшей судьбе владений, оставшихся без законного наследника, принималось императором Оттоном II на хофтаге, созванном в мае 983 года в Вероне (так как дело происходило в разгар похода императорской армии в Италию). Хофтаг принял решение: герцогства разделить и назначить герцогом Швабии графа Конрада.

Конечно, к этому времени в Киеве уже в течение трех лет сидел Владимир Святославич. Но представляется невероятным, чтобы он за эти три года успел и отправить посольство в Германию, заботясь о породнении с родом Людольфингов ради союза со Священной Римской империей, и принять ответное посольство Оттона II, который именно в это время находился к югу от Альп и воевал на Аппенинском полуострове, и успел вступить в брак с приехавшей племянницей императора. Невероятно и то, чтобы внучка Оттона Великого вышла замуж за языческого князя, каковым на те годы все еще оставался Владимир Святославич. Однако более всего невероятным представляется то, что князь Владимир, который пришел к власти благодаря поддержке языческого Новгорода и прочих окраин, решился бы демонстративно разорвать с ними отношения ради союза с Оттоном II, ведь несомненно, что император в качестве условия брака потребовал бы от языческого князя принятия христианства. Надо полагать, что князь Владимир этот шаг рассматривал и допускал в ближайшей перспективе, однако он, очевидно, понимал его вне его мистической природы, а как действие политическое. Для него он становился все более очевидным по мере погружения в государственные дела. Но в контексте именно этих дел он должен был понимать, что брачный союз с Оттоном II весьма негативно отразится на взаимоотношениях с Византией. А рисковать этими отношениями он никак не мог – удельные окраины поддержали Владимира Святославича, имея в виду бесперебойные торговые отношения с Константинополем. Если же мы предположим, что князь Владимир к этому времени уже задумал принять крещение, и что истинная вера все более заполняла его существо, прорастая в своей живительной простоте в его сознании, то, тем не менее, он должен был таить это от большей части своего окружения, во всяком случае до тех пор, пока ему не удалось бы избавиться от наиболее опасных из своих языческих союзников, т. е. до тех пор, когда его положение как главы Киевской Руси окажется достаточно прочным. Отсюда вывод – ни о каком браке Владимира Святославича и Адели фон Энинген не могло быть и речи. Учитывая последующий брак князя на Анне, сестре византийского императора Василия Булгароктона, Владимир Святославич мог бы считаться «королем руггиев» из «Генеалогии Вельфов» только после 1012 года, то есть после ее смерти. Только вряд ли тогда великому князю (по причине старости и болезней) было до нового брака, да к тому же ни герцога Конрада I Швабского, умершего в 997 году, ни императора Оттона II, умершего еще раньше, в 983 году, ни даже его сына императора Оттона IV (троюродной сестрой которого была Адель фон Энинген), умершего в 1002 году, не было в живых. А если Адель еще к тому времени была жива, то она приближалась к полувековому рубежу и вряд ли могла рассматриваться как невеста. Из всего этого вывод: Н. Баумгартен ошибся – дочь «знаменитого графа Куно» никогда не была ни женой, ни даже невестой Владимира Святославича. Следовательно, Адель была женой великого князя Ярополка Святославича[28].

Активный разворот Ярополка Святославича в годы своего княжения в Киеве в сторону Священной Римской империи косвенно подтверждается таким авторитетным источником, как «Житие блаженного Ромуальда», относящимся к 1033 году. Автором этого текста является Петр Дамиани, личность в Западной церкви весьма известная и уважаемая: крупнейший богослов своего времени, кардинал, он был одним из сподвижников папы Льва IX в деле реформирования церковной жизни и освобождения ее от обременительной императорской опеки, т. е. один из тех идеологов и практиков, усилиями которых утвердилась в готической Европе папская иерократия. Сочинение посвящено деятельному участнику церковного реформирования в рамках клюнийского движения, основателю монашеского ордена камальдулов Ромуальду, сыну ровенского герцога, предпочетшему жизнь аскета мирской суете. Он был современником св. Владимира и активным миссионером. В повествование о его жизни Петр Дамиани вводил сопутствующие сюжеты, один из которых касается Бруно Квертфуртского, который значится в «Житии» под именем, принятым при постриге, – Бонифаций. Правда, в этом произведении автор весьма вольно свел в один сюжет то, что происходило на протяжении нескольких лет и с многими западными миссионерами на Руси. Исторический Бонифаций действительно был в Киевской Руси в 1008 году, очевидно, проездом, направляясь в печенежские степи. Литературный же Бонифаций отправляется для проповеди к «королю Руси», у которого есть еще два брата, один из которых жил сравнительно близко, а другой в весьма отдаленной провинции. Бонифаций на глазах «короля Руси» проходит сквозь огненное пламя, и то, что он остается невредим, так поражает «короля», что он вместе со своим окружением принимает крещение. Брат же «короля», живший поблизости, от крещения отказался и был убит за это «королем». Когда же Бонифаций попытался обратиться с проповедью к тому из братьев, кто жил в отдалении, то натолкнулся на яростное сопротивление и враждебность: Бонифация держали в заточении, а затем убили. Гибель Бонифация имеет своим следствием ужас и оцепенение, которые охватили этого «брата, живущего в отдалении». «Из опасения, – пишет Петр Дамиани, – как бы король не вырвал Бонифация из его рук, если он оставит его в живых, он приказал обезглавить Бонифация на своих глазах и в присутствии немалой толпы. Однако тут же сам он ослеп, и его со всеми бывшими там охватил такой столбняк, что… все стояли, застыв неподвижно, будто каменные». Прибывший «король Руси» увещевал его и тот принял христианство, после чего оцепенение прошло.

Слишком прозрачно здесь видно, что «король Руси» – это великий князь Ярополк Святославич, что «брат, живущий поблизости» (заметим – убитый по приказу «короля») – это Олег Коростеньский, а «брат, живущий в отдалении» – это, конечно, княживший на северной окраине Руси, в Новгороде, князь Владимир Святославич[29]. Конечно, крупный латинский функционер, кардинал Петр Дамиани мог и не знать всех обстоятельств гибели Бонифация[30], однако, понятно, что кардинал не испытывал добрых чувств к Владимиру Святославичу, который, при решении о крещении и себя лично, и всей Руси, предпочел обратиться не в Рим, а в Константинополь. Петр Дамиани был свидетелем, как до предела обострились отношения Рима и Константинополя, в событиях «Великой схизмы» он тоже участвовал, являясь коллегой Гумберта Сильва-Кандида и Григория Гильдебрандта, а потому ждать от него беспристрастности нельзя. Трудно сказать, сколь активно было западное миссионерство на Руси, но оно, как бы то ни было, имело место в нашей истории. Если эффект от него какой-то был, то в исторической ретроспективе, при всем уважении к подвижнической деятельности миссионеров, он оказался весьма скромным. Петр Дамиани нарисовал зловещую картину в отношении будущего крестителя Руси. Но нельзя не признать, что она также и вполне реалистична. Очевидно, миссионеры доходили и до Новгорода. Как на это должен был реагировать Владимир Святославич? Ведь он в силу стечения обстоятельств находился тогда, в 970-х годах, в полной зависимости от благосклонности упертых в язычестве новгородцев. Учитывая специфику ситуации, в Новгороде рассматривали христианских миссионеров (без разницы – из Рима или Константинополя), как агентов Киева. Вероятно, с ними жестоко расправлялись. И даже если допустить со стороны Владимира Святославича сочувствие к ним, то для него было бы самоубийственным его каким-либо образом обнаруживать.

Но в этом отрывке важно то, что «король Руси», Ярополк Святославич, был крещен. «Король и все прочие… толпою бросились к ногам блаженного мужа, со слезами прося прощения и горячо моля о крещении». Заметим в тексте присутствие «толпы»: «К крещению стало стекаться такое множество язычников, что святой муж отправился к одному большому озеру и крестил народ в его обильных водах». Ощущение такое, что под «толпой» понимаются «все», т. е. «толпа» тождественна «народу», что, конечно, явное преувеличение. Нечто вроде выдавания желаемого за действительное.

Вместе с тем, образ монаха-миссионера Бонифация – не столько исторический, сколько «литературный», являясь плодом благочестивой фантазии Петра Дамиани. Понятно, что в 970-х годах христиане на Руси были. В основном, конечно, в среднем Поднепровье, в Киеве и вокруг него. И их было немало. Во-первых, христиане были заметны в Киеве еще при княгине Ольге: мудрая правительница никогда не решилась бы принять открыто крещение, если бы оказалась в одиночестве и, следовательно, в политической изоляции. Как реальный политик, она нуждалась в опоре на электорат сильных единомышленников. Во-вторых, невозможно представить, чтобы Ярополк Святославич принял крещение в одиночестве: уж, во всяком случае, его «ближний круг» сделал то же. Сейчас невозможно сказать, сколь велика была в Киеве христианская община и сколь она была влиятельна. Считать, что крещение Ярополка было вызвано желанием заключить союз со Священной Римской империей и «открыть ворота» для активизации контактов (в том числе и торговых) с латинской Европой, было бы либо легкомысленно, либо тенденциозно. Кроме Бонифация, никто из западных миссионеров на столь значительное явление, как крещение главы Киевской Руси, не претендует. Но сам Бонифаций этого сделать не мог по той простой причине, что в 970-х годах его на Руси не было: здесь он появился в последнее десятилетие правления Владимира Святославича, который уже два десятилетия как был крещен. Следовательно, крещение Ярополка проведено было кем-то из местных священников и, конечно, относящихся к Константинопольской юрисдикции. Возможно, это вообще было совершено еще при жизни княгини Ольги и тогда уж, скорее всего, по ее же инициативе.

Конечно, признание Ярополка христианином (противника равноапостольного крестителя Руси) – дело непривычное. Но вот подтверждение в «Повести временных лет», где под 1044 годом (за десять лет до кончины Ярослава Мудрого) говорится, что из погребения были изъяты тела Ярополка и Олега Святославичей «и крестиша кости» их, которые были перезахоронены в киевской Богородицкой церкви. Обычно этот фрагмент объясняется так: Ярослав Мудрый велел убитых более полувека назад князей – своих дядьев – крестить после смерти. Этот жутковатый оккультный обряд имел место на самом раннем этапе существования Церкви, но самими жившими еще апостолами был осужден и категорически запрещен. Запрет был зафиксирован Карфагенским собором и вошел в Кормчую книгу. Ф. Б. Успенский предлагает компромиссное решение: покойные князья были при жизни оглашенными, но не успели принять само таинство крещения, и при князе Ярославе Мудром решено было довести как бы благое дело до конца. Правда, совсем не понятно, зачем это их племяннику спустя столько лет стало нужно. Князь Ярослав был «политиком до мозга костей» и без основательной мотивации им ничего не предпринималось, но таковой мотивации обнаружить невозможно – в обрядах, укрепляющих власть Рюриковичей, нужды не имелось. На 1044 год ни власти династии, ни власти самого Ярослава Владимировича ничего не угрожало.

Более вероятно, что при захоронении под «крещением» следует понимать «погружение» или, точнее, «омовение» останков перед захоронением. Подобная практика имелась при перезахоронениях в православных монастырях в пространстве Византийской империи. Из обычая омывать эксгумированные останки впоследствии сформировался «Чин омытия святых мощей». Кроме того, под «омыванием» в Киевской Руси имелся обряд выливания на покойника, находящегося во гробе, освященного елея. Из этого можно сделать вывод, что совершенное в 1044 году вовсе не являлось «крещением» «посмертно», а было уже привычным обрядом при захоронении христианина. Но это как раз означает, что Ярополк Святославич был крещеным и проблем со вступлением в брак с племянницей Оттона II у него не было. Проблема возникает с тем, что христианином оказывается и его брат Олег Коростеньский, погибший во время сражения у Овруча: это не позволяет говорить об «оппозиции языческих окраин» Киеву, где «засели христиане», и вынуждает склониться к тому, что в 976 году имела место вульгарная борьба за власть над торговым путем в Византию. Хотя это не отменяет того, что окраины тогда были языческими. Однако война имела меркантильный, а не идейно-религиозный характер. Итак, текст «Повести временных лет» указывает не на факт принадлежности Ярополка I к язычеству, а на факт его христианства. И это отчасти подтверждается, скажем, Иоакимовской летописью, где говорится, что Ярополк «христианам дал волю великую».

Историки не только к факту крещения Ярополка Святославича относятся настороженно, что для многих это все еще остается неприемлемым, но и к возможности переговоров о браке с Итой фон Энинген. Владимир Пархоменко, выпускник Санкт-Петербургской Духовной Академии и Археологического института, один из крупнейших специалистов по Киевской Руси и человек тяжелой судьбы, считал, что все контакты Ярополка и римского папы Бенедикта VII были связаны с польской проблематикой. В. Т. Пашуто в книге «Внешняя политика Древней Руси» и П. П. Толочко в статье «Крещение Ярополка Святославича», с разных позиций подходя к проблеме, в принципе не допускают мысли о возможности принятия Ярополком христианства. Посольство же к Оттону II, в частности, то, что оказалось в Кведлинбурге, объясняют участием в многосторонних переговорах. Н. Ф. Котляр в книге «Дипломатия Южной Руси» хоть и допускает переговоры о браке Ярополка с одной из представительниц династии Людольфингов, продолжает считать Иту фон Энинген последней женой Владимира Святославича (той, о которой упоминает Титмар Мерзебургский). А. В. Назаренко в ряде статей пытается доказать факт крещения Ярополка Святославича и полагает, что имелась «Русская епархия», являвшаяся составной частью Магдебургской митрополии, основанной и руководившейся епископом Адальбертом. Правда, Адальберт был из Киева выпровожден, и сам он, и его митрополия были «миссийными», т. е. «в процессе создания», а еще вернее, существовавшими в воображении и «на бумаге», возможно, для отчетности перед папой и императором. Но, вот то, что Ита была или могла стать женой Ярополка, А. В. Назаренко категорически отрицает: основным его аргументом является невозможность князя-христианина, каковым автор справедливо считает Ярополка Святославича, быть фактически двоеженцем. Ведь согласно «Повести временных лет» он уже имел жену. После захвата Киева, как сказано у Нестора, «Владимир же стал жить с женою брата своего – гречанкой, и была она беременна, и родился от нее Святополк». И тут же нравоучительно и с «заходом» на будущее, летописец нравоучительно добавляет: «От греховного же корня зол плод бывает: во-первых, была его мать монахиней, а, во-вторых, Владимир жил с ней не в браке, а как прелюбодей».

В самом деле, обойти такой источник, как летопись Нестора, ради утверждения правды какой-то «Генеалогии Вельфов» и трудно, и вряд ли стоит. Однако же, прежде всего: наличие жены никак не мешает ведению переговоров с Оттоном П. Союз со Священной Римской империей, скрепленный браком, открывал, во всяком случае, так казалось, новый вектор политики, в том числе и торговый, всей Руси. Это делало бы Русь более динамичной и независимой в своем развитии. Во всяком случае, она более не была бы привязана к гордой и капризной Византии. Ради этого можно было пойти на многие жертвы. В том числе, и на развод. То, что о браке Ярополка I с Итой фон Энинген ничего не говорится ни в одной из официальных императорских хроник, ни в русских летописях (даже намеком), указывает, скорее всего, на то, что она на Русь, очевидно, и не приезжала. Брак мог быть оговорен, после чего начались сборы, но в Киеве произошла узурпация власти, во время которой Ярополк I не только утратил власть, но и жизнь. Соглашение было аннулировано, так сказать, «по факту события», и это, конечно, была большая неудача и для Рима, и для Германии. Рим утратил возможность превратить фиктивную «русскую епархию» в реальную, а Германия лишилась союзника против Византии, Чехии и Польши. О неудачах династии не любят распространяться, поэтому никакого следа в официальных хрониках нет. А вот для Вельфов это тот факт, который подчеркивает значительность этого чрезвычайно амбициозного и тщеславного клана. Не упомянуть о том, что представительница их многочисленной семьи была «королевой руггиев», было бы непростительно. Конечно, честнее было бы указать – «могла стать королевой руггиев». Но «честнее» вовсе не означает «правильнее» с позиции политики феодальных синьоров средневековой Европы.

Была или нет Ита фон Энинген реальной женой Ярополка I, доехала ли она до Киева или нет, дожила ли до того времени, что ее повстречал Титмар Мерзебургский, или тому повстречалась иная женщина, или, быть может, свидетельства его на поверку (которую уже вряд ли можно провести) явились фантазией – все это не так уж и важно. Это частности, которые не мешают видеть главное. А главное – это то, что Ярополк Святославич был христианином, и то, что он активно вел переговоры о союзе с императором Оттоном П. В сущности, хоть это и не совсем то же, что делала княгиня Ольга, иначе и не могло быть, т. к. политика – «товар скоропортящийся» и подвержен изменениям в соответствии с новыми целесообразностями, но в целом его вполне можно рассматривать как продолжателя дела своей великой бабки.

Княгиня же, неизменно оставаясь верной союзу с Византийской империей и видя в ней высокий образец для подражания как в сфере политической, так и культурной, относительно нее, тем не менее, не обольщалась. Жесткая ориентированность торговли Киевской Руси на Византию делала Древнерусское государство опасно зависимым от империи. В свою очередь, Константинополю было весьма выгодно сосредоточить Русь исключительно на себе, рассматривая ее как своеобразный «довесок» к империи, источник ресурсов и резервов. Такая сосредоточенность позволяла бы византийцам манипулировать Русью, контролировать ее рост и развитие, постоянно держа ее на «вторых ролях», «вечным подмастерьем». Качественное отличие византийской культуры и духовной, и интеллектуальной, и художественной, от Западной Европы, которая хоть и пережила Каролингское Возрождение, но недалеко ушла от эпохи варварских королевств, княгине Ольге было отлично видно: в вопросе веры, т. е. принятия христианства, она предпочитала ориентировать на Византию как на «естественное продолжение» Римского мира, как на «первоисточник», хранящий дух апостольских времен. Принятие веры предполагало и восприятие культуры.

Но согласиться в политике на роль вечного «подмастерья» княгиня Ольга не могла. Лучшее средство для «вразумления гордых ромеев» это контакты с Западной Европой. Отсюда ее исключительно «платонический роман» с Оттоном Великим. Основатель Священной Римской империи в отношении Руси только при поверхностном взгляде более серьезен. На самом деле создание им «русского епископства» (естественно, лишь на бумаге) и отправление в Киев посольства епископа Адальберта носит характер сугубо политический: Оттон I отправляется в Рим (962 год) для императорской коронации, и в столь деликатном вопросе ему нужна лояльность византийского императора. «Русское епископство» в политической игре – та искусственно созданная «фигура», которой можно при торге с Константинополем пожертвовать в обмен на признание легитимности императорского статуса короля Германии. Император Роман II где-то около 960 года узнал о создании «Русского епископства», сформированного в Германии. Отношения его с Оттоном I, как и предполагалось, накалились до предела. Адальберт в 961 году отправился в Киев и Оттон I убедился, что его расчет был верен: византийцы в высшей степени нервно реагируют на всякое посягательство кого-бы то ни было на Русь, которую они склонны считать исключительно своей безраздельной «сферой влияния». Оттон I прибыл в Рим – было самое время начинать переговоры с византийцами. Во время этих переговоров немцы готовы были демонстративно «пожертвовать фигурами», в частности и «Русской епископией». Естественно, «жертвы» должны были оплатить легитимацию со стороны Константинополя императорского титула короля Германии. Но переговоры провалились. Причина – в позиции княгини Ольги, которая лишь в отношении с Германией проводила «платоническую политику», но не в отношении Византии. Демонстрируя Роману II возможность разворота на Запад, княгиня вовсе не собиралась и в самом деле этот разворот делать. Точнее так: интерес к Западу был, но не в ущерб доминирующему вектору ориентированности на Византию. Поэтому для войны с арабами Ольга отправила русских воинов, и византийцы с их помощью освободили от мусульман весной 961 года Крит и иные острова Эгейского моря. Княгиня показала и возможности «разворота», и весомость поддержки, а потому в праве была рассчитывать на качественно новое состояние русско-византийских отношений.

Реальная помощь русских убедила византийцев не принимать всерьез на переговорах о легитимности западного императорского титула фикцию с «русской епископией». Роман II понимал, что той помощи, которую ему оказывает Русь, Византия не получит от конкурирующей Западной империи. И сменивший на троне Романа II стратиг Никифор Фока по той же причине в 968 году отверг просьбу Оттона I о династическом породнении. Германскому послу Лиутпранду была дана не щадившая германского самолюбия отповедь, суть которой в том, что «рожденная в пурпуре» (т. е. представительница Македонской императорской династии) не может быть женой варвара, даже если он король. Лиутпранд, человек просвещенный и многознающий, пытался возражать, указывая на брак болгарского царя Петра с внучкой Романа I Лакапина, но это только усилило гнев византийского императора, который слишком откровенно дал понять, что в Константинополе не видят особой разницы между западным христианином и варваром-язычником. Причины отказа были, конечно, политические: Никифору ли было не знать, сколь жизненно важна и действенна помощь Руси? Это ведь он, будучи стратегом, освобождал от арабов Крит, ведя в бой славянских дружинников. И теперь Византия получила от княгини Ольги помощь в борьбе с мятежной Болгарией! И случись княгине Ольге, после того, как Святослав выполнил бы союзные обязательства на Балканах, обратиться в Константинополь с просьбой о династическом браке, вряд ли Никифор Фока правительнице Руси ответил бы отказом. Другое дело, что «человек предполагает, а Бог располагает»: именно тогда, когда Никифор Фока принимал посольство Лиутпранда, князь Святослав, чувствуя, что дни старой княгини Ольги подходят к концу, начал тайно свою авантюрную «игру»; в скором времени смерть унесет и княгиню Ольгу, и Никифора Фоку, а отношения Византии и Руси из-за войны Святослава на Балканах станут такими, что «хуже некуда». Только тогда очередной император Иоанн Цимисхий ответил согласием Германии о брачном союзе двух империй.

А епископ Адальберт во время первых переговоров послов Оттона Великого и Романа II был в Киеве. Но его пребывание там оказалось безрезультатным. Адальберту впоследствии было совершенно нечего рассказать о своем пребывании в столице Руси: во всяком случае, ничего хорошего; писать же плохое, т. е. свидетельствовать о полном провале миссии, конечно, не хотелось. В дипломатических «хороводах» вокруг Византии Оттон I блефовал с созданием «русской епископии»; блефовала и княгиня Ольга со своим «обращением к Западу» и приемом епископа Адальберта. «Продолжатель Регинона» (а им, скорее всего, и был монах Вайзенбергского монастыря, и он же «русский епископ» Адальберт) напишет, что послы княгини Ольги прибыли к Оттону Великому «притворно», что было, очевидно, правдой, которая слишком поздно стала понятна бенедиктинцу. Понял ли он, что и то посольство, которое он возглавлял, и которое стоило немалых трудов, тоже было «притворно»? Очевидно, что крупные «политические игроки», Оттон I и Ольга Мудрая, не посвящали исполнителей в свои стратегические планы. Адальберта жалко – он, надо полагать, был миссионером искренним и страстным, прибыв в Киев приступил к своему делу всерьез, что и вызвало ненужный конфликт. До времени западную миссию выставили из Киева, т. е. расставание оказалось отнюдь не мирным. Но раздражение княгини касалось не отношений с вообще Западом, а именно с пребыванием данного посольства: «политическая игра» – она и есть «игра», и на дипломатических отношениях Руси и Германии скандал с посольством Адальберта никак не сказался.

Но Ярополк Святославич, в отличие от своей великой бабки, отнюдь не лукавил и не блефовал. Его интерес к союзу с Оттоном II был совершенно искренним. В известной степени это было связано и с тем, что за короткое время изменилась ситуация. Княгиня Ольга, будь у нее чуть больше времени и имей она дельного и верного ее делу наследника, добилась бы качественного изменения позиции Византии в отношении Руси. Но Святослав Игоревич своей авантюрной политикой все разрушил и способствовал росту крайнего недоверия к русским в Константинополе. После гибели Святослава на днепровских порогах торговля на Черном море, приостановившаяся из-за войны на три года, возобновилась, но прием русским оказывался куда более холодный, и препятствий византийские службы чинили во множестве. Планы породнения Рюриковичей с Македонской династией, которое казалось в 965 году таким близким и возможным, казалось бы, рухнули навсегда. Дело не в «чести», а в том, что правящий клан на Руси обретал бы особый статус. Ярополка же этот брак возвысил бы на недосягаемую высоту не только над всеми славянскими вождями, но и над братьями. Учитывая его довольно непрочное положение, Ярополк в этом чрезвычайно нуждался, но об этом мог более и не мечтать. «Западный разворот» в политике Ярополка не мог не привести к обострению отношений Киева с Новгородом и Полоцком, т. е. с уделами, которые контролировали выход на западные моря. В этом случае от новгородцев потребовалась бы не имитация покорности, а передача киевлянам полного контроля над торговым проходом на Балтику. А это означало, что вслед за заключением союза Киева с Западной империей Ярополку пришлось бы начать новую войну на северных окраинах. Для Новгорода было благом, что переговоры Ярополка I и Оттона II затягивались.

Глава 10. От Новгорода к Киеву

Возвращение Владимира Святославича и Добрыни с набранной дружиной в Новгород позволяло немедленно начать войну. Или, что вернее, возобновить. Летопись отмечает, что и возвращение в Новгород, и захват Полоцка, и поход на Киев – все совершилось за один год. Нестор пишет: «В год 980 Владимир вернулся в Новгород с варягами и сказал посадникам Ярополка: „идите к брату моему и скажите ему – Владимир идет на тебя, готовься с ним биться“. И сел в Новгороде. И послал к Рогволду в Полоцк… И пошел на Ярополка…». Не исключено, что события и в самом деле развивались столь стремительно. Возвращение Владимира и Добрыни в Новгород приходится на завершение весны 980 года, т. е. тогда, когда открывается навигация на Балтике и лед уходит с Ладоги по Неве – это примерно в мае. Освобождение Новгорода от людей Ярополка вряд ли потребовало больше времени, чем день-два, если вообще потребовалось для этого хоть какое-то усилие. Очевидно, что никакого «киевского гарнизона» на берегах Волхова не было. Вопрос, кто были посадники, назначенные Ярополком «блюсти интересы великого князя в Новгороде»? Имена нам неизвестны и вряд ли когда их удастся узнать. Важно то, что это были, скорее всего, представители новгородской элиты, показавшиеся Ярополку наиболее лояльными себе. Вряд ли эти посадники от доверия Ярополка перестали быть новгородцами. Власть их на берегах Волхова, да еще без киевской дружины, была, вне всякого сомнения, совершенно условна и ничтожна. Могло быть в реальности и иначе: назначенные Ярополком посадники просто «играли роль», оставаясь и по принадлежности, и по духу новгородцами. Они поддерживали видимость лояльности Новгорода великокняжеской власти: необходимо было выиграть время и, вместе с тем, пользоваться вновь открытыми возможностями для торговли с Византией. Если после прибытия в Новгород не тянуть, то под стенами Полоцка дружина Владимира могла оказаться уже в июле того же года.

Война с князем Рогволдом, сколько можно понять по страницам летописей, была блицкригом. Значит к концу июля (самое позднее – к середине августа) с Полоцком все было покончено. Если поход на Киев начался немедленно, то к середине октября 980 года армии, ведомой Владимиром, было естественно оказаться под стенами Киева. Основная часть пути пролегала по рекам. Причем, оказавшись на Днепре, который от Смоленска напрямую выводил к столице Руси, лодьям предстояло идти по течению. Вместе с тем, нельзя не отметить, что то, с какой стремительностью развивались события в 980-м году, свидетельствует о том, что новгородцы все то время, что Владимир провел «за морем», не сидели без дела, что они активно готовились к войне с Киевом. И, судя по всему, Ярополк, сосредоточенный на взаимоотношениях с Оттоном II, эту подготовку проглядел. Такое небрежение процессами внутри Руси стало для него роковым. Обратим внимание: говоря о походе на Полоцк, летописец пишет: «Владимир же собрал много воинов – варягов, славян, чуди и кривичей, – и пошел на Рогволда…». По сути дела, под стенами Полоцка собрались силы со всей северной Руси! Формирование такой армии невозможно без предварительных переговоров и объединения на основании общих интересов.

Переговоры же требуют времени, какового у Владимира просто не было, зато оно было у новгородцев.

Новгород, повторим, при всей болезненности событий 976 года, видел в них отнюдь не финал борьбы с Киевом, не проигранную окончательно «партию», а только неудачный «ход». И новгородцы со свойственным им упорством, воспользовавшись легкомысленностью Ярополка, оставшегося без осторожного и опытного Свенельда, немедленно начали готовиться к реваншу. Если Ярополк в Киеве считал, что война за власть окончена, то так не думали в Новгороде и, видимо, в иных окраинных уделах. Политика Ярополка много способствовала усилиям новгородской элиты по восстановлению антикиевской оппозиции. Стремясь как можно быстрее восстановить материальные потери от усобной войны и от затратной политики Святослава Игоревича, Ярополк ужесточил поборы за проход через Киев в Черное море (и это при том, что торговать с византийцами стало значительно труднее и менее прибыльно из-за их недоверия, ставшего следствием авантюризма Святослава 968-972 годов.) Окружение Ярополка – по существу, новые люди во власти. Как всякая элита на первом этапе своего существования весьма алчна и лишена гибкости и снисходительности. Киев стремился «отжать» от уделов все, по максимуму. И это умножало раздражение окраин. Раздражение же, подпитываемое материальными потерями и унижениями, весьма быстро перерастало в ненависть. Новгородские эмиссары, сколачивавшие новую оппозицию, оказывались, прибывая в ту или иную окраину, на хорошо разрыхленной для их дела почве. Постепенно в заговор втягивались все уделы. Но сразу становятся очевидны и два обстоятельства. Первое – немедленно выступить вместе с новгородцами согласились только их непосредственные соседи, т. е. северная Русь. Прочие же обещались поддержать Новгород только в том случае, если их армия, доказав свою боеспособность, выйдет непосредственно к стенам Киева. Второе – в заговор не удалось втянуть Полоцкое княжество, державшееся обособленно. Более того, Полоцк был, скорее, «игроком в команде Ярополка».

«Полоцкая земля находилась на северо-западе Руси, – писал академик Б. Рыбаков, – через нее проходил очень важный путь в Западную Европу по Западной Двине, более короткий, чем путь через Новгород». Именно это обстоятельство, учитывая намеченный Ярополком Святославичем фундаментальный разворот в Европу в связи с предполагавшимся союзом со Священной Римской империей, приобретало исключительное по важности значение. Ярополк, конечно, не обладал в необходимой мере интуицией и масштабностью государственного ума, однако же был отнюдь не прост и понимал, что от Новгорода можно ожидать неприятностей. Полоцк позволял «обойти» «новгородскую проблему» и заодно «осадить» гордых новгородцев; в том числе, и лишив их значительной части доходов от предстоящей торговли. Правда, в отличие от новгородцев, которые контролировали всю территорию до выхода в море (в устье Невы), полочане не имели контроля за выходом Западной Двины в Рижский залив. В низовьях реки и по побережью залива проживали ливы, а вдоль речных берегов – родственные им земиголы. Их племенные объединения находились на самой ранней стадии развития и не имели ярко выраженной публичной власти. Совсем мирными эти племена все же не являлись и иногда, хотя и редко, совершали набеги на окраины Полоцкого княжества, что было неприятно, но не слишком разорительно. Очевидно, со временем перед Ярополком или его гипотетическими наследниками встал бы вопрос о полном контроле над выходом к Рижскому заливу, что, конечно, привело бы и к войне, и к последующей христианизации населения, и, вообще, к совершенно иной исторической судьбе народов Прибалтики.

Полоцк как город впервые в русских летописях появляется в 862 году, когда Рюрик разделял между «мужами своими», т. е. старшими дружинниками, воеводами, те или иные земли. Но сама земля, причем именно как «государство», упоминается в сочинении самого конца XII века Саксона Грамматика «Деяния датчан»: говорится о том, что конунг Фродо I Хадингсон на дракерах поднялся по Западной Двине от моря и столкнулся вскоре с местными аборигенами, которые были объединены неким «царем Веспасием». Первые столкновения оказались для данов неудачными, и потому конунгу пришлось прибегнуть к хитрости. Фродо притворился мертвым и даже устроил имитацию собственных похорон. Аборигены утратили бдительность и устроили праздник по случаю своей победы. Именно, в этот момент даны напали на них, ворвались в город и множество людей уничтожили. Случилось это где-то на рубеже V–VI столетий. Это соответствует археологическим данным, так как примерно в это время варяги вышли по Западной Двине в стратегически исключительно важный т. наз. «Гнездовский район», т. е. в верховья рек Днепра, Великой, Ловати и Западной Двины. Перед ними открывались, как казалось, широкие перспективы движения и на юг к Черному морю (по Днепру), и на север к Ильменю и Ладоге (по Ловати), и на восток к Каспийскому морю (по Волге и Оке). Планы эти встретили сопротивление восточных славян, и Гнездовье надолго стало местом крупнейшего, компактно заселенного варягами «Гнездовского анклава». Путь к нему шел по Западной Двине. Судя по всему, варяги этот речной путь контролировали полностью. Отсюда вырисовывается и судьба Полоцкой земли как территории, где даны «пустили корни» и сформировали военную элиту этого «протогосударства». Несколько позднее в иных восточнославянских территориях появляются князья скандинавского происхождения, такие, как Рюрик, Олег или Аскольд. Наиболее очевидным отличием Полоцка от Новгорода и Киева к этому времени было сохранение власти местных князей, а не Рюриковичей. В какой мере Полоцк вообще входил в Древнерусское государство в X веке – сказать трудно. Возможно, на правах «государства-федерата» (союзника). Возможно, что Полоцк и вовсе оставался независимым.

Представителем этой скандинавско-полоцкой династии и был правивший в 970-е годы князь Рогволд. Правда, часть русских историков, в основном их «малороссийской» ипостаси, таких, как Н. Костомаров, М. Довнар-Запольский, П. Глубоковский, отказывались признавать в Рогволде скандинавские корни. Они утверждали, в частности, что имя князя происходит от слияния двух славянских слов: «рог» и «володеть», – что в результате и давало что-то вроде «владения рогом», что в их понимании означало «владение властью». Позиция не лишена искусственности. Современные отечественные исследователи (XX века) Л. Алексеев (крупнейший исследователь истории Полоцкой земли), Е. Рыдзевская и Т. Джаксон (крупнейшие скандинависты нашего времени) были убеждены в том, что Рогволд – имя скандинавское, являющееся летописной транскрипцией «Ренгвальда» или «Рогвальда». Т. Беляев не только считал, что Рогволд – скандинавское имя, но и высказал предположение, что он принадлежал к норвежской династии Инглингов. Правда, наличие имени вовсе не делает очевидным, что князь был именно варягом. Известно, что среди полоцких князей XI века, когда Полоцкое княжество было совершенно определенно уделом Киевской Руси, встречаются два Рогволда: это сын и внук князя Всеслава Полоцкого[31]. Возможно, что имя «Рогволд» брали местные князья как «родовое». Новгородская Первая летопись указывает, что родичем Рогволда был некий Тур. Несомненно, это транскрипция распространенного в Скандинавии имени «Тор». А это, в свою очередь, указывает на родственность полоцких князей норвежским родам конунгов. Следы этого можно найти в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» и в «Саге о Хрольве Пешеходе», из которых следует, что Рогволд и Тор были внуками (или правнуками) Ренгвальда Эйстенссона, ярла Мера и ближайшего друга и сподвижника основателя норвежского королевства Харальда Прекрасноволосого. Не столь важно, был ли Тур (или – Тор) братом или иным каким «родичем» Рогволда, прибыли ли они в Полоцк совместно (и захватили его), или Рогволд правил в силу династической традиции, а Тур (или Тор) прибыл позднее и непосредственно из Норвегии, но этот «родич» является лицом вполне историческим; с его именем связано основание города Турова. Было ли это разделение Полоцкого княжества на «Северную» и «Южную» части, или Тур в результате военных походов раздвинул земли на юг до самой Припяти, где и сел на княжение – этого сейчас сказать точно нельзя. Постепенно сложилось впечатление, что Полоцк оказался где-то на переферии и многое из-за специфического внимания русских летописей нам неизвестно. Но, несомненно, у этого княжества была богатая и воинственная история.

Положение Полоцкого княжества было в 970-е годы одновременно не лишено как преимуществ, так и опасности. С одной стороны, в контексте политики Ярополка I, Полоцк приобретает очень важное значение: и как выход кратчайшим путем на Балтику, и как соперник Новгорода. С другой стороны, именно последнее, т. е. обострившееся (и имевшее ясно выраженную тенденцию к дальнейшему обострению) соперничество с Новгородом делало положение Полоцка весьма опасным. Князь Рогволд, конечно, был в курсе сложных отношений Новгорода и Киева, и, надо полагать, для него не являлась тайной причина усобицы 976 года, а равно и то, что новгородцами сколачивается новая оппозиция. В этой ситуации необходимо было принять решение. В первом случае Полоцк должен был присоединиться к новгородцам, но вынужден был (в случае победы над Киевом) принять доминирование Новгорода и смириться с ролью вторичного удела. Во втором случае Полоцк должен был принять сторону Киева и, при удачном стечении обстоятельств, занять в Киевской удельной федерации место Новгорода как «второго центра», который контролирует «выход» на Запад. А учитывая наметившийся «западный разворот» в политике Ярополка I, положение Полоцка становилось весьма перспективным. Итак, Полоцкое княжество стало первым «полем битвы» в разгоравшейся войне окраин (во главе с Новгородом) и Киева.

Прежде всего ясно, что Полоцк не присоединился к удельной оппозиции. Рогволд ожидал, что скажет Киев? В летописи Нестора есть прозрачное указание, что Рогволд предложил своей дочери Рогнеде выйти замуж за Ярополка. Владимир Святославич вмешался и заявил о своих претензиях на брак с Рогнедой. Очевидно, что перед нами отголосок ожесточенной дипломатической схватки за Полоцк, в результате которой князь Рогволд лишился широты политического маневра и вынужден был принять чью-либо сторону. Каким бы его выбор ни был, война для Полоцка с Киевом ли или с Новгородом становилась неизбежной.

Несомненно, что политика Ярополка Святославича, открыто идущего к союзу со Священной Римской империей в лице Оттона II и столь же открыто поддерживавшего христиан, много способствовала сплочению против него языческой элиты провинций. Фактически, князю Владимиру тотчас по прибытии в Новгород оставалось лишь возглавить коалицию окраин, выступавщих под «знаменами язычества» против христианского Киева. Кроме того, новгородцы считали, что они достаточно потратились на варяжских дружинников, и хотели как можно быстрее получить от них отдачу. Однако, прежде всего нужно было разрешить проблему Полоцка – начинать поход на Киев, оставляя в тылу столь сильное княжество было неразумно.

Сватовство Владимира к Рогнеде требовало немедленного ответа и, заметим, свидетельствовало об уважении к Полоцку, указывало на его достойное место как в рядах коалиции, так и в той Руси, которая будет после свержения Ярополка. Возможно, сватовство, осуществляемое Добрыней, было ответом на инициативы Рогволда относительно династической связи с Киевом. Правда, предложение о браке, шедшее от Рогволда – если таковое было – не может не удивлять. Во-первых, великий князь киевский уже имел жену-гречанку, ту, что станет матерью Святополка Окаянного и, судя по времени, она уже могла быть им беременна. Во-вторых, именно в это самое время Ярополк активно добивался брака с представительницей императорского клана германских Людольфингов. И, при этом, сам Ярополк был христианином и, в силу положений религии, не мог позволить себе многоженство. С другой стороны, политика допускает действия самые циничные, в том случае, если они могут оказаться действенными. При желании брак с гречанкой мог быть расторгнут или признан недействительным, хотя бы как с бывшей монахиней. Что же до брака с представительницей Людольфингов, то о нем только шли переговоры. Так что Ярополк должен был поддержать идею переговоров о браке с дочерью Рогволда.

Очевидно, в том случае, если эти переговоры завершились бы успешно, Ярополк отверг бы полоцкую княжну, но случилось бы это уже после того, как обещания выполнили свое дело, т. е. Полоцк в противостоянии Киева с оппозицией провинций держал бы сторону великого князя. Пришлось бы объясняться с Рогволдом, но при усилившихся позициях Киева ему пришлось бы смирить обиду. Тот факт, что на сватовство Добрыни князь Рогволд ответил отказом, прозрачно указывает на то, что, скорее всего, в Киеве и в самом деле были настроены обсуждать возможность брака с Рогнедой. Не случайно же летопись приводит слова Рогнеды: «Хочу за Ярополка!» Значит, у нее был выбор. Вернее, не у нее, а у Полоцка. Выбор политический (не династический) и оставаться в стороне Полоцк не мог, находясь между Новгородом и Киевом, представляя собой неизбежный интерес. Потому выбрать Рогнеда была обязана! И в летописи Нестора есть упоминание, что когда новгородцы напали на Полоцк, то именно «в это время собирались уже вести Рогнеду за Ярополка». И еще: отказ Добрыне относительно брака с его племянником был, очевидно, в оскорбительной форме.

Добрыня был в гневе и гнев этот не прошел даже тогда, когда Полоцк был взят штурмом. Новгородский посадник стал инициатором чудовищного погрома, устроенного в захваченном городе и, в частности, уничтожения всей местной княжеской семьи за исключением Рогнеды. Оскорбительность доносится до нас спустя века через первую часть ответа Рогнеды: «Не хочу разуть робичича». Надо полагать, не Рогнеда принимала решение, а ее отец и братья. Очевидно их сильно привлекала перспектива Полоцка после брака Рогнеды с Ярополком. Очевидно, они были уверены в том, что в случае войны с Новгородом им будет оказана мощная и действенная поддержка Киева. Быть может, и даже скорее всего, Добрыне было сказано, что Рогнеда уже невеста Ярополка, и тем было показано, чью сторону будет держать Полоцк. Этим же, кстати, было показано и «уязвимое положение» Владимира в клане Рюриковичей. Вольно или невольно, но полочане противопоставляли Ярополка Владимиру, уничижая последнего, как «незаконного». Дерзость и откровенность князя Рогволда свидетельствует, что полочане ощущали прочность своего положения: эта прочность, очевидно, питалась иллюзиями относительно Ярополка и своего статуса как ближайшего союзника Киева, а также незнанием истинного положения вещей об уже сформировавшейся и готовой к немедленной войне оппозиции языческих окраин. Скорее всего, князь Рогволд, открывая имевшиеся на его руках «козыри», полагал, что такая информация должна была удержать новгородцев от похода на Полоцкое княжество[32]. Случилось же обратное. Фактически, отказ от брака Рогнеды с Владимиром Святославичем стал «казус-белли» – война началась немедленно, и Полоцк увидел под своими стенами новгородское войско с варяжской дружиной, которой предстояло впервые проявить себя и показать, что она не зря получает серебро.

