Михаил Кильдяшов

Флоренский. Нельзя жить без Бога!

Москва

Молодая гвардия

2023

Автор благодарит Павла Васильевича Флоренского за ценные советы, а также за разрешение использовать архивные фотографии

© Кильдяшов М. А., 2023

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023

* * *

Это, бесспорно, один из тех, о ком история будет писать «жизнеописание», если не «житие», причём всё в нём будет казаться естественным, логичным, само собою разумеющимся…

С. Н. Булгаков

Вертикаль рода

— Павлик! Павлик! Испугался, маленький? Ну что ты… Это же точильщик, точит ножи.

А в детском сознании — чудовище. Вырвалось из-под земли, издаёт жуткие звуки, высекает огненные искры, творит своё страшное дело, какое человеку и видеть не следует.

Так для Павла Флоренского мир впервые стал больше себя самого: мелькнуло незримое, явилось неосознаваемое, всколыхнулась завеса тайны. И казалось, можно взглянуть на это ещё раз вместе со взрослыми — они уймут фантазии, прогонят страх. Но нет… Страх — пустяк. Главное — тайна. Только бы не упустить тайну.

Этот случай, когда трёхлетний Павля, влекомый любопытством, убежал со двора и, увидев «чудовище», потрясённый примчался домой, стал для Флоренских настоящим происшествием. Это была семья, где всегда царили покой и умиротворение, где избегали излишней эмоциональности, никогда не говорили на повышенных тонах, не закатывали скандалов. Родители созидали семью как «тихую пристань», чтобы уберечься от бурь и штормов «житейского моря».

Флоренским было чуждо всё напускное, делаемое ради внешнего лоска, выгоды или тщеславия. В семью никогда не допускались те, кто мог нарушить её благоденствие, притом что дом всегда был полон людьми: братья и сёстры, коих у Павла было шестеро, многочисленные тётушки и дядья, кузены и кузины. Семья, как раскидистая зелёная ветвь, переплеталась в ближнем и дальнем родстве с другими ветвями своего поколения. Но при этом не знала корней могучего родового древа. В зрелости Флоренский с тоской осознавал, что и мать, и отец «выпали из своих родов», выпустили из рук «нить живого предания». Причины тому самые разные — житейские, идейные, фатальные. Вот некоторые из них.

Дед Флоренского — Андрей Иванович Флоренский — рано овдовел и, оставшись с четырьмя детьми на руках, вскоре женился вновь. Мачеха же стала для пасынка — отца Флоренского — суровой «мачехой из сказок», отчего тот рано покинул отцовский дом.

Мать Павла Флоренского Ольга Павловна — представительница старинного армянского рода Сапаровых — втайне от отца уехала из Тифлиса на учёбу в Петербург, где познакомилась с будущим мужем. Выбор дочери отец, опасаясь межнационального брака, не одобрил, и зять с тестем, который умер вскоре после женитьбы дочери, так ни разу и не встретились. Но именно в честь отца Ольга Павловна дала имя своему первенцу.

По мужской линии в роду Флоренских в нескольких поколениях никто не заставал дедов, мужчины из-за различных болезней умирали рано. Не дожили до внуков ни прадед, ни дед, ни отец Флоренского. Это, безусловно, истончало родовую нить. Роковая тенденция прекратилась на самом Флоренском: он был беспредельно счастлив, когда узнал о появлении на свет Павлуши — своего первого внука.

Рассуждая о ровесниках отца, Флоренский писал, что они сторонились всего трансцендентного, непостижимого рассудком, незримого, неосязаемого. Оттого прошлое, историю, память стремились вынести за пределы настоящего. Они будто начинали новое время, «сами они хотели быть отцами, но они не умели и не желали быть сынами». И хотя отец Флоренского далеко не во всём был человеком своего поколения, подобной «отречённости» избежать ему не удалось.