Киев не пришел на помощь Полоцку. Да и не мог придти, так как все происходило неожиданно и в стремительном темпе. Скорее всего, в Киеве узнали о нападении на Полоцк уже после того, как на берегах Западной Двины все завершилось, и армия новгородцев и их союзников устремилась к столице Руси. Упоминаний о длительной осаде Полоцка также нет. Скорее всего, полочане оказались застигнутыми врасплох. Предание говорит, что князь Рогволд попытался остановить врага на подступах к городу – вывел в поле дружину и дал сражение, оказавшееся неудачным для него. Возможно, новгородцы и варяги, как это уже случилось четырьмя годами ранее в Овруче, «на плечах бегущих» полочан ворвались в город и предали его разграблению и разрушению. Владимир Святославич и Добрыня мстили за оскорбление, нанесенное отказом, а новгородцы стремились нанести максимальный урон своему конкуренту на пути «из варяг в греки». Собственно, Полоцк был разрушен до основания и в XI веке был заново отстроен и возвращен к жизни.

В эпоху классицизма сюжет о Владимире и Рогнеде был весьма любим русскими художниками. На картине Н. Лосенко, хранящейся в Русском музее, князь Владимир, более похожий на восточного сказочного принца, просит Рогнеду верить его любви. Княгиня же, откинувшись в кресле, отстраняется от Владимира и его сердечных увещеваний. Действительность совершенно не была похожа на такое героико-романтическое прочтение. Нестор скупо сообщает: «И напал Владимир на Полоцк, и убил Рогволда и двух его сыновей, а дочь его взял в жены». В детали автор «Повести временных лет» предпочел не вдаваться, хотя, конечно, они были ему известны. В летописном же повествовании о полоцких Всеславичах, где ставилась задача в том числе и показать причины вражды между полоцкими и киевскими князьями в XI–XII веках, рассказывается, что Добрыня оскорблял Рогнеду и, насмехаясь, назвал ее рабыней. Он же, Добрыня, велел своему племяннику публично обесчестить Рогнеду, после чего князь Рогволд и все члены его семьи были преданы смерти. Картина страшная по своей жестокосердности, но, к сожалению, типическая для того времени. Да и в том, что произошло, была не только жестокость, но и обрядовый смысл. Рогнеда после убийства всех своих родных, оставалась единственной наследницей Полоцкого княжества; обряд же публичного овладения ею делал ее женой Владимира, и через нее именно Владимир становился хозяином земель по Западной Двине и Полоче. Следов любви между Владимиром и Рогнедой нет вовсе. Со стороны Владимира – не столько даже месть за оскорбление, сколько холодный политический расчет. Со стороны Рогнеды – вынужденное подчинение обстоятельствам.

Счастья такой брачный обряд принести не мог. Хотя у Рогнеды от князя Владимира были дети: очевидно, первенцы его, Ярослав и Изяслав, затем первый князь Волынской Руси Всеволод и умерший в младенчестве Мстислав, а также три дочери Предслава, Премислава и Мстислава (само количество детей позволяет, казалось бы, говорить о состоявшейся семье)[33]. Однако дочь Рогволда оскорбления и гибели своего рода не простила и лелеяла мечту об отмщении. Предание сохранило рассказ о том, что Рогнеда задумала убить Владимира. Правда, не совсем понятно, была ли это ее собственная инициатива, либо имелся какой-то заговор, центром которого была княгиня. Году в 987-м князь Владимир отдыхал в селе Предславино. Именно там Рогнеда и попыталась убить своего мужа кинжалом, когда тот спал. И была, что называется, «поймана за руку» в самый момент покушения. Владимир хотел немедленно зарубить ее мечом, но не смог этого сделать на глазах их сына, малолетнего Изяслава. Предание дополняет, что будто бы Изяслав даже попытался защищать свою мать, что, вообще-то, вполне возможно. Итак, князь удержал свой гнев и созвал бояр и воевод, испрашивая их совета, как ему поступить. Кстати, такой поворот событий – обращение к совету властной элиты государства, скорее свидетельствует о том, что все же имелся заговор[34]. Совет рекомендовал князю Владимиру свою жену миловать, но от себя удалить, для чего восстановить ее «отчину», т. е. Полоцкое княжество, которое на тот момент было упразднено. Никоновская летопись сообщает, что совету Владимир Святославич внял. Правда, спешить с восстановлением Полоцка не стал, а сослал Рогнеду и малолетнего их сына Изяслава в выстроенную в земле дреговичей (в современной Белоруссии) крепость, названную Изяславль. Тем не менее, Изяслав, которому исполнилось всего-то семь лет, будет утвержден князем восстановленного Полоцкого княжества. И хотя Изяслав – сын Владимира Святославича, но наследники Изяслава, владевшие Полоцким княжеством, будут, единственные на Руси, вести свое родословие по «женской линии», через Рогнеду от убитого князя Рогволда. И династия будет называть себя не Рюриковичами, а Рогволдовичами. Вражда их с родичами-Рюриковичами будет непримиримой.

Увидела ли сама Рогнеда возрожденный Полоцк, была ли там – неизвестно. Судьба ее после 987 года словно бы истаивает во времени. Тверская летопись проговаривает, будто бы Рогнеда в первый год XI века приняла монашество под именем Анастасии. В Изяславле, где она жила, был основан монастырь, в нем она и окончила свои дни. Возможно, пострижение было связано с кончиной Изяслава. Иная версия, очевидно легендарная, связывает уход в монастырь Рогнеды с тем, что Владимир перед принятием христианства и вступлением в брак с базилиссой Анной, сестрой Василия II Булгароктона, настоял на разводе, предложив ей взамен брак с любым из своих сподвижников. Предание ставит вопрос о вероисповедании Рогнеды. Очевидно, на 980 год она все же была язычницей. Маловероятно, чтобы она в период «обновленного язычества», в первые восемь лет княжения Владимира Святославича, зная крутой, доходящий до свирепости нрав своего супруга, вдруг приняла христианство. С другой стороны, характер самой Рогнеды был гордым, строптивым и злопамятным, при том, что Владимира она вряд ли любила, а потому вряд ли по доброй воле приняла христианство после 988 года. А самому Владимиру вряд ли так уж нужно было изменение веры той, которая удалялась навсегда из его жизни в далекий, затерянный в лесах вокруг Свислоча Изяславль. Судьба Рогнеды никак не может быть названа счастливой – не случайно в народных преданиях она получила прозвание «Горислава».

Впрочем, Ярослав Мудрый – тоже сын Рогнеды. Сколько надежд вкладывал Владимир Святославич в брак с базилиссой Анной! Какие грандиозные перспективы прозревал от брачного объединения с Македонской династией византийских императоров! Но идея русско-византийской династии окажется лишь фантомом. Ведь именно Рюриковичи автохтонной Ярославовой линии, умножаясь из поколения в поколение, заполнят престолы всех русских уделов, а в побочных ветвях создадут знаменитые аристократические роды; и именно потомки Ярослава Мудрого проведут Русь через множество испытаний и катастроф к возрождению, к созданию Московского царства. Завязки поразительных исторических сюжетов оказались заложены в тот ужасающий день, когда горел, погибая, Полоцк; когда Добрыня (тот самый, которого былины затем представят воплощением благородства) будет отдавать приказ варягам зарубить мечами ее отца, мать и братьев; когда отравленный оскорблениями, явными и мнимыми, опьяненный первым в своей жизни крупным сражением, Владимир овладевал тщетно сопротивлявшейся Рогнедой.

С взятием Полоцка все карты были раскрыты – отступление для Владимира Святославича было невозможно. К исходу года, начало которого он провел еще в Скандинавии, он мог либо погибнуть, либо стать главой Киева и всей Руси. Не задерживаясь на берегах Западной Двины, армия, возглавляемая Владимиром Святославичем и Добрыней устремилась к Смоленску, а оттуда – вниз по Днепру, на Киев. По пути в нее вливались все новые и новые отряды с союзных окраин.

Ярополк Святославич оказался слишком самонадеян. Победа под стенами Овруча, нет сомнения, грандиозная, не просто им и его окружением преувеличивалась, но, судя по всему, абсолютизировалась. Иначе говоря, им казалось, что вопрос с сепаратизмом разрешен окончательно или, во всяком случае, на очень долгое время. Масштабную интригу новгородцев по возрождению оппозиции Киев либо проглядел, либо счел делом несерьезным. О возвращении своего брата Владимира, и не одного, а с дружиной, Ярополк Святославич не мог не знать: на берегах Волхова все же были и сторонники Ярополка, и его соглядатаи. Кто-то должен был информировать о том, что происходит на далеком севере Руси, о том, что там, фактически, совершен переворот. Значение Полоцкого княжества понимали хорошо – не случайны же слухи о сватовстве к Рогнеде, однако и здесь не видно необходимой решительности. Очевидно же было, что Полоцк в контексте интересов Киева и тех авансов, которые выдавались Ярополком клану Рогволда, становился фактически основным форпостом власти великого князя на Западе и Севере. И очевидно, что в случае возобновления войны именно Полоцк станет тем, на кого прежде всего будет направлен удар новгородцев. А то, что война неизбежна, Ярополк опять же не мог не понимать – о прибывшей в Новгород варяжской дружине ему не могли не сообщить. Зачем нужна дружина, как не для войны? Новгородцы не из тех, кто будет содержать дорогостоящих воинов только из статусных соображений, и не из тех, кто станет воинов кормить даром. Текст Нестора позволяет сделать вывод, что князь Рогволд, понимая опасность ситуации, поспешил дать согласие на женитьбу своей дочери с Ярополком и, конечно, был уверен, что киевляне окажут Полоцку всемерную помощь. В Киеве обещали (ведь Рогволд дерзко отказал Добрыне именно в расчете на киевлян), но не спешили с реализацией своих обещаний. Если бы Ярополк немедленно собрал войска и с ними бросился на защиту Полоцка, то, как говорится, «возможны варианты». Скорее всего, провинции попридержали бы свои отряды, ожидая, кто возьмет верх в боях на Западной Двине. И не факт, что в создавшейся ситуации Новгород один, даже при наличии варяжской дружины, решился бы на агрессию против Полоцка. Правда, не факт, что и Ярополк решился бы от стен Полоцка двинуться к берегам Ильмень-озера и Волхова. Скорее всего, возникла бы патовая ситуация, которая могла разрешиться фактическим отделением Новгородской земли от Руси. Для Ярополка, как и для Владимира, – не самый лучший вариант, но и явно не худший. А могло быть и так, что окраины, устрашенные решительностью Ярополка, переметнулись бы одна за другой, в его стан. Не опасаясь возможных ударов с тыла и флангов, умноженная армия великого князя вполне могла дерзнуть на наступление. И тогда Новгороду пришлось бы обороняться. И учитывая численное превосходство армии Ярополка, все могло окончиться для новгородцев, для Добрыни и его племянника, трагически (аналогично ситуации трехлетней давности).

Но случилось для Ярополка Святославича самое худшее, и в этом он мог винить только самого себя. Огромная армия его противников приближалась к стенам Киева и была преисполнена решимости добиться победы. «И пришел Владимир к Киеву с большим войском, – пишет Нестор, – а Ярополк не смог выйти ему навстречу и затворился в Киеве со своими людьми…». «Не смог», потому что людей было недостаточно? Оставалась одна надежда на киевские стены, да на поддержку жителей города. Надежда, надо сказать, весьма обоснованная. Киевляне были многим обязаны Ярополку Святославичу: после суровых лет под властью Святослава Игоревича, с восстановлением торговли всей Руси с Византией, стольный град вновь начал процветать. Кроме того, насколько можно понять из летописей, Ярополк не имел склонностей к террору и относился к правителям миролюбивым. Надо полагать, более всего он мог надеяться на защиту христианской общины Киева, уже к тому времени многочисленной и весьма влиятельной. Христиане видели в Ярополке продолжателя дела, начатого св. Ольгой. Правда, упрочение положения этой общины должно было обострять отношения с оставшейся массой языческого населения. Однако, как известно, восстаний или простых столкновений на религиозной основе в Киеве за время княжения Ярополка I не было. Известная политическая ловкость в маневрировании между христианами и язычниками требовалась и, видимо, проявлялась великим князем. К сожалению для Ярополка Святославича, его политической воли и темперамента хватало только на столицу Руси, но не на саму Русь, которая в виде огромной армии заявила о себе, встав в виду городских стен. Эти самые стены, которые помнили еще печенежские орды 967 года, также были надеждой Ярополка. Конечно, совершенно неприступных крепостей нет.

Однако штурм киевских укреплений, самых серьезных на Руси, требовал немалой подготовки, опыта и времени. И такой штурм неизбежно повлек бы огромные жертвы. Если штурм и проводился, а, как правило, приходилось это делать неоднократно, то только после длительной осады. Но вот как раз долгого стояния под киевскими стенами Владимир Святославич не мог себе позволить. При динамичном натиске, в мощном движении союзникам некогда было выяснять отношения. Период же осады действует разлагающе, обнаруживает и усугубляет противоречия, дает поводы для конфликтов между вождями. Удержать войска от разложения было большим искусством и для этого необходим был лидер огромного авторитета и победительной воли. Относительно воли, т. е. присутствия таковой у Владимира Святославича, можно не сомневаться. Но этого нельзя сказать об опыте и авторитете. В глазах союзников Новгорода, да, пожалуй, и в глазах самих новгородцев, больший вес, чем Владимир, имел его дядя. Но Добрыня исторический в отличие от своего былинного образа имел, скорее, опыт административно-организационный и дипломатический, нежели военный. В знаменитых походах Святослава Игоревича он не участвовал, а доспехи ему приходилось одевать и браться за меч в основном для участия в карательных акциях и подавлениях мятежей.

Итак, незавидным было положение Ярополка, запертого в пределах киевских укреплений. Но ничуть не более завидным оказывалось и положение Владимира, стоявшего перед выбором между неверными по результату, но неизбежно сопряженными со множеством потерь попытками (очевидно, что неоднократными) взять киевские стены приступом, и осадой с перспективой разложения и раздрая в пока еще сплоченных рядах оппозиции. Необходимо было искать слабое звено в обороне Ярополка I.

И оно нашлось в лице воеводы Блуда. Встав обширным и укрепленным лагерем (не случайно Нестор отмечает в летописи: «окопавшись на Дорогожичи») близ Киева, но на безопасном расстоянии, между Дорогожичем и Капичем, «Владимир послал к Блуду, воеводе Ярополка, с лживыми словами: „Будь мне другом! Если убью брата моего, то буду почитать тебя как отца и честь большую получишь от меня; не я ведь начал убивать братьев; я же, убоявшись этого, выступил против него“». На что воевода из Киева отвечал так: «Буду с тобою в любви и дружбе!». Поведав о таком предательстве, летописец сокрушается, цитируя царя Давида, и резюмирует: «Безумцы те, кто, приняв от князя или господина своего почести или дары, замышляют погубить своего князя; хуже они бесов!». В этой филиппике присутствует личное искреннее переживание летописца: Нестор прожил большую жизнь близ власти, пережил долгую усобицу Ярославичей и смутные времена своего покровителя Святополка II Изяславича[35]. Предательств, в которых губились князья, города, уделы и, в конечном счете, Русь, ему пришлось видеть с избытком.

Измены случаются на почве идейной и личной. Личные причины могут основываться на затаенной до времени и удобного случая мести, на вульгарной трусости и выгоде. Какими соображениями руководствовался воевода Блуд – неизвестно. Мы ведь даже не знаем, кто происхождением этот самый Блуд: ясно только одно – воевода. Но какова его предыстория? Варяг ли он или славянин? Быть может, он из окружения Свенельда или князя Олега Коростеньского? Какое отношение он имеет к Новгороду? Отметим два обстоятельства. Первое: нам почти ничего не известно о том, что происходило в окружении Ярополка I, но, несомненно, при правителе, который не имел в своем характере деспотических склонностей, парализующих волю знати, неизбежны конкурирующие группы элит. Естественно, есть возвысившиеся и проигравшие, есть обиженные прямо или косвенно. Очевидно, что в Киеве были и те, кто хотел падения Ярополка. Второе: когда новгородцы готовились к реваншу за 976-й год, когда они рассылали своих эмиссаров с тем, чтобы заново собрать коалицию, вряд ли они оставили без внимания Киев, вряд ли не искали среди киевской знати тех, на кого они могли бы рассчитывать в критический момент. Их внимание не могли не привлечь те, кто оказался среди обиженных. Нестор живописует, что Блуд поддался лукавым речам Владимира Святославича уже тогда, когда тот встал лагерем «между Дорогожичем и Капичем» – это не более чем композиционный прием, часто используемый летописцем, прессующим в один «сюжетный блок» события, разведенные по времени на подчас весьма большие расстояния, что позволяет ему усилить динамику драматургии повествования и одновременно избежать излишних, по его мнению, подробностей. Скорее всего, Блуд задолго до наступления новгородцев был их сторонником. Какие причины были для измены у Блуда? Вряд ли теперь мы когда-нибудь узнаем. Но одно несомненно – не трусость: положение Ярополка, засевшего в Киеве, было достаточно прочным. Киевские укрепления казались столь прочными, что, судя по всему, сил для взятия их приступом и осадного опыта у войск Владимира Святославича не было. Даже блокировать Киев не удалось. Лагерем встали в стороне от города и, сколько можно видеть из летописи Нестора, ничто не мешало Блуду неоднократно общаться с Владимиром Святославичем. Отсутствие блокады не позволяло надеяться на голод. Да и рассчитывать на мятеж внутри Киева не приходилось. Необходимо было выманить Ярополка из города, расчитывая на то, что Ярополк ситуации не понимает и ее не контролирует, что он внушаем и подвержен страхам. Именно на этом и сыграл Блуд, который стал пугать великого князя рассуждениями о том, что мятежники не зря стоят в стороне от города и не идут не приступ – они ожидают в городе восстания своих сторонников. Ярополку рисовалась картина мятежного посада, кровопролития на улицах и одновременного штурма. Ярополка убеждали, что удержать город при таком повороте событий невозможно. Следовательно, нахождение в Киеве смертельно опасно и нужно из него перейти в более надежное укрытие. Таковым называлась крепость Родня, что южнее Киева, на месте впадения Роси в Днепр – родовая вотчина киевских князей. «Убеждали», так как понятно, что в одиночку Блуд не мог что-либо предпринять. В окружении Ярополка обиженных и своевременно привеченных новгородцами было достаточно.

Под их натиском мужество окончательно покинуло князя и он, поддавшись на уговоры, тайно покинул Киев и бежал в Родню, чем, по сути дела, подписал себе смертный приговор. Только в Киеве он мог рассчитывать, причем с большой долей вероятности, на победу. Вне Киева он уподоблялся Антею, оторванному от земли. Сверх прочего, само бегство Ярополка выглядело крайне неприглядно в глазах киевлян, так как являя свою трусость, он бросал доверившихся ему жителей стольного города на произвол судьбы. Фактически предавал их и тем самым как бы разрывал с ними договор. И киевлянам ничего не оставалось, как открыть ворота и впустить в него Владимира Святославича.

Ярополк был еще жив, но Владимир уже был победителем!

Глава 11. Расправа: кровавый путь к престолу

Бегство Ярополка Святославича из верного ему Киева в крепость Родню – поступок сродни политическому самоубийству. Неужели он думал, будто войска во главе с Владимиром Святославичем пограбят город, а затем, насытившись, уйдут восвояси? Впрочем, Родня находилась на границе со степью, и, очевидно, великий князь очень надеялся на помощь печенегов. Если бы ханы поспешили на помощь Ярополку, то у того возник бы шанс если не полностью «отыграть потерянное», то хотя бы попытаться найти какой-то взаимоприемлемый компромисс с возглавлявшейся новгородцами удельной оппозицией. Но ханов нужно было искать по стойбищам, раскинувшихся в Причерноморских степях от Карпат до Дона, их нужно было уговорить (или подкупить), собрать воедино. На это требовалось немало времени.

Располагал ли Ярополк этим временем? Во всяком случае, мог располагать. Владимир Святославич вошел в Киев и ему потребовался бы немалый срок на решение множества проблем с киевлянами. Кроме того, торжества победителей, дружинные пиры, дележ добычи. Как можно отказаться от долгожданного триумфа, да и от соблюдения вековых традиций? Правда, все это обычно кончается, особенно когда приходится иметь дело с коалицией, в которой союзники не слишком доверяют другу другу и не без оснований подозревают друг друга в коварстве ссорами и выяснением отношений вплоть до применения оружия. Ярополк мог расчитывать, что огромный Киев как губка впитал бы в себя победителей и затем своими богатствами стравил бы их между собой. Как известно, в богатый город трудно войти, но куда труднее выйти. И еще: обычно те, кто входят в богатые города союзниками, в них быстро перестают таковыми быть.

Но Владимир Святославич на такую приманку не попался. Сам ли он понял это или подсказал Добрыня – сказать трудно. Нестор ограничился одной фразой: «Владимир вошел в Киев и осадил Ярополка в Родне». Если и вошел, то только для того, чтобы, так сказать, «явить себя» киевлянам. Ни почестей, ни пиров, ни объяснений – все это отложено до того, как в противостоянии с братом будет поставлена точка. Не столько «вошел в Киев», сколько «прошел через Киев» на юг, вниз по Днепру, прямо к стенам последнего убежища Ярополка.

Такой проход требует не только политической и полководческой зрелости, преобладания разума над чувствами, но и огромной воли, в которой проявлялась бы подчиняющая всех харизма. Ведь армия видела именно в овладении столицей Руси окончание войны. И воины надеялись на добычу. Заставить их продолжить военные действия очень сложно. Прежде всего это касается варяжской дружины – при виде добычи они становились неуправляемы и смертельно опасны для тех, кто рисковал им помешать. Конечно, новгородское серебро заранее оплатило услуги варягов, но есть еще и традиции, которые сильнее законов, есть веками устоявшаяся психология войны. Ярополк именно на это и мог расчитывать.

Но каким-то образом Владимиру Святославичу удалось подчинить себе в такой ситуации даже хищнический инстинкт варягов. Как? Скорее всего, их просто не ввели в пределы города. Провели к стенам Родни окружной дорогой. Напомним – новгородская элита допускала в войне два возможных для себя варианта. Первый: «идеальный план», согласно которому новгородцы утверждали в Киеве «своего князя», каковым считали Владимира Святославича. Второй: по которому Новгород со всеми северными и северо-западными территориями «уходил» в автономное «плавание». Владимир же был настроен именно на захват великокняжеской власти. В Новгороде ему пришлось бы довольствоваться ролью второстепенной и подчиненной. Такое, конечно, могло случиться и в Киеве, но все же при умном ведении дел киевский «золотой стол» давал Владимиру Святославичу возможность стать подлинным лидером, встать над уделами и окраинами, навязать региональным элитам свою волю. Но для этого нужно было стать для киевлян «своим», приручить их к себе. Владимир ведь понимал, какую он имеет в Киеве репутацию. Узурпация власти вызывает страх, но не уважение и уж тем более не любовь, а на одном страхе ненавидящего своего правителя населения государства не построить. Ситуация будет постоянно «беременна мятежом», и тогда само обладание властью окажется смертельно опасным. Начинать княжение в Киеве с грабежа и разорения города, даже если этого не только допускает, но и требует традиция – верный путь оказаться в гибельной ловушке с кровавым и скорым финалом власти! Киев невозможно и бессмысленно было тотально уничтожать, как это случилось с Полоцком. Киев нужен был таким, каким он уже состоялся – в ауре своей истории, в своем величии, исключительности и богатстве. Только тогда он оставался бы тем магическим центром, который бы притягивал к себе все окраины Руси и к нему послушно стекались бы все дороги и сосредотачивались бы все интересы. Разумом ли, интуицией ли, но Владимир Святославич ясно понимал, что нельзя начинать свое правление в Киеве с разорения и убийств. Как было от этого удержать войска? Проблему, как ни странно, разрешил именно Ярополк бегством в Родню: война не окончена, поход продолжается, триумф откладывается. Именно здесь, подчинив своей воле свое пестрое войско – кого-то связав обещаниями, кого-то просто не пустив в пределы городских стен – Владимир Святославич обнаружил подлинное и именно стратегическое политическое мышление; проявил себя вождем масштабного государственного мышления. Наверняка у вождей оппозиции существовали различные представления о будущем обустройстве, и думали они, естественно, прежде всего о своих уделах. Но Владимир Святославич видел Русь единым государством и решения принимал непростые и тяжелые в осуществлении, исходя из этого своего видения.

Итак, не задерживаясь в Киеве ни дня, армия Владимира Святославича подступила к стенам Родни. Нестор пишет, что в крепости начался «жестокий голод», такой, что даже спустя долгие годы на Руси ходила поговорка: «беда, как в Родне». Это позволяет сделать следующее заключение. На поверхностный взгляд, выбор Родни произошел как бы случайно. Но странно, что в отчине великого князя, да еще приграничной крепости, да еще осенью, не оказалось никаких припасов. Случайным такое быть вряд ли могло. Кто ответственен за это? Очевидно, тот же, кто убедил Ярополка оставить якобы «ненадежный» Киев и запереться в «надежной» Родне, где можно было «переждать» время до подхода печенежских ханов. Возможно, что укрепления Родни были и в самом деле основательны и, возможно, за ними можно было и в самом деле «потянуть время» до того момента, когда ситуация начала бы для Ярополка изменяться к лучшему. Но укрепления бесмыссленны, если крепость пуста, если в ней нет запасов провианта. Блуд, а именно он, как воевода, отвечал за готовность крепостей к обороне, не мог не знать положения дел в Родне и, более того, видимо, он заранее «подготовил» эту крепость для последнего пристанища великого князя. Следовательно, скорее всего то, что произошло: и оставление Киева, и бегство в Родню – отнюдь не импровизация Блуда. Оказавшийся для Ярополка смертельным, этот «экспромт» заранее и основательно готовился. И, опять же, обратим внимание – одному Блуду это было не под силу – против великого князя действовала группа весьма влиятельных и наделенных властью людей. Владимир Святославич вряд ли заранее был осведомлен о «своих людях», для него ситуация стала проясняться только после Полоцка. А вот Добрыня, конечно, как посадник, как «свой человек» в новгородской элите, знал все до тонкостей.

Новгород использовал полученное после 976 года время максимально плодотворно, к войне подготовился основательно, стремясь предусмотреть все неожиданности и заранее «прописать сценарий» захвата власти. Отправка Владимира Святославича с Добрыней «за море» для найма варяжской дружины – это была только часть общего плана. Она известна благодаря упоминанию об этом в летописях. Но не менее важной и куда более тонкой была подготовительная работа внутри Руси и, в частности, непосредственно в Киеве: выявление недовольных и обиженных, подкупы, составление «сценария», уточнение и согласование деталей… И, в результате, Ярополка осенью 980 года сознательно загнали в совершенно безвыходное положение.

Теперь Блуду и, видимо, не только ему, оставалось объяснить очевидное, т. е. невозможность держать осаду в Родне. «И сказал Блуд Ярополку, – пишет Нестор, – „Видишь, сколько воинов у брата твоего? Нам их не победить. Заключай мир с братом своим“ И сказал Ярополк: „Пусть так!“» Великий князь осознал, что в схватке за власть на Руси он проиграл, но, очевидно, надеялся на то, что получит в управление какой-то удел. Примечательно, что своему окружению Ярополк до самого последнего момента полностью доверял и предварительные переговоры поручил вести все тому же воеводе Блуду.

Где была поставлена финальная точка в противостоянии двух Святославичей – не совсем понятно. «Владимир вошел в отчий двор теремной… и сел там с воинами и с дружиною своей». Именно туда Блуд и должен был привести Ярополка. Однако, где этот отчий теремной двор? В Киеве, в Родне или где-то еще? Киев, конечно, следует отвести сразу, поскольку там было не просто трудно, но и, пожалуй, невозможно и даже очень опасно, завершить войну так, как это собирался сделать Владимир Святославич. Несомненно, что во время лукавых переговоров между князьями, воевода Блуд, который вел их от лица Ярополка, великому князю многое обещал. Прежде всего, сохранение его жизни его и его семьи: в противном случае, переговоры просто не имели бы никакого смысла. Скорее всего, обсуждалось и то место, которое мог бы получить Ярополк – это могло быть княжение в каком-либо уделе, согласно которому определялось бы его иерархическое положение и в клане Рюриковичей, и во властной элите Древнерусского государства.

Но переговоры велись победителем вовсе не для того, чтобы после все оговоренное и обещанное выполнить. Они велись исключительно с тем, чтобы выманить Ярополка и убить. Владимир Святославич многому научился за время пребывания в Скандинавии, где видел, как опасно сохранять жизнь поверженному врагу. Если не он, так его наследники, спустя какое-то время и подгадав момент, поднимут восстание в реальной надежде взять реванш за поражение многолетней давности. Дело не в том, ожесточилось ли сердце Владимира Святославича за нелегкие и временами смертельно опасные годы его детства и юности (хотя это более, чем возможно), был ли он по характеру свиреп, стремился ли он подражать суровым и безжалостным скандинавским конунгам, перенимая их опыт. Дело в ином: он при своей молодости уже был политиком, для которого целесообразность и дело государственного строительства были доминирующими, и во имя этого дела он готов был поступиться многим, даже чем-то очень для него дорогим. Сохранять жизнь Ярополку, оставлять его где-то в дальнем уделе или даже без места в пределах Киевской Руси, оставлять его даже за пределами страны, изгоем, равно было опасно: бывший великий князь неизбежно, даже вопреки собственному желанию, даже с полностью умерщвленными амбициями, стал бы в скором времени той фигурой, вокруг которой стала бы формироваться оппозиция недовольных правлением Владимира Святославича. А ведь Владимир вовсе не собирался быть «декоративным князем», послушным оружием киевской или новгородской элиты. Он обладал характером властным и своевольным, он намеревался упрочить Русь, как государство. Вряд ли он имел ясный план действий, но отлично понимал, чего он хочет! Иллюзий относительно своего положения Владимир Святославич, многого и с пользой для себя насмотревшийся в Скандинавии, не испытывал, понимая, что ему предстоит жестокая и опасная борьба за обладание реальной властью, и что очень многих из «сильных мужей», которые сейчас его поддерживают, ему придется видеть среди своих недругов. Оставлять в такой ситуации Ярополка в живых было не просто политически недальновидно, но и смертельно опасно. И избавиться от Ярополка и, следовательно, от иллюзий, которые многие на его счет питали, следовало как можно быстрее. Точнее – немедленно. Следует признать: в это время во Владимире Святославиче мы найдем и сильный характер, и способность к перениманию опыта, и холодный расчет, и умение видеть перспективу событий, но отнюдь не душевность и тем более не сентиментальность, которые присутствовали в Ярополке. Обнаруживать свою слабость публично Владимир Святославич был не склонен. И, судя по всему, предпочитал не рисковать, а действовать наверняка. Приняв же решение действовал расчетливо и стремительно.

Привоз Ярополка в Киев – явный риск, которого следовало избежать. Киевлян, да и всю Русь, следовало поставить перед фактом того, что Ярополка уже нет. Тогда где же должна была проходить встреча победившего новгородского князя и побежденного князя Киевского? Где был этот отчий теремной двор? Они, эти «отчины», конечно, были, но к северу и западу от Киева, на большом удалении от Родни. Смысла «выманивать» туда Ярополка не было никакого. Остается сама Родня, в крепости такой теремной двор имелся. Надо полагать, в ходе переговоров, где «челночной дипломатией» занимался воевода Блуд, крепость была сдана, и туда вошла дружина победителей. В тот же день и, весьма возможно, в тот же час «Владимир вошел в отчий дом теремной… и сел там с воинами и с дружиною своей». Блуду оставалось только довести Ярополка через переходы в большую палату, где расположились победители. «Пойди к брату своему и скажи ему: что ты мне ни дашь, то я и приму!» – увещевал Блуд великого князя. И сама эта фраза свидетельствует о том, что Ярополку что-то обещалось. Но в этой фразе есть и указание на какую-то заминку, которая произошла в последний момент. Возможно, Ярополк испытывал тревогу, что-то подозревал.

В летописи упоминается некий Варяжко, очевидно, гридень из ближнего великокняжеского окружения. Особенность его имени-прозвища, сохраненного в летописи, говорит не только о его происхождении, но и о его невысоком статусе. Этот Варяжко уговаривал Ярополка Святославича: «Не ходи, князь, убьют тебя; беги к печенегам и приведешь воинов». Но мог ли уже Ярополк воспользоваться этим советом, если дружина Владимира расположилась в Родне? Если даже и Ярополк все понял, то понял слишком поздно[36].

Впрочем, все было обставлено, как если бы и в самом деле велись переговоры – Ярополк направился к палате, сопровождаемый не только воеводой Блудом, но и целой свитой из близких ему людей. До последнего сохранялась видимость надежды. До тех пор, пока Ярополк не переступил порога палаты. Нестор пишет: «Когда же входил в двери, два варяга подняли его мечами под пазуху. Блуд же затворил двери и не дал войти за ним своим». Судя по всему, Блуд тотчас, как Ярополк вошел в палату, закрыл дверь за ним, отсекая великого князя от его свиты. И немедленно, не давая Ярополку сориентироваться, стоявшие у косяков двери два варяжских дружинника одновременно вонзили мечи с боков – смерть наступила мгновенно.

Совершенное было, конечно, злодейством, но для средневекового мира весьма типичным. В плоскости политической истории и пролонгируемой во времени перспективы государственного строительства это злодейство обладает целесообразностью. Принесение одной жертвы сохраняет тысячи жизней и дает залог дальнейшего развития. Впрочем, свойственно это отнюдь не только Античности или Средневековью – в современной истории подобная практика сохраняется, причем, в не меньшей демонстративности.

Какова же судьба Блуда? Собственно, по его судьбе можно определить и отношение Владимира Святославича к тем, кто так или иначе помог ему прийти во власть. В. Татищев, опираясь на Иоакимовскую летопись, говорит о том, что новый великий князь жестоко расправился с Блудом, видимо, исходя из того, что предавший один раз предаст и вторично: «Три дня честив Блуда, потом умертвил его, сказав: я исполнил свое обещание, а теперь наказываю изменника, убийцу государя своего». На самом деле это – фантазия. В. Татищев относил ко временам Владимира событие, которое, скорее всего, и в самом деле имело место в древнерусской истории, но в более поздний период, возможно, к времени войн удельных княжеств. Что же до Владимира Святославича, то он предпочитал людьми для него полезными не разбрасываться.

В конце концов, мы воспринимаем поступок Блуда как коварную измену, поскольку не имеем представления о мотивации его действий. А они должны были быть весьма основательными и глубокими. И никак не карьерными – при Ярополке Блуд достиг вершины возможного для людей его уровня; выше ему все равно было бы не подняться, ибо там, выше, были места только для членов клана Рюриковичей. Несомненно, Блуд встал на сторону оппозиции еще до того, как Владимир возвратился из Скандинавии. В течение всего срока правления Владимира Святославича Блуд оставался в числе высокопоставленной знати, состоя в окружении великого князя. Именно он станет «пестуном» будущего великого князя Ярослава Мудрого, т. е. станет при нем тем, кем был Добрыня при Владимире. Очевидно, он сопровождал Ярослава Владимировича в Залесье, а затем в Новгород. При сложных в последние годы жизни Владимира Святославича взаимоотношениях его с сыном Ярославом, воевода Блуд оставался верен своему воспитаннику. После 1015 года, в уже весьма преклонном возрасте (под семьдесят лет, как минимум) он занял место главного воеводы и в сражении с польской армией короля Болеслава, случившейся на берегах Южного Буга в 1018 году, погиб. Конечно, к тому времени он был христианином с именем Иона, хотя когда это произошло: в 988 году, или ранее, быть может, еще при Ярополке – сказать невозможно[37]. Остались после достойной воина кончины его наследники и, судя по всему, многочисленные. Одни из них, видимо, со Святополком Окаянным, уйдут в Моравию, где продолжат служить, но уже чешским королям и моравским маркграфам. Другие же останутся на Руси и впоследствии войдут в число знатных родов Галицкого княжества. В XIV веке наследники воеводы Блуда будут участниками строительства Литовского государства, сражаясь в войсках великих князей Гедиминаса и Альгирдаса. Когда Ягейла Альгирович станет польским королем, уйдут с ним в Польшу, будут воевать с турками. Еще до образования Речи Посполитой, в конце XV века наследник их, именуемый Федором, уйдет на службу к московским государям и станет основателем знаменитого дворянского рода Блудовых, которые воевали и с Литвой, и с крымскими татарами, и участвовали в избрании на царство Бориса Годунова, и деятельны были в ополчении Минина и Пожарского, владели имениями в Московской и Рязанской губерниях в XVIII веке и, наконец, будут возведены в графское достоинство. По мужской линии род фактически пресекся к 1870 году.

Хотя Владимир Святославич в результате отлично подготовленного новгородцами и стремительно проведенного блицкрига добился в 980 году, казалось, невозможного, т. е. завоевал Киев и стал великим князем, назвать его положение завидным было трудно. Как ни тяжело захватывается власть, куда тяжелее ее за собой удержать, а равно и не девальвировать ее превращением в некую фиктивность. С чем новый князь имел дело?

Прежде всего, это захваченный Киев и киевляне или, если точнее, население пристепного Поднепровья – население богатое и привыкшее к своей исключительности, как «станового хребта» Древнерусского государства. От их поддержки, собственно, зависела во многом легитимность и прочность великокняжеской власти. Население это было неоднородно, как, впрочем, уже и везде: среди посадского населения возвышались семьи родо-племенной и военной знати, привычно соперничавшей друг с другом и удерживаемой от открытой борьбы только силой верховной власти. При Ярополке Святославиче эта власть проявляла себя умеренно и знать привыкла к своеволию. Дальнейшее пролонгирование такой ситуации могло легко привести Киев с окрестностями, а вместе с тем и всю Русь к затяжному кризису. Знатные семьи обросли многочисленными «клиентами»[38] (как и в Новгороде, как и, видимо, в остальных уделах), фактически поделив огромный киевский посад на жестко удерживаемые за собой сферы влияния. Вражда знати неизбежно втягивала в свою орбиту и простонародье.

Кроме привычных причин конфликтов – коммерческих и статусных – имелась и еще одна, ставшая, видимо, весьма значительной – религиозная. Еще при княгине Ольге стало упрочаться положение христиан. Число их умножалось, и положение их, особенно в годы правления Ярополка Святославича, становилось все более завидным. Они привыкли уже быть опорой великокняжеской власти, чему не могли не завидовать те, кто оставался в сфере язычества. Новому князю еще предстояло сделать и для себя, и для всей Руси судьбоносный выбор. Но сейчас, в самом начале своего княжения, находясь в, так сказать, «подвешенном» состоянии, принять чью-либо сторону всецело Владимиру Святославичу было невозможно, нужна была поддержка всех киевлян. Только получив от всего Киева абсолютную поддержку, он мог не стать игрушкой в руках многочисленной и пестрой оппозиции. Киев мог дать людские и материальные ресурсы. Но мог и не дать. Пока же новый великий князь для киевлян был и «терра инкогнита», и «анфан террибль» – фигура опасная и непредсказуемая. Узурпатор, «робичич» и братоубийца. Главарь мятежной оппозиции диких провинциалов, нарушивших привычное, наконец-то наладившееся в последние лет пять-шесть течение жизни. Главарь тех, кто распахнул врата в тревожное будущее.

Киевляне ожидали погромов, грабежей и того, что оставшимся в живых придется все начинать заново. Владимиру Святославичу предстояло обрести у них если не любовь, то хотя бы уважение и уверенность в том, что в его лице они видят своего защитника. А сделать это было очень сложно. И, прежде всего, потому, что та самая оппозиция, которую и возглавлял Владимир Святославич, жаждала торжества в своем реванше. Собственно, им меньше всего нужен был Ярополк, который был не более, чем символ киевского богатства и процветания, силы и власти. Забрать богатства Киева, лишить Киев власти, сделать его через унижение последним из участников той удельной конфедерации, которая называется Русью – вот что хотели лидеры оппозиции[39]. Каждый хотел видеть именно себя на месте Киева. И теперь, когда киевские врата были открыты, союзники готовы были вцепиться в глотку друг другу за власть над проходом к Византии. Ситуация могла выйти из-под контроля в любой момент. И точно так же, как от Владимира Святославича требовалось недюжинное искусство политического маневрирования и умения убеждать киевлян, так же и те же качества нужны были ему в не меньшей степени и для того, чтобы не пролилась кровь между членами бывшей оппозиции. Всех нужно было «развести по домам» и, желательно, удовлетворенными.

А ведь был еще Новгород, армия которого была покамест реальной опорой власти нового великого князя. Но это же делало Владимира Святославича и заложником амбиций и интересов теперь уже далекого и своевольного города, интересы которого были вовсе не теми же самыми, что интересы всей Руси. И снять с себя бремя новгородской зависимости, да снять так, чтобы это не привело к новой войне; снять так, чтобы сохранить новгородцев «своими» – это труднейшая задача.

И, наконец, есть варяжская дружина, которая уверена в том, что Киев ей положен как военный трофей. И если этих варягов Киевом удовлетворить, то хотя Киев погром, конечно, переживет, но его Владимиру не простит. Значит, нужно как-то защитить Киев, вывести киевлян из-под удара – это стало бы идеальным основанием для начала правления. Но как противостоять своевольным варягам?

Как разрешить все, казалось бы, насмерть завязанные узлы проблем?

Глава 12. На киевском золотом столе

Как приняли киевляне известие о гибели Ярополка Святославича – о том летописи умалчивают. С большой долей вероятности можно сказать, что радости по этому поводу в стольном граде Руси не испытывали, даже те, кто не любил покойного князя. Нет, правда, упоминаний и о каких-либо попытках к сопротивлению. Город замер в тревожном ожидании решения своей участи и, надо полагать, готовился к худшему. Судьба захваченных городов была в те отнюдь не «вегетарианские» времена незавидная – погром, грабеж и разорение были делом обычным и даже неизбежным. Страшным для киевлян примером была судьба обращенного в пепелище Полоцка. Нечто подобное ожидалось, несомненно, и в Киеве. Если на начало 970-х годов киевляне едва имели какое-то представление о Владимире Святославиче и ничем не отличали его от прочих многочисленных вождей окраинных провинций, то за последнее время о нем сформировалось мнение вполне определенное и, в основном, зловещее – молодой, амбициозный, жестокосердный, скорый на расправу правитель, прошедший выучку в Скандинавии и многое перенявший у суровых тамошних конунгов. Было понятно, что за Владимиром стоят новгородцы, от которых Киеву ожидать снисхождения не стоило – Новгород наконец-то получил возможность взять исторический реванш и было бы невероятно ожидать от него милосердия. То, что Владимир Святославич не дал отмашку на погром тотчас после вхождения в стольный град, вряд ли могло обнадеживать киевлян, так как в войне нужно было поставить финальную точку и до решения участи Ярополка Святославича заниматься Киевом просто не было времени. Можно было лишь надеяться на отсрочку. Или на чудо, если укрывшемуся в Родне великому князю удалось бы «развернуться» с печенегами и начать действенное сопротивление. Но все завершилось быстро и трагично. Братоубийство, совершенное в Родне, было для Киева предвестием вплотную придвинувшейся катастрофы – теперь настала и его очередь.

Однако летописи ничего не говорят о киевском погроме. Нет сомнения, что Нестор не стал бы о нем умалчивать, поскольку трагедия Киева была бы целесообразна для создания летописцем драматургии образа Владимира, разворачивавшегося от языческой дикости через преображение в Корсуни к христианству. Не умолчал бы об этом Нестор так же и потому, что на его время это еще было бы в живой памяти киевлян. Но поскольку этого сюжета Владимир Святославич летописца лишил, то пришлось заменять его размышлением о его распутстве. «И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц». Лаврентьевская летопись указывает, что таковых было более восьмисот. Никоновская же летопись «берет выше» и говорит, что их было более тысячи. Сомневаться в страстности Владимира Святославича оснований нет, но есть, тем не менее, сомнение в достоверности этой информации. Скажем, каким образом, чисто организационно, можно было разместить в указанной крепости Родня гарем в три сотни наложниц? Судя по данным об этой крепости, в ней располагалось не более сотни воинов. Кстати, обратим внимание на то, что, перечисляя «очаги» беспутства Владимира Святославича и скопления «гаремов» его наложниц, летописцы не указывают ни Киев, ни Новгород. В стольном граде Владимир Святославич, очевидно, вел себя сдержанно и поводов для нареканий со стороны киевлян старался не давать. Правда, он, как пишут летописи, «взял за себя» жену покойного брата Ярополка – гречанку, которая, к тому же, была беременна. Родившегося вскоре мальчика нарекут Святополком, и он будет усыновлен Владимиром Святославичем. Но то, что для нас сегодня может представляться предосудительным, отнюдь таковым не было на исходе X столетия. Вряд ли это вызвало нарекания даже со стороны местных христиан, не говоря уже о всех прочих. Может быть и приглянулась гречанка победителю, а может быть и нет – на самом деле, это особого значения не имеет: Владимир Святославич, следуя давним, уходящим в глубь языческого прошлого, традициям, которые были живыми в те времена, таким образом «вступал во владение» имуществом своего брата Ярополка. Он становился «заместо брата» хозяином семьи, собственности и власти, в том числе. Скорее, киевлян такой оборот дела должен был радовать, тем более, что произошло это без жутких эксцессов, которые имели место в Полоцке.

Тот, кого киевляне боялись и от кого ожидали проявления свирепости, стал как раз неожиданным защитником Киева. Новгородцы, и не только они, но и все члены «языческой оппозиции», были бы не прочь «оттоптаться» на Киеве: отомстить за свою от Киева зависимость, материально оправдать издержки от похода и вознаградить себя за успех. Варяжская дружина, честно выполнявшая условия заключенного с ней договора, видела в Киеве законную для себя добычу.

Нельзя не понимать, что киевская проблема 980 года носит подлинно исторический для народов Восточной Европы характер. От решения Владимира Святославича поистине тогда зависела судьба Руси. Если конкретнее, то от него зависело: быть ей или не быть! Надо полагать, далекие перспективы вряд ли осознавались им, да и вряд ли особо интересовали. Он был озабочен легко прогреваемыми ближними перспективами. Возвращаться в Новгород и жить в зависимости от местной элиты Владимир Святославич не хотел – масштаб его натуры, его характер и амбициозность очень быстро привели бы его к конфликту с Новгородом. Но борьбу с новгородцами за власть он, скорее всего, тогда бы проиграл. И пришлось бы тогда Владимиру Святославичу вновь бежать «за море» и искать там себе места как изгою. Столь незавидная судьба легко просчитывалась если не самим Владимиром, то хотя бы многоопытным Добрыней. Понятно, что единственное, чем Владимир мог воспользоваться и, судя по положительному для него результату действительно воспользовался, это неоднородность тех сил, главою которых он был. Новгородцы в своих амбициях удерживались силами прочих уделов. Все они вместе уравновешивали варяжскую дружину.

Наиболее опасной силой Владимир Святославич считал именно варягов. Следовательно, от них нужно было избавиться прежде всего. Традиция требовала отдать им Киев на разграбление. Правда, эта же традиция предлагала и альтернативу – выкуп. Проблема в том, что объем выкупа сами варяги и определяли. Нестор пишет: «Сказали варяги Владимиру: „Это наш город, мы его захватили – хотим взять выкуп с горожан по две гривны с человека“». В Никоновской летописи чуть иная интерпретация слов варягов: «Этот город наш, мы возьмем его; если же хочешь дать выкуп за него, так дай по две гривны с человека».

Много ли это? Гривна известна на Руси и как шейное украшение (часто наградное) в виде золотого или серебряного обруча, а позднее и цепи; и как основная денежная единица. По В. Черепнину, на время Ярослава Мудрого (т. е. на середину XI века) гривна весила половину фунта. Фунт, как он принят по стандарту 1899 года, введенного Д. Менделеевым, равен 409 граммам. На то же время сохранял свое значение и т. наз. «русский артиллерийский фунт», несколько больший по весу – 490 граммов. Не отклоняясь на возможные микроскопические допуски, можно утверждать, что в гривне было около двухсот граммов серебра. Правда, В. Янин считает, что на IX век в гривне было серебра несколько меньше. На время Владимира Святославича гривна являлась самой крупной денежной единицей.

Необходимо учесть, что Киев был самым большим из древнерусских городов. Адам Бременский называл его «соперником Константинополя», а Титмар Мерзебургский на последние годы правления в нем Владимира Святославича насчитал в Киеве четыре сотни храмов. На исходе истории Древнерусского государства, т. е. к середине XII века в Киеве проживало от тридцати до пятидесяти тысяч жителей. На конец X века их было, конечно, меньше. От времени Владимира Святославича до времени Юрия Долгорукого город увеличился в три раза. Следовательно, в Киеве на 980 год проживало около десяти тысяч жителей, что позволяет считать его даже и на то время одним из крупнейших городов Европы (скажем, в Лондоне проживало не более четырех тысяч человек). Это значит, что если каждый житель Киева даст по две гривны, то получится четыре тысячи килограммов серебра.

Если летопись не преувеличивает, то варяги поставили перед Владимиром Святославичем задачу почти невыполнимую – они потребовали чудовищного по величине вознаграждения в качестве условия не разорять Киев. Но в самом этом условии для Владимира образовалась и возможность решения нерешаемой задачи. Чтобы собрать такую гору серебра необходимо было время. Варяги это понимали и, надо полагать, согласились подождать, предаваясь отдыху и обильным трапезам. Где? Очевидно, что в княжеских вотчинах: в Родне, в Берестове – которые теперь стали собственностью Владимира. А вот самому Владимиру нельзя было тратить время. Конечно, Киев был городом богатым и желаемую варягами сумму с киевлян можно было собрать. Вряд ли и великокняжеские закрома остались после Ярополка пустыми. Но отдать всю великокняжескую казну – значит лишиться важнейшего инструмента влияния и власти, на что Владимир Святославич пойти не мог. «Ободрать, как липку» собственно киевлян можно, но что он от того выгадывает? Тогда именно он будет для киевлян грабителем и разорителем и, значит, уже не сможет надеяться на их поддержку в будущем. А без этой поддержки великокняжеский титул станет фикцией.

Известно, что варяги ждали месяц. Через месяц стало понятно, что великий князь платить не собирается. Лишить алчных варягов их законной добычи – дело смертельно опасное. Логично предположить, что варяжская дружина, разъяренная обманом, непременно решится силой заставить Владимира Святославича выполнить обещанное или отправится грабить Киев. Но ни того, ни другого не произошло. Варяги неожиданно стали кроткими и сговорчивыми: «Обманул нас, – согласились варяги, и тут же предложили выход из ситуации, – так отпусти нас в Греческую землю». На что великий князь коротко отвечает: «Идите!» Ситуация кажется невероятной. Но только кажется.

Прежде всего, Владимир Святославич мог объединить против варяжской дружины все войска удельной оппозиции во главе с новгородцами. Сделать это было нетрудно, ведь чудовищные аппетиты варягов фактически оставляли без вознаграждения всех прочих членов союза. Как ни сильна была варяжская дружина, но идти на открытый конфликт фактически со всей Русью, да еще находясь в самой глубине страны, было для варягов немыслимо. Надеяться на благополучный для них исход вряд ли приходилось. Конечно, кто-то мог добраться до родных фьордов, но это было бы явно меньшинство. Да и явилось бы оно домой без славы и без добычи. Правда, такой вариант хоть и избавлял Владимира Святославича от варягов, но не решал проблемы Киева – его пришлось бы отдавать на разграбление удельщикам, которым нечего будет противопоставить.

Впрочем, что значит «нечего»? А сами-то киевляне – они разве не представляют из себя достойной силы? Прежде всего это касается великокняжеской дружины. Вспомним – никакого сражения между войсками удельной языческой оппозиции и армией Ярополка Святославича не было. Родня была захвачена не в результате сражения под стенами крепости или штурма, а исключительно благодаря измене воеводы Блуда. Значит, великокняжеская дружина сохранилась в фактической неприкосновенности. И вновь отметим – не мог воевода Блуд в одиночку «провернуть» тот сюжет, который привел к гибели Ярополка Святославича. Был масштабный заговор, в который должно было быть вовлеченным значительное число людей. По существу, дружина изменила своему князю. Правда, не вся, так как эпизод с Варяжкой указывает, что какая-то часть дружинников оставалась верной своему патрону. Но, вместе с тем, тот же эпизод указывает и на то, что число их было незначительно и возможности ничтожны. Такие, как Варяжко, уже покинули дружинные ряды, разбежались или ушли к печенегам, лелея мысль об отмщении. Ну, а большая часть дружины? Очевидно, она присягнула на верность новому князю. Появление Владимира Святославича во главе этой дружины в Киеве могло быть воспринято киевлянам как добрый знак – великий князь вряд ли рискнет использовать киевскую дружину для репрессий в самом Киеве. Поняв знак, местная знать приняла сторону Владимира Святославича, отлично уяснив специфику текущего момента и смысл политической игры когда-то презиравшегося ими «робичича», – именно на них новый князь будет опираться в своей политике, именно они становятся противовесом и варягам, и удельной оппозиции. Для элиты, если она присягает на верность, ничего не меняется – она по-прежнему остается в привычной для себя роли. Ничего не изменилось и для киевского посада, добровольцы которого могли быть рекрутированы на освободившиеся в великокняжеской дружине места. Вряд ли, таким образом, Владимир Святославич обрел любовь киевлян, но несомненно удивил их и стал для них необходим.

Таким образом, спустя месяц после гибели Ярополка II, вопреки закрепившейся за собой недоброй славе, Владимир Святославич, сумел в лице киевлян обрести опору своей власти именно как правителя всей Руси. Осталось убедить уже с высоты золотого княжеского стола вождей уделов, в том числе и новгородцев, что их интересы будут непременно соблюдены. Новгородцам был гарантирован особый статус и особые преференции в торговле с Византией и внутри Руси. Залогом этого условия было то, что второй человек новой власти, могущественный дядя киевского князя оставался новгородским посадником. Надо полагать, Добрыня, имевший немалый вес в среде новгородских знатных мужей, а равно имевший и огромный опыт в политических интригах, более всего и способствовал умиротворению Новгорода. С прочими уделами было куда проще – без новгородцев они неизбежно становились сговорчивыми.

Что же до варяжской дружины, то она оказалась через месяц в безнадежном положении. То, что великий князь в услугах варягов более не нуждался – солидное доказательство того, что Владимир Святославич успел стать «своим» для Киева и киевлян. Задачи войны были достигнуты и положения договора исчерпаны. Свои обязательства Владимир считал перед варягами полностью выполненными фактом оплаты, внесенной еще в Скандинавии новгородским серебром. Очевидно, варягам было предложено вернуться домой. Но что они, воины покойных конунгов, там, на родине, станут делать? Кому они там нужны? Да еще без богатой добычи! Потому и просили варяги пропустить их в Константинополь, где они намеревались предложить свои услуги византийскому императору. Вообще-то, ход мыслей верный. Византия сильно нуждалась в опытных воинах.

Василий II – сын капризного и безвольного прожигателя жизни Романа II и недоброй памяти красавицы Феофано, – именно в год начала усобицы Святославичей (т. е. в 976 году), после неожиданной кончины узурпатора Иоанна Цимисхия, вступил на престол. Ему было двадцать два года и, следовательно, он был ровесником Владимира Святославича.

Как и Владимир, Василий II рос без отца, довольно рано осознав опасность жизни. Как и Владимир, Василий II займет в истории своей страны исключительное по значению место. Правда, если князь Владимир Святославич стоит в начале истории Православной Руси, расцвет которой им только предопределялся, то с императором Василием II связан последний зенит Византии, которая после его кончины начнет период увядания и кризисов, из которых уже не удастся выбраться. В 976 году Владимир Святославич, спасаясь от неминуемой гибели, вынужден был уйти «за море».

На тот же год и Василий II, вступивший только что на престол, находился в смертельной опасности: он едва не погиб перед коронацией в результате дворцовых интриг, устроенных паракимоменом, евнухом Василием Лакапином. Императора спасли вовремя подошедшешие отряды доместика Барды Склира. Коварство евнуха и угроза паралича государственной бюрократии без его административных талантов, сохранили Василия Лакапина и его окружение во власти. Тогда уже Барда Склир в Малой Азии поднял восстание; слава его, как полководца, была огромна и множество воинов стекалось под его хоругви. В этот момент, казалось, ничто не могло спасти Василия П. Совсем юный император, до того предававшийся только забавам и не имевший никакого опыта в политике, инстинктивно нашел противодействие – из заточения был выпущен племянник покойного императора Никифора II, стратиг Барда Фока, также знаменитый полководец с огромным авторитетом в войсках. Его Василий II поставил во главе немногих сохранивших верность императору войск. Два однополчанина и боевых товарища столкнулись друг с другом в ожесточенной, длившейся более двух лет войне. Когда Владимир Святославич возвращался в Новгород, победу одерживал Барда Фока и, следовательно, угроза гибели для Василия II и его безвольного соправителя и брата Константина миновала.

Но тут император столкнулся с угрозой со стороны болгаров. Разгромленные предшественником Василия II, императором-узурпатором Иоанном Цимисхием, болгары признали власть над ними империи. Восточная часть Болгарии была превращена в провинцию, а на западе, в Охриде, сохранялась относительно автономная власть представителей болгарской династии Крумов, которые стали комитами в округах. С 971 года соправителем комита Романа (одного из сыновей последнего болгарского царя Петра) в Средецком округе становится некто Самуил. С 976 года, благодаря политическому кризису в Византии, он вышел на лидирующее место в болгарской элите, которую убедил в том, что настало время для реванша за поражение 971 года. Под его руководством комитопулы («сыновья комитов» – так в Константинополе называли руководителей болгарских мятежников) подняли восстание, освободили часть Болгарии от византийских небольших гарнизонов и стали регулярно нападать на византийскую Фракию. Эти походы становились с каждым разом все масштабнее и разорительнее; все ближе болгарские отряды подходили к стенам самого Константинополя. Фактически, едва избавившись от угрозы на востоке, Василий II оказался перед новой и ничуть не меньшей угрозой на западе. Понимая необходимость поднятия собственного авторитета и опасаясь усиливать и без того ставшее огромным влияние Барды Фоки, император попытался сам в 980 году руководить военными действиями против болгаров и тогда обнаружил свою полную в том несостоятельность. Поражения византийцев в Родопских горах – увы, не первое и не последнее, а также и не самое масштабное – сильно уязвило юного императора; урок, преподанный ему судьбой, был крайне болезненным, но своевременным. Василий II, как оказалось, умел извлекать пользу из уроков.

Владимир Святославич на тот же 980-й год также стоял во главе войска, но ему сопутствовала удача: во-первых, он, в отличие от императора, умел учиться на чужих ошибках и предпочитал доверять тактику воеводам, оставляя за собой политическую стратегию; во-вторых, конечно, успех Владимира был в значительной мере предопределен основательной подготовкой военных действий новгородцами, сумевшими и прочно сколотить развалившуюся было в 976 году оппозицию Киеву, и заложить зерна измены в ближайшее окружение Ярополка II, которые проросли и дали ожидаемые плоды именно в 980 году. В историю Василий II войдет, прежде всего, как выдающийся, хотя и очень жестокий полководец. Владимир же, воевавший отнюдь не меньше, – прежде всего, как политик и государственный деятель.

Но если приглядеться, то политические «почерки» этих государей удивительно схожи: они (в период своей зрелости) предпочитали тщательно взвешивать возможные варианты развития событий, стремясь заранее вычертить стратегию, позволяющую действовать с наименьшим риском. Оба отдавали предпочтение совокупным действиям одновременно наступающих по заранее оговоренному плану отрядов, возглавляемых проверенными в лояльности воеводами. Оба слишком дорожили достигнутым и стремились избегать больших открытых сражений. Все же Василий II будет более склонен к решению проблем военным способом, Владимир же чаще будет решать возникающие вопросы дипломатическим путем, который часто носил характер коварной интриги. Жизненные пути императора и великого князя пролегали параллельно. При этом их страны, которым они посвятили свои жизни, слишком нуждались друг в друге, а потому неизбежно пересечение биографий этих выдающихся государей, сильных и властных характеров, которым очень скоро, исходя из соображений политических, предстояло породниться.

Ситуация с варяжской дружиной – первый случай контакта Владимира Святославича с Василием П. Внешне кажется, что великий князь нашел из ситуации такой выход, который устраивал бы всех. Император нуждался в профессиональных и отважных воинах, которых можно было бы использовать как против болгаров, так и, при необходимости (а она очень скоро возникнет), против очередного мятежника, скажем, того же не в меру тщеславного Барды Фоки. Владимир же, наоборот, нуждался как раз в том, чтобы данные варяги как можно скорее ушли из Киевской Руси и не превратили великого князя в заложника своих интересов. Сами же варяги, которым не отдали Киев и с которыми по факту достижения целей войны, «расторгли контракт», хотели найти для себя хорошо оплачиваемое место применения своих способностей. Византия, щедро оплачивавшая услуги тех, на кого можно было положиться в критической ситуации (а именно таковая и имелась на 980 год в империи), была самым подходящим новым «местом работы». Смущает только одно обстоятельство: едва варяжская дружина отправилась в путь, как, опережая ее, в Константинополь направились и послы великого князя с посланием, в которым, если верить летописцу, говорилось: «Вот, идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают тебе такого же зла, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда не пускай никого». Рекомендация убийственная. Фактически, Владимир Святославич прямо намекает на неблагонадежность варяжской дружины, на то, что они попытались устроить переворот, и потому заявляет, что обратно он никого из варягов не примет («…сюда не пускай никого»: «сюда» – это в Киев). Если учесть подозрительность Василия II (хотя византийцы все и всегда были крайне подозрительны и осторожны во взаимоотношениях с наемниками), то для варягов такое великокняжеское послание должно было стать равносильным смертному приговору. Неизвестно, много ли варягов добралось до границы империи. Известно, что часть осталась при Владимире. Часть же ушла к болгарам. Те, что пришли в Византию, были по большей части во время стоянки ночью окружены императорскими гвардейцами и коварно перебиты.

Избавившись от варяжской дружины, Владимир Святославич не только сохранял в неприкосновенности Киев, разорение которого создало бы условия для распада Руси и, как следствие, начала новой, еще более масштабной усобной войны на пространствах Восточноевропейской равнины; не только сохранял если не любовь, то лояльность, расположение киевлян, без опоры на которых невозможно было реализовать великокняжескую власть, но также избавлялся от опасной перспективы стать заложником дружины. Вообще-то, дружина является единственной основой великокняжеской власти и представляет собой могущественную «касту избранных». В этой «касте» князь – лишь первый среди равных, и любые его попытки идти против тех, кого со стороны можно счесть «инструментом власти», практически невозможны. В критические моменты, когда возникает угроза утраты своего исключительного положения, дружина без сожаления жертвует своим лидером, как «козлом отпущения», и останавливает свой выбор на новом, более соответствующем ситуации лидере.

Так случилось в 912 году со старым князем Олегом и в 945 году с не менее старым князем Игорем – оба были принесены в жертву, чтобы дружина могла сохранить свое положение, а страна – выйти из кризиса из-за попытки князей совместить политическую зависимость от Хазарского каганата и торговлю с Византийской империей, главным врагом хазаров. Рассказ Нестора о том, что князь Олег погиб от укуса змеи, выползшей из черепа его боевого коня, в высшей степени символичен и значителен. Предательская смерть (змея) для Олега исходила от лидеров (голова) его собственной дружины (боевой конь). Литературные изыски Нестора никогда не несут в себе только художественного назначения – они всегда исключительно информативны. «Змея ужалит» и сменившего Олега князя Игоря Рюриковича – не случайно в сюжете о сборе дани с древлян упомянут будет Свенельд и его дружина.

Так случилось и в 972 году, когда после Доростола и ввиду необходимости возвращаться в Киев дружина отказала в поддержке Святославу. Что на самом деле случилось на днепровских порогах – этого теперь точно никто не скажет. Но мятеж в Белобрежье и уход Свенельда с воинами – свидетельства весьма красноречивые. Свенельд до Киева добрался. Святослав – нет. Кто бы ни был виновен в гибели Свтослава, важно иметь ввиду, что ни сыновья Святослава, ни Киев с киевлянами, ни Свенельд с дружиной – никто не был заинтересован в возвращении князя-авантюриста на Русь. Существенно, что тот, кто бросал вызов самой Византии, вдруг оказался беззащитен даже перед отрядом степняков. Беззащитен потому что был брошен, предан своей дружиной, которая, как всегда, в критический момент спасала себя.

Так случилось и в 980 году: не будь предательства Блуда и дружины, Ярополк Святославич мог еще долго и небезуспешно сопротивляться мятежу удельной оппозиции. Мог ли он победить? Возможно. Но даже если бы не смог полностью подавить своих противников, имел бы возможность выйти на приемлемый компромисс, сохранив хотя бы часть власти и собственную жизнь.

Владимир Святославич умел извлекать уроки из прошлого и не собирался повторять ошибок своих предшественников. Но это означало, что ему придется заново формировать военно-политическую элиту Руси. Именно Руси! Не ставя себя в зависимость от какого-либо одного клана или удела. В избавлении от варяжской дружины Владимир мог опереться и на своих союзников по удельной оппозиции, и на киевлян, и, конечно, на новгородцев, считавших его «своим» князем. Варяги были хищниками и элементом чужеродным, ни с кем кровно не связанным и опасным. Они были и претендентами на то, чтобы составить «ближний круг» нового великого князя, т. е. стать могущественной, замыкающей на себе все полномочия власти высшей элитой. Но, как всегда, на это место претендентов было много. И, прежде всего, это новгородцы. Однако Владимир Святославич не собирался становиться так же заложником их интересов. Послушно двигаясь в русле новгородских амбиций, он неизбежно и довольно скоро оттолкнул бы от себя как киевлян, так и прочие уделы. В перспективе (и отнюдь не далекой) такая политика привела бы к новым мятежам, с которыми слабая центральная власть не смогла бы справиться: распад Руси и кровавые войны на ее просторах разорили бы ее территорию и сделали бы ее легкой добычей для агрессоров, в которых вряд ли был недостаток. Владимиру нужно было, чтобы в Киеве, да и во всей Руси, его считали не «новгородским узурпатором Киева», а лидером всех уделов и окраин, все страны в совокупности. Для этого необходимо было от новгородцев дистанцироваться. Хотя делать это сразу и жестко не следовало, прежде нужно было упрочиться в Киеве, нужно было «заработать авторитет», показать свои достоинства лидера именно общерусского масштаба.

Сразу после освобождения от варяжской дружины перед Владимиром встали три важные задачи. Первая – решить, как избавиться от присутствия новгородцев и их союзников под Киевом. Долгое пребывание их на Днепре неизбежно привело бы к конфликтам. Особой щепетильностью победители не страдали и, надо полагать, вели себя бесцеремонно. Кровавые разборки могли вспыхнуть в любой момент по любому, даже самому пустяковому поводу. Война, тем более война внутренняя, – это период обостренного взаимного ожесточения, возможности расквитаться за реальные и мнимые обиды, возможности улучшить свою судьбу за счет горя и унижения иных. Развести ожесточившиеся друг против друга стороны по своим домам – важнейшая задача для начала мирной жизни и, соответственно, сохранения единства Руси. Нужно было убедить новгородцев, что их победа окончательная, но также убедить и киевлян, что они не проиграли. Нужно было умиротворить страсти.

Вторая – определиться, на кого опереться в политике, из кого формировать новую политическую элиту, которая была бы ориентирована на нового князя, была ему верна, но в то же время воплощала преемственность власти и не вызывала бы особых подозрений у враждующих лагерей. Владимиру Святославичу нужна была своя «команда», и от того, как скоро он смог бы ее организовать, напрямую зависела как его личная судьба, так и судьба Руси. Без такой «команды» центральная власть оказалась бы фикцией, что быстро осознали бы все и вслед за этим начали бы борьбу за передел сфер интересов и влияния, т. е. Русь опять же погрузилась бы в новую войну.

Третье – понять, где, в каком деле, утвердить себя как лидера авторитетного и именно общерусского. Владимиру нужно было продемонстрировать свои возможности в каком-либо «великом» деле, чтобы этим «закрыть» разговоры об «узурпации» и окончательно легитимироваться в роли великого князя.

Очевиднее всего было решение второго вопроса. Принцип Владимира Святославича можно видеть из сюжета избавления от варягов. «И выбрал из них, – пишет Нестор, – мужей добрых, умных и храбрых, и роздал им города». Не все, как становится понятно, варяги были выдворены с Руси и пошли искать себе счастья в Византию. Некоторые, кого Владимир счел для себя полезным, на кого счел возможным положиться, были им отобраны и вошли в «ближний круг». Изъятые из дружинной корпорации, они теперь целиком зависели от великого князя и обречены были на то, чтобы связать с ним свою судьбу – катастрофа князя стала бы и их собственной катастрофой. Нет сомнения, что таким же образом Владимир Святославич отбирал для себя и киевлян, и новгородцев, и людей от прочих уделов и племен. Для него были важны как деловые качества этих людей, так и их личная преданность. Входя в число избранных князем, эти люди вряд ли утрачивали связи с своими прежними институциями (родами, племенами, городами, окраинами), но все более и внешне, и внутренне идентифицировались в своей новой ипостаси, как люди великого князя, как люди власти. Новый статус давал много возможностей, открывал для таких людей неведомые прежде перспективы, так сказать, «карьерного роста». Правда, этот статус и многое требовал: активности, результативности, исполнительности и, конечно, личной преданности. Жизнь во власти, близ ее эпицентра, отнюдь не безопасна и беспокойна, но завораживающа и неудержимо привлекательна по своим возможностям, по удовлетворению своих амбиций, по перспективам в самореализации. Как известно, «нельзя дважды войти в одну и ту же воду». Владимир Святославич отлично понимал, что те, кто согласились войти в его «ближний круг», кто рекрутирован им во власть, уже не вернутся к прежней жизни. Важно было оставаться абсолютным центром этого круга, источником всякого блага, единственным его «светилом». Важно было поддерживать в своем «ближнем круге» азарт и внутреннее динамическое равновесие, оставляя за собой право окончательного вердикта. Важно было подогревать страсти и внутреннее соперничество, но так, чтобы все «играли свою игру» именно «пред лицом» своего патрона, в воле которого и награждение, и кара.

Наука власти проста. Сложно то, что власть является также и искусством, т. е. процессом творческим и непредсказуемым. Почему? Потому, что наука исходит из усредненных типовых ситуаций и правил. Жизнь же, состоящая из бесчисленного множества сюжетов, закономерных и случайных, из немыслимых комбинаций разного срока длительности и разной меры внутренней прочности, из множественности мотиваций и огромного числа субъектов, действия которых зависят от тысяч факторов, большинство которых не осознается – уметь управлять этим это именно искусство. Слишком уж много составляющих элементов, слишком много сопутствующих факторов и параллельных сюжетов и слишком мало информации, которая никогда не успевает за быстротекущей рекой жизни! Наука власти, основывающаяся на информации, позволяет осуществить лишь «возможное». И это «возможное» всегда пролагается в зыбком коридоре имеющейся, всегда неполной информации. Поэтому «возможное» чаще всего оказывается слишком далеким от ожидаемого. Искусство же позволяет совершить и почти «невозможное». Наука апеллирует к разуму и являет собою процесс на всех этапах сознательный. Искусство же по природе своей таинственно, инстинктивно и интуитивно – оно не «знает», а ощущает, предчувствует, предвосхищает, предвидит и волевым импульсом воплощает в жизнь фантазии: это процесс бессознательного переноса подсознательного в сознательное. Именно это и есть творчество! Владеющего творчеством в политике считают счастливым обладателем бесценного дара «инстинкта власти». История показала, что Владимир Святославич обладал таким «инстинктом» в полной мере и он мог добиваться невероятного, когда его «искусство политика» находилось в равновесии с его волей.

Не иначе, как «инстинкт власти» подсказал ему и решение первой задачи. Как заставить всех разойтись «по домам»? Только убедив их в достижении поставленных целей. Ключевым элементом здесь были новгородцы. Уйдут они – удалятся в свои уделы и остальные провинциалы. Напомним, что Ярополк Святославич и, очевидно, его окружение были христианами.

Христианская община Киева, ставшая еще при княгине Ольге значительной политической силой и бывшая, конечно, опорой власти этой мудрой правительницы Руси, при Ярополке усилилась еще более. Оппозиция же, бросившая вызов Киеву вызов еще в 976 году и со второго раза одержавшая верх в 980 году, была именно языческой. Интуитивно ли, осмысленно ли, но окраины и их вожди весьма точно представляли себе, что победа христианства означала бы и путь к унификации разбросанных по просторам Восточной Европы племен. Пришел бы конец прежней пестроте и вольностям.

Для удовлетворения оппозиции Владимир должен был продемонстрировать верность язычеству. Правда, продемонстрировать так, чтобы не допустить погрома киевских христиан, который неизбежно вылился бы в погром всего Киева. Обратим внимание, что нигде в летописях нет даже намека на погром стольного града, как, кстати, нет никаких упоминаний не то чтобы о репрессиях, но даже и о малых притеснениях христиан. Все это при поверхностном взгляде представляется нелогичным, поскольку, сокрушив власть Ярополка Святославича, новый правитель, казалось бы, должен был непременно выкорчевать ту организацию, что обеспечивала электоральную основу власти предшествующего политика. Поскольку Ярополк I был христианином, то репрессии в отношении Киевской христианской общины обязательны, тем более что в старой великокняжеской элите должно быть много христиан.

При том, что для драматургии образа св. Владимира, той, что выстраивает на фабуле прозрения ап. Павла, летописец Нестор, – погромы христиан не только не помешали бы, но, пожалуй, были бы даже необходимы: чем грубее и свирепее был князь-язычник, чем глубже погряз бы он в языческом разврате, чем жестокосерднее он был в отношении христиан, тем разительнее был бы контраст с тем светлым образом равноапостольного правителя, которым он стал после спасительного чуда в Корсуни. И тем очевиднее было бы сходство с жизнью ап. Павла, совершившего путь от бездн гонителя христиан в Иерусалиме до организатора Церкви, подвижника Божьего, проповедника, учителя и мученика. Но особой свирепости Владимир Святославич не выказывал; во всяком случае такой, которая отличала бы его от прочих правителей (в том числе и христианских) современного ему сурового мира. Как известно, даже в Полоцке он действовал более под давлением и наущением своего дяди Добрыни. Конечно, убийство брата, пусть и соперника, – факт в биографии неблаговидный. Однако же нет оснований считать, что именно Владимир был инициатором такого злодейства. И чем отличается это злодейство от того, чем была заполнена история того времени в христианской Европе или самой Византии, где каждый второй император погибал насильственной смертью? Реальная политика – не место для милостивых и кротких, это поприще для людей суровых, не ведающих жалости, когда дело касается целесообразности. Владимир Святославич на момент прихода в Киев ничем не отличался от успешных правителей Средневековья. Нестор не смог украсить его «предхристианскую» часть биографии какими-либо особыми жестокостями. Не имея сведений о погромах христиан, он вынужден был живописать с явным преувеличением любострастие будущего крестителя Руси, когда он находился в плену язычества.

Итак, ожидавшие погромов христиане (наверное, многие из них готовились к принятию мученического венца) так их и не дождались. И в этом Владимир Святославич был вполне прагматичен.

Во-первых, фактически невозможно было провести погромы христиан, не затрагивая прочее население Киева. Владимир был уже достаточно опытен, чтобы знать, что погромы есть явление неуправляемое, стихийное, провоцирующее на выплеск из участников самых низменных страстей, что-то вроде «зверя в человеке». Христиане жили не в каком-то киевском «гетто», а по всему городу. После погромов Владимиру достался бы совершенно разоренный и опустошенный город. Русь лишилась бы не просто самого крупного и богатого города, а лишилась бы своего ядра, центра притяжения уделов, центра, который в той зыбкой ситуации сохранял русское единство. Владимир хорошо понимал: если он не хочет получить в качестве «наследства» пепелище, он должен защитить христиан, независимо от того, как он на самом деле к ним в тот момент относился.

Во-вторых, христиане были важным фактором во взаимоотношениях Руси с Византией и Европой. Владимир был наблюдателен и вряд ли не обратил внимания, сколь относительными христианами были даннские и норикские конунги, скажем, такие как Харальд Синезубый или Хакон Сигурдарсон. Однако они ревностно относились к сохранению христианства, пусть даже и условного, внешнеобрядового, поскольку это было условием добрых отношений с огромной Европой. Торговать, надеяться на помощь можно было, только демонстрируя благорасположение к христианству. Отношения Руси и Византии после походов Святослава на Балканы сильно испортились. Ярополку удалось их восстановить, идя по пути, проложенному княгиней Ольгой. Погром в Киеве вновь вернет эти отношения к «холодным временам», что скажется на торговых отношениях.

Надо полагать, представления Владимира об экономике были самые простые, но и самые необходимые. Конечно, племена восточных славян от сокращения или даже полного прекращения торговли с Византией не вымрут. Но вот Русь как государство этого уже не переживет. Так случилось, что торговые контакты с Византией подменили собой для Руси на X век внутренний рынок. Как ни важны внешнеторговые связи, для государства значительно важнее именно внутренний рынок, связывающий даже самые отдаленные окраины страны в единое целое. Но уделы в торговых контактах друг с другом не нуждались, поскольку все, что нужно, производили сами и не имели такого эксклюзивного товара, который могли бы предложить в иные регионы. Динамизированная варягами и развитая в течение второй половины IX и всего X века торговля с Византией связывала все восточноевропейские регионы с Киевом, который был, именно в силу своей функции ворот на Константинополь, так же и центром Руси. Сворачивание торговли с византийцами на то время означало и прекращение всех связей регионов с Киевом и, как следствие, приводило к усилению все тех же роковых центробежных тенденций.

Византия, конечно, нуждалась в товаре, предлагаемой русскими купцами, но могла без него и обойтись. А вот без русской военной помощи византийцам обойтись было трудно – в течение всего X столетия дружины из Руси много способствовали военным победам Македонской династии. Правда, византийцев смущало то, что своими успехами в войне с арабами – в том числе и такими стратегически важными, как сражение при Абидосе, сражение при Тарсе, взятие Крита – они обязаны язычникам-славянам и русам. Поэтому был найден аргумент «внутреннего пользования» – официально в Константинополе считали, что Русь уже приняла христианство, и случилось это в 860 году. Именно так было сказано в Окружном послании патриарха Фотия 867 году. Такая же точка зрения содержится и в составленном Константином Порфирогенетом «Жизнеописании Василия Македонянина» и некоторых других византийских произведениях. Понятно, что в империи очень нервно реагировали на положение христиан на Руси. И, естественно, движение Руси к христианству, ставшее стратегическим при Ольге Мудрой, радостно приветствовалось в Константинополе. Поэтому так болезненно воспринята была агрессия Святослава на Балканах, поэтому так резко отшатнулась Византия от торговых контактов: они не были свернуты полностью, но сильно сократились. Судьба христиан в Киеве была для Константинополя показателем дружественности Руси. Следовательно, Владимир Святославич не мог рисковать: погромы христиан привели бы вновь к усложнениям отношений с империей, а это означало бы опасную минимизацию контактов уже внутри Руси и, как следствие, невозможность дальнейшего сохранения единого Древнерусского государства.

Идиосинкразии Владимир Святославич к христианам не испытывал. Прежде всего, это была самая спокойная и организованная часть населения, четко ориентированная на сохранение центральной власти и, следовательно, великий князь мог их считать, так сказать, «своим электоратом». Кроме того, Владимиру нужна была вся Русь и себя он видел лидером разных племен и окраин – он был многим обязан Новгороду, но себя с новгородцами не ассоциировал. Для власти во всей ее полноте ему нужен был Киев, в том числе и христианский. Задумывался ли Владимир о возможности принятия христианства уже тогда, в 980-м году? Он многое видел в Скандинавии, в том числе видел и то, какую роль играет христианство во взаимоотношениях внутри страны, и во внешних делах. Отмечал, как оно способствует организации государства, созданию в населении единой основы, умиротворению страстей. В этом была несомненная целесообразность. Древнерусская конфедерация, весьма зыбкая и разбросанная на огромных лесных пространствах, со своеобразными внутренними коммуникациями, в объединяющей духовной силе нуждалась в еще большей степени, чем Скандинавия. Западная граница Руси вплотную вжималась в христианскую Европу. Юг Руси был распахнут в сторону христианской Византии. Упрочение страны было невозможно без налаживания с этими ближайшими и богатыми соседями многоаспектных отношений. В Киеве Владимир Святославич не мог не задумываться о политике своей бабки – не зря же она, известная мудростью, сама приняла христианство и всячески покровительствовала христианам. Скорее всего, подлинная сущность христианства для Владимира Святославича была закрыта, ибо отношение его было сугубо рациональным и не выходило за пределы политической плоскости. Несомненно, что в этих пределах он осознавал значение христианства как явления для государственного строительства полезного и, быть может, даже безальтернативного. И поскольку власть была пока главным смыслом великого князя, то, не будь иных факторов, он куда более открыто и демонстративно поддержал бы христиан. В конце концов, в нем было достаточно холодной рассудочности, чтобы сменить язычество на новую веру. Было бы это искренне? Едва ли! Но сколько правителей в той же Европе так поступали, исходя исключительно из целесообразности ситуации!

Имелись и иные факторы, вынуждавшие Владимира Святославича к осторожности и политической гибкости. Он все еще был лидером языческой полифонии русских окраин, главой которых был Новгород. И он хотел оставаться их лидером и далее. А значит, должен был демонстрировать не снисходительность к христианам, а свое язычество. Разругаться с новгородцами и их союзниками в 980 году для Владимира было равносильно смерти – они привели его к власти, и он держался во власти пока именно благодаря их поддержке. Расчитывать же на поддержку Киева в целом (и киевских христиан в том числе) он никак не мог. Он удивил миролюбием. От него после выдворения варягов чего-то ожидали. Однако рисковать из-за него, тем более умирать – на это пока Владимир расчитывать не мог. Киев его терпит, к нему приглядывается, ждет, как он далее себя поведет, но он пока что для киевлян чужой. Следовательно, разрывать отношения с язычниками нельзя. Более того, необходимо продемонстрировать с ними единомыслие. И вот, Владимир Святославич «поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, затем Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокошь». Капище это, следы которого найдены археологами, имело характер как бы общерусский. Собранные там шесть языческих «богов» имелись во всех пестрых родо-племенных сакральных пантеонах. Перед этими кумирами, а их поставят еще во множестве в Киеве, совершались торжественные обряды, приносились жертвы. К воздвигнутым кумирам приводились дети, проводились инициации и совершались клятвы. Подчеркнутая величественность обрядов как бы закрыла собою то, что христиане жили спокойно, без разорений и унижений. Обрядовость была также призвана убедить языческих сторонников Владимира в его верности древним традициям. И, видимо, убедила. Тем более, что великий князь часть новгородцев, а также людей и из иных окраин оставил при себе. Владимир таким образом формировал свое окружение. Принцип отбора был тот же, по какому оставлена была в Киеве часть варяжских дружинников. Но провинциалы могли быть довольны – они оставляли в окружении великого князя своих представителей и это было в их представлении залогом соблюдения их интересов. Отряды оппозиции вернулись в свои уделы и, таким образом, была разрешена первая задача – без разорения Киева «разоружить» языческую оппозицию, вернуть ее к своим удельным очагам. Русское единство было сохранено. Началось правление Владимира Святославича, которое носило в сравнении с его предшественниками качественно иной характер.

Глава 13. Первые шаги во власти

Сюжет, привычный в истории, – новый властитель, имея внутри своей страны целый комплекс проблем, необходимость решений которых очевидна в той же степени, в какой и опасна, переносит акцент своей деятельности, развивая при этом максимальную активность, на внешнюю политику, предпочитая по преимуществу военную форму ее реализации. Во-первых, защита страны и руководство военными действиями есть прерогатива князя и, наряду с осуществлением правосудия, наиболее очевидная форма его служения возглавляемой им стране. Во-вторых, война переносит внимание всей страны из сферы внутриполитической в сферу внешнеполитическую: внутренние вопросы от того, конечно, не решаются, но как бы отходят на второй план и актуальность их приглушается. В-третьих, успех во внешней политике, особенно если этот успех достигается яркими победами на поле брани, быстро повышают авторитет правителя, который обретает необходимый ему политический вес для разрешения внутренних проблем. В известной степени те военные походы, которые уже в 981 году осуществил князь Владимир Святославич, явились и его дебютом как самостоятельного политического и военного лидера, и его «смотринами» – точнее, их второй частью, где следовало закрепить тот успех, который был достигнут недопущением разграбления Киева варяжской дружиной, и дружинами языческой оппозиции во главе с новгородцами. Военно-политический дебют – дело нешуточное и весьма ответственное: неудача может слишком дорого стоить дебютанту. Владимир Святославич продемонстрировал отменные качества и политического стратега, и военного тактика.