Из-за всего этого с юности Павел Флоренский ощущал родовое сиротство, словно в настоящем вокруг тебя разливается немеркнущий свет, а за спиной, в прошлом, — мрак, гул незнакомых голосов. И так хотелось превратить «уединённый остров» семьи в материк рода, населить его предками, которые не потревожат привычного покоя, не нарушат уюта и тишины, а напротив, помянув потомков в вечности, подарят им «щит над сердцем».

Много сил положил Флоренский на восстановление генеалогического древа, по крупицам собирал сведения: записывал воспоминания близких и дальних родственников, изучал архивные документы, сопоставлял церковные метрики, вёл переписку с историками и краеведами, искал портреты, фотографии и личные вещи членов рода. Радовался любой находке, способной пролить свет на ещё одну страницу семейной истории.

В роде Флоренского встретились «степенная» Россия и темпераментный Кавказ, сошлись люди разных сословий, разного служения и разных профессий: священники, учёные, медики, военные, музыканты. Все они определили многогранность личности Флоренского. По четырём основным фамилиям, как по путеводным нитям, шёл Флоренский в глубь веков: Флоренские (Флоринские) и Соловьевы — отцовская линия, Сапаровы и Паатовы — материнская.

Флоренские. Можно найти среди них и малоросских казаков, и поляков, но главное — это потомственные священнослужители, костромские диаконы и дьячки, из поколения в поколение молившиеся перед святым престолом. От них Флоренский ощущал в себе духовную жажду и тягу к просвещению.

Соловьевы. Московские дворяне, высокообразованные, творческие. Были среди них выдающиеся медики, музыканты, оперные певицы. С этой стороны обнаруживается отдалённое родство с художником Ивановым. От Соловьевых Флоренский унаследовал тонкое восприятие живописи и трепетное отношение к музыке.

Сапаровы — Паатовы. Два древних рода, что нерасторжимо переплелись во времени. По кавказской традиции ведущие свою историю от Ноева сына Иафета, они тем не менее никогда не замыкались на национальной культуре, были людьми имперскими, убеждёнными сторонниками пребывания Кавказа в лоне России. Умелые хозяйственники, помещики и при этом эстеты, знающие толк в западных изысках. Именно от них Флоренский воспринял этот эстетизм, созерцательность, ощущение семейного дома как крепости.

Разнородные характеры и судьбы обрели единство в Павле Флоренском, даровали ему полноту восприятия мира. Исследование собственной генеалогии переросло у Флоренского в специфическую философию рода, в особую область научных знаний — «биографику», что позволяла через предков раскрыть человеческую личность. Более того, изучение рода стало духовным откровением. Неслучайно первое детское знакомство с Евангелием началось для Флоренского с родословия Иисуса Христа.

Род подобен иконе, в нём живёт обратная перспектива: смотришь в прошлое, а прозреваешь будущее, взираешь на прадедов и угадываешь в них правнуков. Каждый человек в роду — собирающая и рассеивающая линза, что пропускает сквозь себя лучи эпох и жизней. Не только ты в роду, но и род в тебе, всякий пращур — твоё начало, всякому пращуру ты продолжение. Оттого понимаешь, как мало в тебе от тебя: облик, движения, чуткость к одному и равнодушие к другому — всё чьё-то наследство.

Задача личности — осознать задачу своего рода, а через неё и собственную задачу, которая неотделима от родовой. Тот, кто понял эту задачу, кто пророс из рода, способен обрести единство и с народом, и с Отечеством, и с человечеством, и с небом. Так выстраивается духовная вертикаль рода. Вот почему настолько страшно отпадение от него, настолько страшно отречение от родовой задачи: рушится целый космос, искривляется небесная вертикаль, родовое древо уподобляется бесплодной смоковнице.

Так воспринимал Флоренский отступление своего деда Ивана Андреевича от алтаря. Сын бедного сельского дьячка, блестяще окончивший костромскую семинарию, он был рекомендован для продолжения обучения в Московскую Духовную академию, но неожиданно избрал путь врача, поступив в Медико-хирургический институт при Московском университете, куда в XIX веке охотно принимали семинаристов, хорошо знавших латынь и знакомых с основами медицины. Иван Андреевич Флоренский стал военным хирургом, последователем Пирогова, участвовал в Кавказских войнах. Сохранилось семейное предание, согласно которому сам митрополит Московский Филарет (Дроздов) уговаривал молодого костромского семинариста поступить в Духовную академию, предрекал в случае принятия монашества скорое архиерейство. Но дед Флоренского остался непреклонен.

Этим отречением Флоренский объяснял все испытания и беды, выпавшие на долю последующих поколений. Флоренскому удалось выпрямить родовую ось. Он верил, что, став священником, вернул роду его главную задачу, и всегда уповал на то, что среди его потомков будут новые молитвенники. Такой путь изберёт игумен Андроник (Трубачев) — один из внуков Флоренского.

Отец Павел стал замковым камнем рода, спас его от разрушения. Спас от увядания, оказавшись могучим стволом, соединившим корни и крону. И древо разрослось: пятеро детей, двенадцать внуков, тридцать восемь правнуков продолжили род, который прирастает сегодня праправнуками. Флоренский завещал своим потомкам изучать семейную генеалогию, хранить память о прошлом, беречь всё, что связано с близкими. Потомки следуют завету.

В своём родосбережении Флоренские сопоставимы, пожалуй, лишь с одной семьей в русской культуре — Аксаковыми. Промыслительно два рода встретятся в Троице-Сергиевой лавре, где похоронен младший сын Сергея Тимофеевича славянофил Иван Аксаков и где Флоренский проведёт большую часть жизни, где укоренятся его дети и внуки.

Отец Павел чтил Аксаковых, нередко ссылался на них в работах, ориентировался на них в семейной жизни. Неслучайно книга отца Павла «Детям моим. Воспоминания прошлых дней» так созвучна «Семейной хронике» и «Детским годам Багрова-внука» С. Т. Аксакова. Флоренский был по-аксаковски чуток к ранним воспоминаниям о природе, родителях, братьях и сёстрах, путешествиях, первых прочитанным книгах. Из этого он выткал благодатный покров детства.

Исходное зерно

Флоренского как глубокого знатока античной философии всегда волновал аристотелевский термин «энтелехия». С эпохи Средневековья учёные мужи давали ему самые разные толкования, и лишь отец Павел предложил живую иллюстрацию, конкретный пример. «Бабочка — энтелехия гусеницы и куколки», — сказал он. То есть во всё на свете заложен свой потенциал, всему предстоит из чего-то раскрыться, распуститься: цветок таков, каков его бутон, листок таков, какова его почка. Энтелехия — дар, которым один распорядится разумно, другой — расточительно.

Жизнь — энтелехия детства. Размышляя о нём, Флоренский придумал ещё одну метафору: «детство — исходное зерно всех духовных прозрений». По собственному признанию, во все последующие годы Флоренский не открыл ничего нового, он лишь припоминал детство, события, впечатления, переживания той поры, и из этого вырастали философские системы, научные открытия, поэтические образы. Жизнь на каждом следующем этапе делала новый виток, но в итоге всегда возвращала к точке исхода — в детство.

С самых ранних лет Флоренский будто следовал завету Алёши Карамазова: «ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома… Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь».

И первое такое спасительное воспоминание — это место рождения. Можно всю жизнь провести там, где появился на свет, можно иметь в месте рождения родовое гнездо, можно быть укоренённым в нём несколькими поколениями предков. А можно, как Флоренский, провести там лишь первые месяцы своей жизни, и всё равно эта малая родина не отпустит, будет аукаться с тобой на любом расстоянии, станет выкликать тебя из самых дальних далей, привяжет к себе незримой пуповиной, окажется твоей генетикой, определит твой облик и характер не в меньшей степени, чем мать и отец.

Евлах, где 9 января 1882 года родился Флоренский, сегодня достаточно крупный город, районный центр в Азербайджане, а тогда местечко в Джеванширском уезде Елизаветпольской губернии, куда отец Флоренского как инженер-путеец был назначен начальником участка Закавказской железной дороги. Определить административный статус Евлаха в ту пору сложно. Он не значился даже станцией или полустанком. Первое время семья жила в товарных вагонах, обитых коврами. Казалось, цивилизация в это место ещё не добралась. Ощущение природы, изначального естества было здесь особенно острым.