О военном искусстве его сказать что-либо определенное сложно, разве что ни летописцы (и, видимо, современники), ни историки не нашли ничего, за что можно было бы упрекнуть великого князя. Очевидно, что Владимир Святославич, как военачальник, не имел той динамичной импровизационности и яростной, харизматичной заразительности, что всегда отличали Святослава Игоревича. Не имел он и того пространственно-временного полководческого мышления, при тщательном планировании операций, что свойственно было, скажем, Владимиру Мономаху. Как военачальник Владимир был добротен, традиционен и отважен, хотя и без безрассудства, т. е. не позволял темпераменту возобладать над рассудком и отлично сознавал предел своих возможностей. Да, его нельзя поставить рядом с Александром Невским и даже с Мстиславом или Ярополком II Мономашичами, Изяславом Мстиславичем или Андреем Юрьевичем Боголюбским. Но он и не обольщался на свой счет, что свидетельствует о несомненном уме.

Более определенно можно сказать о Владимире Святославиче как о стратеге, для которого война есть не более чем одна из возможных действенных форм в достижении политических задач. Прежде всего, обратим внимание, что характером своих военных походов он сразу заявил о себе как о «домостроителе», т. е. о рачительном хозяине страны, который не отделяет ее судьбу от своей личной судьбы.

Для Олега Вещего и для Святослава Игоревича Русь была не более чем территорией, которую можно использовать, пока не подвернется что-то лучшее. Олег Вещий был заинтересован лишь в доходности Балтийско-Черноморского транзита, т. е. пресловутого «пути из варяг в греки»: Русь его интересовала лишь тем фактом, что транзит проходил сквозь нее и ее потенциал мог при не слишком удачном развороте сюжета (что и произошло на самом стыке IX и X веков) хотя бы отчасти компенсировать материальные потери от конфликта с основным конкурентом варяжской «торговой компании», с Хазарским каганатом. Олег ни созидателем страны, как «долгосрочного проекта», ни «отцом народа» не был и к этому даже не стремился – пришел узурпатором и таковым все тридцать лет, пока был «царем горы», оставался. Для него земли по берегам Днепра, Ловати и Волхова были лишь источником обогащения. Сменивший его Игорь отличался лишь меньшей авантюрностью и склонностью к рефлексии. Полюдье, т. е. ежегодный объезд племен для сбора дани были лишь средством компенсировать потери в доходности от частично парализованного из-за алчных хазар «пути из варяг в греки». Ничего для объединения племен Игорем не предпринималось. Государство это все же не коммерческое предприятие. Прежде всего здесь важно единство идейное, осознание единства судьбы. Княгиня Ольга первой начала сознательно, последовательно и настойчиво строить единое здание государственности, точно выстраивая политику на решение задач объединения племен, формирования единой элиты, единой религии и, следовательно, единой идеи и культуры. Но в Святославе Игоревиче она не нашла ни единомышленника, ни помощника. Единая Русь ему представлялась, видимо, делом, обременительным и ненужным. Вне Руси он мечтал создать государство-грабителя, паразитирующего за счет посредничества в торговых отношениях на Черном море. Столкновение с Византией оказалось для планов Святослава роковым.

Владимир Святославич, который должен был (как минимум!) «сложно» относиться к своей великой бабке, благодаря которой его детство и юность были полны опасности и риска, как ни странно, сразу оказался наследником именно ее политических принципов. Для него Русь – это его дом, который он будет достраивать и укреплять, который он не покинет и в который не пустит чужаков. Русь – это его судьба. Вне Руси он себя не мыслит. Несомненно, такая позиция родилась не вдруг, после захвата Киева; она – итог долгих лет воспитания, осмысления происходящего в окружающем мире. Кто были его учителя в этом его становлении рачительного государственника? Конечно, Добрыня. Но, видимо, были и иные, имена которых нам не известны, но к которым мы априори испытываем благодарность. Надо полагать, многое было осознано Владимиром за то время, которое он провел в Скандинавии. Именно там он мог и увидеть, и осмыслить тот факт, что время варягов-шатунов закончилось, что будущее за теми, кто врастает в территории, пускает там корни, и, укореняясь, обретает общую историческую судьбу с подобными себе. Уж на что были авантюристами Хакон Добрый, Эйрик Кровавая Секира, Харальд Серая Шкура или Харальд Синезубый, но покинуть свои отеческие территории для них было немыслимо – они готовы были на самые чудовищные зверства, на пролитие рек крови ради власти там, где были их родовые корни. Захватить чужое – да, было можно, но только присоединив это к своему отчему домену. Владимир, конечно, ощущал дальнее, уходящее в туманное прошлое, родство со скандинавскими конунгами, и на него должно было произвести сильное и «биографическое» впечатление то обостренное чувство отечества, которое он видел в местных – таких суровых и устрашающе жестоких – конунгах и ярлах. Поразительно не то, что Владимир станет так же упорен в создании своего дома-государства, а то, что осознавать под этим своим домом он будет не какой-то локальный угол: не Будятино, не Любеч, не Новгород, не Киев, а всю Русь! Все огромное пространство, протянувшееся от севера до юга на тысячу верст! В этом его качественное, принципиальное отличие от всех его князей-предшественников. В этом он и подлинный наследник Ольги Мудрой. И в этом – как бы не чудил он первые годы с, так сказать, «универсальным язычеством» – залог неизбежности его обращения к христианству.

Исходя из этой принципиальной установки, Владимир определял и направление своих первых военных походов. Летопись сообщает, что в 981 году «пошел Владимир на ляхов (т. е. поляков) и захватил города их, Перемышль и Червень, и другие города… В том же году победил Владимир и вятичей…». Правда, уже в следующем году (т. е. 982-м) «поднялись вятичи войною», так что пришлось идти на них вновь и вторично победить. На другой год Владимир «пошел против ятвягов, и победил ятвягов, и взял их землю». Через год совершен был поход на радимичей. На 985 год приходится поход на Волжскую Булгарию. Затем летописец начинает тему о «выборе веры», чем как бы подводит итог первого этапа деятельности Владимира Святославича. Походы по характеру разделяются предельно четко. В одном случае это военные акции «внутреннего назначения», т. е. подавление очагов сепаратизма в уделах, которые уже входили в состав Древнерусского государства. В другом случае – это походы за пределы Руси, в соответствии с геополитическими целями расширяющие либо территории собственно государства, либо сферы его жесткого влияния при одновременном ослаблении своих соседей. Обратим внимание, что непосредственной военной угрозы для Руси ни со стороны поляков, ни со стороны волжских булгар не существовало: во всяком случае, на русские пределы они не нападали и ни к каким масштабным войнам в отношении Руси не готовились. И тем не менее, Владимир Святославич, несомненно действуя на опережение и с учетом долгосрочной перспективы, счел целесообразным зафиксировать позиции Киева прежде всего на востоке и западе.

Примечательно, что первый поход совершен на территорию, впоследствии более известную, как Червонная Русь. Сегодня часть этой территории находится на юго-востоке Польши, а часть – на западной Украине. Это земли, расположенные от среднего течения Западного Буга до верховьев Сана и Днестра. В давние, еще «скифские» времена здесь проживали столь нелюбимые Геродотом за категорическое нежелание дружить с эллинами протославянские племена невров. Во П-м веке через эти земли проходил путь мигрировавших от замерзшей Балтики к Черному морю многочисленных и воинственных готов, которым спустя два столетия суждено будет потрясти до самых основ Римскую цивилизацию. Большая часть этих воинственных племен – гревтунги, более известные как остготы – пройдут, не останавливаясь, к Днепру и, переправившись через него, устремятся в Придонье. Другая же часть – вестготы, что сами себя именовали тервингами, т. е. «лесными людьми», – останутся на живописных ландшафтах Предвисленья и Прикарпатья. В трагические для готов 370-е годы тервинги будут выбиты с этих земель мощным и стремительным ударом гуннов и союзных им протославянских племен Поднепровья. Впрочем, какая-то часть тервингов здесь все же останется – та, что вступит в симбиоз с местными аборигенами, т. е. потомками невров. В ходе этногенеза образуется племенная группа дулебов, занимавшая промежуточное положение между славянами и готами. Земли эти не входили в пространство Киевской Руси в первое столетие истории древнерусского государства, западная граница которого здесь не шла далее Горыни и Случа.

По данным императора Константина Порфирогенета полюдье, совершавшееся в первой половине X века киевскими князьями, начинавшееся в Киеве, доходило до Искоростеня (центра древлянской земли), после чего возвращалось на Днепр в районе Любеча и далее шло вверх по течению Днепра строго на север до Смоленска, как раз между землями дреговичей и радимичей. За Искоростень полюдье никогда не выходило. Сфера внешнеполитических интересов киевских князей находилась на юге и юго-востоке, т. е. связана была с Хазарским каганатом, степными племенами и Византией – именно на юг был развернут «главный фасад» здания Киевской Руси. Плотная же масса славянских племен к западу от Горыни и Случа вполне устраивала Киев как буферная зона между Русью и Западной Европой. В эту вязкую массу какое-то время входили и племена Повисленья. Объединение за Вислой части местных племен неким Земовитом, сыном крестьянина Пяста, осталось без внимания Олега Вещего. Точно так же деятельность земовитовых наследников – Лешека и Земомысла – не интересовала Игоря Старого и княгиню Ольгу. Хотя деятельность основателей династии Пястов и, соответственно, Польского государства сильно мифологизирована в позднесредневековых хрониках, тем не менее, конечно, первые камни в основание Полыни были положены именно тогда. И если предшественникам Владимира Святославича приходилось в том случае, когда они вглядывались в пространства к западу от Руси, видеть лишь нечто неотчетливое и не выходящее за дремучие пределы своих узких ландшафтов, то уже самому Владимиру пришлось иметь дело с совершенно иной реальностью. Именно она определила поход в Червенские земли 981 года. Заметим, что в силу обстоятельств Владимир Святославич довольно рано обрел куда более широкий взгляд на мир и, прежде всего, на мир европейский, чем его предшественники и даже современники на Руси. Для них, даже для княгини Ольги, все интересы концентрировались на Византии и Степи. Владимир же, за время пребывания в Скандинавии, обрел весьма ясное системное и предметное понимание того, что происходило в Западной Европе. Именно тогда ему пришлось узнать и о князе Мешко, который был союзником Харальда Синезубого.

Процесс объединения славян Повисленья мог бы протекать бесконечно долго. Ускорению этого процесса как всегда способствовали внешние факторы. При Каролингах граница Восточно-Франкского королевства на востоке ограничивалась Эльбой. Ситуация качественно изменилась, когда после смерти малолетнего Людвига IV в 911 году пресеклась династия Каролингов и после восьмилетнего «интермеццо» Конрада Франконского германский съезд князей избрал в 919 году новым императором саксонского герцога Генриха Птицелова. Уже он начал продвигать германскую границу на восток от Эльбы. Процесс этот стал куда более целенаправленным и масштабным при втором представителе Людольфингов – Оттоне Великом, для которого понятие христианского миссионерства, как и для Карла Великого, который был для него образцом для подражания, было отнюдь не отвлеченным понятием. При Оттоне Великом созданием Биллунгерской, Северной, Восточной, Лаузитской и Тюрингской марок Германия закрепила за собой территории между Эльбой и Одером. Тем самым была упразднена «ободритская» проблема. Ободриты были беспокойными племенами между Одером и Вислой, но они же были и защитой поляков от Германии – с 960-х годов этой защиты более не было и рыхлый племенной союз Лешека и Земомысла оказался лицом к лицу с Германией, которая, к тому же, стала Священной Римской империей (естественно, германской нации) и вовсе не собиралась останавливаться на достигнутом. Более того, в расширении на восток с целью вовлечения в пространство Западно-христианского мира языческих славянских племен она видела одно из своих исторических предназначений.

Именно в это время во главе племенного объединения поляков с центром в Гнезно встал молодой Метко. Ему было лет тридцать или чуть более двадцати – точная дата рождения не известна. Он был полон амбиций и энергии. В помощь ему был страх перед надвигающейся с запада угрозой. В короткое время Метко удалось объединить племена Великой Польши, Куявии, Восточного Поморья и Мазовии, т. е. территорию от балтийского побережья до Силезских гор, и от Одера до Нарева. В 963 году он предпринял попытку отбить Восточное Поморье, т. е. Биллунгерскую марку. Но потерпел поражение, хотя, казалось бы, момент был выбран удачный, поскольку Оттона I в это время сильно занимали дела к югу от Альп, и его в Германии не было. То, что Метко удалось после этого сохранить за собой власть, говорит о его выдающихся политических способностях. Именно тогда, в середине 960-х, он начал сближение и с датским конунгом Харальдом, и с чешским князем Болеславом Грозным – в частности, женился на его дочери Дубравке.

Тогда же Мешко начал и сложную дипломатическую «игру в поддавки» с могущественным, но исполненным величественного благородства Оттоном I. Мешко пытался сколатить коалицию против Германии – в нее кроме поляков должны были входить чехи и датчане. Расчет был, естественно, и на мятежи в итальянских городах-коммунах, и на восстания германских баронов. Правда, Оттон I умел держать ситуацию под контролем и умел добиваться желаемого. Под давлением императора (и не только его, но и Болеслава Грозного) Мешко принял христианство. Смена религии у поляков, как и следовало ожидать, проходила тяжело и, соответственно, положение Мешко сильно пошатнулось. Теперь он, во второй половине 960-х годов, держался, скорее, за счет поддержки Оттона и чехов, где умершего Болеслава Грозного сменил его сын и одногодок Мешко, Болеслав П. Покорность Мешко была щедро вознаграждена Оттоном Великим – ему была передана под управление территория Западного Поморья. Правда, Мешко пришлось признать себя вассалом Западной империи. Это, в свою очередь, усложнило положение его внутри собственно Польши и резко ухудшило отношения его с германскими князьями. С одной стороны, германские синьоры не верили в лояльность Мешко и, в отличие от своего императора, который опять отправился улаживать конфликты в Италию, серьезно относились к информации о союзных обязательствах поляков с датчанами и чехами. С другой стороны, они опасались, как бы Мешко не стал слишком сильной фигурой в высшей имперской элите. Результатом этого стала война – граф Одо Бранденбургский, глава Восточной марки, вторгся в польские земли. Действия графа Одо были его собственной инициативой: Оттон I не санкционировал нападение, находясь в Италии. Такое обстоятельство оказалось для Мешко и грозным вызовом и, одновременно, счастливой возможностью укрепить свой пошатнувшийся авторитет в собственном народе. Он разбил войско графа Одо в сражении под Цедыньей.

Значение этой победы сильно преувеличивается польскими историками, но правда также и в том, что поляки ощутили свои силы и возможность к сопротивлению. Как известно, ничто так не цементирует народ и не формирует нацию, как победы на поле брани во имя независимости. Правда, разбить войско Восточной марки – это совсем не то же самое, что бросить вызов самому Оттону I. А император, вернувшись из Италии, был озадачен и крайне раздражен и самовольством графа Одо, и победой Метко. Победа под Цедыньей продемонстрировала потенциальные возможности Польши. Необходимо было немедленно пресечь возникшие иллюзии. Мешко был вызван в Кведлинбург, где император проводил, как оказалось, последний в своей жизни рейхстаг. От польского князя потребовалось принести оммаж (как это там же сделал и Харальд Синезубый), отдать в заложники своего сына, будущего Болеслава Храброго и выплатить огромную дань за Западное Поморье. Мешко был реалистом; он выполнил все требования. Надежды на освобождение от германской опеки не оправдались и после кончины Оттона Великого: излишняя осторожность Болеслава II Пржемысловича, неожиданная неспособность Харальда Синезубого контролировать своих вассалов, отсутствие согласованности действий провалили последнюю попытку избавиться от зависимости Священной Римской империи. Необходимо было найти компенсацию за неудачи на западе.

Ее можно было найти только на востоке. Этому развороту и был свидетелем Владимир, когда находился в Скандинавии, поскольку в этом «развороте» был в немалой степени заинтересован и Харальд Синезубый. Собственно, Мешко I открыл историю постоянных устремлений Польши увеличить свои территории путем продвижения на восток. Более того, именно Мешко, если бы ему удалось реализовать свой план, смог бы создать Польшу «от моря до моря». Суть плана заключалась в захвате Червонной Руси, – с этой возвышенности берут начало как реки, устремляющиеся к Висле (Западный Буг, Вепь и Сан), так и реки, устремляющиеся к Черному морю (Южный Буг и Днестр), а также и реки, идущие к Днепру (Припять, Горыня, Стырь и Случ). Истоки и русла этих рек сближаются порой всего на несколько километров. Контроль над этой территорией распахивает исключительные перспективы выхода на Причерноморье, более того, соединения единым речным путем Балтику и Черное море. Этот путь был значительно короче того, что проходил через Русь, и навигация здесь продолжалась куда более длительный срок. Выход Польши непосредственно на константинопольский рынок способствовал бы не только ее обогащению, но и увеличению ее политической значимости. А вот для Киевской Руси ничего хорошего эта перспектива не сулила – мало того, что в Константинополе появился бы активный конкурент, но и почти на всем протяжении западной границы Руси появилось бы очень большое, очень богатое и постоянно усиливающееся государство, столкновение с которым в обозримом будущем было бы неизбежно. При столкновении с Польшей, растянувшейся более чем на тысячу километров по Балтийско-Черноморской оси (с северо-запада на юго-восток), нужно было бы учитывать, что за ней стоят союзные ей Германия и Чехия. Впрочем, Пржемысловичи на то же время также активизировали свое продвижение на восток по той же причине и с той же целью. Чехам, казалось бы, можно было лишь чуть передвинуть границу на юг, к Дунаю, но здесь неодолимым препятствием было формировавшееся Венгерское королевство Арпадов. Правда, для продвижения на Прикарпатье позиции Метко I были в 980-е годы куда предпочтительнее возможностей Болеслава Благочестивого. Кроме того, Пржемысловичам никогда не удалось бы в силу чисто географических причин связать Черное море с Балтикой.

Несомненно, что ситуация во всей ее перспективе была понятна Владимиру еще до захвата Киева, учитывая, что первый свой поход он совершил именно в Червенские земли. Владимир с Добрыней еще не успели покинуть Данию, когда Метко начал вводить свои дружины в Червенские земли, где встретил серьезное сопротивление. Оно было тем более упорным, что Метко одновременно стремился искоренять местные языческие культы. Когда Владимир захватил Киев, поляки все еще не утвердили своего положения в Прикарпатье. Затеянная Метко I война превращалась в затяжной конфликт. Поляки были измотаны и, как всегда при таком обороте дела, становились все более жестокими. Жестокость же порождает ответную ненависть и еще большее сопротивление. Конечно, с течением времени полякам удалось бы сломить сопротивление местного населения. Скорее всего, польский князь сообразил бы, что нужно подкупать и перетягивать на свою сторону дулебско-волынскую родоплеменную знать. Но Владимир Святославич своим походом 981 года этого времени полякам не дал.

Как проходили военные действия русов с поляками – сказать трудно. Но вот на что следует обратить внимание: поход Владимира был удивительно короток по времени (ведь он успел в том же году повоевать и на востоке, с вятичами), однако, при этом, оказался в высшей степени успешен. Червенские земли прочно вошли в состав Киевской Руси и с течением времени в них образуется два мощных княжества, Галицкое и Волынское. Это обстоятельство позволяет с большой долей вероятности предположить, что дружины киевского князя принимали как освободителей, что им оказывало поддержку все население края: простые общники и знать. А это значит, что методы русской дружины качественно отличались от действий поляков. Владимир Святославич явился в Червенские земли как защитник братьев от поработителей и смело вооружал местное население, включая его в ряды своего войска. А ничто не объединяет так хорошо, как общий победоносный боевой опыт. Выдержать лобового натиска свежих полков князя Владимира при одновременной партизанской войне дулебов и волынян поляки не смогли. После их вытеснения Владимир предложил жителям Червонной Руси свое покровительство. И оно было принято. Очевидно, Владимир был очень убедителен. Уже по ситуации в Киеве 980 года видно, каким он был мастером сочетать действия военные и политические, действуя не только настойчиво, но и гибко, находя взаимоприемлемые разумные компромиссы.

Правда, тем самым Владимир Святославич буквально втолкнул поляков обратно в германские объятия. Метко I ничего не оставалось делать, как вновь пойти на сближение с Германией.

Глава 14. Походы Владимира

После похода в Червенские земли, который, при всей его стремительности, оказался результативным и по долгосрочным последствиям своим подлинно историческим, Владимир Святославич в течение пяти последующих лет ходил в походы по наиболее беспокойным окраинам Руси. Направления этих походов указывают, что не все окраины смиренно приняли власть нового великого князя. Наиболее проблемными оказались земли к востоку от Днепра – радимичей и вятичей.

Радимичи, к которым летописец Нестор относился даже и в начале XII века с некоторым предубеждением, были «от рода ляхов», пришли с запада и обосновались в междуречье Днепра и Десны задолго до образования Древнерусского государства, да и задолго до появления в Восточной Европе выходцев из Скандинавии. На севере их территории подходили к Смоленску. На юге же – узкой полосой почти вплотную прилегали к Киеву. На протяжении почти пятисот верст радимичи контролировали левый берег Днепра, а потому легко могли парализовать связь южной и северной Руси и, прежде всего, торговые контакты. Правда, сами же радимичи от того и пострадали бы. Очевидно, радимичи не имели желания выходить из состава Киевской Руси, а хотели иметь для себя какие-то особые преференции. Следовательно, инициатором недовольства явилась местная знать, которая массовой поддержки населения не имела. Владимир Святославич лишь перешел Днепр, но далее в земли радимичей входить благоразумно не стал – наличие большой армии уже само по себе провоцирует к массовому сопротивлению, чего великий князь хотел избежать. Вперед он выслал передовой и, очевидно, небольшой отряд воеводы с прозвищем Волчий Хвост, который и встретил на реке Пищане дружину радимичских инсургентов. Сражение вышло коротким; надо полагать, немногочисленная, наспех и плохо организованная рать радимичской знати не выдержала даже первого удара киевского передового полка и бежала, память о чем сохранилась до самого конца истории Киевской Руси в уничижительно-ироничном присловье «Пищанцы от волчьего хвоста бегают». Обратим внимание – не «радимичи», а именно «пищанцы»! Это достаточно красноречиво свидетельствует о том, что мятеж был поднят только частью местной знати и никак не был поддержан основной массой населения.

Если поход в землю радимичей был легким, то того же никак нельзя сказать о походах на вятичей. Самое восточное из восточнославянских племен имело недобрую память и не случайно образ вятича запечатлен в былинном образе Соловья-Разбойника, который, сидя за тыном, на который нанизаны человечьи черепа, «ни конному, ни пешему не дает проезда». Земли вятичей начинались сразу за Десной и шли по берегам Оки до Дона и Донца. На востоке они граничили с мерей, муромой и мордвой. Территория была густо покрыта лесом с населением суровым, непримиримым и свободолюбивым. Долгие годы соседства со степными племенами, с Хазарским каганатом приучили этот народ к постоянной готовности к обороне. Тому же способствовали и упорные на протяжении VII – начала IX веков попытки насельников варяжских анклавов пройти из Клязьминского района на Дон и Северный Донец, с тем, чтобы по ним выйти на Приазовье в обход несговорчивого Киева. Позднее уже киевские князья стремились подчинить себе вятичей, поскольку через их земли по Оке можно было выйти к Волге и в союзе с волжскими булгарами атаковать с севера Хазарский каганат. Вятичи же крайне болезненно реагировали на всякие попытки внешнего давления и, кроме того, не желали иметь дополнительные причины для конфликта с грозными и жестокими хазарами. Показательно, что путь полюдья, совершавшегося, скажем, Игорем Старым, как он описан Константином Порфирогенетом, даже не задевал вятические территории: восточная часть полюдья от Смоленска до Киева проходила через Ельню, Дебрянск, Трубеж и Новгород-Северский, т. е. как раз вниз по течению Десны до впадения в нее Сейма.

Святослав Игоревич, как известно, в 964 году ходил походом на вятичей и даже оставался на берегу Оки зимой 964-965 года, готовясь к тому походу на Итиль, который окажется смертельным для переживавшей системный кризис Хазарии. Святослав был полководцем умелым и лишенным сентиментальности. Однако года, проведенного на Оке, оказалось недостаточно. И уже после гибели Хазарии, наступая, надо полагать, с юга, со стороны Дона, Святославу в 966 году вновь совершил поход на вятичей. И хотя летопись на тот год указывает, что «победил Святослав вятичей и дань на них возложил», но торжество Киева было недолгим. Княгиня Ольга вскоре умерла, а Святослав ушел на Балканы, менее всего озабоченный судьбой Руси, и вятичи обрели прежнюю независимость. Во времена Ярополка Святославича, когда открылись богатейшие перспективы торговли по Волге и Каспийскому морю со странами Центральной Азии в обход Византии, подчинение вятичей сохранило свою актуальность. Правда, Ярополку, более озабоченному внутренними проблемами и отношениями с Западной Европой, просто не хватало времени и сил заняться вятичами, и проблема эта досталась Владимиру Святославичу.

До него, как мы видели, все киевские князья ходили походом на Оку и добивались внешнего успеха, который никак не удавалось закрепить окончательно. Почему и Владимир решился на поход, который легких лавров не сулил? Более того, совершил два похода. Первый поход был предпринят в не самое лучшее время, т. е. осенью и в начале зимы 981 года, спешно переброшенными на восток из Червенской Руси войсками. Прежде всего, потому что открылись возможности через Волгу выйти на рынки Центральной Азии, т. е. «перехватить» Великий трансазиатский торговый путь до его выхода на Византию, что не только сулило сказочные прибыли, но и ставило Русь при ее взаимоотношениях со слишком спесивыми византийцами в весьма выгодное положение. Без контроля над землями вятичей сделать это было весьма проблематично. Кроме того, усобица Святославичей, в которую оказались втянуты все уделы Руси, сильно ослабила окраины. А слабость сама по себе провоцирует, особенно, если эта слабость проистекает с территорий богатых. За IX–X столетия те земли, что оказались втянутыми в торговлю с Византией и входили в Киевскую конфедерацию, в сфере благосостояния совершили огромный прорыв и являли собою качественный контраст с диковатыми вятичами, которые с крушением Хазарского каганата избавились от угрозы с юго-востока и не могли удержаться от грабежей своих состоятельных западных соседей.

Для Владимира поход на вятичей был одновременно и решением традиционной задачи усмирения беспокойной восточной территории, статус которой в отношении Киева так за целый век и остался до конца неопределенным, и решением стратегически перспективной геополитической задачи, точнее – первым и необходимым шагом для дальнейшего продвижения в данном направлении. Очевидно, в 981 году, как, впрочем, и в следующий год, дружина великого князя, сконцентрировавшись в районе Дебрянска и Трубежа, развила свое наступление по Оке, по которой прошла земли вятичей насквозь. На левом и правом берегах Оки проводились карательные акции. Нет сомнения, что Владимир Святославич, известный своей умеренностью и осторожностью, предпочитал не увлекаться и воздерживался от того, чтобы углубляться в лесные дебри. У вятичей не было крупных городов, а общинные поселения находились под защитой густых лесов и посреди болот. Дорог как таковых в этих землях не имелось. Место для ведения военных действий крайне неудобное, тем более что вятичи, благоразумно уклоняясь от сражения с главными силами киевской армии, предпочитали нападать небольшими отрядами из засад и на переправах. Владимир Святославич не имел возможности навязать противнику и его основным силам классическое сражение, хотя бы по причине отсутствия у противника тех самых «основных сил», ибо противник, исходя из опыта, предпочитал партизанскую войну. Не мог Владимир Святославич и выступить защитником традиций и справедливости, как это только что с успехом удалось на западе, в Червенской Руси (и будет еще не раз в иных местах и в иное время удаваться).

Завоевание этих земель было возможно через создание здесь княжеских крепостей, через соединение их коммуникациями, через преобразование этих крепостей, в том числе и вовлечением в производственно-торговые отношения собственно вятичей, в города, т. е. через интеграцию этих диких территорий в пространство Киевской Руси. Вряд ли Владимир Святославич это не понимал, однако же такая политика – дело трудоемкое, дорогостоящее и требующее значительного времени. Между тем, успех нужен был немедленно. Он, конечно, был, но, как и у предшественников Владимира, частичный и непрочный: во всяком случае, набеги на соседей вятичи прекратили, внешне признали верховную власть правителя Киева и обязались выплачивать дань. Так они уже делали неоднократно и можно было заранее сказать, что произойдет дальше – вятичи «пересидят», затаившись, обострение ситуации, а затем постепенно начнут возвращаться к привычному для себя образу жизни. И так будет продолжаться до тех пор, пока в Киеве в очередной раз не впадут в раздражение от наглости вятичей и вновь не отправят туда карательную армию, чтобы привести вятичей «в чувство и разум». Вятичи еще будут «головной болью» и Ярослава Мудрого, и Мстислава Великого.

Условность своей победы в двух походах Владимир Святославич хорошо понимал, но отказываться от освоения Волжского торгового пути так же не хотел. Под 985 годом летопись указывает, что «пошел Владимир на болгар в лодьях». То, что в этом походе принимал участие Добрыня, говорит о двух обстоятельствах: во-первых, о том, что походу уделялось очень важное значение в пространстве долгосрочной политической перспективы; во-вторых, что поход этот совершался из новгородских земель, где, как известно, Добрыня посадничал еще со времен княгини Ольги. Надо полагать, создать условия для устройства опорной базы в землях вятичей не удалось. Территории же Новгородского наместничества для этого подходили идеально, тем более что новгородские купцы были крайне заинтересованы в тех открывавшихся возможностях, о которых можно было в прежние годы только мечтать. Поэтому новгородцы готовы были поучаствовать в этом походе также и материально. Поход был задуман масштабно – войска двигались как по Волге, на лодьях, так и по берегу. Столь масштабное предприятие требовало основательной подготовки.

Под болгарами летопись имеет в виду, конечно, не Болгарское царство, что простерлось между Дунаем и Родопскими горами на Балканах и из века в век воевавшее с Византийской империей. Владимир Святославич двинулся на волжских булгаров, которые проживали в среднем течении Волги, при впадении в нее Камы. Волжская Булгария, при том, что она давно является предметом исследований, а масштаб археологических работ на ее территории с каждым годом все увеличивается, умножая, в свою очередь, памятники материальной культуры и объем знаний об этом древнем народе, все еще остается для нас как бы «терра инкогнита». Впрочем, становится очевидно, что уровень развития Волжской Булгарии долго оставался недооценен. Возможно, даже сильно недооценен. Скорее всего, степень развитости Волжской Булгарии была не ниже Киевской Руси. Предки и дунайских, и волжских болгаров общие – это кочевые племена, обитавшие в VI веке в Приазовье и (правда, на очень короткое время) даже создали Великоболгарское ханство, став лидером Западной Степи. Внутренние усобицы и нашествие воинственных аваров положило конец не только этой Степной «империи», но и единству болгаров. Часть из них хан Аспарух с огромными потерями вывел на Балканы и с разрешения византийцев расселил по берегам нижнего Дуная. Случилось это в самом начале VII века. Тогда же другая часть болгаров прорвалась с боями на север и расселилась за окраиной лесостепной полосы, по берегам Волги. Скорее всего, на этой окраине мира, за пределами известной тогда цивилизации, они и зачахли бы. Но угроза с юга, со стороны установившей свою тираническую гегемонию в Западной степи Хазарии, и с севера, со стороны варягов, пробившихся через лабиринт северных рек на стратегический шлях Волги, послужили исторической провокацией для развития булгар, что очень быстро привело их к формированию собственного государства, оказавшегося не по зубам и варягам, и хазарам, и Киевской Руси.

В 922 году Волжскую Булгарию довелось посетить посольству арабского халифа Мухтандира. В составе этого посольства находился Ибн-Фадлан, который с утратой покровительства полководца Мохаммеда ибн-Сулеймана (с ним Ибн-Фадлан, видимо, участвовал в походе на Египет в 904-905 годах) вынужден был покинуть халифский двор в Багдаде и отправиться в долгое и опасное путешествие. Посольство, которое возглавлял Сусанн ар-Раси, явилось ответом на желание булгар принять ислам. Также булгары просили помощи в борьбе с Хазарским каганатом. Посольство арабов добиралось через Иран и Среднюю Азию, перезимовало в Хорезме, посетило в нынешнем Западном Казахстане Огузов, перешло через Урал, после чего, уже в Булгарии, встретилось с вождем Алмушем. Правда, в последнее время эта классическая концепция А. П. Ковалевского подвергается ревизии – считается, что после пересечения Урала посольство двинулось не на северо-запад, а на юго-запад, т. е. к остаткам Приазовских булгар. Однако если в Приазовье и оставались еще болгары, то они представляли собою совершенную руину и были полностью растворены в себе хазарами. Между тем Ибн-Фадлан в своей «Записке», которую он составил для халифа по возвращении в 924 году посольства в Багдад, писал (причем с замечательной подробностью) об объединении племен под властью «царя» и отметил весьма сильное государственное объединение.

Примерно в те же годы волжские булгары союзничали с Киевской Русью и воевали с хазарами. Собственно, именно эта длительная война и сформировала булгарскую государственность, способствуя ее социально-политическому и экономическому развитию. До 960-х годов Булгария оставалась вассалом Хазарии (кстати, как и Киевская Русь на то же время). Затем же начинается ее расцвет. К тому времени, когда армия Владимира Святославича вышла в поход, у булгаров уже завершилась внутренняя война (как видим, многие процессы в Булгарии и на Руси проходили параллельно) и их государство представляло собою сильное во всех отношениях образование с населением, давно забывшим кочевой образ жизни и занимавшимся земледелием, причем весьма эффективно. Археология дает образцы высокого уровня памятников гончарного дела, металлопластики и множество предметов с мусульманского Востока и из Византии, что свидетельствует о развитии городской ремесленной культуры и весьма активной торговле.

В Волжской Булгарии было довольно много городов с многочисленным населением. Скажем, араб Аль-Балхи упоминает, что в городе Сувара проживало до 10 тысяч жителей. Сувара – один из двух крупнейших центров Булгарии. После избавления от хазаров, т. е. в 970-е годы, знать этого города претендовала на лидерство во всем регионе, но проиграла городу Булгару. Война Булгара и Сувара только-только завершилась перед походом Владимира Святославича и Добрыни. В этой войне, кстати, произошло и окончательное слияние трех этнических общностей, составляющих в нашем понимании Булгарское царство: эти общности упоминал еще в первом десятилетии X века Ибн-Русте в «Дорогих сокровищах» (под «сокровищами», конечно, понимались знания) – булгары, эсгели, берсулы. Т. е. изначально Булгария представляла собою, как и Киевская Русь, племенную федерацию, только составляющих субъектов у нее было меньше. И тогда же, когда и Русь, встала на путь формирования единой централизованной государственности. Но именно благодаря меньшему числу субъектов исторического сюжета и меньшим территориальным пространствам процесс протекал быстрее. Во всяком случае, с религией и, соответственно, с геополитической ориентацией булгары определились еще в третьем десятилетии X века – при «царе» Алмуше они стали мусульманами ханафитского толка[40].

Понимал ли Владимир Святославич, с каким противником ему придется столкнуться? Летопись не скрывает удивления Добрыни в отношении булгар. При этом летописец никак не живописует военные действия с Волжской Булгарией, которая по своим качествам была не ниже Дунайской Болгарии. Хотя в летописях везде и говорится о победе, скорее всего, для русов, которые слишком сконцентрировались в предыдущие десятилетия на южном политическом направлении, во время этого похода произошло неожиданное и вряд ли приятное «открытие» Булгарии, развитие которой они проглядели. Но и булгары никак не ожидали нападения со стороны Руси, которая так же оказалась на периферии политических интересов булгаров, слишком активно в последнюю четверть века занимавшихся налаживанием контактов с находящимся в глубоком кризисе арабским миром и внутренними усобицами. Несомненно, что военные действия ограничились столкновениями пограничного характера. Большую войну Владимир Святославич не мог себе позволить, да и, видимо, не имел необходимой подготовки к ней. Выяснилось, что путь по Волге прочно перекрыт большим и равным (или почти равным) Киевской Руси по силе государством. Правда, в отличие от Хазарского каганата, это государство не стремится к внешней экспансии, вполне миролюбиво и открыто к торговым отношениям. Владимир Святославич проявил завидную политическую гибкость и разумность – он ограничился поверхностными пограничными удачами и немедленно перешел к мирным переговорам, прозревая, что таким образом получить можно куда больше, нежели путем военным. Очевидно, при известном напряжении сил, Русь была в состоянии на исходе X века нанести волжским булгарам катастрофическое поражение и формально присоединить Среднее Поволжье. Но вот удержать за собой эту территорию – такая задача была едва ли реалистична на то время. Вятичи – один «мостик» к Булгарии – были хоть и побеждены, но контролируемы условно, и относительно них ни Владимир Святославич, ни Добрыня не имели каких-то иллюзий. Поклязьменье, т. е. территория мери, муромы и где когда-то располагались многочисленные варяжско-русские анклавы, – второй «мостик» к Булгарии – было фактически пусто. Освоение этих территорий стоило многих усилий и длительного времени. Без освоения этих территорий контроль над фиктивно завоеванной Булгарией окажется чистой фикцией: на столь удаленном расстоянии удержать народ, уже имеющий героическую и объединяющую его историю, имеющий успешный опыт государственного и религиозного строительства, удержать будет невозможно. Булгария возродится и при этом станет заклятым врагом Руси. Отказываясь от пролонгации войны и заключая мир, Владимир Святославич проявлял политический реализм и дальнозоркость. Мир же оказался взаимовыгодным, так что даже сами булгары сказали: «Тогда не будет между нами мира, когда камень станет плавать, а хмель тонуть!».

Странная война с Волжской Булгарией имела еще два очень важных аспекта.

Во-первых, совершенный военный успех оказался бы для Киевской Руси смертельным. Вся государственность Руси зижделась на торговле с Византией. Центром и естественным распорядителем в этой торговле являлся Киев. Появление дополнительно к этой торговой системе, еще и Волжского транзита, раскрывавшего сквозной торговый путь из Балтики на Каспий и страны Центральной Азии – путь не менее с экономической точки зрения привлекательный (если не более!) – создавало фундаментальное основание для, так сказать, «утяжеления» (до максимума) севера Руси. Новгород, который немедленно установил бы контроль над этим транзитом, получил бы возможность выйти из состава Древнерусского государства, которое оказалось бы просто разорвано между двумя центрами притяжения. Таким образом, наличие сильной Волжской Булгарии оказалось промыслительным. Со временем это поймет и Владимир Святославич, который предпочтет «забыть» о перспективах торговли с Центральной Азией. Пройдет еще век, даже чуть менее века, и из-за нашествия тюрков, из-за приостановки торговли в Восточном Средиземноморье Великий шелковый путь сам развернется через Каспий и Волгу в поисках выхода из созданного тюрками тупика. Это обстоятельство окажется исключительно благоприятным для Новгородской и Суздальной Руси, а равно и для Северной Европы, но уничтожит находившуюся в тяжелом периоде структурного кризиса Киевскую Русь.

Во-вторых, столкновение с Булгарией обострило религиозную обстановку в самой Руси. А в ней отнюдь не все было спокойно. Введенный Владимиром Святославичем, очевидно, как компромиссный, но с установкой на унификацию религии языческих окраин, культ «обновленного язычества» обрел опасные экстремистские формы. Впрочем, язычество в целом склонно к экзотике и экстремизму, особенно в периоды упадка[41]. В летописи рассказывается о случае, имевшем место в Киеве в 983 году. Во время большого жертвоприношения был брошен жребий, кого из киевлян следует принести в жертву в благодарность за победу над ятвягами. Жребий пал на сына одного варяга, о котором известно, что он «пришел… из Греческой земли и исповедовал христианскую веру». Сын также был христианином. Однако попытки осуществить жертвоприношение натолкнулись на категорическое и отчаянное сопротивление. Варяг и его сын погибли в собственном доме, отказавшись принимать участие в языческих обрядах. Предание сохранило имена этих христиан – Федор Варяг и его сын Иоанн. Сохранилась память и о конкретном месте трагедии – двор их стоял там, где вскоре была воздвигнута церковь Пресвятой Богородицы, известная как Десятинная.

Человеческие жертвоприношения – явление отнюдь не обязательное, но нередко встречающееся в языческих религиозных культах. Обычно такие исключительные обряды проводятся в исключительных же случаях. Случаются они и у высококультурных, но исповедующих язычество, народов. Известно, что Фемистокл и афиняне совершили обряд человеческих жертвоприношений перед Саламинской битвой, исход которой для древних греков поистине являлся вопросом жизни и смерти Эллады. На Руси языческой до начала 980-х годов ничего не известно о человеческих жертвоприношениях непосредственно. Есть, правда, свидетельство византийского автора Маврикия в «Стратегиконе» о том, что жены славянские во время похорон своих мужей изъявляли порой желание последовать в «страну мертвых». Тогда они либо сами осуществляли задуманное, иногда даже добровольно входили в погребальный костер, иногда им помогали. На эту тему есть весьма подробный и живописный рассказ Ибн-Фадлана, описывавшего похороны одного из русов в начале X века: одна из жен умершего решилась добровольно последовать за ним и к этому тщательно готовилась. Но все же назвать это типичным жертвоприношением нельзя. Кроме того, присутствует обязательное условие добровольности. О том же пишет и арабский географ Ибн Руст и историк Аль-Масуди.

Последний также рассказывает об убийстве пленных во время погребения погибших воинов после сражения. Рассказ араба находит подтверждение в «Истории» Льва Диакона, который свидетельствует, что после сражения под Доростолом «скифы» во время погребения своих воинов убили множество пленных, в том числе детей и женщин. Правда, византиец пишет не конкретно о славянах, а именно о «скифах»: так он называет всех, кто входил в армию Святослава Игоревича, но как раз славян там было меньшинство, зато во множестве было воинов из варягов и кочевников. Можно ли это назвать жертвоприношением? Вопрос спорный. Скорее, это обрядовая месть, устрашение противника и одновременно избавление от пленных, которых в осажденном городе или в походе все равно нечем было кормить. Более страшные вещи можно встретить у западных хронистов. Например, у Титмара Мерзебургского, который в своей «Хронике» рассказывает о том, как путем жребия (как бы в подтверждение рассказа Нестора) избирались из присутствующих те, кто должен был погибнуть на капище ради «умилостивления богов». Вместе с людьми приносилось большое количество животных. Но свидетельство Титмара относится к началу XI века, и вполне может быть рассмотрено как экстремистская реакция язычества на наступающее христианство. Впрочем, и особого доверия эти западные источники, в силу своей тенденциозности, не имеют – славяне у них неизменно представляются дикими и кровожадными варварами, не имеющими в себе даже начатков какой-либо цивилизации. Куда серьезнее, во всяком случае, на первый взгляд, утверждение академика Б. Рыбакова, что у так называемой «Бабиной горы» совершались во множестве не просто человеческие жертвоприношения, но убивались именно дети. Б. Рыбаков выдвинул гипотезу, что у этой горы находилось капище «женского божества вроде Мокши». Доказательством же жертвоприношений были многочисленные детские захоронения без привычного похоронного инвентаря. Однако утверждения Б. Рыбакова строятся лишь на предположениях. Детским же захоронениям могут быть с гораздо большей реалистичностью даны и иные, отнюдь не столь чудовищные по смыслу объяснения.