Евлах в сознании Флоренского — это ещё не воспоминание, а некое предвоспоминание, предощущение, предсознание. Образ Евлаха возник для Флоренского из снов, фантазий, из того состояния, когда чужое свидетельство становится твоим личным переживанием, а прочитанное — увиденным и прочувствованным.

Флоренский описывал Евлах как место встречи нескольких ландшафтов, нескольких природных стихий, не знающих исторического времени. Бесконечная небесная лазурь через Армянские горы и заснеженные вершины Кавказского хребта соединилась с такой же бескрайней степью. Благоуханная, звенящая степь стала проекцией неба. Природа раскрылась во всём своём многомерном пространстве, полном жизни, изобильных даров, музыки и ароматов. Только в таком беспредельном просторе могли родиться знаменитые на весь Кавказ удалые разбойники и неудержимые карабахские кони. «Эх, кони, кони, что за кони!..»

Отсюда широта и души, и мысли Флоренского, его нежелание быть кабинетным философом, его стремление преодолевать любые преграды, любые «водоразделы мысли». Для души нет земных границ, её единственный предел — та самая небесная Лазурь. И так захочется «не овладеть Лазурью, а осуществить её в себе», так захочется, чтобы небо однажды посмотрело в тебя, встретилось с твоей душой и увидело такую же бездну, как оно само.

В детстве Флоренского, до поступления в гимназию, будет ещё суетная городская жизнь, будут Тифлис и Батум, полные уже отчётливых воспоминаний, но с чудом Евлаха ничто не сравнится. Однажды отец Павел с восхищением напишет об этимологии слова «Азербайджан», в которой сокрыто «место рождения огня». Евлах стал для Флоренского именно таким местом. Местом, где возгорелся пламень ума и сердца.

Первые воспоминания Флоренского, связанные с Тифлисом, куда семья переехала из Евлаха, — воспоминания о родителях. Отец — такой родной и близкий. Отец — ясный день, счастливая прогулка по городу, всегда завершающаяся подарком — игрушкой ли, сладостью ли. Отец — спаситель: когда полуденное солнце уже изнуряет, ходьба становится утомительной и, кажется, палящее небесное существо норовит всё сжечь, испепелить — отец берёт тебя на руки, уберегает от зноя, спешит в прохладу. И вновь покой и счастье.

С матерью всё по-иному. «Сдержанная, замкнутая, гордо-застенчивая», скупая на ласку, она виделась юному Павлику княгиней Сапаровой: к ней невозможно было питать простых житейских чувств, перед матерью можно было только благоговеть. Казалось, в отношениях с сыном она всегда держала непреодолимую дистанцию. Спустя время это ощущение пройдёт. Повзрослев, Флоренский станет чуток и откровенен с матерью. Где бы ни был, будет писать ей, обращаясь исключительно «дорогая мамочка», самые проникновенные письма, возьмёт на себя заботу о матери после ранней смерти отца.

Но тогда, в детстве, сын ощущал недостаток материнского тепла. Может быть, оттого что был первым из семи детей в семье и мать постоянно радела о младших братьях и сёстрах, таилась от него с новорождёнными, скрывалась в своём материнстве. Этого материнства он не ощущал по отношению к себе, а воспринимал его как материнство для других, материнством вообще.

Недостаток тепла восполняла сестра отца — тётя Юля. С ней можно было секретничать, позволять себе шалости, можно было задавать ей самые пытливые вопросы. Тётя, как и отец, была персонифицирована, явлена в своей любви. Мать же, безусловно, тоже любящая, была как бы растворена во всём мире, угадывалась во всём окружающем, была «Матерью-Природой». Этим во многом объясняется детское стремление Флоренского к природе. В ней он старался как можно чаще обнаруживать материнские черты, через природу пытался укрепить свою связь с матерью.