Но то, что случилось в Киеве по возвращении Владимира Святославича из похода в земли ятвягов, имеет совершенно определенное и тревожное прочтение: в Киеве и, возможно, во всей Руси нарастал и ожесточался, принимая самые свирепые формы, конфликт между язычеством и христианством. И этот конфликт не мог быть разрешен без волевого решения великого князя, который сам же и сформировал пантеон «обновленного» и общего для всей Руси язычества. От того, какую сторону примет в конфликте великий князь, зависело будущее Руси на последующие века.

Глава 15. Выбор веры

Как свидетельствует летописец Нестор, в 986 году к Владимиру Святославичу «пришли болгары магометанской веры» с тем, чтобы склонить киевского князя и, соответственно, всю Русь к принятию ислама. Сам сюжет, как и время, в которое он происходит, отнюдь не случайны. Унифицированное волей великого князя сразу после установления его власти в Киеве язычество – идея не слишком оригинальная и, скорее всего, с самого начала рассматривавшаяся как временная.

Во-первых, сокращение и функционально-иерархическое упорядочивание языческих «богов» было не только целесообразно, но и необходимо для, так сказать, «идейно-религиозного» объединения восточнославянских племен, имевших многочисленные, весьма пестрые и путанные «пантеоны», в единое государство. Политическая «вертикаль власти» была немыслима без хотя бы формального религиозного единства, которое было бы тесно увязано с центральной великокняжеской властью; это единство призвано было снять или хотя бы ослабить противоречия между уделами и прежде всего между окраинами и политическим центром.

Во-вторых, политический центр, т. е. Киев, имел сильную христианскую общину, которая со времен княгини Ольги (т. е. уже немалый срок) занимала в системе власти весьма заметное место, а со времен Ярополка Святославича, пожалуй, и лидирующее. Конфликт между окраинами и центром, который известен как «усобица Святославичей», активным участником которой являлся и Владимир Святославич, оказавшийся главным «победителем-бенифициаром» этой войны, имел основания не столько религиозные, сколько политические и экономические. Уделы хотели сохранить политическую независимость с сохрнанением права свободной торговли с Византией. Противопоставление «традиционных свобод» «киевской властной тирании», т. е. сохранение рыхлой формы межудельной конфедерации при слабом центре (вопреки идее централизованного монархического государства), имело, так сказать, «идейное содержание» в виде противостояния язычества, с которым и ассоциировались традиционные свободы, и христианства. Скорее всего, такое идейное противостояние возникло интуитивно, но естественно и совершенно обоснованно; торжество христианства неизбежно привело бы к религиозному и, соответственно, политическому объединению.

Можно сказать, что христианство нуждалось в сильной центральной власти для утверждения Слова Истины, в то время как сама власть в Киеве нуждалась в христианстве как универсальном средстве объединения огромной территории в единую и прочную систему государства. Владимир Святославич был по природе «строителем государства» и, как убежденный государственник, вовсе не намерен был мириться с политической анархией уделов и их культурным и экономическим эгоизмом.

Но сам Владимир Святославич – такова уж ирония истории! – в борьбе не только за власть, но и за жизнь был поставлен в такую безвыходную ситуацию, когда должен был использовать именно агрессию языческих окраин против Киева. В ситуации 970-х годов он изначально был вынужден лишь подчиняться неумолимо и с ускорением развивающемуся ходу событий, т. е. действовать рефлексивно. Лишь с течением времени, взрослея, мужая, набираясь опыта, из роли пассивной он переходил к роли осмысленной и активной. Однако победой и властью он был обязан именно окраинам и их лидеру – Новгороду, где все предыдущие десять лет числился князем, отчего и новгородцы считали его своим. В Киеве в первое время власть князя Владимира слишком сильно зависела от новгородцев и окраинных уделов, т. е. от язычников. Ситуация сложилась двусмысленная и по этой причине непрочная и временная. Реформа язычества с целью его «унификации» в контексте этого – лишь первый шаг в преодолении рыхлости Руси. И поскольку сам Владимир Святославич не инициировал никаких религиозных погромов ни христиан, ни мусульман, можно сделать вывод, что он рассматривал свою реформу как временную, что религиозный вопрос «универсализацией язычества» он отнюдь не решал, а лишь отложил до того времени, когда почувствует себя в достаточной для решения этой проблемы политической силе.

В-третьих, вопрос религиозный есть вопрос исторического выбора, т. е. определения судьбы. В данном случае – судьбы всей Руси. Ведь Русь не существует в безвоздушном, абстрактном пространстве, и религиозный выбор – это определение долгосрочных политических, экономических и культурных отношений с соседями, определение понятий «друг», «союзник», «враг» в дальнейшей истории. Могла ли Русь оставаться языческой? Отчего же нет, конечно, могла! Это был бы один из возможных «ответов» на глобальный «исторический вызов», который стоял перед восточными славянами в X столетии. Каковы перспективы именно такого «ответа»? Тут два варианта. Первый – если «языческий универсализм» приживется. Второй – если нет.

Если «языческий универсализм», искусственно насажденный Владимиром Святославичем, приживется, то Русь на какое-то время сохранит свое единство, но перейдет неизбежно к политическому изоляционизму, оказавшись в одиночестве между христианским и исламским миром. Этот отказ от развития экономических связей с Византией и Европой, это нарастание порубежных конфликтов, это невозможность долгосрочных и прочных союзнических отношений с соседями и, в конечном счете – тотальная деградация. В сущности, это путь, который был еще в живой памяти современников Владимира Святославича – печальный опыт Хазарского каганата, претендовавшего на евразийское лидерство и отчаянно за него сражавшегося и с христианской Византией, и с исламским Арабским халифатом и порожденными им султанатами, и с языческой Русью. Такого постоянного напряжения выдержать невозможно – государство впадет в состояние кризиса и вновь возникнет (хотя и слишком исторически поздно) вопрос «о выборе веры», который будет решаться в самой экспрессивной и смертельно опасной для государства форме – войной между сторонниками противоположных позиций. Такая война доведет страну, какой бы она ни была мощной в недавнем прошлом, к полному разрушению, сделает ее легкой добычей для внешней агрессии и последующей экспансии.

Если «языческий универсализм» не приживется, то конец будет еще быстрее. Формы освобождения от него будут носить в окраинных уделах характер восстаний, которые великому князю пришлось бы подавлять со все более нарастающей жестокостью, а она, в свою очередь, провоцировала бы все более упорное сопротивление. Наконец, вся языческая Русь стихийно объединилась бы против Киева, который бы рано или поздно рухнул бы под этим дружным и неослабевающим натиском. После этого уделы начали бы борьбу за лидерство, и вся Русь погрузилась бы в нескончаемый кровавый хаос «борьбы всех против всех». Надеяться в этом случае на то, что когда-либо, пусть даже в далекой перспективе, восточнославянские земли будут все же объединены, не приходится. Во-первых, у них не будет того идейно-религиозного и культурного единства, которое сохранится после того, как опустится занавес за отошедшей в прошлое в середине XII века Киевской Русью. Во-вторых, слишком велики будут нанесенные друг другу обиды, слишком болезненной будет память о многих десятилетиях кровавого и разрушительного хаоса. И, в-третьих, окончательно автономизировавшиеся исторические субъекты будут искать, в зависимости от своей географии и текущей коньюктуры, хоть каких-нибудь «друзей-союзников» на стороне и, следовательно, будут пытаться интегрироваться в разных направлениях. Надо полагать, что западные окраины попадут под прочное влияние Полыни и, в конечном счете, примут католицизм. К тому же однажды, исходя из своих контактов с Северной Европой, придет и Новгород, который, следуя коньюктурным изменениям XV–XVI веков, сменит католицизм на лютеранство. В это же время восточные окраины, и прежде всего Северо-Восточная Русь, склонятся к исламу. Южная Русь, оказавшись ситуационно в прочной зависимости от увядающей Византии, останется в пространстве православия, но дальнейшие ее перспективы видятся весьма тревожными, поскольку она неизбежно станет ареной агрессии ожесточенного противостояния в этом регионе ислама и католицизма.

Таковы перспективы. Вряд ли Владимир Святославич с такой ясностью понимал будущее Руси в контексте сохранения «обновленного» язычества. Опасался ли он сопротивления ему? Вряд ли, хотя конфликты уже и были, но не без успеха гасились силой. На это можно было надеяться и в дальнейшем. Карательными мерами реально было справиться, во всяком случае на время жизни самого Владимира Святославича, с внутренним сепаратизмом, но невозможно было преодолеть изоляционизма Руси в целом. Опыт Хазарского каганата ясно показывал необходимость интеграции. Собственно, то, сколь осторожно обходился Владимир Святославич с теми, кто ушел от язычества, указывает, что это было Владимиру Святославичу понятно уже при восхождении к «золотому столу киевских князей». Иначе говоря, он осознавал со всей определенностью, что придется разрывать с языческим прошлым. Но куда Русь устремится после этого? Ведь «выбор веры», это и определение исторической тенденции глобального развития.

«Болгары магометанской веры» пришли в 986 году. И это был, конечно, результат похода по Волге на Булгарское царство. И первый контакт на религиозной почве состоялся еще в 985 году во время переговоров, которыми завершился этот странный поход, в ходе которого Киевская Русь ничего не приобрела и на желанный Каспий не вышла. Очевидно в Киеве, напоровшись на неожиданно мощное государство на Волге, преграждавшее свободный путь к Центральной Азии, от этого проекта до конца не отказались. Принятие ислама облегчало это продвижение, да и в самой Центральной Азии снимались противоречия во взаимоотношениях. Единство в вере давало возможность расчитывать на определенные преференции. Волжская Булгария, в свою очередь, была крайне заинтересована в исламизации своего огромного и могущественного соседа. Агитация в пользу своей веры, надо полагать, проводилась булгарами решительно и настойчиво – они были горьким опытом научены, к чему приводит вероучительное противостояние: борьба с грозными хазарами-иудаистами шла не на жизнь, а на смерть.

Ислам отнюдь не был для Владимира Святославича, как и для всех киевлян, чем-то совершенно неизвестным; в Киеве можно было встретить много купцов из стран Азии. Да и русские купцы бывали в странах мусульманского Востока, преодолевая трудный и долгий путь через степи и Кавказские горы. Летописец в вопросе Владимира Святославича («Какова же вера ваша?»), обращенного к булгарским послам, приоткрывает то, что великий князь и его окружение детально и всесторонне прорабатывали этот вопрос. Ответ булгаров, как он оценен летописцем Нестором, мог родить в ответ только неприятие: «всякую ложь говорили, о которой и писать стыдно». Впрочем, именно Нестор эту «всякую ложь» на страницах «Повести временных лет» и сохранил, надо полагать, в весьма вольной трактовке, сведя ее к всего лишь одному абзацу, содержание которого в самом деле достаточно абсурдно. «…Учит нас Магомет так: совершать обрезание, не пить вина, зато по смерти… можно творить блуд с женами. Даст Магомет каждому по семидесяти красивых… Невозбранно предаваться всякому блуду. Если же кто беден на этом свете, то и на том». Нестор акцентирует нравственную растленность ислама с тем, чтобы показать, как Владимир Святославич, находившийся в это время в язычестве, благосклонно воспринимал это: нравственная распущенность великого князя должна была, по мысли летописца, подчеркнуть контраст его перерождения после принятия христианства.

На самом же деле булгарские послы не могли говорить такие глупости о своей религии. Во-первых, в Коране и суннах очень много, подробно и трепетно говорится о вопросах нравственности и брака. Во-вторых, конечно, суровое время и человеческая несовершенная природа наложили свой отпечаток на ислам в годы жестоких внутренних войн и породили множество «школ», которые сильно ислам исказили, но эти искажения почти не коснулись Волжской Булгарии, находившейся на цивилизационном отшибе и не участвовавшей в межмусульманских внутренних войнах. Ислам подлинный – это монотеистическая аврамическая религия, т. е. такая, которая относится к христианам и иудеям, как к Ахль-аль-Китаб, т. е. как к «людям Писания». Ислам (т. е. «предание себя Богу», «покорность») не отрицает того, что содержится в Таурате (т. е. в Торе – Пятикнижии Моисея), в Забуре (т. е. в Книге псалмов и книге пророков) и в Инджиле (т. е. в Евангелиях), хотя и отдает первенство Корану. Шариат не возбраняет и родственных отношений с «людьми Писания», в том числе и заключать браки. Об этом говорит и Никах, т. е. исламский закон о браке, который, кстати, вряд ли мог понравиться Владимиру Святославичу, который до крещения и в самом деле допускал распущенность во взаимоотношениях с женщинами. Во-первых, категорически запрещалось иметь близость с женщиной до заключения брака. Во-вторых, Коран рекомендует иметь мусульманину только одну жену и лишь в исключительных случаях – до четырех. Впрочем, такая форма полигамии является, скорее, благотворительностью, поскольку таким образом создаются социальная защита и средства к существованию для вдов.

В исламе предусмотрено наличие семнадцати обязательных для мусульманина нравственных норм, среди которых встречается и ат-тааруф (т. е. добросердечное отношение к людям, позитивная общительность), и аль-сифх (т. е. прощение), и сопряженное с этим салямаат-ас-садр (т. е. изгнание злобы из своей души), и аль-хильм (т. е. терпимость к инакомыслию), которую нельзя путать с ас-сабром (т. е. просто терпением неудобства, ситуации или боли), и многое иное. В принципе, этические положения ислама могли без особого труда прижиться в славянском мире. Сложнее было с запретами в пище, прежде всего, свинины. Причем, в Аль-Маиде (пятой суре Корана) относительно свинины запрет носит категорический характер. Свиное мясо составляло значительную часть славянского рациона – свиней разводили, а на кабанов охотились. Запрет на свинину поставил бы значительную часть населения в состояние безвыходное, на грань голодной смерти. С прочими запрещениями было проще – они (в том числе и того, что касается употребления вина) носили не категорический, а рекомендательный характер. Исламский мир уже в эпоху Аббасидов и расцвета мусульманской арабской культуры знает множество случаев и искусных приемов обхода того предупреждения пророка, что «даже первые три капли вина приводят человека к гибели». Отметим так же, что вино на Руси было большой редкостью и появлялось лишь на столах высшей знати. Пили на Руси пиво, но оно под запрет как раз не попадало. Не меньшей проблемой, чем запрет на свинину, было и соблюдение обряда обрезания.

Кстати, эти два обстоятельства возвращали славянское сознание к ненавистным временам борьбы с претензией хазаров на гегемонию – они придерживались этих же требований.

Конечно, при желании, очевидно, можно было бы эти немногие проблемы преодолеть. Как? Изворотливость человеческого ума не знает пределов и история полна примеров выдавания «белого» за «черное», и наоборот. Но именно при желании. А как раз его то, в конечном счете, у Владимира Святославича и не было.

Что, собственно, получала Киевская Русь благодаря принятию ислама в сфере своей политической безопасности и укрепления государства? Торговый путь по Волге прямо в Центральную Азию открывался тотчас и, нет сомнения, много способствовал бы обогащению Руси. Всей ли? Прежде всего – Новгорода и в целом Северной Руси. Одновременно с этим катастрофически ухудшились бы отношения с Византией и поток торговых судов, шедших через Киев, предельно сократился бы. В результате ослабления центральной власти и усиления северных городов, Русь как единое государство оказалась бы разорвана между двумя центрами. При такой перспективе Владимир Святославич конечно предпочел сохранение единства. О пути по Волге следовало забыть, а путь в Центральную Азию запечатать накрепко, для чего создавались княжеские крепости в Залесье. При этом, если не считать Волжской Булгарии, близ Руси никаких мусульманских стран не было. Союзы, само собой, заключить можно, но каково окажется реальное наполнение красивых фраз, запечатленных изысканной вязью на пергаментах? Случись что, ни один султанат не сможет даже при желании не то чтобы прийти своевременно на помощь Руси, но вообще хоть как-то до Руси добраться. И это при том, что принятие ислама, конечно, поставит тотчас Киевскую Русь в положение непримиримого противника и Византии, и Западной Европы, которые, в отличие от исламских султанатов и эмиратов, не где-то «за тридевять земель», а вплотную с запада и юга граничат с Русью. Каков же вывод? Он прост: экономические контакты с исламским миром привлекательны, но несут в себе смертельную угрозу единству Руси, в то время как политические контакты имеют чисто символический характер, без какой-либо реальной помощи в критической ситуации.

При этом следует отметить, что на время Владимира Святославича исламский мир представлял зрелище пестрое, чрезвычайно подвижное и устрашающее. Никакого единого халифата давно уже не существовало: халиф Мухтадир был последним, кто хоть как-то мог контролировать процессы в исламском мире. Он умер в 932 году и именно его долгое правление оказалось для исламского мира, как целостной системы, гибельно. Разъедаемый кризисами и коррупцией, разрушаемый мятежами и заговорами, внутренними войнами и разорительной роскошью, халифат ослабел до полной несостоятельности и к 930 годам как политическая сила исчез, уступив место военным авантюристам, которые стали спешно создавать новые государства. Накануне рождения Владимира Святославича как раз и наступил конец величественной эпохе Исламского единства. Финал был кровавый – мятеж тюркских наемников. Новые державы Фатимидов и Хамданидов с откровенной свирепостью сражались друг с другом и, одновременно, огрызались на византийцев и европейцев. В древней Мидии и демоническом Туране появились султанаты Бундов, Саманидов и Газневидов, которые превзошли своих предшественников в жестокостях и во внутренних войнах превращали цветущие города и целые районы в пепелища. Какую помощь могла надеяться получить в случае острой нужды Киевская Русь от подобных хищников, когда они не поддерживали и друг друга в случае внешней угрозы?

В 986 году была окончательно закрыта возможность Руси стать частью исламского мира. Впрочем, это не отразилось негативным образом на взаимоотношениях ни с Волжской Булгарией, ни с прочими мусульманскими государствами. Но «точка» в этом направлении означала только, что «выбор веры» сужается. А именно этим вопросом, стратегически важным для русской истории, и был занят Владимир Святославич в том году.

Как промежуточный антракт между закрытием «исламской перспективы» и размышлением над «христианской перспективой» имеет смысл оценивать появление при дворе великого князя сторонников иудаизма. «Приходили хазарские евреи», – пишет Нестор. Не совсем понятно – откуда они, собственно, «приходили»? Значительная часть их, как купцов, жила в Киеве. Не меньше их можно было встретить в Тмутаракани. Исход их с берегов Итиля[42] после разгрома 965 года стал особо массовым в 970-х годах, когда центр бывшего каганата привлек внимание воинственных хорезмийцев, которые и удерживали эту территорию до 985 года. Тогда у многих хазаров появилась надежда на хотя бы частичное восстановление Хазарского государства. Правда, сделать это уже было невозможно без благосклонного отношения к этому Киевской Руси, которая, несмотря на абсурдность внешней и внутренней политики Святослава и последующую за его кончиной усобицу Святославичей, все же стала несомненным региональным лидером. И этому более всего способствовал не столько Ярополк Святославич, увлеченно пытавшийся интегрироваться в Западную Европу, сколько Владимир Святославич своими победоносными походами и своей умеренной внутренней политикой, благодаря которой умиротворилась Русь и реально окрепла ее государственность. Если не случайна дата прихода «болгаров магометанской веры» к Владимиру Святославичу (переговоры булгаров и киевлян и, главное, обсуждение князем целесообразности Волжского транзита – это могло происходить именно в 986 году), то не случайно именно тогда же пришли и «хазарские евреи». И тут все очень точно. Прежде всего то, что не просто «хазары», а именно «хазарские евреи» приходили к Владимиру. Собственно, хазары, как природные тюрки-кочевники, и при каганате вели привычный образ жизни, а после 965 года рассеялись, и их ждала судьба множества их степных предшественников, переживших в разные времена свое доминирование в Западной Степи. А вот евреи, составлявшие политический и экономический базис каганата, испытали нечто вроде очередного «рассеяния» – кто-то осел на Руси, кто-то в Византии (прежде всего, в крымских владениях империи), кто-то на Кавказе, кто-то рискнул нырнуть в хаос Исламского мира. Но времени с 965 года прошло не так много, еще было живо и активно поколение, которое помнило каганат, и потому жила еще мечта о его возрождении.

Если в 985 году хорезмийцы оставили берега Итиля и вернулись в низовья Джейхуна, то самое время было предпринять реальные шаги к восстановлению Хазарии как государства, пусть даже и вассального от Киевской Руси. Это, кстати, открывало и перед Владимиром Святославичем возможность поставить Волжскую Булгарию под «двойной удар» с севера и юга одновременно и, соответственно, в близкой перспективе смести это государство с берегов Волги; это же давало и прямой выход через Абескун на Ширван, Хорасан и Мазендеран. То, что новая Хазария могла быть только вассалом Руси, понятно из того обстоятельства, что без вмешательства великого князя печенеги ни за что не позволили бы осуществиться замыслам «хазарских евреев». Будь у Владимира Святославича меньше исторического чутья, руководствуйся он, как большинство даже успешных князей более поздних десятилетий (и прежде всего XII столетия) соображениями более меркантильными, нежели политическими, он, скорее всего, с радостью ухватился бы за предложение «хазарских евреев».

Но в случае с Владимиром Святославичем мы имеем дело с явлением исключительным по проницательности и политической интуиции. Именно о таких государственных деятелях, идеалистах и рационалистах одновременно, обладающих даром к далекому политическому прогнозу, говорят: «ими Бог водит»! Впрочем, можно сказать, чем конкретно руководствовался князь, отвечая уничижительно-ироничным отказом «хазарским иудеям» (вопрос «А где земля ваша?» обнаруживает хоть и несколько грубоватую, но едкую иронию Владимира Святославича). Прежде всего – восстановление Хазарии (под каким угодно видом) было бы крайне болезненно и негативно воспринято на Руси. И популярности, а тем более любви (а этим князь очень дорожил и сознательно ее «нарабатывал» в первые годы своей власти) это Владимиру Святославичу не прибавило бы. Скорее наоборот. Далее – Владимир принял решение относительно Волжского транзита и выхода в Центральную Азию, и решение это отрицательное: экономические дивиденды очевидны, но столь же очевиден и политический риск. И последнее – какой смысл принимать иудаизм? Тут дело не в пищевых запретах, а в том, что Русь, став иудейской по вероисповеданию, оказалась бы в полнейшем одиночестве и, в конечном счете, в политической изоляции. Русь попала бы в конфликтную ситуацию и в отношении христианского мира в его двух ипостасях: греческой и латинской, – и в отношении исламского мира: сунитского и шиитского. Но что не менее существенно – центральная власть встала бы на путь ожесточенной конфронтации со своим же собственным населением, языческим и христианским, для которого иудаизм был тавтологичен понятию Хазарии, которая, в свою очередь, ассоциировалась только с обостренным понятием врага. Оставалось только христианство. Впрочем, Владимиру Святославичу это было очевидно еще в 980 году, если не ранее.

Глава 16. Западная альтернатива

В контексте обостренной актуализации религиозного вопроса на середину 980-х годов появление миссионеров из Латинской Европы как минимум естественно и логично. Тем более, что миссионеры эти проявляли активный интерес еще при княгине Ольге. При Ярополке же, именно из-за слишком большой озабоченности об установлении как можно более близких отношений со Священной Римской империей, казалось, что вопрос о принятии Русью на официальном уровне христианства – вопрос решенный. Решенным представлялся и источник принятия новой веры – Рим. Будь Оттон II в первые лет семь своего недолгого и беспокойного правления меньше занят проблемой упрочения собственной власти, будь он более внимателен к тем инициативам, которые исходили в эти годы из Киева, удовлетвори он желание киевского князя породниться с западной императорской династией Людольфингов – более чем вероятно Ярополк I и объявил бы о принятии христианства именно от римского понтифика. Но Оттон II, вступив на престол своего великого и уже при жизни легендарного отца в 18 лет, уже в 974 году столкнулся с внутренними проблемами и, одновременно, вынужден был защищаться от внешних врагов: от Харальда Синезубого на севере (в 974 году), от Лотаря Французского (в 977-978 годах), от Мешко Польского (в 979 году). При этом нужно было помнить о мятежных итальянских городах, о безобразиях, творившихся в Риме, где бесчинствовали соперничавшие из-за папского престола кланы Кресценциев и Тускалло-Фроскатти, о грозивших Вечному городу сарацинах – ему было откровенно не до Руси, которая оставалась на далекой периферии политики Западной империи. Так уж получилось, что до 986 года Западной Европе было вообще не до Руси. Но непосредственно в 986 году о Руси могли и вспомнить. Пожалуй, даже должны были вспомнить. Год 986-й поистине удивительный!

Когда Владимир Святославич только начал осваиваться на золотом киевском столе, Оттон II в октябре 980 года начал поход в Италию. Перед этим император ввел в число своих самых близких советников Герберта Орильякского и французского аббата Адсо из Монтье-ан-Дер. Оба они были сторонниками эсхатологической миссии Римской Христианской империи и видели в Оттоне II того, кто эту идею воплотит в большой политике. Византии в ней уготовано было место, так сказать, «лжеимперии», а христианам вне Римской автокефалии – участь раскольников и «лжехристиан». Год 981, когда была оглашена и принята эта доктрина, является в истории христианства историческим и роковым – с него начинается путь к схизме 1054 года и погрому 1204 года[43]. Если до 981 года соперничество между Западной Европой и Византией носило характер соперничества внутри христианского мира, то теперь Запад отказывал Византии в праве на историческую перспективу. Трудно сказать, знал ли Владимир Святославич об этом качественном изменении во взаимоотношениях между вчерашними гото-германскими варварами, захватившими и приватизировавшими пепелище Западной Римской империи и естественной наследницей древних цивилизаций, каковой являлась Византия. Но не мог не ощущать обострившейся конфликтности во взаимоотношениях между Римом и Константинополем.

Для начала Оттону II нужно было изгнать из Южной Италии сарацинов и захватить оставшиеся там же немногие византийские владения. Поход долго и основательно готовился, откладывался (из-за смерти капуанского князя Пандульфа Железноголового) и состоялся только в 982 году. Сначала успех сопутствовал армии Оттона П. Была захвачена византийская Апулия. Успешны были и первые удары по арабам. И даже в сражении 13 июля 982 года при Кап Колонне близ Котроны германцам также сопутствовал успех. Гибель эмира Абдул-Касима в разгар битвы, казалось, не оставляла сомнения в разгроме мусульманской армии. Но когда императора уже поздравляли с победой, неожиданно к сарацинам подошли подкрепления. Сеча разгорелась с новой силой, и на этот раз поле боя осталось за арабами. Более того, немцы не просто потерпели поражение: это был настоящий разгром, почти вся их армия была уничтожена. Оттон II чудом спасся и тайно бежал на греческом корабле.

Оказавшись вне опасности, император созвал в Вероне рейхстаг, где вынужден был улаживать конфликтные отношения с герцогами, стараясь удовлетворить их земельные требования и получить взамен полную с их стороны поддержку. На рейхстаге Оттон II дал понять, что в политике в отношении Византии он будет по-прежнему руководствоваться доктриной 981 года. В Вероне же император получил известие о том, что Харальд Синезубый и славяне-ободриты сокрушили германскую оборону на севере и северо-востоке и разрушили почти все, что имелось восточнее Эльбы. Герцог Бернгард Саксонский смог, разбив славян при Тангере, закрепить старую границу по Эльбе. Тем не менее, Оттон II даже не думал о возвращении в Германию, а стал готовиться к новому походу в Южную Италию. Зачем, ведь сарацины после слишком дорого доставшейся им победы при Кап Колонне ушли на Сицилию? Если бы немцы собирались вторгаться именно туда, то им потребовался бы флот. Однако Оттон II о флоте вовсе не озаботился и, следовательно, предметом его агрессии являлись оставшиеся византийские владения на Апеннинском полуострове. После этого император намеревался перенести военные действия на Балканы. Владимир Святославич громил мятежных вятичей и радимичей, а в это время Христианский мир готовился к кровавой войне Священной Римской империи с Византийской империей. Учитывая упрямство и Оттона II, и Василия II Булгароктона, можно представить, какие катастрофические последствия для христианского мира имело бы столкновение двух империй. Оттона II принято хвалить за разумность, за любовь к наукам и искусствам. Принято сожалеть о его недолгой жизни. Однако, быть может, именно ранняя смерть спасла Оттона II от убийственной оценки его геополитического авантюризма. Но император неожиданно для всех почти сразу после Веронского рейхстага умер от малярии 7 декабря 983 года. Двадцативосьмилетний император оказался единственным из властителей Германии, погребенным в римском соборе св. Петра в присутствии им же поставленного папы Иоанна XIV. Увлеченный своими фантомами, Оттон II не нашел времени, чтобы восстановить утраты на своей родине, в Саксонии. Тем более ему не было дела до Руси. Впрочем, до Руси не будет времени и после. Оттон III был коронован в капелле Аахенского дворца Карла Великого, когда его отец был уже мертв. Новому императору было всего три года. Необходимо было назначить регента. На эту роль претендовали и находившийся под стражей баварский герцог Генрих Сварливый, и находившиеся в Италии мать Оттона II императрица Адельгейда и его жена, племянница Иоанна Цимисхия императрица Феофано. Временным регентом стал архиепископ Кельнский Барин. Вскоре он, то ли введенный в заблуждение, то ли из страха перед насилием, передал ребенка бежавшему на свободу Генриху Сварливому, который и объявил себя регентом. На этом бы ему и остановиться, однако бывший баварский герцог имел неутолимые амбиции и решил из создавшейся ситуации получить все по максимуму. Ему казалось, что от королевской короны его отделяет всего один шаг. Но от него отшатнулись многие, когда в Кведлинбурге он потребовал от своих сторонников, чтобы его избрали германским королем. Впрочем, это Генриха Сварливого не остановило. Он быстро сформировал пеструю, но грозную коалицию, в которую вошли и французский король Лотарь, и чешский князь Болеслав II, и польский князь Мешко, и ободритский князь Мстивой, который в 983 году стал инициатором восстания к востоку от Эльбы. Генрих Саксонский готов был щедро расплатиться с теми, кто его поддерживал. В частности, королю Франции обещана была Лотарингия, Мешко – Померания, Болеславу – часть Австрийской марки. Такая щедрость, разрушавшая то, что таким трудом было создано Оттоном Великим, отвергло от Генриха Сварливого многих германских баронов, которые сплотились вокруг двух императриц: Адельгейды и Феофано.

Борьба между двумя коалициями была жестокой, но короткой. Судьба оказалась чуть более благосклонна к императрицам. В Тюрингии, в городке Pop, был проведен в мае 984 года рейхстаг, на котором было произнесено много возвышенных слов и сделано много обещаний, которые на самом деле никто не собирался выполнять. Единственный итог рейхстага в Раре – передача малолетнего Оттона III матери, императрице Феофано. Но поскольку обещания и клятвы остались лишь словами, война вспыхнула с новой силой. В ходе возобновившегося кровопролития позиции Генриха Сварливого постепенно слабели. Лотарь Французский захватил Верден, но затем, встретив ожесточенное сопротивление в Лотарингии, остановил наступление и фактически выбыл из коалиции. Метко и Болеслав, коротко узнав Генриха, благоразумно сочли, что в качестве короля он окажется чрезвычайно опасен и не только не сдержит своих обещаний, но скорее всего развяжет на востоке новую войну (хотя бы для того, чтобы умиротворить настроения своих вассалов). Адельгейда и Феофано представлялись (и не только Метко и Болеславу, но и все более возраставшему числу германских баронов), на контрасте с Генрихом Сварливым, теми политическими фигурами, с которыми можно вести диалог, и которым можно было бы доверять.

В конечном счете, обе стороны, устав от войны, сели за стол переговоров. И в то время, когда лодьи несли дружины, возглавлявшиеся Владимиром Святославичем и его дядей Добрыней, вниз по Волге, к границам Булгарского царства, императрица Феофано в течение лета и осени 985 года ломала голову над теми компромиссами, которые могли бы замирить Германию. В конечном счете ей удалось предложить и провести ротацию владетельных синьоров так, что все сочли себя вполне удовлетворенными. Началось переселение сотен князей и баронов. Так Генрих Сварливый вернул себе Баварское герцогство, а сидевший там Лиутпольдинг Генрих Младший перешел в соседнее герцогство Каринтия. Каринтийский же герцог Салий Оттон переместился на запад, в Эльзас. Не все проходило гладко, но Феофано, полная решимости прекратить усобицы и спасти для своего сына германскую корону, проявила чудеса терпения и выносливости в сотнях встреч, где она находила весомые аргументы, убеждая строптивых своих вассалов в безальтернативности решений. Именно этим она и занималась в завершении 985 и в первой половине 986 года. До Руси ли ей было в это время? Тем более, что у нее к тому же возникли неизбежные трения с императрицей Адельгейдой, которую она постепенно оттесняла от дел. Впрочем, старая императрица оказалась благоразумной – интересы семьи были для нее важнее собственных властных амбиций, и она весной 986 года уехала в Италию. Через пять лет императрица Феофано буквально «сгорит» от тяжести власти, и ее кончина станет для Западной империи тяжелым ударом. Тогда ее и сменит на посту регента давно переступившая через шестидесятилетний порог Адельгейда. Она была достойным регентом, но куда более скромной по политическому дарованию, чем Феофано, а, главное, без свойственной ей очевидной харизмы. Адельгейда удерживала, как могла, империю от распада, но влияние самой империи после 991 года стало заметно снижаться.

На Пасху 986 года Феофано провела в Кведлинбурге традиционный съезд германских баронов. Этот съезд она постаралась превратить в праздник, на котором декларировалось окончание усобиц и демонстрировалась власть малолетнего Оттона III в лице самой Феофано и ее первых министров, канцлера Хильдебальда Вормского и архиепископа Виллигиза Майнцского. Феофано провела в Кведлинбурге еще одну коронацию своего сына – в Аахене он был коронован как король, теперь же – как император Священной Римской империи. В Кведлинбург прибыли и Мешко Польский с Болеславом Пжемысловичем, где они принесли оммаж новому императору, как это ранее делали в отношении Оттона П.

Именно в это время Феофано и могла вспомнить о Руси. Во-первых, потому, что была родом из Византии и потому знала о Руси гораздо больше своих германских вассалов. Русь давно уже была важнейшим фактором в политической драматургии Константинополя, где хоть и проявляли время от времени показное небрежение к славянским варварам, но возможности и значение их сознавали очень хорошо, благо не раз имели возможность в них убеждаться. Правда, возобновляя интерес к Руси, Феофано как бы «играла» против своего Отечества.

Трудно сказать, сколь полно она восприняла свое «германство» и сколько в ней осталось «византийскости». Не знать о доктрине 981 года она не могла, но приняла ли ее – это неизвестно. Конечно, претензии к Василию Булгароктону и его правительству у нее должны были иметься – ее великий дядя, Иоанн Цимисхий, столь много сделавший для империи, являлся как бы «фигурой умолчания», о нем запрещено было даже упоминать. Но в какой мере претензии к Василию II могли отражаться на отношении к самой Византии? Кто знает? Пролить свет на внутренние переживания Феофано, умевшей «по-византийски» скрывать свои мысли, уже невозможно.

Во-вторых, одна из основных функций империи – миссионерство, т. е. расширение пространства Слова Истины. Государство, отказывающееся от такой функции, по определению империей быть не может. Оставлять без внимания Русь, огромную страну с колоссальным потенциалом, было неразумно и с этой точки зрения.

Три проблемы чрезвычайно заботили Феофано. Первая – итальянская, которая имела две ипостаси: итальянские города-коммуны и Рим с Патримонией – все то, что имело отношение к Церкви, к высшей католической иерархии и избранию Римского папы. В первое время всерьез там не принимали ни Оттона III, ни его мать Феофано. Вторая – Западная, т. е. взаимоотношения с Францией, которая сдвинув свою границу на Маас, вовсе не считала себя удовлетворенной, т. е. не отказалась от планов по присоединению Лотарингии. Третья – Восточная, т. е. имела отношение к территориям между Эльбой и Одером, которые были фактически потеряны в ходе восстания 983 года.

Западная проблема решилась как бы сама собой. Король Лотарь, который приближался к пятидесяти годам и был исполнен самых масштабных и воинственных планов, захватив Верден по подстрекательству Генриха Сварливого, столкнулся с сильным сопротивлением, к чему не был готов. Приостановив наступление, король, не впадая в отчаяние и вовсе не намереваясь отказываться от Лотарингии, отправился в Ланн, где стал формировать более значительную армию. Готовясь к проведению съезда германских баронов в Кведлинбурге, Феофано полагала, что придется их ориентировать на большую войну за Рейном. Но к съезду пришло отрадное для императрицы известие – в Ланне, в самый разгар подготовки похода, король Лотарь неожиданно умер. В Ланне как раз находился сын Лотаря, малоодаренный Людовик Аквитанский: его за год до того отец забрал из Тулузы, где Людовик откровенно бездельничал, с тем, чтобы привлечь его к настоящему делу и таким образом подготовить к будущей власти. Намерение Лотаря было верное, но, как это часто бывает, слишком запоздавшее. На момент вступления на престол Людовик V, переваливший через двадцатилетний рубеж и вошедший в историю под прозвищем «Ленивый», ни умом, ни талантами не отличался. Войну он, правда, официально не прекратил, но прежде затеял тяжбу с Адельбероном, могущественным Реймским архиепископом. Впрочем, вскоре помирился и объявил о сборе своих вассалов для похода на Лотарингию. Вряд ли он стяжал бы какие-то лавры. Франция была избавлена от войны, которую, имея столь бездарного вождя, скорее всего проиграла бы: в Санлисе Людовик сильно расшибся при случайном падении и скоро скончался.

Король был бездетен – жену свою, Аделаиду Тулузскую, что была значительно его старше, Людовик ненавидел и через два года невыносимого брака развелся, после чего вообще избегал отношений с женщинами. Бездетность короля означала, поскольку у него не имелось родных братьев, что династия французских Каролингов пресеклась. Феофано могла вздохнуть с облегчением. Во-первых, французские Каролинги все время «кололи в глаза» Людольфингам их династической вторичностью. Во-вторых, французам предстояло избрать новую династию, а это, как и утверждение новой династии, было неизбежно связано с внутренними войнами, т. е. в ближайшее время Франции будет не до войны за Лотарингию. В самом деле, хотя собрание пэров Франции довольно быстро и единодушно избрало основателем новой династии герцога Иль-де-Франс Гуго Капета, сразу началась война с Карлом, дядей покойного короля, и его многочисленными сторонниками.

На востоке же ситуация была сложнее. Еще в 985 году Феофано назначила новых руководителей для двух марок, от которых хоть что-то осталось: Северную марку (центром которой был Бранденбург) возглавил граф Лиутар фон Вальбек (между прочим, родной дядя епископа и историографа Титмара Мерзебургского), а Мейсенскую марку – его родственник, граф Эккехард Мерзебургский. Они с трудом стали восстанавливать эти восточные форпосты Западной империи. Но Биллунгерская (на Балтийском побережье) и Восточная марки были утрачены. Проблемой, которую так и не удалось Феофано преодолеть, явилось нежелание немцев переселяться на восток. Колонизация и во времена Оттона III будет проходить крайне медленно. Только спустя век земли между Одером и Эльбой удалось заселить. Надо полагать, что проблемы в этом регионе носили естественный характер, но Западная империя, лишившись мощной буферной зоны, созданной Оттоном Великим, чувствовала себя на северо-востоке крайне уязвимо. Чувству неуверенности способствовали и формальные вассалы империи, принесшие в Кведлинбурге оммаж малолетнему Оттону III – польский и чешский князья. Мешко и Болеслав рассматривали свои обязательства перед империей как вынужденную меру, благодаря которой им удавалось избегать германского вторжения и укрепить свои молодые государства. Относительно их лояльности Феофано не обманывалась. За этими князьями следовало постоянно приглядывать и всегда быть в готовности отбить возможную агрессию с их стороны.

Вот тут-то как раз и стоило вспомнить о Руси, граница которой уже в первые годы правления князя Владимира плотно сомкнулась с восточными границами Чехии и Польши. Иметь союзника в лице Киева для Священной Римской империи означало иметь мощное противодействие амбициям Мешко и Болеслава. Это противодействие имело отнюдь не гипотетический характер. В силу своего положения и размеров своей страны правители Священной Римской империи вели политику одновременно по всему периметру своих владений и, как правило, отъезд императора в Италию, длившийся довольно долго, обычно провоцировал восточных соседей и формальных вассалов к действиям, прямо противоположным словам клятвы, даваемой при оммаже. Собственно, Болеслав и не скрывал своего интереса к Мейсенской марке, а Метко со своими войсками уже ходил к Бранденбургу. Но если эти князья имели бы постоянную угрозу вторжения в свои владения с востока от русских дружин, то их действий можно было бы не особенно опасаться и смело перебрасывать имперские войска за Рейн или на Аппенинский полуостров.

Феофано была прагматичным политиком и при том, что ей свойственен был масштаб мышления, так же ей было свойственно и внимание к деталям. Что она могла знать? Конечно, то, что при Ярополке Святославиче Киев готов был, при условии породнения с династией Людольфингов, принять официально христианство в его, так сказать, «римской ипостаси». Что в Киеве произошел переворот и что новый правитель, Владимир Святославич, погромов христиан в Киеве не устроил, – это уже было хорошим знаком. Правда, хорошим для христианства вообще, а не конкретно для Германии и Рима. Что в Червенских землях киевский князь скрестил мечи с польским князем – земли остались за Русью, вследствие чего между Русью и Польшей возникла граница и, что существенно, предмет территориального конфликта. Искусство дипломатии всегда в состоянии этот конфликт заставить вновь кровоточить. Для Феофано это был добрый знак. Как уроженка Византии, она, конечно, не могла не знать о княгине Ольге и христианской общине в Киеве. Как политик, не могла не понимать, что перед Русью стоит проблема интеграции именно в христианский мир, а не в исламский, что у Владимира Святославича нет иной альтернативы. В противном случае ничто не помешало бы новому князю в 980 году устроить христианский погром в Киеве!

Итак, альтернативы нет, и есть понимание проблемы. Но есть ли возможности для решения этой проблемы? И главное: в каком направлении князь Владимир собирается ее решать – обратится ли он к Риму или к Константинополю? Все эти вопросы следовало выяснить, но выяснить предельно деликатно, так сказать, «без потери лица». Для этого не нужно было отправлять очередное посольство во главе с епископом. Вполне пригодны для этой цели торговые люди.

Очевидно, что Русь не могла выпасть из внимания Феофано, политика которой заключалась в том, чтобы максимально обезопасить пределы Священной Римской империи с тем, чтобы передать империю Оттону III, когда он войдет в возраст, в полном порядке. Феофано не могла позволить себе озаботиться Русью до пасхального съезда в Кведлинбурге в 986 году. После 988 года это было уже бессмысленно: Владимир определится в своей ориентации на Константинополь, а Феофано отправится в Италию. Значит, все опять сходится на 986 годе: если контакты (осторожные и неофициальные) имелись между Феофано и Владимиром Святославичем, то случились они именно в этот год, и без того столь богатый событиями.

Кризис в Священной Римской империи и устоявшиеся экономические связи с Византией – не единственные причины, по которым Владимир Святославич оказался вне западных соблазнов. Учитывая летописное сообщение об отправке Владимиром своих людей в 987 году «испытать веру» приходивших к нему с предложениями о принятии ислама и христианства, можно утверждать, что Владимир Святославич отнесся к проблеме крещения Руси в высшей степени ответственно.

На Западе люди Владимира могли отметить, что возвышение Германии при Оттоне Великом не изменило принципа взаимоотношения Церкви и империи, теперь уже не Каролингской, а «Священной Римской», однако, что существенно, «германской нации». Церковь и государство составляли единое целое. Другое дело, что если Оттон I и его наследники видели это единство под защитой и водительством императора прежде всего как «управителя» и «защитника» Церкви, а равно и вождя всей западной части христианского мира, то в Риме не отступали от доктрины папы Николая I, утверждавшего, что «весь мир – Церковь», проповедуя этим тезисом принцип первенства священства над светской властью.

Впрочем, сколь бы ни был велик и легендарен при жизни Оттон I, но созданная им «Священная» империя была не та, что при Карле Великом – за императорской властью Людольфингов не стояла политически универсальная и вобравшая в себя без малого весь христианский мир запада империя Каролингов. В X веке универсальная христианская империя сохранялась не более чем в виде идеи. Никто из феодальных властителей Европы на закате романского средневековья в реальности не хотел такой «универсалии». Даже в самой Германии, сделавшей при Оттоне I мощные и далеко не безуспешные попытки возрождения империи, ее правители из-за противодействия местных могущественных княжеских кланов, из-за вечно готового к всплеску сепаратизма не смогли реализовать всего возможного потенциала. В отличие от Людольфингов, Карл Великий не имел близ себя политической силы, которая была бы хоть в какой-то мере соизмерима с его собственной. Его министериалы (в том числе и епископы с аббатами) являлись лишь его послушными «орудиями», они действовали не по своей воле, а лишь по приказанию и от имени императора, воплощая в жизнь его замыслы.

После кончины Карла Великого, во время великих мятежей IX века произошло не только максимальное ослабление императорской власти на Западе (а заодно и извращение имперской идеи и, наконец, гибель Каролингского имперского универсума), но и феодализация, в ходе которой бывшие министериалы, став феодалами-собственниками, стали и экономически, и политически независимыми, что пробудило в них неумеренные (но естественные) политические амбиции. Христианский средневековый мир в посткаролингскую эпоху быстро усложнился – высшей власти теперь противостояло множество различных сил, сложнейшим образом друг другу соподчиненных. И комбинации этих сил могли быть исключительно сильными! Игнорировать их центральная власть не могла; само ее существование целиком зависело от умения мгновенно ориентироваться в меняющейся обстановке, от способности искусно балансировать между коалициями и вовремя сталкивать их между собою. Оттон I, стремясь воспрепятствовать расширению феодальных владений своих вассалов, стал опираться на Церковь, положение которой, во всяком случае, в Германии, всецело (из-за инвеституры) пребывало в зависимости от императора. Оттон I много преуспел в том, чтобы усилить именно политическое влияние епископов на жизнь созданной им империи. Но и право назначения епископов (инвеститура), и их материальное благополучие, и мера их политической власти – все зависело от императора.

Став активными фигурантами в феодальном государстве, епископы, а вместе с ними и Церковь, оказались вовлеченными в феодальные распри. Причем в этих распрях Церковь была отнюдь не свободна в своей позиции, ибо зависимость епископата от государства определяла и их неизбежную «государственную» позицию. Это не только расшатывало авторитет Церкви, которой переставали доверять, как институции слишком «ангажированной», но и создавало напряженность внутри самой Церкви, так как далеко не все в епископате были довольны ролью хоть и «прикормленных», но несамостоятельных пастырей.

Была и еще одна проблема. «Привязанность» Церкви к германским императорам вызывала недовольство прочих государей. В конце концов, выбор римских пап, по идее свободный, в котором следовало руководствоваться положениями Григория Двоеслова, при Оттоне I стал полностью подконтролен воле императора, который настойчиво претендовал на право высшей юрисдикции над церковной иерархией. Папство же, в соответствии с иерократической доктриной Николая I, рассматривало себя, как власть не менее, а более универсальную, чем империя. Позиции Церкви и Оттоновской империи принципиально, коренным образом были отличны друг от друга. Конечно, «итальянская политика» германских императоров, их постоянные походы на юг от Альп, их вмешательство в хаос жизни в Риме какое-то время спасали папство, зашедшее в тупик при бездарных наследниках Николая I. Апофеозом кризиса папства стал короткий понтификат вопиющего по развращенности Иоанна XII. Вмешательство Оттона I в дела римской курии привело лишь к «чехарде» на папском престоле и к вооруженным столкновениям в Риме светских и церковных аристократов. Печальный, и для Западной церкви позорный, период «saeculum obscurum» продлится лет восемьдесят, до 1046 года. В это время безнравственность и жестокость дойдут, как представляется, до крайнего предела. Аресты понтификов, пытки, насильственные смерти, борьба партий, подкупы и предательства будут в эти годы в Риме нормой.

Сколь компетентен был Владимир Святославич в вопросах догматики на то время – сказать вряд ли возможно, но в вопросах политических его компетенция сомнений не вызывает. Вряд ли суровые романские храмы и прочая эстетика для него имели в вопросах религиозной ориентации хоть какое-то значение. Значение имело то, что императорская власть хоть и удерживалась регентшей Феофано, но была слабой, в церковной иерархии царил хаос, грозящий расколами. Церковные иерархи превращались в воинов, финансистов и политических деятелей. И вводить Русь в этот непредсказуемый по последствиям водоворот было опасно. Хотя в Византии тоже были часты конфликты между клиром и светской знатью, но эти конфликты, часто остро драматические и продолжительные, неизбежно завершались неким взаимным, пусть временным, но компромиссом и даже близко не приближались к тому непотребству и кошмару, который стал обыденным в церковной жизни Европы в эти десятилетия.

Стоило ли тогда «изменять» Византии?

Глава 17. Византийская альтернатива

Весь мир находился в движении. В 970 – начале 980-х годов Скандинавия сотрясалась внутренними войнами, в процессе которых формировались местные национальные государства: достиг зенита, стал клониться к упадку и, наконец, завершился в 985 году век грозного и коварного Харальда Синезубого, на первый план выдвинулись Свен Вилобородый, Хакон Сигурдарссон и Эйрик Эстридсен. В Польше клан Пястов вышел из плотного тумана неопределенности легенд и при Мешко I активно возводил государство: польский князь искусно сочетал войну и дипломатию, не отчаиваясь перед неудачами и используя любую возможность для упрочения центральной власти. В Чехии король Болеслав Благочестивый, сменив своего отца Болеслава Грозного в 972 году, оказался правителем рациональным и осторожным и, избегая обострений и крайностей, умело и последовательно расширял свое наследие, возводя грандиозное здание державы Пржемысловичей. В Священной Римской империи дважды сменился монарх. Сначала ушел из жизни Оттон Великий, затем спустя десять лет и Оттон Рыжеволосый, который с большой выдержкой и изворотливостью удержался на престоле в борьбе с внутригерманской оппозицией, потерпел катастрофу в войне с сарацинами и, напоследок, одарил Западный мир «Веронской доктриной», превратив противостояние с Византией в непримиримую борьбу, чем сделал решительный шаг в сторону грядущего раскола христианского мира. После его смерти началось регентство Феофано при малолетнем Оттоне III, когда расцвела культура «Оттоновского Возрождения», но сохраненная огромным трудом и многоходовыми компромиссами Западная империя заметно утратила наступательную мощь и вошла в период того затяжного кризиса, который предопределил создание национального Германского государства только спустя почти девять веков. Впрочем, пока бросать вызов Людольфингам было некому. Во Франции выродилась последняя ветвь Каролингов: Гуго Капету и его наследникам предстоял долгий путь утверждения своей династии. На Пиренейском полуострове Кантабрийская династия в Астурии, Пересов в Кастилии и Португалии, Химена в Наварре и Арагоне, Вифредов в Каталонии начинали Реконкисту с Омейядами Кордовского халифата. Англия, переживавшая период раздробленности, отчаянно оборонялась от норманнов.

Византия в эти годы так же переживала непростой период, тем более, что империя ромеев в какой-то момент оказалась близка к окончательной победе над мусульманским Востоком. Иоанну Цимисхию после разгрома Святослава под Доростолом и покорения Болгарского царства судьбой было даровано еще четыре года, которые прошли в боевых действиях в Передней Азии. В тот год, когда Святославичи впервые осваивались в своих уделах без угрозы возвращения своего отца (поскольку Святослав погиб на Днепровских порогах), когда в благодатную почву бросались первые зерна, которые вскоре прорастут удельной языческой оппозицией Киеву, император Иоанн Цимисхий вернулся из похода, подтвердившего его славу лучшего полководца своего времени. Его въезд в Константинополь был подлинным триумфом. Император намеревался уже в 973 году возобновить войну, чтобы закрепить успех, но вынужден был на год отложить свое намерение из-за церковных проблем. Только по весне 974 года Иоанн Цимисхий смог вырваться из Константинополя и отправиться на восток. Только вернувшись в Константинополь, 11 января 976 года император умер: в тот год, когда решался вопрос о власти на Руси, когда окраины открыто бросили вызов Киеву, решался и вопрос о власти в Константинополе.

Формально власть Македонской династии не прервалась. Когда в марте 963 года после бездарного, бездеятельного и очень короткого трехлетнего правления умер император Роман II, то после него осталось два сына и две дочери. Старшая Елена была одно время предметом интересов со стороны Оттона П. В конечном счете, как известно, Оттон II взял в жены племянницу узурпатора Иоанна Цимисхия Феофану, и этот брак можно считать во всех отношениях и в высшей степени удачным. Анна, младшая дочь императора, родилась буквально за два дня до кончины своего отца и ей была уготована удивительная судьба. В возрасте двадцати пяти лет она станет супругой русского князя Владимира Святославича и ознаменует исторический факт крещения Руси. В Киеве Анна будет окружена и уважением, и почитанием. Сыновья Романа – Василий и Константин – стали по смерти отца императорами. Но только вот Василию было всего лишь пять лет, а Константину не исполнилось и трех. Мать их, Феофано, имела, при сказочной красоте, низкое происхождение и весьма дурную репутацию, что делало весьма проблемным сохранение власти без дополнительных «подпорок».

Стремясь сохранить свою жизнь, жизнь своих детей и, более того, сохранить за своими сыновьями императорский трон, она, понимая, сколь короткой и трагичной может оказаться ее регентство, вышла замуж за знаменитого и овеянного многими победами полководца Никифора Фоку, бывшего главой одного из знатнейших аристократических родов в империи и имевшего огромный авторитет в армии и в народе. Никифор был известен так же и как человек суровый, склонный к личному аскетизму и верности слову. Он стал императором, ничем не ущемив прав и политических перспектив своих малолетних соправителей, дав клятвенное обещание, что своей задачей имеет их безопасность и воспитание, что по достижении ими совершеннолетия он сложит с себя императорский венец и удалится в монастырь. К тому времени Никифор намеревался осуществить заветную мечту своей жизни – освободить Святую Землю и Иерусалим от мусульманской узурпации. Сомнений нет, что он бы это выполнил. Он был в двух шагах от Иерусалима, когда погрязшая в коррупции придворная бюрократия устроила заговор, и император был убит.

Занявший престол Иоанн Цимисхий хотя и не обещал уйти в монастырь, сохранил те же, что и его предшественник, условия пребывания во власти. Слагать с себя императорский венец Иоанн I не собирался, он только что перешел через пятидесятилетний рубеж и, хотя это уже по тем временам был возраст почтенный, чувствовал себя отменно, находясь в завидной физической и интеллектуальной форме, не подавая никакой надежды на увядание. Те, кто рассчитывал на возвышение при смене власти, должны были либо отложить свои надежды на неопределенное будущее, либо ускорить события, взяв инициативу в свои руки. Организовывать открытый мятеж было не только опасно, но и совершенно бесперспективно, так как сентиментальностью Иоанн Цимисхий не страдал, с врагами расправлялся хоть и без патологической жестокости, но сурово, имея безусловный авторитет и поддержку в армии и народе. Оставалось только то, что и было сделано паракимоменом Василием, родственником юных императоров, – отравить Иоанна, причем за пределами Константинополя.

В открытом конфликте за первенство у Василия II шансов на успех практически не было. Пожалуй, после блистательных походов Иоанна Цимисхия в Месопотамию и Сирию – вообще никаких. А вот Иоанну I простилось бы многое, да и армия, боготворившая своего императора-победителя, была верным инструментом в его руках и не задумываясь устранила бы любую возникшую для него угрозу. Но армия оказывалась бесполезна, когда ристалищем политических страстей становились лабиринты Буколеона. И этого Василий I не мог не знать, ибо вся жизнь его прошла в этих лабиринтах, и он всей своей деятельной натурой впитывал ядовитый опыт придворной жизни. Особенности его положения – обилие церемоний, высокая степень изолированности и несомненный надзор – не позволяли ему ни организовать заговор, ни управлять им, но не мешали ему быть идейным вдохновителем в деятельности многочисленных недовольных императором-опекуном. Участвовал ли он в заговоре – вопрос скорее риторический: заговор осуществлялся вокруг него и ради него. Он был смыслом этого заговора. Как минимум, он о нем знал. А «знать» означает и «участвовать». Впрочем, подобно тому, как Владимир Святославич вряд ли мог не только состояться как правитель, но и просто выжить в суровом времени усобицы Святославичей, не случись иметь такого многоопытного и преданного покровителя и учителя в опасной политической жизни, как дядя Добрыня, так и Василий I не имел бы возможности стать тем, кем стал, без тезки паракимомена.

Евнух Василий был незаконнорожденным сыном Романа I Лакапина, первого из трех великих узурпаторов-императоров эпохи Македонской династии, фактически спасших эту династию от гибели, а равно и обеспечивших своей успешной политической и военной деятельностью расцвет византийской государственности в X веке. Следовательно, императоры Василий II и Константин VIII были внучатыми племянниками паракимомена Василия. В отличие от Добрыни, паракимомен Василий не был воином – еще в раннем детстве он был оскоплен, «чтобы, – как писал Михаил Пселл, – сын сожительницы (каковым он был – Ю. С.) при наследовании престола не получил преимущества перед законными детьми». Впрочем, очень рано незаконнорожденный сын Романа Лакапина был привлечен к делам управления империей. В отличие от Добрыни, он, однако, никогда не был «публичным политиком», ему не приходилось выступать перед большими скоплениями людей, переживать острый азарт вечевого противостояния. Он был мастером «закулисной игры», являя классический тип византийского бюрократа, добравшегося благодаря происхождению и талантам до самых высот управленческой элиты; при Никифоре Фоке и Иоанне Цимисхии он был фактически «первым министром», сосредоточив в своих руках финансовую и кадровую политику империи. В силу обстоятельств большой и отточенный с годами ум этого высокого, дородного, с царственной осанкой евнуха был сконцентрирован только на власти.

Вряд ли паракимомен Василий, погубивший Иоанна Цимисхия и, без сомнения, участвовавший в гибели Никифора Фоки (в противном случае, он не сохранил бы при смене правителя в 969 году свое положение) являлся воплощением той «государственной нравственности», каким он представлялся Михаилу Пселлу. И вряд ли этот человек был способен на искреннюю самоотверженность, любовь и заботу, какие восхищают в историческом Добрыне: суровый и жестокий, этот брат Малуши и многолетний новгородский посадник, отлично изучивший подчас страшные традиции и методы современной ему политической жизни на Руси и не смущавшийся в их применении, ни разу не дал заподозрить себя в неискренности относительно своего племянника, которому, в сущности, оказалась безизьятно посвящена его жизнь. Паракимомен же Василий если и «чувствовал… особое расположение» к своему порфироносному внучатому племяннику и тезке, то исключительно потому, что видел в том для себя пользу. И нет сомнения, что при истощении опять же для себя в нем выгоды немедленно его предал бы.

Паракимомен Василий был уверен в том, что юному императору ничего не останется, как полностью довериться своему родственнику, принесшему ему избавление от страхов из-за императора-опекуна. Не случайно Михаил Пселл сравнивает императора и паракимомена, называя одного «атлетом» в деле управления империей, а другого только «зрителем», добавляя, что император, «возложив… бремя власти» на евнуха Василия, «сам учился у него усердно». Юный император, как и Владимир Святославич, учился быстро. Но пока «все стали послушны Василию: к нему благоволили гражданские, перед ним склонялись военные», ему «царь отдал во всех делах язык и руку, то поддерживая его словами, то подтверждая его решения грамотами». И вот здесь принципиальное отличие положения Владимира Святославича и Василия II в начале своего правления, как и столь же принципиальное отличие между посадником Добрыней и паракимоменом Василием.

Хотя, казалось бы, как можно их сравнивать – многознающего и искушенного паракимомена и посадника-воеводу, который должен на фоне византийца смотреться дремучим невежей и дикарем, руководствующимся едва ли не инстинктами? Однако же Добрыня в своих действиях выглядит разумнее и элементарно порядочнее своего византийского коллеги. Добрыня не делал попыток подмять под себя своего племянника, ставшего великим князем, оставаясь его доверенным лицом и, очевидно, самым важным советником Владимира Святославича. Можно спорить об объеме власти Добрыни (несомненно, что хотя бы в первой половине 980-х годов она была весьма велика), но нельзя не видеть очевидного: все в Киевской Руси осуществлялось волей и властью самого князя, а не его дядей, как и иными (несомненно имевшимися) советниками. В этом несомненная большая зрелость – личностная вообще и политическая в частности – киевского князя в сравнении с византийским императором, и несомненный политический такт его окружения, не стремившегося (во всяком случае, внешне) выйти за пределы своей компетенции. Если схватка за власть в киевских «верхах» и имелась, она шла за «место при князе» и не более. Нет ни малейшего повода заподозрить, что Владимир Святославич – лишь бессловесная и безвольная марионетка при Добрыне или при группе высшей знати Руси.

Паракимомен Василий Ноф был старше Добрыни. Он родился около 910 года. Принято удивляться, почему он, после того, как сделан был евнухом, остался «верен династии». На самом деле никому, кроме себя, он не был верен. Просто единственным местом, где он мог преуспеть и удовлетворить свое властолюбие, было место близ императорского трона. И не только властолюбие, но и ненависть. В схватке за власть между Константином VII Порфирогенетом и сыновьями Романа Лакапина, Стефаном и Константином, Василий предал своих сводных братьев, которые именно благодаря его деятельному участию не только утратили власть и были изгнаны, но и вскоре убиты. Василий не только мстил братьям, оставшимся мужчинами, но и своему отцу, покойному императору Роману Лакапину, обрекшему его на скопчество. Месть оказалась полезна – Василий стал одним из правителей империи и удостоился сана патрикия. Влияние его росло, и вскоре он стал фактическим главой правительства. Нет, не слугой императорам, которых он профессионально, одного вослед другому, убирал со своего пути, не слугой Византийской империи, которую он видел как огромную кормушку и как место удовлетворения своих растущих амбиций и фобий, был паракимомен евнух Василий Ноф. Это Добрыня связал свою судьбу только с племянником Владимиром и с достойным восхищения умом, упорством и верностью вводил того в жизнь и во власть. И это служение племяннику было для Добрыни также и служением Руси. А кто же тогда Василий Ноф? Паразит и эгоцентрик, ни к кому и ни к чему не привязанный сердечно, ни во что не веривший и готовый на любое преступление ради удовлетворения своей гордыни. Если могучая воля и ум Добрыни были сконцентрированы на судьбе племянника, на достижении им власти, упрочении обретенной власти и на упрочении через это древнерусской государственности, то куда более искушенный, бесстрастно-холодный и мстительный ум евнуха сконцентрирован был только на «себе любимом».

Впрочем, Промысел Божий в путях обретения жизни поистине непостижим. Ведь именно столь порочной личности, как Василий Ноф, суждено было создать такие условия, при которой Византийская империя оказалась более сговорчива в отношении статусных притязаний Руси. Величественная спесь ромеев, которую не смогла в полной мере преодолеть даже св. Ольга, была поколеблена. Судьба Константинополя и жизнь обитателей Буколеона оказались в зависимости от благосклонного отношения русов. И это, в свою очередь, сподвигло Владимира Святославича на принятие христианства.

Положение Василия II при таком главе правительства, как Василий Ноф – это положение едва ли не «декоративного» монарха при всесильном временщике, который сразу и привычно присвоил себе всю полноту полномочий, по существу став для императора главной опасностью. Нет сомнения, что при малейшем подозрении Василий Ноф не стал бы мучиться совестью, и отправил бы юного императора к предшественникам, – для него это было дело привычное. Тем более, что в «запасе» имелся еще младший император-соправитель Константин VIII. Безвольность, безропотность – все это плохо вяжется с закрепившимся в истории образом Василия Булгароктона, как «человека угрюмого, грубого нрава, вспыльчивого и упрямого», одного из самых суровых правителей Византии и вообще всего Средневековья. Но таким он стал с течением времени, и не без уроков, которые были получены им благодаря паракимомену. Так на исторической сцене появились фигуры, имена которых связываются с обстоятельствами крещения Руси. Как и следовало ожидать, армия была возмущена кончиной обожаемого ею Иоанна Цимисхия. Мало кто сомневался, что император был отравлен; конечно, люди (а их было большинство) знали, кем был отравлен Иоанн и ради чего. Восточная армия подняла мятеж, который возглавил выдающийся полководец, сподвижник двух императоров-воинов Барда Склир, бывший уже в почтенном возрасте. «Мудрый в советах и в делах искусный» – так характеризует его Михаил Пселл. И добавляет: «Богатствами он владел царскими, обладал большой властью, был победителем в великих битвах, и войско целиком сочувствовало его намерениям». Мятеж Барда Склир, быть может, и не возглавил, но его спровоцировало оскорбительное отношение к нему нового правительства. От имени императора паракимомен Василий лишил знаменитого полководца и властного патриция должности доместика схол, т. е. главнокомандующего на Востоке, отправив его в пограничную Месопотамскую фему[44] в верховьях Евфрата командовать местными гарнизонами. Для Барды Склира, учитывая его происхождение, возраст, занимаемые прежде должности и его легендарное прошлое, такое назначение было унизительно.

Летом 976 года – в то время, когда Владимир Святославич и Добрыня покидали Новгород, к которому подходила киевская рать – Барда Склир выступил против Василия П. Началась внутренняя война, которая продлится почти полтора десятилетия, и которая не только ослабит империю, но и перечеркнет итоги победоносных войн византийцев с мусульманами 960-970-х годов. Довольно быстро Барда Склир овладел всеми византийскими фемами, расположенными в Азии. Останавливаться на достигнутом доместик схол Востока не собирался, намереваясь взять Константинополь, где армия провозгласила бы его императором. Попытки военного противодействия со стороны правительства действиям мятежников имели ничтожный результат. Столь же бесполезны оказались и попытки начать переговоры с тем, чтобы хотя бы приостановить наступление Склира. Положение казалось безнадежным. Василий II еще мог надеяться, что останется в живых, хотя и окажется вместе с братом вновь под опекой уже третьего на своем недолгом веку императора-узурпатора, а вот паракимомен Василий вряд ли мог расчитывать на что-то, кроме смерти.

То, с какой решительностью и быстротой преуспевал Барда Склир в утверждении своей власти в восточных провинциях империи, с какой непримиримостью он отвергал любые попытки Константинополя начать переговоры, не желая идти даже на малый компромисс, казалось, делало положение императорского правительства безнадежным. Склир был очень честолюбив – еще в Милитине, в самом начале своего мятежа, он объявил себя императором, недвусмысленно показывая, какой он видит финальную точку в своих действиях. Если верить весьма информированному Яхье Антиохийскому, чья «Хронология» весьма подробна и выверена, Барду Склира поддержали как представители армии, так и гражданского населения, как знать, так и простонародье, как христиане, так и мусульмане.

В самом начале мятежа на его подавление был отправлен магистр Михаил Вурца. Это был неудачный выбор, поскольку он также был оскорблен тем, что после гибели Иоанна Цимисхия был отправлен на понижение в Антиохию. Михаил Вурца перешел на сторону мятежников и усилил позиции Склира. Тогда против самозванца был отправлен стратопедарх магистр Петр, один из полководцев Никифора Фоки, участвовавший в войнах с арабами. Осенью 976 года близ Ликанда, что в Каппадокии, армия стратопедарха потерпела поражение. Получив подкрепление, стратопедарх вновь попытался сокрушить мятежников, но летом 977 года верные императору войска вновь проиграли сражение, на этот раз при Рагее. В этой битве, в которой пало множество воинов, погиб и сам магистр Петр, пронзенный брошенным копьем. Возможно, если бы после битвы при Рагее Варда Склир не дал увлечь себя празднованиями и разборами споров в рядах своих сподвижников, а немедленно начал бы наступление на Пропонтиду, то он смог бы осуществить свою мечту и стал бы хозяином Византии. Самонадеянность и непозволительная легкомысленность для столь опытного военачальника, как Варда Склир, предоставила пусть и короткое время для размышления в Константинополе.

И изощренный ум паракимомена Василия нашел выход из, казалось бы, неминуемой катастрофы – главнокомандующим над оставшимися верными императору войсками был поставлен давний соратник Барды Склира и, одновременно, соперник его в боевом искусстве, племянник покойного императора Никифора II патрикий Варда Фока. Впрочем, и Василий II, и паракимомен, да и вся столичная элита опасались этого сына каппадокийского куропалата Льва Фоки ничуть не менее самого Склира. Основания для этого были серьезные, и не случайно Варда Фока уже семь лет томился в изгнании на острове Хиос: в 969 году он не смирился с переворотом, в результате которого погиб его дядя Никифор II, поднял восстание, и за ним пошло много ветеранов покойного императора. В какой мере он был тогда бескорыстен в стремлении отомстить убийцам, а в какой мере в нем говорила обида за утрату блестящих перспектив, которые были открыты перед ним во время дядиного правления – этого никто не скажет. Иоанн I, новый император и двоюродный брат Барды Фоки, отправил против мятежников, чья армия была сосредоточена в Кесарии, как раз Барду Склира.

Теперь Иоанн был мертв, а паракммомен предлагал Барде Фоке посчитаться с Бардом Склмром за прошлое и взять реванш!

Итак, в марте 970 года по представлению паракимомена Василия император назначил прибывшего из своего узилища в Хиосе Барду Фоку доместиком схол Востока. Правда, правительство решило себя обезопасить от каких-либо неожиданностей с его стороны. Как писал Михаил Пселл, Барду Фоку «ввели в церковный клир, взяв торжественное обещание не поднимать мятежа и не преступать клятвы». Только после этой торжественной церемонии его отправили к войску.

Считалось, что новый доместик схол Востока был очень похож на своего великого дядю-император а, а в чем-то, например, в решительности и мужественности, даже превосходил его. Скорее всего, такая характеристика несколько преувеличена, но нет сомнения, что Фока был одним из наиболее выдающихся полководцев своего времени и остается только сожалеть, что его выдающиеся таланты по большей мере растрачивались на внутренние войны: как на подавление мятежей, так и на их организацию.

Одновременно и в Византии, и на Руси, шли внутренние войны. Они были внешне очень похожи – столкновение страстей, амбиций, характеров в борьбе за власть. Казалось бы, так похожи Барда Склир или Никифор Фока на воеводу Свенельда, его сына Люта или предателя Блуда. Казалось бы, столь схожи роли паракимомена Василия и посадника Добрыни. Казалось бы, так много общего между Владимиром Святославичем и Василием II и по годам, и по характерам, и по судьбам. При желании можно найти много параллелей. Но вот что несомненно – война Святославичей на Руси была историческим актом строительства древнерусского государства, формированием его системы, выбором исторического пути Руси и, соответственно, судьбы. Это было движение-прорыв «вперед и вверх», в котором был захватывающий азарт юности, когда история только начинается и все еще впереди! В Византии же мы видим только упрямую жажду власти и почестей, бессмысленный эгоизм элиты, губительный для огромной страны, которая уже пережила и свою юность, и зенит могущества, и которая начала все более и более ускоряющийся путь «в прошлое». Собственно, мятежами 970–980-х годов Византийская империя начала свою агонию, стремительно превращаясь из политического лидера в безвозвратно «уходящую натуру». Отсюда и такое принципиальное отличие Владимира Святославича – неожиданного, искреннего в своей страстности и политической пластичности, контрастного в проявлениях эпической суровости и эпического же великодушия, во вдохновенно творческом отношении к жизни; и сумрачно сурового, непримиримого, упорного и однообразного как крепостной таран, несущего в себе с самого начала какую-то неизбывную усталость и внутреннее отчаяние – Василия П. Разве случайно один войдет в историю как «Красное Солнышко», а другой как «Болгаробойца»?! Оба – хотя один долгое время, все детство и отрочество, пребывал в правящем династическом клане на положении изгоя, а другой, будучи, как и его дед, Порфирогенетом, с самого первого дня находился на вершине византийского Олимпа – вошли во власть через смертельный риск, буквально по лезвию ножа.

Оба в этой борьбе сформировались и как личности, и как политики. Но пасхальный образ киевского князя будет народной памятью расцвечен в былинах, сказаниях, сказках и песнях, вдохновляя поэтов спустя почти тысячелетие, а византийский автократор останется в истории образцом мстительного коварства и бессмысленного жестокосердия.

Варда Фока до поры до времени решил избегать большого сражения, в котором могли бы сойтись главные силы противоборствующих сторон. Такое сражение – всегда риск и исход его зависит от множества случайностей, которые далеко не всегда возможно предугадать. Рисковать же Фока не хотел. Война продолжалась, но успеха не могла добиться ни та, ни другая сторона. Только спустя год после начала военных действий, в марте 979 года (т. е. тогда, когда Владимир Святославич и Добрыня собирались покинуть Ютландию), Варда Фока дал генеральное сражение близ Амория, в Панкалийской долине, что в Анатолийской феме. Центральным эпизодом Панкалийской битвы стало личное участие в жестокой сече двух великих византийских полководцев.

Сражение было выиграно мятежниками. Только ночь спасла остатки императорского войска от окончательного уничтожения, а Барду Фоку от гибели. Пока Фока залечивал раны, его противник, «гордясь и кичась… победами» и считая «себя неотразимым и непобедимым», развил наступление на Ионию и Пропонтиду, взяв множество городов, в том числе и Никею, выйдя со своими войсками к Мраморному морю и полностью подчинив себе всю византийскую Азию. Среди прочего, Склир захватил часть византийского флота и блокировал Дарданеллы. В Константинополе начались перебои с хлебом. Казалось, что правительству Василия II оставались если не считанные дни, то недели до краха.

Трудно одержать победу на поле боя, но не менее трудно удержать ее. Варда Склир был, конечно, великий полководец, но весьма заурядный политик. Харизматичный вождь во время битвы, одним видом вдохновлявший своих воинов, он утрачивал свои качества, едва начинал заниматься администрированием, не умея отделить главное от второстепенного и не имея силы уклониться от ненужных тяжб своих соратников и противодействовать их губительному хищничеству. Склир втянулся в споры о дележе добычи, о распределении должностей и земель, вместо того, чтобы совершить еще один последний, решительный и победоносный удар через Босфор на Константинополь. Он терял время и, вместе с временем, терял плоды своих побед. Война затягивалась, она шла уже четвертый год. Само ведение боевых действий требовало привлечения все новых и новых людей и больших материальных средств.

Азиатские провинции, и без того в течение долгих лет разоряемые арабами и византийцами, надеялись на то, что поддержка Склира обеспечит им спокойную жизнь. Выходило же обратное. Даже хуже, поскольку новые наместники и хозяева поместий, не слишком уверенные в будущем, стремились в короткий срок извлечь максимальные доходы из своих владений. Получалось так, что основная угроза для Склира исходила не от императорской армии, которую он умудрялся раз за разом громить на полях сражений, а от мирного населения, в котором быстро росло разочарование, где раздражение сменялось возмущением и ненавистью к вчерашнему кумиру. Стремительный закат Склира начался не с поражения в битве, а с восстания в Антиохии: сторонники Склира, в основном из армянской диаспоры, были изгнаны населением города и город официально провозгласил своим властителем Василия П. Вслед за тем начались и иные восстания против узурпатора по всем азиатским провинциям. Люди хотели хоть какого-то, но мира и стабильности и не видели иного выхода, как в прекращении войны путем признания Василия II единственным императором Византии. Одновременно магистр Барда Парсакутин, возглавив остатки императорского флота, успешно атаковал в Авидосе собранный там флот Барды Склира и полностью его уничтожил, после чего высадил десант и овладел городом и крепостью. Между тем, сам Склир тратил столь дорогое время и не менее дорогие силы на попытки подавления мятежей в собственном тылу. Понятно, что в нем все более росла ненависть к тем «неблагодарным», которых, как он полагал, «освободил» от грабительства константинопольского правительства. Ненависть порождала жестокость. Жестокость же приводила к все более ожесточенному сопротивлению. Вскоре стало понятно, что Барда Склир окончательно утратил поддержку населения и, вместе с тем, лишился людских резервов, а равно и материальных ресурсов. Плоды побед на полях сражений оказались безвозвратно потеряны.

Между тем, оправившийся от ран Барда Фока проявил чудеса активности и смог сформировать новую армию. Много людей в этой армии было в том числе и из восточных провинций. Возможно, среди них были и воины, до того воевавшие на стороне Склира и теперь в нем разочаровавшиеся. Впрочем, многих привлекала щедрая оплата – евнух Василий не жалел средств на то, чтобы преломить ситуацию в свою пользу, в то время как Барда Склир оказывался во все более и более тяжелом финансовом положении и мог, в основном, рассчитывать на поддержку своих «идейных сторонников», каковых было куда меньше желаемого. Что говорить – война давно превратилась не только в несчастье, но и в источник дохода для многих слоев населения! Уклоняясь от большого сражения, Барда Фока использовал стратегию ударов сразу с нескольких сторон, сочетая наступление с искусно провоцируемыми восстаниями в тылах своего противника. Тающая армия Барды Склира буквально отжималась к востоку, катастрофически быстро утрачивая инициативу. На исходе марта 979 года, если верить Яхье Антиохийскому, Барда Склир с немногими своими сподвижниками бежал к султану Адуд-аль-Даулу (в византийских источниках он известен, как Хосрой). На что он надеялся? Возможно, на то, что его услуги полководца окажутся востребованы и здесь? На то, что мусульмане позволят создать неудавшемуся претенденту в императоры условия для реванша? При определенной фантазии и ловкости, арабские правители и в самом деле могли использовать Барду Склира в замысловатой политической интриге против Византии в надежде отыграть то, что было утрачено ими в войнах 960-970-х годов. Но султан решил все проще: возможно, он слишком был занят внутренними проблемами, чтобы отвлекаться на большую и туманную по перспективам интригу против Византии, возможно, видел в Склире прежде всего опасного и неисправимого мятежника. А потому, вызвав беглеца из Диарбекира в Багдад, султан посадил его в тюрьму.

Варда Фока с триумфом вернулся в Константинополь, и на первых порах казалось, что он займет, как спаситель империи, место на самой вершине византийской власти, сразу за императором. Но для этого нужно было поколебать позиции евнуха Василия.

Кажется, что неурядицы и в Византии, и на Руси окончились почти одновременно. На Руси – да! И это при том, что Владимиру Святославичу еще предстояло решить множество проблем во взаимоотношениях с окраинами и с формированием новой элиты, а также и совершить религиозный выбор, предопределивший и образ государства, и, что куда важнее, историческую судьбу Руси. И, тем не менее, положение Владимира Святославича было во власти прочно, и никого, кто смел бы бросить ему вызов и образовать ему оппозицию, мы не видим. В начале 980-х годов он обнаружил в себе выдающиеся качества зрелого, одновременно принципиального, упорного в достижении поставленной цели, но и гибкого, способного к импровизации политика. А вот в Византии было только затишье. Свара в Буколеоне между сторонниками Барды Фоки и паракимомена Василия была залогом новых внутренних потрясений.

В это время накалилась обстановка в Болгарии. Правитель Западно-Болгарского царства Самуил справедливо счел, что наступил удобный момент для восстановления Болгарии в прежних границах, и она сможет избавиться от византийцев-завоевателей. Пока шло в Азии восстание Барды Склира, отряды Самуила вторглись в восточную Болгарию. Сопротивление немногих византийцев осталось словно бы и не замеченым в Константинополе. Очень быстро и без особых усилий Самуил изгнал византийцев и восстановил единство и независимость Болгарского царства. Это было очень болезненное поражение империи. Вина за потерю Болгарии должна всецело ложиться на патрикия Василия. Очевидно, именно в вопросе о болгарах начались первые конфликты между императором и главой его правительства. Впрочем, в этих взаимоотношениях сказывалось и другое – император взрослел и набирался опыта. Он был весьма наблюдателен и сообразителен, а потому не мог не видеть, что паракимомен Василий более всего печется о своем благополучии и сохранением собственной власти, как источнике этого благополучия, а вовсе не политической стратегией и судьбой империи. Василий все более стал тяготиться главой своего правительства еще и в силу характера, который все труднее было скрывать. Он был полон уверенности, что именно победа над мятежными болгарами отсечет его прежнее зависимое положение от желанной истинной автократии, когда никто не посмеет навязывать ему свою волю.

Едва стало известно о бегстве Барды Склира к султану Хосрову, как император начал готовиться к походу на болгар, объявив, что сам же и возглавит войско. Шел 981-й год: после прибытия в Константинополь безмерно гордого собой Барды Фоки и проведения торжественных, многолюдных и пышных мероприятий по поводу избавления империи от мятежников, император Василий II выступил в поход во главе весьма внушительной по численности армии.

Одновременно в том же самом году выступил в свой первый поход и Владимир Святославич. Разница в характере действий двух венценосных полководцев слишком очевидна. Киевский князь был не только осторожен, но и, при несомненной решительности, деликатен, предпочитая выступать отнюдь не в качестве грубого завоевателя или мстителя, а в роли «восстановителя справедливости». В его отношении к местному населению нет и намека на презрение: он стремился минимизировать жертвы и расположить к себе людей, оказавшихся в зоне военных действий. В такой стратегии – не парализовать ужасом, а расположить к себе, найти точки соприкосновения, понять друг друга и, в конечном счете, принять друг друга в конечном взаимовыгодном компромиссе – несомненный политический расчет и личностная зрелость. В действиях же Василия II была слишком очевидна обида, претворившаяся в ненависть, юношеский максимализм. Его действия, как слишком откровенно писал Лев Диакон, «побуждаемы более горячностью, чем благоразумием». Он рассчитывал на то, чтобы сокрушить противника одним таранным ударом, парализовать его множеством жертв и превосходящей воображение жестокостью. В отличие от Владимира Святославича, византийский император даже не делал попыток понять тот народ, с которым он начал войну, даже не думал расположить его к себе. Проявляя фантастическую самонадеянность, он шел напролом, не думая ни о возможных осложнениях, ни о путях отступления. К самонадеянности можно отнести и то, что император не взял в поход опытных полководцев, чтобы они не мешали ему советами, и чтобы никто впоследствии не подумал, что победу император получил не благодаря личным своим достоинствам, а лишь благодаря советам своего окружения и опыту своих военачальников.

Всей огромной массой своей армии Василий II, беспрепятственно пройдя перевалы в горах, вышел к Сардике и, приступив к осаде разбил лагерь под стенами этого города, расположенного на стыке Восточной и Западной Болгарии. Однако из-за неопытности стратегов, а еще более из-за собственной еще большей неопытности, умноженной непомерной самонадеянностью, так и не смог за долгих двадцать дней взять этот хоть и важный, но не слишком укрепленный город. В памяти всей армии был недавний и фантастический по результату, блистательный блицкриг Иоанна Цимисхия в «Пасхальной войне» и грандиозный победоносный штурм Преслава. Эта стремительная война 871 года была истинным шедевром военной стратегии, в которой идеальный замысел мгновенно и идеально воплощался благодаря безупречной организации и колоссальному авторитету полководца, ни на мгновение не упускавшего инициативы и наступательного темпа, заставлявшего действовать всю армию, как единый механизм сокрушительной мощи. Этой войной 871 года, начатой в Родопских горах и завершенной на Дунае, Иоанн Цимисхий вписал свое имя в число величайших полководцев истории. Василий II, ненавидевший своего предшественника до такой степени, что даже запретил произносить его имя, конечно, исполнен был ревности к военной славе Иоанна. Василий II хорошо владел многими видами оружия и к своим двадцати трем годам прочитал много военных трактатов, но, как показали события, они не могли заменить ни опыта, ни таланта. Византийские военачальники разных уровней, пусть не выдающиеся, но все же в большинстве своем имевшие немалый практический опыт, были буквально парализованы присутствием императора. Кончилось тем, что болгары сделали вылазку, сожгли осадные орудия, которыми в армии императора пользовались с редкой неумелостью, уничтожили большую часть обоза и нанесли значительный урон в рядах осаждавших. Между тем, вдруг оказалось, что продовольственные запасы в византийской армии закончились, в то время, как о подвозе их и о безопасности коммуникаций, весьма растянутых, никто не побеспокоился. Попытки найти продовольствие в окрестностях неизменно оканчивались гибелью фуражирских бригад. Как вспоминал Лев Диакон, участвовавший в этом неудачном походе: «воины… стали испытывать нужду во всем необходимом». Кроме того, стало известно, что болгарский вождь Самуил, собрав множество людей, стремительно приближался к Сардике. Бессмысленность дальнейшей осады и, более того, смертельная опасность, нависшая над византийской армией, была очевидна всем, даже императору. Находясь в безвыходном положении, Василий II с большим запозданием отдал приказ к отходу в Византию. Но опять же никто не взял на себя заботу о разведке.

После снятия осады с Сардики и начала отхода к Филлиополю Василий II потерял контроль над войсками. Между тем, царь Самуил быстро стягивал вокруг византийцев кольцо из своих отрядов. В Родопских горах, в одном из ущелий, болгары напали на лагерь византийцев, сопротивление которых было быстро сломлено. Болгары захватили весь обоз, императорскую казну и шатры императорской ставки. Такая огромная добыча несколько приостановила их натиск и позволила избежать полного уничтожения византийской армии.

Без войска и без славы, но с великим страхом за будущее и с неутолимой ненавистью в душе добрался Василий II до Филиопполя. Вместо демонстрации самостоятельности и мощи императора была явлена демонстрация его бессилия и необоснованности притязаний на лидерство. А это не могло остаться без последствий.

И не осталось! Стало известно, что Самуил готовит поход на Константинополь, что Барда Фока отъехал в Малую Азию, и что Барда Склир то ли был выпущен из багдадского узилища, то ли сумел бежать из него, но теперь добрался до Византии. Всесильный евнух, которым император тяготился изначально, но к которому до времени приходилось скрывать подлинное отношение, был отстранен от власти буквально накануне злосчастного похода в Болгарию. На исходе 985 года (или в начале следующего) паракимомен был уволен со всех должностей, а его имущество было тотчас же конфисковано.

Конечно, Василий II не случайно избавился от паракимомена перед походом в Болгарию. Очевидно, опасаясь, что в его отсутствие евнух может провести очередной переворот. Можно заподозрить, что давнее затаенное предубеждение императора искусно кем-то возбуждалось. Ввиду того, что наиболе приближенным к Василию II в тот момент был Барда Фока, сомневаться в том, кто инриговал против паракимомена, не приходится.

Однако, думается, мысль Барды Фоки шла дальше, чем просто сокрушение своего врага и занятие его места. Обратим внимание, что между поражением Василия II в войне с болгарами и мятежом Барды Фоки, когда он открыто заявил свои претензии на верховную власть и объявил себя императором, фактически нет никакого зазора, что слишком красноречиво указывает – отъезд на восток и мятеж были давно и основательно продуманы и для их реализации терпеливо выжидался подходящий момент. Конечно, Василий II обладал большим самомнением, но именно в середине 980-х годов оно вызрело до такой степени, чтобы он лично возглавил поход на болгаров. Кто-то это самомнение искусно раздувал, предвидя, какие от этого воспоследуют реузльтаты: ведь завершившийся катастрофой поход на Сардику был задуман, организован и осуществлен лично Василием П. Надежд на то, что Василий II выберется живым из ловушки, в которую он сам себя же и загнал, было немного. Более было вероятности того, что он погибнет в горных расселинах Родопских гор. И когда трагическая весть дошла бы до Константинополя, доместик Барда Фока сделал бы заявку на то, чтобы вновь стать спасителем Византии. Конечно, в столице оставался еще Константин VIII, но он был личностью слабой и функционировал лишь декоративно. Да и избавляться от него никто бы не стал: наоборот, он как младший партнер обеспечивал бы полную легитимность прихода в Буколеон Барды Фоки.

Однако, случилось маловероятное – хотя византийская армия потерпела страшное поражение и большей частью погибла, однако сам император чудом спасся. И, к сожалению для Барды Фоки, об этом стало очень быстро известно – и о гибели армии, и о спасении императора, что лишало тщеславного доместика, мысленно уже сидевшего на троне, надежды на то, что жители Константинополя, Сенат, патриции, клирики будут просить его стать автократором. В такой ситуации Барда Фока пошел по «запасному варианту» – покинул столицу и отъехал к своим войскам на восточной границе. Позиции его здесь были безусловны, да и в целом малоазийские фемы были благосклонны к Фокам. Здесь доместик чувствовал себя как Антей, распластавшийся на земле, дающей ему неограниченную силу. Отъезд его на восток был демонстративным, и было понятно, что за этим воспоследует очередной мятеж.

Правда, на короткое мгновение возникла надежда, что катастрофическая ситуация может разрешиться самым неожиданным и счастливым способом. Барда Склир и его люди в 986 году были освобождены и вернулись в Византию. Можно было бы надеяться, что Барда Склир захочет посчитаться с Бардой Фокой и взять реванш за 979-й год. Но этого не случилось. Барда Склир решил пойти на соглашение с Бардой Фокой. Сговор между двумя опытными военачальниками и давними соперниками состоялся где-то к осени 986 года. От кого исходила инициатива – неясно. Суть же договора такова: европейская территория империи вместе с Константинополем отходила Барде Фоке, а азиатская территория, в свою очередь, отходила к Барде Склиру. Оба становились императорами и, соответственно, история позднеантичной Римской империи должна была как бы повториться в Византии. Выгода для обоих авантюристов была несомненная. На стороне Барды Склира были ветераны войн Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, в основном находящиеся в азиатских фемах. На стороне Барды Фоки также были многие ветераны, а также набранное войско из грузин и армян-халкидонитов.

Что мог противопоставить этому тандему двух знаменитых полководцев и не менее знаменитых мятежников Василий II? Остатки эскубиторов, т. е. императорской гвардии и собственных телохранителей, а также скромные остатки армии западных фем, что находились после поражения в Болгарии в весьма плачевном положении. Нужно было, по существу, создавать новую армию. Но на это требовалось время, которого было совсем мало. Да и то, оно появилось только потому, что оба Барды, Фока и Склир, довольно долго препирались относительно дележа империи, а также именно потому, что оба они были профессиональными военными. Поэтому они, исходя из своего опыта, решили отложить поход на Константинополь до того момента, когда полностью мобилизуют свои силы, начиналась зима, горные перевалы были закрыты или труднопроходимы. Необходимо было заново переформировать соединения и назначать командный состав. Зима 986-987 года ушла на перетасовку фемного административного аппарата и техническую подготовку. Весной 987 года (вряд ли ранее) начался сбор людей и формирование армии мятежников. Практика показывает, что на это уходит не менее пяти-шести месяцев. Следовательно, ранее осени 987 года ждать наступления мятежников не следовало.

Время, необходимое мятежникам, оказалось спасительным для Василия П. Но спасительным только в том случае, если им удастся эффективно распорядиться, а для этого следовало найти верное решение. Конечно, в любом случае нужно было спешно формировать новую армию, вербуя в нее новобранцев. При этом Василий II понимал, что экипированные новобранцы, наскоро обученные и не имевшие ни одной боевой кампании за плечами, могут быть в лучшем случае пока «вспомогательными частями» для боевого ядра армии. Но как же сформировать это ядро?

Вот тут-то и вспомнили о Руси, которая все еще была связана с империей системой взаимных обязательств. Соглашение 971 года, заключенное между Иоанном Цимисхием и Святославом Игоревичем, оставалось в силе. Договор этот имел характер обетной грамоты князя Святослава, направленной на имя Иоанна I и его соправителей, малолетних Василия II и Константина VIII. Имелась копия с этой грамоты на греческом языке, завизированная императором Иоанном и русским послом Сфенкелом. Договор имел бессрочный характер и действовал с июля 971 года. В договоре имелось четыре «раздела» и весьма обширная преамбула. Для Василия II существенен был первый «раздел», в котором говорилось о том, что грамотой июля 971 года возобновляется в полном объеме действие договора 944 года, что был заключен между князем Игорем Старым и Романом I Лакапином с его сыновьями-соправителями Константином и Стефаном (именно этот договор был пролонгирован княгиней Ольгой во время ее поездки в Константинополь в 957 году.) Так вот, в этом договоре указывалось, что Русь, в обмен на соответствующую оплату, обязывается оказывать империи военную помощь против арабов. При этом численность оплачиваемых отрядов определялась от пятисот до тысячи человек. Но за оплату помощь могла быть и больше. Так, император Никифор Фока за пятнадцать кентинариев золота (а в одном кентинарии – тридцать два килограмма золота, что в пересчете на монеты составляет 7200 номиссим) «нанял» всю дружину князя Святослава для войны с болгарами в 966 году. Следовательно, можно было надеяться, что Русь при соответствующей оплате может оказать столь же эффективную помощь. Иначе говоря – именно русским воинам, по соображению Василия II, предстояло стать ядром и основной ударной силой той армии, которая должна была сокрушить мятежников и не только спасти жизнь самого императора, но и сохранить единство Византии, которая была, как, впрочем, и все империи, прижимиста, но готова платить много, не мелочась, когда положение становилось критическим. Теперь ситуация была именно такова.

Ободряло то, что договорная грамота 971 года получила официальное подтверждение от Ярополка Святославича в 978 году. Но, вместе с тем, вызывало опасение, что новый князь, Владимир Святославич, за шесть лет не нашел времени для аналогичного подтверждения. Впрочем, несмотря на внешнюю приверженность язычеству, киевский князь известен был веротерпимостью и покровительственным отношением к христианам – это внушало оптимизм в Буколеоне.

Только вот, время поджимало. Необходимо было направить посольство в Киев по открытии навигации, т. е. на рубеже апреля-мая 987 года и, во – первых, получить от князя Владимира Святославича подтверждение договорной грамоты 971 года, а во-вторых, если такое подтверждение будет дано, то просить князя о направлении в Пропонтиду целой армии. И поскольку иного выхода в Буколеоне не видели, то платить византийцы были готовы столько, сколько потребуют в Киеве.

Глава 18. Круг проблем

Варда Фока начал наступление на Константинополь в начале 988 года, т. е. случилось это на исходе зимы или в самом начале весны – один из его отрядов вышел к Хризополю, основные же силы подошли к Авидосу. Василий II тогда не стал отсиживаться за константинопольскими стенами, а вышел с обновленным войском, полный решимости разгромить мятежников. Его уверенность основывалась на том, что в его многочисленной армии были много раз испытанные в предыдущих войнах русские воины. И это был не привычный отряд в тысячу-полторы человек, а соединение никак не менее восьми тысяч!

Если император на рубеже зимы-весны 988 года располагал столь большим соединением, прибывшим из Руси, то прибыть оно могло только на исходе навигации предыдущего года, т. е. где-то в октябре 987 года. Можно, конечно, предположить, что русские воины проделали путь из Киева в Константинополь по суше. Технически пройти степь в разгар осени сложно, но при поддержке печенежских ханов добраться до Дуная было реально. Вот что совершенно нереально, так это проход по территории Болгарии. Царя Самуила не могло успокоить то, что русы идут на помощь императору и будут сражаться с мятежниками. Во-первых, никто не дал бы никаких гарантий, что император после разгрома Барды Фоки не повернет свою армию против болгар. Во-вторых, вряд ли Самуил желал победы ненавистному Василию II и, скорее, сочувствовал мятежникам. В конце концов, он и сам был в известной мере мятежником, как, впрочем, и все иные болгары. В-третьих, Самуилу было бы выгоднее возможно более долгое продолжение усобных войн в Византии, поскольку они ослабляли империю. Русские воины призваны были поставить в усобице точку, а Самуилу желательно было бы этот момент как можно далее оттянуть. Вряд ли кто-либо из болгарских вождей сомневался, что сразу после подавления мятежников Василий II вновь обратит свое недоброе внимание на Болгарию.

Итак, даже теоретически проход от Дуная до, скажем, Адрианополя в реальной обстановке того времени допустить невозможно. Значит, воины из Киева прибыли в Константинополь на лодьях, морским путем и, следовательно, они находились в византийской столице с конца осени 987 года. А это, в свою очередь, означает, что Василий II отправил посольство в Киев, которое смогло провести переговоры с Владимиром Святославичем быстро и эффективно. Но что этому могло поспособствовать? Только одно – в Киеве сочли, что оплата за беспримерную военную поддержку императора более чем достойна. Вообще, заметим, византийское посольство должно было быть весьма представительным; не менее представительным, чем то, что отправлено было в 967 году Никифором Фокой к княгине Ольге, возглавлявшееся патрикием Калокиром. Спустя два десятилетия империя оказалась в положении куда более отчаянном, чем во времена Никифора П. От решения киевского князя зависела судьба императорского дома и множества патрицианских родов. Однако напрасно искать упоминаний и тем более описаний такого посольства – об этом лишь можно догадаться по византийским источникам, но нет и следа в летописи Нестора. Не странно ли это? Что касается Византии, то вряд ли, так как империи не любят вспоминать о периодах своей слабости, когда они вынуждены обращаться за помощью к тем, кого они до того, не считая себе ровней, презирали и кого в дальнейшем продолжали презирать, но также и завидовать, бессильно наблюдая за расцветом своих вчерашних спасителей при невозможности остановить собственное увядание. Что же касается русских летописей, то они, конечно, идут в фарватере той драматургии, что проложена была Нестором[45].

На 987 год в «Повести временных лет» нет никаких конкретных сюжетов военного или политического характера: ни походов, ни посольств. Есть изысканный рассказ о том, как Владимир Святославич «созвал… бояр своих и старцев градских» и держал с ними совет относительно принятия новой веры взамен язычества. Много посольств приходило и все «мудро говорят и чудно слышать их», однако сколько в том правды и что в конечном счете предпочесть – все еще неясно. Князь в сомнении спрашивает бояр: «Что же вы посоветуете?» Бояре дали совет доподлинно выяснить самим. Князь согласился, но не отправил в разные стороны – т. е. в Волжскую Булгарию, в Германию и Византию – три посольства одновременно, а сформировал одно, из «мужей славных и умных, числом десять», которому и поручено было объехать указанные земли, после чего, «испытав веру их», вынести свой вердикт. Если безоговорочно верить летописцу, то эти десять послов оказались исключительно проворными, поскольку умудрились в тот же год побывать и на востоке (у булгар-магометан), и на западе у немцев (западных христиан-католиков), и на юге (у православных византийцев). Составили свое авторитетное мнение и вернулись в Киев. По возвращении их великий князь вновь «созвал бояр своих и старцев», а также и всю дружину; на таком расширенном собрании послы давали отчет.

Как известно, вердикт их был однозначен. О магометанах сказано было, что «не добр закон их». О западных христианах – католиках – что «красоты не видели никакой». Зато послы всячески расхваливали Византию, описывая свои впечатления: «не знали, на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой». Восторженное отношение послов к византийцам умножалось также тем, что именно в Константинополе им довелось встретиться с императорами: «призвали их цари Василий и Константин», после чего «отпустили их с дарами и великой честью». Послы, т. о., были в своих предпочтениях, хотя и основывающихся, если судить по летописному тексту, не столько на догматике, сколько на эстетике, совершенно определенны относительно «греческой веры». Мнение послов и приговор бояр, кстати вспомнивших о княгине Ольге, выкристаллизовался тотчас в великокняжеский вердикт, утверждавший преимущество «греческой веры».

Прежде всего, несколько странным выглядит в этом фрагменте образ Владимира Святославича. Он нерешителен и словно бы не имеет собственного мнения. Он делится сомнениями и безоговорочно принимает решение, только когда оно становится общим. Конечно, за князем остается право окончательного вердикта, но, тем не менее, в летописном фрагменте он выглядит скорее рефлексирующим, ведомым обстоятельствами и сторонним мнением, нежели смелым, лидером, пробивающим своей могучей волей вызревшее решение.

Далее, не возможно, чтобы послы успели объехать столь разбросанные по разным сторонам от Киева земли за один год. И неужели «ближний круг» великого князя столь беден достойными и опытными людьми, что удалось сформировать не три, а только одно посольство?

Наконец, зачем вообще было отправлять послов с тем, чтобы выяснить «какая у них служба и кто как служит Богу», когда все это во всех подробностях было и без того (и, причем, уже давно) известно. На Волжскую Булгарию сам князь Владимир Святославич ходил еще в 985 году и, кроме того, с контакты с мусульманами имелись еще со времен Хазарского каганата. В самом же Киеве мусульманских купцов было с избытком. Контакты с Западной Европой были еще более динамичными и многообразными. Русь и Священная Римская империя обменивались посольствами уже как минимум четверть века. Об особенностях западноевропейского христианства до тонкостей было выяснено во время посольств Ярополка Святославича. В еще большей степени это касается Византии, в которую постоянно, каждый год, приезжали купцы из Руси, с которой велись регулярно переговоры, и о жизни которой (и политической, и религиозной, и экономической) на Руси были детально осведомлены. Сколь восторженны послы, когда описывают свое посещение церковной службы, которая, легко догадаться из того, что сам «патриарх повелел созвать клир», прошла в Софийском соборе. Но кто же из русов, что сотнями ежегодно прибывали в Константинополь – независимо от своего вероисповедания, – не бывал в этом грандиозном храме, являющемся подлинным чудом зодчества! В живой памяти собравшихся бояр была княгиня Ольга, «мудрейшая из всех людей», а она ведь была с посольством в Константинополе и встречалась с дедом нынешних византийских императоров Константином Порфирогенетом. В посольстве были многие десятки людей, и они вместе с княгиней не преминули, конечно, побывать на торжественных службах в Софийском соборе. Наконец, христиан «греческого исповедания» было достаточно на Руси, что было отражено даже в договоре князя Игоря с Византией. Еще раз акцентируем: необходимости в послах, которые должны были что-то «выяснить» относительно вероисповеданий, не было! Давно и все в деталях, в подробностях было известно!

Все указанные странности становятся понятными, едва мы вспомним методологический принцип летописца Нестора, сводившего для предельной ясности события нескольких лет на один год и смело использовавший принцип художественного обобщения. Нестор заботился не о том, чтобы насытить свой текст формальной информацией, а чтобы дать «философию исторической драматургии» и выявить не банальный сюжет, который может быть вариативен при различном накоплении фактов (а они всегда случайны и для абсолютного формального знания их никогда не бывает достаточно), а смысл исторического процесса в контексте времени.

В рассказе о совете, о посольстве, о виденном послами представлена грандиозная картина процесса, шедшего уже давно; процесса, в котором осознание неадекватности пестрого язычества тому значению, которое обретает единая Русь, процесса осмысления мира и себя в этом мире. И неслучайно несколько раз возникает в рассказе послов понятие «красоты». Красота – не эстетика, не сумма знаний о внешней гармонии. Красота – это нерасчлененная, Богом промысленная и потому возвышающая полнота духовного и тварного мира. Красота, в отличие от эстетики, не отвлеченна, она безыскусна и естественна. В ее торжественной покойности заключено понятие Божьего мира и, следовательно, красоту конечно душеполезно наблюдать. Растворение в красоте – суть растворение в Божьей воле. Русь ищет в новой вере не назидательного учительства, не универсального набора правил, а того, что объединяет, вбирает в себя, поглощает и преобразует в нечто созидательное и превосходящее рассудочное воображение.

В контексте несторовского «временного сомбрирования» и художественного обобщения иначе видится то, что при поверхностном взгляде кажется нерешительностью, осторожной рефлексивностью Владимира Святославича. Именно тут он и открывается перед нами как правитель мудрый, созидающий не на время, а на века; не противопоставляющий себя тому народу, возглавить который ему доверено судьбой, а воплощающий себя в этом народе, не насилующий его своей волей, а воспитывающий, преобразующий его своей мыслью. Способность Владимира Святославича к действиям решительным и жестким, исходя из уже проделанного им пути, сомнений не вызывает: за тридцать с небольшим лет в его жизни было всякое. Неизбежность принятия нового и единого для всех восточнославянских племен вероисповедания, как непременного условия государственного единства Руси, для него была очевидна.

Нельзя сказать, когда это произошло окончательно – это был именно процесс, когда решение вызревало постепенно. Первые ростки его, очевидно, проявились еще во время пребывания Владимира в Скандинавии. Окончательно же для князя все прояснилось, когда он возглавлял в 980 году удельную оппозицию, с войсками которой обрел власть в Киеве и затем избавлялся от опеки провинциалов, которые считали, что он им «обязан», что он «их князь» и потому обречен одаривать их разными «преференциями». Собственные языческие пантеоны были залогом удельного сепаратизма. Владимир же был строителем именно единой Руси. Внутриполитическая целесообразность поддерживалась и целесообразностью внешнеполитической – опять же, первые уроки этого получены были от Харальда Синезубого в Дании. Окончательно же все стало понятно в 980 году, т. е. в тот момент, когда Киев был захвачен. Об иудаизме и исламе вряд ли Владимир Святославич задумывался всерьез, зато выгоды от принятия христианства были слишком очевидны. Географически Русь уже вплотную придвинулась к христианскому миру и этого глобального фактора игнорировать было невозможно. Оставаясь вне этого мира, Русь обрекала себя на непримиримые конфликты при одновременных взрывах сепаратизма – рано или поздно, но такое избыточное напряжение приведет к разрушению Руси как единого организма, тем более что конфедеративный характер его оставался довольно рыхлым и идейно, и организационно.

Владимир Святославич умел учиться на чужих ошибках. Скорее всего, он уже в 980 году понимал, что христианству нет альтернативы и с политической, и с экономической, и с культурной сторон. Надо полагать, уже тогда он сделал выводы относительно долгих и не слишком плодотворных контактов Ярополка Святославича с Оттоном II и постепенно осознал, что суровая их бабка княгиня Ольга и в самом деле «была мудрейшей из всех людей». Во-первых, было очевидно, как Запад относится к странам – неофитам, что было видно на примере Польши, Чехии или Дании – их хотели видеть не иначе как послушными вассалами. Во-вторых, принятие христианства «из рук германских императоров» испортило бы отношения с Византией (пример чему был известен Владимиру по болгарской ситуации 860-х годов). Но есть и третье – то, что отлично поняли княгиня Ольга и ее внук – нельзя за «новой верой» приходить униженным просителем, равно как нельзя принимать веру после поражения. Тогда вместо созидания это принесет лишь несчастье, поскольку будет нести с собой память о боли и унижении. Несомненно, принятие веры есть акт свободного, самостоятельного выбора. И тем созидательнее плоды этого выбора, если выбор сделан не под бременем внешних обстоятельств, а в состоянии достоинства и осмысленной, вызревшей внутренней потребности.

Итак, Киевская Русь к 987 году окончательно вышла из затяжного десятилетнего кризиса. Византия же не только в этом кризисе оставалась – она находилась в его эпицентре. И в лице императоров Василия и Константина она вынуждена была просить о помощи. Прибытие византийских послов, о которых Лев Диакон или Михаил Псел не упоминают, поскольку в их восприятии это было связано с недопустимым унижением достоинства империи, а для Нестора – несущественно в пространстве его концепции, состоялось на стыке весны и лета 987 года. К этому времени Владимир Святославич смог укрепиться во власти, избавиться от опеки окраин и обрести авторитет – он с максимальной пользой и эффективностью для себя и для страны использовал те годы, которые Василий II, его византийский коллега, растратил в интригах и попытках удовлетворения своего тщеславия. Элита Киевской Руси видела в своем великом князе безусловного лидера. Обратим внимание: Владимир Святославич добился этого не террором, не сталкиванием друг с другом противоборствующих сторон, не раскрепощая страсти в надежде играть на человеческих пороках! Он добился этого рассудочной осторожностью, выявлением целесообразностей для всех уделов и сословий, нахождением баланса интересов и созданием ощущения защищенности и уверенности, что завтрашний день будет не хуже нынешнего. На примере усмирения мятежных радимичей видно, что Владимир Святославич благоразумно держался в стороне от тех случаев, когда невозможно было избежать, хоть и умеренных, репрессий. На примере волынян становится понятно, что князь отнюдь не склонен акцентировать концепцию завоевания «ради умножения славы и величия», выдвигая на первый план концепцию «защиты традиций», выступая гарантом такой защиты. Можно сказать, что имея, в сравнении с Василием II, куда менее благоприятные исходные позиции (вчерашний изгой, робичич, правитель в дальнем окраинном уделе с нехорошей репутацией, полное отсутствие поддержки в киевской элите), Владимир Святославич добился такого политического качества, о каком византийскому императору оставалось только мечтать.

Из содержания несторовой летописи очевиден стиль Владимира Святославича во внутренней политике и, в том числе, в вопросе «выбора веры». Он ничего не декларирует, не требует и ни на чем не настаивает. Он ставит вопросы, вызывает к беседе, провоцирует к мысли, не раскрывая до времени своих позиций, он косвенными мерами подталкивает всех в нужном направлении. Он, как опытный садовник, ждет, когда плод созреет, ждет, когда посеянные зерна дадут всходы и когда не он, а кто-то, выражая общее мнение, произнесет: «Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга, а была она мудрейшей из всех людей». И выходит так, что, принимая «греческий закон» (т. е. православие), князь Владимир Святославич становится продолжателем ее дела и, кстати, через это окончательно обретает легитимацию в общем мнении. И принятие «греческого закона» (т. е. православия) осуществляется не через силу, не через террор, а как бы по общему мнению, так что остается только задать вопрос: «Где примем крещение?». Потому, что вопрос о том, «примем» или «не примем», отпадает сам собой.

Византийские послы прибыли – о чем, конечно, менее всего подозревали – именно тогда, когда вопрос о крещении Руси созрел и осталось только вслух произнести решение. И поскольку столь же сам собою решился вопрос о том, чтобы принимать именно восточную ипостась христианства, то византийским послам отказать было невозможно. Однако, это вовсе не означает, что в тот момент Владимир Святославич перестал быть политиком, тем более таким, который продолжает дело своей бабки.

Посетив в 957 году Константинополь, княгиня была принята с почетом и уважением, на которые прочие не могли и надеяться. Во время аудиенции княгиню не заставляли нигде ждать; она не простиралась ниц перед троном императора, как того требовал протокол, а ограничилась поклоном; она беседовала с императором не при посредничестве дюжины чиновников, а почти наедине – лишь при магистра оффиция, который был одновременно и переводчиком; она не стояла, а сидела во время аудиенции и беседы с императором; она была допущена во внутренние покои Буколеона и долго, дружески и на равных беседовала с императрицей Еленой Лакапиной и ее дочерьми; она удостоилась сидеть рядом с императором во время торжественной трапезы; наконец, она приняла крещение в дворцовой церкви и сам император Константин Порфирогенет стал ее крестным отцом. Никто за всю предыдущую историю Византийской империи не удостаивался таких исключительных почестей. И, тем не менее, княгиня Ольга осталась недовольна, да так, что когда на следующий год, по весне, прибыло в Киев византийское посольство, она дала волю гневу. Причина гнева проста – княгиня не получила того, чего более всего желала от своего посольства в Константинополь. А желала она породнения дома Рюриковичей с императорским византийским домом, что поставило бы киевского князя на недосягаемую высоту над всеми прочими вождями Руси, и это, в свою очередь, дало бы мощное оружие против сепаратизма. Кроме того, это возвысило бы статус Руси над не только варварскими государствами, но и над государствами европейскими. Вспомним, как упорно домогались и Оттон I, и Оттон II породнения с Македонской династией всего несколькими годами позднее, а еще ранее сам Карл Великий тщетно добивался породнения с Исаврийской династией. В 957 году Константин Порфирогенет, хотя и нуждался в помощи русов против наседавших арабов, в чести породнения домами княгине Ольге отказал. Более того, в своей книге «О церемониях» крайне негативно отозвался о возможности подобных браков, благодаря которым разные «варвары» сравнялись в статусе с империей. Но спустя тридцать лет Василий II оказался в ситуации куда худшей, чем его дед, более того, в положении отчаянном! С уверенностью можно сказать, что если бы посольство провалилось и осенью того же года вернулось ни с чем, то спустя полгода Василию II пришлось бы выбирать между бегством за пределы империи и ослеплением с последующей ссылкой в дальний монастырь.

Знал ли это Владимир Святославич? Несомненно знал – русские купцы были весьма осведомленными людьми и регулярно снабжали Киев самыми последними новостями из Константинополя. Следовательно, зная безвыходность положения Василия II в условиях жесточайшего временного цейтнота без малейшей возможности избежать столкновения с Вардой Фокой, в Киеве могли не просить, а требовать удовлетворения статусного вопроса. Киев готов был предоставить императору Василию II воинов, значительно большим числом, нежели это было оговорено в прежних договорах и, очевидно, за это не требовали какой-либо особой сверхвысокой платы, однако главным условием помощи была женитьба киевского великого князя на одной из сестер Василия II и Константина VIII.

Остается под вопросом чисто технический момент. В частности, имели ли право послы, хотя им, наверное, и сказано было, чтобы «соглашались на любую цену», давать согласие на династический брак? Скорее всего, нет! Но ответить категорическим отказом значило прервать всякие переговоры. Очевидно, тотчас возникла оговорка: мол, сестра императора может стать женой только христианина и главы христианской страны. Аргумент Киева – князь согласен и сам принять крещение, и официально объявить о принятии Русью православия. Что было после такого заявления? Ответить утвердительно на такое предложение вместо императора не решился бы даже магистр оффиция, т. е. один из высших чинов империи, который ведал дворцовыми службами и внешней политикой империи. Вряд ли в Киеве были столь наивны – это после векового общения с византийскими дипломатами! – что подобного не знали[46].

Рискнем предположить, что в Константинополь был направлен курьер. И теоретически, и практически это вполне возможно. Если переговоры начались в самом конце мая-начале июня, если послы быстро и внятно изложили то, ради чего прибыли, то остается лишь вопрос – сколько времени понадобилось Владимиру Святославичу и его окружению, чтобы понять, в каком Киев находится преимущественном положении и какую плату востребовать с византийцев. Если в вопросе крещения Владимиру Святославичу более не требовалось кого-либо убеждать – а, скорее всего, так оно и было, – то ответ мог быть дан тотчас же или с оттяжкой в всего несколько дней. Следовательно, времени на письменное изложение требований Киева и отправки курьера в Константинополь было достаточно: отправившись в середине июня, он уже через три недели передал бы послание Василию П.

Времени на раздумья у императора не было. Да и каких-то иных вариантов тоже. Цена киевских полков – это цена династии, ее сохранение во власти. Одна из сестер императора должна быть принесена в жертву обстоятельствам. Почему выбор пал на Анну? Потому, что она была свободна (возраст для брачной политики Византии не имел значения). И в разгар лета по Черному морю уже мчался к устью Днепра дромон под императорским вымпелом с хрисовулом, свидетельствующим о согласии Василия II и Константина VIII на брачный договор с Владимиром Святославичем.

Глава 19. Победа в Пропонтиде

Столь гордого человека, как Василий II, относившегося ко «всяким варварам» отнюдь с не меньшим презрением, чем его дед Константин Порфирогенет, необходимость идти на согласие с киевским князем, конечно, глубоко уязвило. Однако события развивались таким образом, что иного выхода у него не оставалось. Никифор Фока был полон решимости захватить Константинополь и единолично править империей. Именно единолично: своего товарища по мятежу Барду Склира он, уверенный в своей скорой победе, решительно отстранил, арестовал и посадил в темницу. Скорее всего, между лидерами мятежников возник спор о разделе сфер влияния. Да и вообще два этих военачальника, стоящие один другого и как полководцы, и как авантюристы, давно соперничали – они сражались бок о бок и в армиях Никифора II и Иоанна I с арабами, и друг против друга, когда начались годы мятежей. Любви и доверия они давно уже взаимно не питали и, понимая свой союз 987 года как временный, подозревали друг друга – вероятнее всего, не без оснований – в интригах и желании в самый последний момент захватить и присвоить плоды всех побед. Позиции Барды Склира после возвращения из арабского плена были несколько слабее, и Барда Фока счел за лучшее использовать ситуацию, не дожидаясь обострения отношений, которое, исходя из их биографий, было неизбежно – либо перед самым захватом столицы, либо сразу же после свержения Василия П. Очевидно, Барда Фока, желая избежать раскола в рядах мятежников, обезоружил и взял в плен своего товарища неожиданно для него, без шума, когда тот гостил в одном из поместий Фоки. Примечательно, что, предвидя возможные осложнения, Фока не решился убить Склира, а держал его в изоляции под надзором своей жены. Не случись этого, возможно, что Анна, сестра Василия II, так и не стала бы женой Владимира Святославича, а Киевская Русь и Болгария заключили бы антивизантийский союз, последствия которого, несомненно, имели бы долгие и поистине исторические последствия. И те «огненные столбы» (то ли комета, то ли реплики северного сияния), о которых писал Лев Диакон, стали бы предвестниками событий куда более зловещих и грозных для империи, чем «взятие тавроскифами Херсона».

Между тем, после изолирования Барды Склира, Фока направил часть своих сил под командованием своего сообщника магистра Льва Мелиссина к Авидосу – единственной в азиатской части империи крепости, не сдавшейся мятежникам. Другой же, очевидно, не меньший отряд он отправил непосредственно к Босфору, который занял позиции у Хрисополя, прямо против Константинополя. Этим отрядом руководили два патрикия: Никифор Фока и Калокир Дельфин. Никифор был сыном куропалата Льва Фоки и, следовательно, братом Барды. Он был опытный мятежник, и за бунт против Иоанна Цимисхия он был ослеплен тогда же, когда Барду посадили в узилище на Хиосе. Надо полагать, именно из-за слепоты ему дан был помощником опытный военачальник Калокир, лет пять до того являвшийся катепаном (т. е. военным наместником) в византийской Калабрии. Тотчас по прибытии на Босфор мятежники стали возводить мощные укрепления на холмах. Одновременно с этим многочисленный флот мятежников блокировал Дарданеллы. Учитывая, что Авидос находится как раз на берегу пролива, в Константинополе поняли – Барда Фока активно готовится к решающему наступлению. Оставалось два вопроса: где и когда? Позиции под Хрисополем казались более опасными.

Прибытие осенью 987 года отрядов из Киева позволило императору нанести удар первым. То, что в этой операции впервые участвовали русские воины, указывает Скилица. При этом он же указывает, что действия русов были решающими. Как пишет Скилица, «император снарядил ночью корабли и посадил на них русских, ведь он тогда призвал их на помощь, как союзников, а архонта их Владимира сделал свойственником, женив его на своей сестре Анне, переправившись с ними на другой берег, он неожиданно напал на врагов и легко победил их».

Ночная десантная операция крупными военными соединениями – дело сложное. Оно стало успешным по трем причинам. Во-первых, Босфор сравнительно неширок, и, кроме того, место проведения десанта было отлично известно и императору, и его стратегам. Во-вторых, русам не раз доводилось проводить ночные операции, в том числе и сопряженные с переправами через столь широкие речные преграды, как Днепр или Днестр; подобным опытом не могли похвастаться новобранцы Василия П. В-третьих, мятежники, очевидно, оказались слишком беспечны и не ожидали нападения именно в ночное время. Впрочем, это-то как раз объяснимо – ночные действия были не в практике византийцев, да и Босфорский пролив они считали надежной защитой. Именно то, что подготовку к наступлению удалось сохранить в тайне и провести неожиданно и именно ночью, когда мятежники спали, объясняет и успех операции, и легкость победы. Хрисополь был захвачен и в плену оказались лидеры мятежников.

В участии Никифора Фоки в восстании никаких сомнений не возникало, понятно, что он подчинялся клановой солидарности и поэтому жизнь ему сохранили, хотя и отправили, заковав в кандалы, до скончания века в тюрьму. А вот Калокиру Дельфину император в свое время доверял и немало способствовал его возвышению. Его участие в мятеже Василий II считал личным для себя оскорблением и проявлением черной неблагодарности, а потому и кара была для бывшего катепана тяжелой – на том же месте, где был разбит его шатер, т. е. на вершине хрисопольского холма, его посадили на кол. Под Хрисополем Василий II одержал первую и чрезвычайно важную победу. В значительной мере, это была победа над теми, кто после Сардики сомневался в императоре – разгром противника был быстрым, эффективным и полным, при минимуме собственных потерь и, что очень важно, буквально на глазах у жителей Константинополя! Не лишним будет добавить, что этой столь важной победы никогда не было бы без помощи из Киева. И последнее – взятие Хрисополя убрало неопределенность относительно дальнейших действий Барды Фоки. Теперь он был обречен на переход Дарданелл, а перед этим он должен был захватить Авидос.

Именно к Авидосу стягивались войска и Барды Фоки, и Василия П. Армия императора после Хрисополя могла идти вдоль восточного берега Мраморного моря. Но это значило, что по пути пришлось бы брать осадой или штурмом Никею, Никомедию, Казикус и множество иных мелких крепостей, а это обернулось бы потерей времени и лишними жертвами. Кроме того, идти по пересеченной местности, захваченной мятежниками, было опасно из-за возможности быть неожиданно атакованным или попасть в засаду. Первая болгарская кампания многому научила Василия II – во всяком случае, он стал осторожен. Решено было использовать крупные дромонты для переправы всей армии к Авидосу. Корабли не только экономили время и позволяли избежать нежелательных опасностей, но и, вооруженные метательными снарядами и греческим огнем, были незаменимы для установления доминирования в узком проливе и обеспечения тылов армии, которой предстояло высаживаться на берег. Очевидно, если судить по византийским источникам, императору удалось сконцентрировать свои силы под Абидосом значительно ранее Барды Фоки. Он не стал пренебрегать назиданиями военных трактатов (что так дорого обошлось ему в Болгарии), а разбил укрепленный лагерь, который опирался на крепостные стены и на побережье залива, где стояли дромонты с греческим огнем. Кроме того, император использовал время возникшей неопределенности из-за того, что Барда Фока только стягивал войска к Авидосу, и ежедневно занимался с новобранцами. Он «ежедневно наставлял и упражнял фалангу», как вспоминал Лев Диакон. Спустя какое-то время картина стала проясняться: Барда Фока собирался, блокировав подходы к Авидосу, нанести основной удар с юга – юго-запада, вдоль азиатского берега Дарданелл, очевидно, чтобы использовать свои многочисленные триеры, скопившиеся у Геллеспонта. Василий II действовал, ободренный успехом на Босфоре, решительно и последовательно.

Прежде всего, в атаку двинулся флот. Сражение в узком Дарданельском проливе явилось, надо полагать, одним из самых ужасающих зрелищ в истории морских войн древности и Средневековья. Плотные массы боевых кораблей едва не таранили друг друга. Количественно преобладал флот мятежников. Правда, он состоял в основном из легких судов. Императорский же флот, хоть и более скромный по численности, состоял из крупных дромонтов, буквально напичканных греческим огнем, которого был лишен противник, рассчитывавший на абордаж. Корабли императора смогли не допустить перехода к абордажному бою и в полной мере использовали свое преимущество – флот мятежников удалось поджечь и уничтожить. Эта грандиозная и жуткая картина горящего флота не лучшим образом сказалась на психологическом состоянии армии Барды Фоки и предваряла столкновение главных сил, которое случилось в субботу, 13 апреля 988 года. Императорская армия заняла позиции вдоль берега, развернувшись к проливу тылом. Очевидно, император предполагал в критической ситуации использовать корабли, соединенные с берегом мостками, для чрезвычайной эвакуации. Если это так, то император сильно рисковал, поскольку подобный маневр может удаться лишь в теории, когда отступление проходит организованно, поскольку противник, за которым осталось поле битвы, не имеет сил на заключительный удар. Подошедшая армия мятежников сначала расположилась на ближайших холмах, что было важным стратегическим преимуществом. Но если император мог позволить себе держать долгую паузу, поскольку флот в состоянии был обеспечить подвоз провианта, а укрепления очередного лагеря внушали уверенность, то Барда Фока не столь владел дисциплиной своих воинов после Хрисопольского поражения. Да он и не намерен был затягивать дело, слишком самоуверенно полагавший, что обладает несомненным преимуществом: его армия спустилась с возвышенностей на равнину и вытянулась с юго-запада в длинную фалангу, центр которой составили «воинственные ивиры (т. е. кавказцы), цветущие юноши одинаково высокого, как по мерке, роста, с мечами в руках, неудержимые в натиске», как сообщает Михаил Пселл. Против них стояли «отборные тавроскифские воины», т. е. русы. Барда Фока намеревался одним ударом, лично возглавив атаку, прорвать центр позиции противника. Если бы это удалось, то в сече погиб бы Василий II, расположившийся сразу за русскими воинами в немногочисленных рядах своей гвардии – тех спафариях, что уцелели в болгарской кампании.

«Словно туча, гонимая могучим ветром, несся Фока на противника, вздымая пыль, – писал Михаил Пселл, – наши воины принялись метать в него дротики». Автор знаменитой «Хронографии», вдохновляемый образами гомеровской «Илиады», события которой более двух тысячелетий разворачивались всего-то несколькими десятками верст южнее Авидоса, создает образ мифологического сражения-поединка. Если Фока – это стихия языческая (как и подобает мятежнику, посягнувшему на сакральную власть императора), а потому и сравнивается с «тучей» и «ветром», то Василий II, бесстрашно выехавший ему навстречу и остановивший своего коня перед боевым строем верных воинов, исполнен величественного спокойствия, держа в одной руке меч, а в другой икону с изображением Богородицы. Картина слишком эффектная и далекая от реалий сражения. Очевидно, что император и в самом деле мог держать в одной руке меч и икону, отделившись, чтобы его все видели, от спафариев, но все же не перед строем, а позади плотных рядов русской дружины. Кстати, именно это и было обычным местом императора в сражении – между гвардией, которая была последним «аргументом» в сражении и линиями фаланг, принимавших на себя удар противника. Василия II нельзя упрекнуть в трусости, и он хорошо владел оружием, но и по физическим данным, и по опыту он не выдерживал сравнения с Бардой Фокой – их столкновение в поединке почти не оставляло надежды императору. Василия II нельзя упрекнуть и в безумии: героическая смерть еще, быть может, имела бы смысл под стенами Константинополя, если ситуация оказывалась безнадежной, но не тогда, когда император имел основания надеяться на благополучный исход противостояния. Далее: очевидно, что Барда Фока не один устремился на врага, а лично возглавил отряд конницы, который должен был сходу пробить оборону императорской армии и в этот пролом, расширяя его, устремилась бы иверийская пехота.

Итог этой атаки оказался для армий неожиданным: «Фока, далеко отъехав от своего войска… неожиданно вывалился из седла и рухнул на землю». Что произошло на поле сражения, мнения византийских историков на этот счет были различными. Лев Диакон считал, что он упал, подкошенный ударом, и был добит на земле. Михаил Пселл добавлял к этому, что вероятным его убийцей стал младший император-соправитель Василия II Константин, что крайне маловероятно. Скилица придерживался мнения, что в начале сражения начал действовать яд, которым Фока был заблаговременно отравлен, и он был сражен неожиданно «расстройством от болезни живота».

Гибель Барды Фоки мгновенно переменила ход битвы. Иверийская пехота первой стала уходить с поля боя. Прочие же отряды последовали их примеру, и задолго до наступления вечера поле битвы было оставлено мятежниками: хотя они были разгромлены, но отнюдь не уничтожены. Разрозненными частями, но по большей части организованно, они уходили вглубь Малой Азии. Пораженный столь неожиданно быстрым и счастливым для него исходом битвы, в которой решался вопрос о его жизни и власти, Василий II счел за лучшее, опасаясь попасть в засаду в сильно пересеченной местности, не преследовать противника.

В этом событии 13 апреля 988 года, несомненно, присутствовал Божий Промысл. Но судьба Василия II или Барды Фоки здесь, все же, – частности. Историческое значение имелось именно для Руси. Победа Барды Фоки означала бы и гибель русского войска на берегах Дарданелл. Победа Барды Фоки означала бы пролонгацию эпохи мятежей, которые уничтожили бы Византию окончательно до срока и, конечно, вынудили бы Русь отвернуться от нее, поскольку империя утратила бы и в экономической, и в политической сферах привлекательность своего образа. Выполнение договора о породнении правящих домов в связи с гибелью Македонской династии оказалось бы остановлено. И поскольку проблема принятия христианства для Владимира Святославича и всей Руси стояла предельно остро, то пришлось бы возобновлять переговоры с Римом через Священную Римскую империю. Характер истории и культуры Руси и России был бы совершенно иной. Менее века спустя то пепелище, которое до эпохи мятежей было Византией, оказалось бы без сопротивления поглощено тюрками-сельджуками. Судьба Православия оказалась бы тогда, скорее всего, в руках Болгарии, но надолго ли? И что случилось бы, когда орды Альп-Арслана перешли через Босфор и Дарданеллы и поглотили бы Балканы? Так что образ Богородицы, воздетый под Авидосом императором Василием II, возвещал не столько победу Македонской династии, сколько грядущую славу Третьего Рима, о которой никто из участников тех событий не мог даже и помыслить.

Впрочем, именно тот, кто держал священный образ, попытался уклониться от Божьего Промышления.

В апреле Василий II избавился от Барды Фоки. Владимир Святославич, киевский князь, выступал как союзник законной власти империи. Все обязательства Русь выполняла безукоризненно. Но как тогда объяснить слова летописца, что в 988 году «пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий…»? Можно было бы понять нападение русов на византийский Херсонес несколько ранее, – тогда можно было бы сделать вывод, что Киевская Русь использует слабость империи для установления своей гегемонии в Тавриде; можно было бы предположить сговор Владимира Святославича с Бардой Фокой. Но следов такого сговора нет, зато есть достоверные свидетельства как раз о договоре великого князя и законного византийского императора. При этом видно даже через эпическую тональность летописного текста, сколь ожесточен и гневен Владимир Святославич. То он грозит корсунянам, что «если не сдадитесь, то простою и три года». То, взяв все же Корсунь, отправляет послание в Константинополь братьям-императорам с предостережением, что «сделает столице вашей то же, что и этому городу». Если допустить, что Херсонес (т. е. Корсунь) поддержал в усобной войне Барду Фоку, и, соответственно, киевский великий князь в довершение к своему союзному долгу разгромил мятежников и вернул фему под руку законного государя, то тем более непонятно, почему вдруг со стороны Владимира Святославича в адрес Василия II и Константина VIII звучат грозные и оскорбительные слова. В обращении к ним относительно Корсуни он говорит: «Вот, взял уже ваш город славный…». Не «вернул», а именно «взял»! И еще угрожает прийти с войсками к Константинополю. Интересное тогда будет положение у братьев-императоров, которым удалось отстоять свою власть благодаря как раз воинам из Руси. И как в том случае, когда лодьи их князя появятся в Босфоре, поведут себя эти воины, отвага и грозная сила которых только что была доказана?

Целесообразности в захвате Херсонской фемы у киевских князей не было. Во-первых, Корсунь для значительной части русских купцов была конечным пунктом, как бы «малым Константинополем», удовлетворявшим не слишком прихотливые запросы, одновременно минимизируя риски из-за плавания по Черному морю и экономя их время. Во-вторых, Корсунь была необходима и как перевалочный пункт для тех, кто все же устремлялся в Константинополь; здесь можно было подремонтировать лодьи, запастись провиантом и водой. В-третьих, Херсонская фема никак не мешала проходу русов в Тмутаракань, находившуюся на Таманском полуострове[47]. Византийцев Тмутаракань прикрывала от кочевников с востока, да и нужна она была Руси как мостик не к Византии, а к Кавказу. Кстати, проход к Тмутаракани из Киева по Донцу и Дону и короче, и удобнее, и никак не затрагивал Корсунь. Следовательно, никаких причин Владимиру Святославичу захватывать Херсонскую фему не было, если, конечно, он не стремился надолго, если не навсегда испортить отношения с империей, разорвать все контакты и прекратить с ней всякие торговые отношения. И в экономическом, и политическом отношении последствия для Руси от реализации таких поистине безумных планов были бы катастрофическими. Значит, нападение на Корсунь, это было, так сказать, «сигналом», обращенным именно к Василию П. Оставлять за собой этот город на Руси не собирались, но захватом его, т. е. демонстрацией военной силы, пытались образумить власти в Константинополе.

Почему? Ответ здесь может быть лишь один – если Русь свои обязательства по договору выполнила (по существу – спасла империю от мятежников), то Василий II с братом-соправителем своих обязательств не выполнили. Условием же этим был династический брак. Значение этого брака было и в плане упрочения политического единства древнерусской государственности, и в статусном плане столь велико, что элита Руси, так сказать, «под него» соглашалась на официальное принятие христианства. Киевская Русь интегрировалась в пространство христианского мира, причем, не как заурядное государство, а как по статусу субъект первого ряда. Но именно это и было, как «нож острый в сердце» для гордых и спесивых византийцев, привычно видевших в восточных славянах не более чем варваров. Признать киевского князя не архонтом (т. е. иноплеменным вождем по статусу равным начальнику какой-либо провинции или округа), а равным византийским басилевсам автократором было невыносимо. Это разрушало привычную систему миропорядка. Очевидно, Василий II, когда он избавился от угрозы со стороны Барды Фоки, когда прошел страх, решил «отыграть назад», т. е. «кинуть» киевского князя.

Началась дипломатическая тяжба, следы которой отчетливо видны в летописи Нестора. Византийцы выдвигают условие: «Не пристало выдавать жен за язычников. Если крестишься, то и ее получишь… Если же не сделаешь этого, то не сможем выдать сестру за тебя». При этом понятно, что Владимир Святославич не может принять крещение без Руси, не может поставить себя хотя бы на время вне государственной религии. Однажды такое было, когда христианином стал князь Аскольд – для него это кончилось катастрофой: Киев был захвачен варяжским конунгом Олегом, а сам Аскольд был убит и, при этом, никто из киевлян не стал его защищать. Понятно, что знавший опыт своей страны Владимир Святославич не хотел рисковать, ведь он рискует не только своей жизнью, но и единством Руси! Поэтому он выдвинул, как свое категорическое условие: сначала Анна вступает в брак с ним, а после этого следует крещение и самого князя, и всей Руси. При этом он напоминает (естественно, через послов): «Скажите царям вашим: я крещусь, ибо еще прежде испытал закон ваш и люба мне вера ваша и богослужение, о котором рассказывали мне посланные нами мужи».

Однако, получает из Константинополя ответ: «Крестись, и тогда пошлем сестру свою к тебе». Владимир был упорен: «Придите с сестрою вашею и тогда крестите меня». Византийцы были мастера на долгие переговоры, которые могли длиться не месяцы, а годы. Над Василием II угроза более не висела «Дамокловым мечом», а вот Владимир Святославич, начав переговоры, должен был довести их до конца и непременно с положительным результатом. В противном случае ущерб для его авторитета на Руси был бы слишком велик. Именно поэтому он решился перевести переговоры в «активную фазу» и своей военной силой выдвинулся к Херсонской феме, демонстрируя захватом Корсуни свои военные возможности. Трудно сказать, насколько это оказалось убедительно для Константинополя.

Думается, что более действенным для Василия II оказалось иное – возрождение «Дамоклова меча»! Освободившийся из заточения Барда Склир поднял новый мятеж против братьев-императоров.

Глава 20. Херсонес

Жена погибшего в Авидосской битве Барды Фоки сразу после получения трагической вести освободила из-под стражи Барду Склира, который был заключен туда ее мужем из-за духа непримиримого соперничества. Старый военачальник, которому было лет семьдесят, не утратил своих выдающихся качеств, и, в то самое время, когда Василий II в Константинополе праздновал победу и исполнялся решимости не выполнять своих обещаний в отношении князя Владимира Святославича, в Малой Азии возглавил мятежников. Вместе со своими сподвижниками он «образовал… армию, не уступающую войску Фоки», которая «стала… ничуть не меньшей угрозой». Василий II после Авидоса благоразумно поостерегся преследовать противника и углубляться в гористые ущелья Малой Азии; это благоразумие имело и обратную сторону – значительная часть войска погибшего Варды Фоки уцелела и жаждала реванша. Если бы император после Авидоса проявил великодушие, обещая в день своего триумфа прощение всех мятежников и забвение их заблуждений, то он, возможно, смог бы тем самым положить конец эпохе мятежей или минимизировать возможный рецидив. Но великодушия не было среди достоинств Василия П. Своей непримиримостью он не оставил для мятежников иного пути, как идти до конца, тем более что за исключением небольшой полоски пропонтидского побережья вся азиатская часть империи оставалась вне контроля императора.

Что мог ожидать от жизни после выхода из узилища, на что мог надеяться тот же Барда Склир, которому непреклонностью Василия II была буквально навязана роль лидера очередного мятежа? Ведь если тюремное заключение еще позволяло, при благосклонности императора, оправдать поведение Барды Склира в 987-988 годах, то на старом полководце «висел» еще и мятеж десятилетней давности. Вряд ли Склир мог рассчитывать, что заключение в багдадском зиндане у Хосрова будет зачтено ему Василием II за искупление. Возможности же затеряться в восточных фемах и, «выйдя из игры», незаметно дожить остаток дней на покое у человека такой биографии и значимости, как Барда Склир, просто не было. Он среди мятежников был самой масштабной и без преувеличения легендарной фигурой, тем центром притяжения, к которому немедленно оказались обращены взоры тех, кто после Авидоса вдруг оказался без вождя. Долгая жизнь, неудачи и годы заточений не сломили Склира, но болезни брали свое, он стал слепнуть и внутренне был готов примириться с Василием П. В конце концов это он и сделает в 989 году, но могло это состояться и годом ранее. Василий II упустил тогда возможность лишить мятежников нового лидера и сам спровоцировал продолжение мятежа.

Склиру не составило труда восстановить армию и установить контроль над восточными фемами. При этом он был «явно более сведущ и изобретателен в том, что касается полководческого искусства», чем покойный Барда Фока. В своей жизни Склир много рисковал и, выигрывая сражения, проигрывал стратегически, не раз из-за своего героизма оказываясь на грани гибели. Склир был слишком стар, слишком многое видел и пережил за свою жизнь, чтобы полагать войну самоцелью.

Пожалуй, теперь для него война стала средством политического торга. Ведь он не имел какой-то особой политической программы. Он, конечно, был авантюрист и честолюбец, но он так же был и искренний патриот Византии, настоящий «солдат империи». Его честолюбие не позволяло ему стать «проигравшим», а патриотизм указывал, что внутренние войны опасно ослабляют империю и радуют ее врагов – он хорошо понял это за время вынужденного пребывания в хамданидском Багдаде. Он не мог не понимать, что разделить империю на «Европейскую» и «Азиатскую» – значит погубить ее! Сдаться Барда Склир не мог. Михаил Пселл писал, что Склир «покорял людей своей доброжелательностью, обязывал благодеяниями, спаял друг с другом, ел с ними из одного котла и пил из одного кубка, каждого звал по имени и удостаивал похвалы». Он не мог предать поверивших в него людей. Но продолжение мятежа имело уже иную цель – не захват престола или разделение империи, а с тем, чтобы вынудить императора пойти «на мировую». Великодушия от такого правителя, как Василий II ожидать не приходилось, но от него, умевшего учиться, можно было ожидать компромисса. Склир не станет искать с императором открытого сражения. Впрочем, и Василий II тоже не слишком то стремился к активным военным действиям, видимо, интуитивно понимая различие между Фокой и Склиром.

Сколь долго могло длиться противостояние – было не понятно. Но что не могло не тревожить Василия II, так это то, что положение Барды Склира становилось все более прочным, и в Константинополе закрадывалась нехорошая мысль, что так вот, чего доброго, Склир и «пересидит» императора. А вот положение Василия II и его правительства имело тревожные перспективы. В Константинополе, огромном городе с более чем полумиллионным населением, зависимым от постоянного подвоза хлеба, из-за политики Склира могли вскоре начаться проблемы с продовольствием. В этой ситуации особенно важным было функционирование торговых отношений с Русью, поскольку именно русские купцы снабжали империю сравнительно дешевым зерном. Но с этим тоже возникли проблемы.

Если разгром Фоки состоялся в апреле, то, что восстание продолжается, стало очевидно в начале лета. Именно в это время Василий II успел испортить отношения с Владимиром Святославичем. Надо полагать, что согласно договоренности предоставив Василию II необходимые ему дружины осенью 987 года, в Киеве ожидали исполнения византийцами своей части договора с началом новой навигации. Но ни в мае, ни в июне 988 года базилисса Анна не явилась в Киев. Зато византийские послы стали плести паутину из слов, стремясь на неопределенное время отложить династический брак. Отложить – значит, по существу, отменить. Послы из Константинополя выдвигали то одно, то другое условие, еще не зная, что в восточных фемах мятежники сплачивались вокруг Барды Склира. Византийцы умели вести долгие переговоры и привыкли, что сам их факт парализует их партнеров. Но из того, как стали разворачиваться события, Владимир Святославич оказался для византийцев фигурой неожиданной. Как только он понял, что его хотят «обвести вокруг пальца», сразу перевел «диалог» с империей в иную плоскость. Русские лодьи вынесли киевские дружины из устья Днепра прямо под стены Корсуни.

Кстати, блокада Корсуни и ее взятие предполагают, что к этому походу в Киеве загодя подготовились. Как ни мобильны были русские воины, однако война, предполагающая перемещение на значительные расстояния, нападение на пределы империи и штурм крепостей – дело нешуточное и требующее основательной подготовки. Вряд ли можно допустить со стороны столь основательного человека, как Владимир Святославич в столь ответственном деле чистый экспромт. Это значит, что к походу на Корсунь готовились. И это значит, что в Киеве не питали иллюзий относительно слов, которые давались византийцами, даже самим императором. В Киеве – опыт общения с империей здесь был очень велик и давно избавил русов от каких-либо иллюзий – вполне допускали, что их попытаются обмануть. И заранее готовили весомые «аргументы». Демонстрация силы в Крыму была тем новым и весомым «аргументом». И не только это: очевидно, что Константинополь не досчитался в 988 году торговых караванов с Руси. В условиях блокады, устроенной Бардой Склиром, это было, быть может, еще более суровым ударом. Перспектива голодных бунтов совокупно с прочными позициями мятежников в восточных фемах сразу за Босфором не только легко дезавуировали бы все успехи весны 988 года, но и могли очень скоро привести к перевороту и гибели Василия П. В условиях стремительно надвигавшегося кризиса император если и мог на кого расчитывать, так это прежде всего на русских воинов. Точнее – мог бы! Но в условиях начинавшегося конфликта с Киевской Русью как они повели бы себя?

Конечно, есть мнения о том, что Владимир Святославич принял крещение не в 988 году, а годом ранее. Сведения об этом содержатся в «Похвале» монаха Иакова, где указывается, что взятие Корсуни состоялось уже после крещения великого князя, которое произошло то ли в Киеве, то ли на реке Стугне в Васильеве сразу после заключения договора Василия II и Владимира Святославича, т. е. где-то в конце 987 года. Говорится, что Владимир Святославич после крещения прожил двадцать восемь лет: если от 1015 года, т. е. от года смерти князя, отсчитать это количество лет, то и в самом деле выйдет именно 987 год. В «Повести временных лет» есть будто бы смутный намек: «Не знающие… истины говорят, что крестился Владимир в Киеве, иные же говорят о Васильеве, а другие по-иному скажут». И тут уж уместно вспомнить вновь, как в том же 987 году Владимир Святославич держал совет с боярами, и на совете так выходило, что вопрос о крещении решился сам собой, и осталось великому князю только задать вопрос о том, «где примем крещение?». Однако следует иметь в виду, что крещение великого князя и, соответственно, Руси (для Владимира Святославича принципиально важно именно это единство) есть акт не только религиозный, но и политический.

При таком обороте чрезвычайно важен вопрос «когда?» Если бы Владимир Святославич принял крещение тотчас по заключении договора с Василием II, то тогда у Нестора не было бы оснований указывать на имеющийся спор Киева и Константинополя относительно того, принимается ли крещение до приезда базилиссы Анны или после. Для Владимира, исходя из вопроса политической статусности, важна была последовательность следующая: военная помощь императору, приезд базилиссы Анны как невесты, крещение и после этого свадьба, которым заключается брачный союз правящих домов Византии и Руси. Константинополь же выдвинул (но, очевидно, уже после Авидоса) иную последовательность: факт военной помощи императору уже состоялся, теперь же следует великому князю принять крещение, и тогда уже в Киев отправится базилисса Анна. Но Киев это не устроило. Во-первых, потому что крещение великого князя есть по замыслу одновременно и крещение Руси. Момент для языческой страны исторический, но и опасный. Необходимо, чтобы все прошло без эксцессов и было всеми принято как целесообразное. Для великого князя и его окружения стало бы катастрофой, если бы после крещения династический брак вообще не состоялся. А зная спесивость византийцев, это было весьма возможно. Во-вторых, в Киеве подозревали, что Василий II постарается как-либо уклониться от выполнения своей части договора. И, заметим, в Киеве не ошиблись относительно императора в частности и Византии в целом! Следовательно, крещение князя не могло состояться до приезда на Русь базилиссы Анны. И это-то как раз и есть ответ на вопрос «когда?» Крещение может быть принято, исходя из политической целесообразности, только после выполнения Василием II своей части договора, а она выражалась в приезде на Русь его сестры как невесты киевского князя. В контексте этого поход на Херсонскую фему и взятие Корсуни – это и демонстрация силы Киевской Руси, и отнюдь не редкая форма «экстралегальной дипломатии», суть которой в принуждении одной из сторон к выполнению условий договора. Если учесть, что мятежники, обретшие нового вождя в лице Барды Склира, не сложили оружие (и, значит, император по-прежнему нуждался в военной помощи Руси), а отношения с болгарами оставались крайне недружественными, то взятие Корсуни при угрозе в Константинополе проблем с хлебом – действие в высшей степени эффективное, поскольку оно буквально не оставляло Василию II никакого иного выхода, как выполнения своей части договора.

Анна, конечно, уезжать из Константинополя в Киев не хотела. Русь казалась дикой и жизнь в ней сопрягалась с постоянными смертельными угрозами. «Иду, как в полон, лучше бы мне здесь умереть» – передает Нестор ее слова. Для Анны отъезд на Русь, учитывая недобрую славу Владимира Святославича как вождя варваров, братоубийцы и сластолюбца, был настоящим подвигом. Она по существу и в самом деле приносила себя в жертву во имя сохранения Македонской династии и единства Византийской империи. Очевидно, случилось это летом. Когда точно произошла встреча базилиссы Анны с Владимиром Святославичем – вопрос открытый. А вот место встречи, несомненно – Корсунь, т. е. древний Херсонес. Именно здесь произошло наречение базилиссы невестой князя и здесь же произошло крещение самого Владимира Святославича.

События в Корсуни ярко и подробно изложены Нестором. И как Анна «с плачем отправилась через море», и как ее с почетом приняли корсуняне (заметим, персон столь высокого уровня в Херсонесе отродясь не бывало), и как «разболелся в то время Владимир глазами». Можно верить в исцеление Владимира Святославича во время таинства крещения в корсунском храме св. Василия или относиться к этому скептически. Но трудно не увидеть в рассказе Нестора парафраз на обращение ап. Павла. Слепота здесь понимается, прежде всего, как духовная обездоленность и бессмысленность жизни вне Слова Истины. Исцеление же именно в момент возложения руки корсунского епископа – прозрение не столько физическое, сколько (и прежде всего) духовное. В словах Владимира Святославича в этот момент: «Теперь узнал я истинного Бога!» – заключено обретение подлинного смысла жизни и, вместе с этим, обретение исторической судьбы Руси.

В плане же политическом Владимир Святославич добился своего: Василий II выполнил свою часть договора и именно в той последовательности, какая была нужна Киеву. Базилисса Анна прибыла в Корсунь как невеста киевского князя. Следующий шаг – крещение самого великого князя. Третий шаг – «по крещении же Владимира привели царицу для совершения брака». После этого князь и его супруга покидают Корсунь, возвращенный византийцам, и направляются в Киев.

С этого момента, по существу, начинается новая история Руси, чьи величие и трагедии отныне связаны будут с ее православной природой.

Варда Склир, неожиданно оказавший влияние на события, связанные с принятием Русью христианства, уклоняясь от сражений, прочно удерживал свои позиции в восточных фемах еще целый год, до осени 989 года. Он дождался того момента, когда Василий II дозрел до необходимости примирения и прощения.

«Увидев, наконец, что Склир для любых уловок неуязвим, Василий отправил к нему посольство с заданием склонить его к миру, уговорить прекратить мятеж и занять в государстве второе место после царского». Состоялись переговоры и к всеобщей радости в империи завершились в октябре 989 года миром. Все, что происходило в предыдущие годы, решено было отнести за счет «злой судьбы». Окончательно ослепшему к этому времени полководцу (кстати, по этой причине не имевшему оснований становиться императором) дарован был чин куропалата и богатые поместья, куда Барда Склир с почетом и отправился. Правда, долго всем этим наслаждаться ему не пришлось – годы и болезни взяли свое, и спустя два года великий полководец и великий честолюбец, много переживший и перестрадавший, окончил свои дни.

Василий II проживет шестьдесят семь лет и уйдет из жизни на самом исходе 1025 года. В течении долгих двух десятилетий он вел упорную войну с болгарами и сполна отомстил им за свое поражение под Сардикой в годы своей юности. Не случайно ему суждено войти в историю под грозным прозвищем «Болгаробойцы». Война дорого обошлась империи, но еще дороже – Болгарии, разоренной, сожженной и обезлюдевшей. Но Василий II добился своей цели – северная граница Византии вновь стала проходить по Дунаю. Несколько скромнее были успехи на востоке, но, впрочем, и здесь удавалось удерживать нерушимость границ империи от мусульман. Испытания 980-х годов сильно изменили Василия П. Из самоуверенного и изнеженного юноши, любящего лесть и роскошь, он превратился в сурового и угрюмого, властного и вспыльчивого автократора, все дни которого были заполнены изнурительной работой по управлению империей. Он стремился во все вникнуть, все контролировать и направлять. Он научился разбираться в людях, которым внушал одновременно и уважение, и страх. Но вряд ли он кому-то вполне доверял; вряд ли был хоть один человек, с которым он мог общаться дружески, быть душевно открытым. И вряд ли был хоть один день, когда он был спокоен и счастлив. Военные победы дополнились упорядочением доходов. Империя при Василии II, благодаря его умной и непримиримой борьбе с коррупцией, стала столь богата, что пришлось «вырыть новые подземные лабиринты, наподобие египетских склепов» для хранения сокровищ, которые неудержимым потоком стекались в императорскую казну. Ежегодный доход при нем удалось довести до двухсот тысяч талантов! Расточительство он презирал и, пожалуй, был скуп. К концу жизни он сохранил отменную выправку, величественную осанку, твердость руки и ясность мысли. Он жил, точнее, ревностно служил империи, не замечая возраста, словно перед ним была вечность. Обдумывал новые планы, готовился к новым войнам… Он и умер, при том, что был уже весьма преклонных лет, неожиданно для всех (возможно, что и для себя), буквально во время подготовки большого похода на Сицилию. Наследника-сына он не оставил.

Его брат, Константин VIII, уже старик, всю жизнь проживший в тени своего властолюбивого и деятельного брата, на недолгие три года занял византийский престол. Он был полной противоположностью Василию II – ленив, нерешителен, даже труслив, бездеятелен и безынициативен, любил жизнь роскошную, привольную и беспечную. Сыновей у него не было. Любимую дочь Зою (а всего дочерей было три) он женил на эпархе Романе Агрире, который и стал следующим императором. Так что, по существу, Македонская династия после полутора сотен лет своей драматической истории по мужской линии на этом старом прожигателе жизни и пресеклась.

Младшая сестра двух басилевсов Анна умерла задолго до своих братьев, в 1011 году; было ей всего сорок восемь лет. Покинув Византию, она в последующие двадцать три года жизни уже никогда не увидела дорогого ей Константинополя. На смену гулким каменным залам и галереям Буколеона пришли пахнущие смолой, воском и кожей рубленные терема. Была ли она, шестая по счету официальная жена Владимира Святославича (но, конечно, в христианском понимании – единственная), счастлива на Руси? Сейчас это уже никто не скажет. Тот, с кем судьба связала ее жизнь, был человеком слишком масштабным и, так сказать, «исторически ангажированным», слишком властным и жизнелюбивым, чтобы быть удобным для тихой семейной жизни. Одно можно сказать – Анна была окружена на Руси вниманием и подчеркнутым уважением. Даже именовалась она с непременным добавлением «царица». И в год кончины ее в летописи Нестора сказано: «Преставилась Владимирова царица Анна». Не «жена», а именно «царица». И, думается, этим многое определяется в положении Анны в Киеве, за этим чувствуется некоторый дефицит сердечности, какая-то особая, даже исключительная (кого еще из княгинь на Руси даже в последующие полтысячи лет будут так величать?) высота статуса в угадываемом прохладном одиночестве. Но, все же, Бог был к ней милостив – она не увидела гибели своих сыновей, Бориса и Глеба, что произойдет всего-то спустя четыре года после ее ухода из жизни[48]. Ее благородной «византийской крови» не будет в последующих поколениях многочисленных Рюриковичей. Но русский «византинизм» начнется именно с нее, и ее имя будет вписано рядом с именем ее супруга, на первой странице истории «Третьего Рима».

Владимир Святославич проживет долгий по меркам Средневековья век и уйдет из жизни глубоким стариком. Вся жизнь его была заполнена мыслями и делами государственными. Он был истовым строителем Древнерусской державы и, как оказалось, также и создателем Русской судьбы. Вряд ли государственные заботы отпускали его даже на смертном ложе. Многое он не успел сделать и предчувствовал надвигавшийся кризис в создававшейся им «по кирпичику» стране – борьбу за власть между наследниками. Но это был неизбежный сюжет. Владимир Святославич достигнет высшей славы – он, реальный, как бы растворится в пространстве времени и преобразится в образ былинно-мифический, в образ «Светозара» и «Красного Солнышка». И этот величественно благородный образ окажется гораздо более реальным и востребованным, нежели исторический персонаж – умный и страстный, упрямый и гибкий, суровый и великодушный, властолюбивый и неутомимый в созидании своей идеи, которой было единство Руси. Вдохновение коснулось его, когда он прозрел, что это единство лежит через Православие. Единство не только Киевской Руси как конкретного восточнославянского государства, а Руси-России как исторического феномена как особого пути народов Евразии через века, исполненного трагедий и прозрений, искушений и подвигов. Руси-России как исторической судьбы, суть которой в хранении Слова Истины и преображении.

Сноски

1

Здесь и далее автор для упрощения понимает под «Нестором» автора «Повести временных лет». Выяснение авторства этого древнейшего из дошедших до нас летописных сводов – дискуссионный вопрос в науке – увело бы автора от основной проблематики – прим. ред.

2

Возраст Владимировичей – дискутируемый вопрос в современной исторической науке. Наиболее распространено мнение, что Святополк и Ярослав были полными ровесниками – прим. ред.

3

Насчет происхождения Бориса Владимировича нет единства среди исследователей. Большинство считает, что Борис и Глеб родились от матери-«болгарыни», как она названа в Повести временных лет. Речь идет о Волжской Булгарией, мир с которой Владимир заключил незадолго до своего крещения. От Анны, таким образом, Владимир детей либо не имел, либо о них ничего не известно – прим. ред.

4

Василий II Булгароктон известен в отечественной историографии как Василий Болгаробойца – прим. ред.

5

Современные исследователи все более осторожно используют термин «государство» к данному периоду русской истории, поскольку Древняя Русь X века не обладала еще атрибутами государства в полной мере. Равно как еще трудно называть Киев «столицей» Руси – прим. ред.

6

Здесь и далее испольвуется приводится русский перевод «Повести временных лет» по изданию: Повести Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева и Н. В. Понырко. Л., 1983. – прим. ред.

7

Буколеон (Вуколеон) – основной дворец византийских императоров, находившийся в южной части Константинополя, на берегу пролива Босфор, построен в первой половине V века – прим. ред.

8

Происхождение Игоря от Рюрика часто подвергается среди ученых сомнению, однако они основаны исключительно на критике летописного текста. Автор книги посчитал в данном случае возможным упростить подход к вопросу и признать Игоря сыном Рюрика условно – прим. ред.

9

Автор книги считает варягов, русов и славян подвижными в своем значении этнонимами. На X – начало XI века варяги, по его мнению, представляли собой скандинавов, наемников в Восточной Европе и прежде всего на Руси; русы – уже осевших на Руси выходцев из Скандинавии, но еще не смешавшихся со славянами – прим. ред.

10

Впрочем, есть и параллель: сам Игорь, родившийся, очевидно, в Эйвоне, так же был «поздним ребенком» Рюрика Фрисландского и уже в Новгороде остался сиротой так же в десять лет – прим. авт.

Вследствие господствующих в историографии сомнений относительно действительных родственных связей между Рюриком и Игорем место рождения последнего обычно не указывается – прим. ред.

11

Автор привлек сведения из Никоновской летописи, однако следует иметь ввиду скепсис историков относительно происхождения сведений в позднем общерусском летописании. Некоторые из этих сведений – очевидно позднего происхождения – прим. ред.

12

Термин «великий князь» появляется в титулатуре русских князей не ранее начала ХП века. Однако здесь и в определенных местах ниже этот термин оставлен, так как в книге он имеет вполне определенное значение старшего князя по отношению к остальным, причем старшинство определяется как киевским княжением, так и рядом иных факторов, а также иногда использовался в «Повести временных лет» и применительно к более ранним эпохам – прим. ред.

13

Польша не была частью Священной Римской империи в прямом смысле, как провинция или даже штат. Польша стала скорее «сателлитом», зависимым государством, способным, при усилении центральной власти, выходить из союзнических отношений с империей и даже воевать с ней, что можно будет наблюдать в первые десятилетия XI века – прим. ред.

14

Лев Диакон, передавая условия Святослава во время переговоров под стенами Доростола, писал так: князь «уйдет из Мисии, т. е. Болгарии, возвратится на родину, ромеи же дадут им возможность отплыть и не нападут по дороге с огненными кораблями». Т. е. с самого начала речь шла именно о лодьях – прим. авт.

15

Истоки этой историографической традиции лежат в первой половине XI в. В «Слове о законе и благодати», составленном митрополитом (1051-1055 гг.) Иларионом, первым митрополитом из русских, можно встретить упоминание о предках Владимира – «старом Игоре» и «славном Святославе». Несмотря на то, что прославляемые князья были язычниками, идея Илариона и Нестора очевидна: величие государства неотделимо от величия вождей. В главе государства воплощаются самые лучшие, возвышенные и благородные качества, заставляющие потомков гордиться своей страной. Для официальных летописцев, которые в своих сочинениях уходили далеко от чистой хроники, это составляло немалые трудности, но, как видно на примере той же «Повести временных лет», они с ними успешно справлялись – прим. авт.

16

Путь «из варяг в греки» можно называть транзитным торговым путем с большой условностью. Покупательная способность скандинавов, да и вообще северной Европы, была недостаточной для приобретения византийского товара. Норманны не одевались в византийскую парчу и китайские шелка, не пили эллинское вино. Вовлечение восточнославянских племен в торговлю с Византией сырьем через Киев в начале X века очень скоро привело к совершенствованию политических институтов Древней Руси. Название же пути «из варяг в греки» отражало в древнерусском сознании предание о путешествии апостола Андрея Первозванного по тем рекам, которые впоследствии помогли сформировать Древнюю Русь как единое этнокультурное и политико-экономическое пространство – прим. ред.

17

Истоки и техника заговора 945 года для нас навсегда останутся тайной и теперь уже невозможно сказать, Ольга ли привлекла Свенельда или, наоборот, Свенельд привлек Ольгу к перевороту, оказавшемуся, при всей его отталкивающей жестокости и коварстве, спасительным для Киевской державы – прим. авт.

18

История создания «Повести временных лет» как летописного свода точно не известна. Существует несколько концепций, объясняющих разночтения «Повести временных лет» по основным спискам – Лаврентьевскому и Ипатьевскому, а также по другим спискам. Основные версии таковы: было создано несколько (две или три) редакций «Повести временных лет», автор первой из которых нам не известен, а автором, редактором или переписчиком второй или третьей мог быть игумен Сильвестр. Фрагмент, о котором идет речь в книге, отсутствует во всех списках «Повести временных лет» и восстанавливается автором гипотетически – прим. ред.

19

Редкое название Франкского государства до создания империи Карла Великого – прим. ред.

20

Год рождения Владимира представляет собой дискутируемую в науке проблему. Корень проблемы – в датах рождения отца Владимира – Святослава, который должен был быть значительно старше того, как он описывается в «Повести временных лет», когда на страницах летописи впервые появляется его имя. Исходя из этого противоречия время рождения Владимира колеблется между 941 и 955 годами – прим. ред.

21

Биография Рюрика явялется сложной научной проблемой. Существует два мнения на этот счет, и оба труднодоказуемы. Солгасно первому, более чем скудные сведения о Рюрике, содержащиеся в «Повести временных лет», не дают возможности восстановить его биографию. Сторонники этого мнения часто настаивают на легендарности и вымышленности его образа. Согласно второму мнению, Рюрик русских летописей и Рорик Фрисландский, упоминаемый в некоторых западноевропейских анналах, – одно лицо. Только в этом случае может быть восстановлена и его историческая родина – прим. ред.

22

Ютландия – полуостров, территория современной материковой Дании; Зеландия – самый крупный из датских островов – прим. ред.

23

Как известно, на какое-то время Пжемысловичи почти перехватят у Германии лидерство, но не удержат; в сражении 1278 года под Оломоуцем сойдутся армии Рудольфа I и Пжемысла Оттокара и гибель чешского короля положит конец идее Великой Чехии, что, в свою очередь, откроет дорогу для почти пятисотлетнего процветания австрийских Габсбургов – прим. авт.

24

Если бы он знал, что эту идею перехватит его сын Свейн и благодаря успеху над германцами в 980 году сможет обрести ту силу, которая позволит ему оспорить власть отца. И тот год, который станет явлением Владимира как великого князя всей Руси, станет также и годом, когда началось стремительное падение Харальда Синезубого, которое очень скоро завершилось его кончиной в Венланде, т. е. в земле вендов – славянского племени, жившего на южном побережье Балтики и откуда родом была его жена – прим. авт.

25

Изгой – (в Древней Руси) лицо, лишенное социального статуса и, соответственно, лишенное прав и изгнанное из соответствующего круга общения. Князь-изгой не имел права на владение княжением. Князья-изгои появились в потомстве Ярославичей, т. е. со второй половины XI века – прим. ред.

26

Этот памятник конца XI века, составленный раньше «Повести временных лет», был открыт в середине XIX века и опубликован митрополитом Макарием (Булгаковым). Теперь из его текста выделяют отдельный памятник – древнейшее Житие князя Владимира (А. А. Шахматов) – прим. ред.

27

В конце концов, известна же «зимняя кампания» под Псковом и Дерптом, проведенная в 1241-1242 году князем Александром Невским – прим. авт.

28

Вопрос о браке (браках) Ярополка Святославича нужно признать практически неразрешимым. В «Повести временных лет» говорится о браке Ярополка и пленной греческой монахини, родившей, уже после гибели Ярополка, Святополка Окаянного. Примирить эти данные (жена Ярополка явно оставалась христианкой) трудно, особенно учитывая желание выйти замуж за Ярополка и Рогнеды Полоцкой. См. об этом ниже – прим. ред.

29

Недавние исследования показали, что в дошедших списках «Жития Бонифация», написанного Дамиани, характерная поздняя описка. В оригинальном тексте вместо Ruscia (Русь) стоял топоним Pruscia (Пруссия), где язычники и убили миссионера. Ниже в этом же тексте Дамиани назвал Бонифация мучеником, который покровительствует доныне существующей прославленной русской церкви (Russiana gloriatur ecclesia) – прим. ред.

30

Согласно французской «Хронике» Адемара Шабанского из Ангулема Бонифаций погиб в печенежских степях – прим. авт.

31

Стремясь подчеркнуть свою особенность среди прочих князей и древность своего рода, полоцкие князья в условиях нараставшего к концу XI века в Киевской Руси сепаратизма, отчину свою производили не от Изяслава Владимировича, которого отец сделал властителем Полоцка, а через него – от Рогволда и его предков. Причем, подчеркивалось родство с данскими конунгами – прим. авт.

32

Вот уж политический цинизм! Языческий Полоцк с христианским Киевом против языческого Новгорода! – прим. авт.

33

Вопрос о детях сложен, их количестве, очередности рождений, именах и их матерях запутан и сложен. В общей сложности исследователями насчитывается от 12 до 19 детей князя Владимира, известных по именам – прим. ред.

34

И это вряд ли удивительно. И то, как Владимир Святославич пришел к власти, и то, как он себя вел во власти в первое время, и то, какие преобразования ему пришлось проводить – все это говорит о том, что у него было много врагов. Заговоры в такой ситуации неизбежны. Заговоры были и при дворах европейских государей, и арабских халифов, и в Византии, отчего же Руси стоять от этого в стороне? – прим. авт.

35

О жизни Нестора известно очень мало. Максимум сведений о нем, которые можно извлечь из его собственных произведений, собрал в книге «Нестор летописец» М. Д. Приселков – прим. ред.

36

Варяжко сбежал к печенегам и какое-то время с ними воевал, участвуя в набегах на Русь, мстил за своего патрона. У этой истории, если верить Нестору, был счастливый конец: «с трудом привлек его [т. е. Варяжко] Владимир на свою сторону, дав ему клятвенное обещание»: очевидно, случилось это уже после Крещения Руси – прим. авт.

37

О последних годах жизни воеводы Блуда, его потомках и роде Блудовых в Российской империи см.: Филюшкин А. И. Все начинается с Блуда // Родина. 2000. № 4.

38

Речь идет о том, что в Древней Руси возникло нечто вроде древнеримских клиентелл – взаимозависимых кланов, состоявших из патронов-аристократов и поддерживавших семьи патронов групп пролетариев – прим. ред.

39

Лишившись такого мощного центра притяжения как Киев, уделы, подчиняясь усилившейся центробежной тенденции, мгновенно разъединятся, окончательно автономизируются и очень скоро начнут воевать друг с другом, перераспределяя территории и зоны влияния. Русь обретет без Киева характер типичной химеры, т. е. классической антисистемы, где все действующие субъекты, обладая повышенной степенью активности, одновременно имеют негативную комплиментарность по отношению друг к другу. Это означает, что, пойдя на поводу у варягов, новгородцев и прочих членов победившей оппозиции, подчинившись традиции, Владимир Святославич буквально обрекал: Киевскую Русь на распад, на всеобщую и, очевидно, многолетнюю усобную войну, которая разорит страну и окончательно похоронит идею единства. Сам он неизбежно попал бы в зависимость от капризов новгородской элиты, которой, скорее всего, в новых условиях Владимир Святославич вовсе окажется не нужен! «Война всех против всех» – вот, что ожидало Русь в случае разорения Киева – прим. авт.

40

Ханафиты, т. е. последователи Абу-Ханафа, являются мусульманами одной из четырех школ суннизма; большинство мусульман современной России именно ханафиты – прим. авт.

41

Хотя нельзя не отметить, что и монотеистические религиозные системы в периоды кризисов подчас впадают одновременно и в эстетство, и в экстремизм, извращающий вероучительные основания – прим. авт.

42

Итиль – столица Хазарского каганата в VIII–X веках, разрушена в ходе похода на Хазарию Святослава Игоревича, отца князя Владимира. Находилась в низовьях Волги недалеко от современной Астрахани – прим. ред.

43

В 1054 году послы римского папы Льва IX подписали и оставили в Константинополе буллу (документ) об отлучении Константинопольского патриарха Михаила Керулария от церкви; дата считается началом разделения христианской церкви на католическую и православную; в 1204 году рыцари IV Крестового похода взяли штурмом Константинополь, фактически уничтожив Византийскую империю – прим. ред.

44

Фема – провинция, военно-административный округ в Византийской империи, а также войско этого округа – прим. ред.

45

Речь, очевидно, идет о летописях, не содержащих «Повесть временных лет», но имеющих рассказ о событиях Древней Руси, основанный на ней – прим. ред.

46

Это в том случае, если члены посольства в желании получить военную помощь немедленно, решились бы рискнуть головой и дать требуемые обещания. В какой форме они его могли дать «вместо императора»? Не в устной же! – прим. авт.

47

Тмутаракань – великокняжеский вотчинный удел, который, видимо, начал формироваться при Святославе в конце 960-х годов после гибели Хазарского каганата; очевидно, он был замыслен Святославом в качестве основы его личного государства-удела, призванного узурпировать контроль над Черноморским регионом – прим. авт.

48

См. сноску 3.

Content

Ю. А. Соколов
Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди

Предисловие научного редактора

Глава 1. Наследники

Глава 2. Корни

Глава 3. Отец. Святослав и Русь в начале 970-х годов

Глава 4. Брат. Слабая власть и воевода Свенельд

Глава 5. Первая война братьев

Глава 6. Неверные плоды победы

Глава 7. В земле грозных данов

Глава 8. Владимир и Олав Трюггвасон

Глава 9. Возвращение

Глава 10. От Новгорода к Киеву

Глава 11. Расправа: кровавый путь к престолу

Глава 12. На киевском золотом столе

Глава 13. Первые шаги во власти

Глава 14. Походы Владимира

Глава 15. Выбор веры

Глава 16. Западная альтернатива

Глава 17. Византийская альтернатива

Глава 18. Круг проблем

Глава 19. Победа в Пропонтиде

Глава 20. Херсонес

Сноски