«Природа была тогда моей единственной любовью», — признавался Флоренский. Люди, окружавшие в детстве, казались естественными, как дыхание, и даже обыденными, а вот природа была полна тайн, требовала сосредоточенности, наблюдательности. Для детского сознания не существовало деления на живое и косное, всё в природе было дышащим, трепетным, одно с другим состояло в прямом родстве: и камень, и цветок, и облако, и птица.

Все явления пытливый Павлик группировал по-особому, видя в природе два начала: пленительно-изящное и остро-особенное. Первое ассоциировалось с тётей Юлей, второе — с матерью. Изящное — неуловимо, незримо, неосязаемо, его нужно угадывать. Тётя Юля рано умрёт, станет первой тяжёлой потерей Флоренского, и он будет выкликать её из природы, искать её облик среди облаков, ловить её шепот в дуновении ветра, узнавать её глаза в радужных лучах.

Обособленное в природе, напротив, явно. Оно требует предельной работы всех органов чувств. Нужно вглядываться, вслушиваться, обонять, осязать, чтобы распознавать в природе человекоподобие. Могучие скалы и цепкие корни растений — в их очертаниях угадываются застывшие люди, древние жители земли, свидетели иных времён. В природе кругом человеческие характеры, человеческие свойства: гордые цветы не склоняют своих голов, божья коровка притворилась мертвой, чтобы поиграть с юным исследователем, а фиалки, укрывшись под кустом, играют с ним в прятки. Было в природе для Флоренского и то, что представлялось сопряжением изящного и особенного — море.

Море — как и степь — подобно небу. Степь — дно реликтового моря. Море — воды многие, вернувшиеся в лоно степи. Смотришь на степь — ощущаешь море. Смотришь на море — припоминаешь степь. И вновь та самая Вечная Лазурь.

Набережная Батума. Море всё больше отступает от неё, обнажая сушу. Колдовская «зеленина» моря. Такого цвета нет на земле. Это цвет подводных царств, цвет, среди которого живут морские чародеи. Солёный вкус морской воды — вкус слёз, а значит, ты тоже вышел из моря, ты в родстве с ним, в родстве с этим гладким камешком, что, конечно, тоже живой, как рыба, как медуза, как водоросль. Йодистый запах моря, есть в нём что-то врачующее, спасительное, что ещё предстоит открыть.

Море — времяхранилище. Вот-вот набежит волна, заберёт твоё детство и отхлынет с ним навсегда. Но море вновь настигнет Флоренского через десятилетия. Только будет уже не тёплым южным, а студёным северным, настигнет вдали от дома, в отрыве от семьи, в заключении на Соловках. Море юности сменится морем зрелости, но музыка моря будет преследовать Флоренского всегда.

Он станет слышать её во всём: в любом шорохе, движении, слове. Классическая музыка потрясёт Флоренского настолько, что никогда не превратится в простое удовольствие. С детства музыка потребует работы на пределе сил. Все слышимые звуки захочется уложить в партитуру, став дирижёром «музыки сфер», выведя через ноты «формулу мировой жизни». Моцарт и Бетховен остановятся в шаге от этой музыки, а вот Бах, по Флоренскому, окажется её выразителем, воплотит в музыке природу.

Детство Флоренского — это встреча с природой в самом широком её проявлении. Встреча лицом к лицу, с глазу на глаз с сущностью жизни. И после долгого всматривания друг в друга завеса тайны вновь всколыхнулась, на миг отдёрнулась, а за ней — ослепительный лик Того, Чьё имя маленький Павел ещё не ведал.

Это имя не укладывалось в научное мировоззрение, которое родители стремились привить Флоренскому. Всё, в чём могла обнаружить себя сверхприрода, — мифология и даже сказки — до определённого возраста исключалось. И в ещё большей степени это касалось религии.

Религиозный вопрос в семье, где по рождению отец Флоренского принадлежал Русской Православной церкви, а мать — Армяно-григорианской, был решён деликатно. Муж и жена настолько трепетно относились друг к другу, что не желали допустить и малейшего взаимосмущения по поводу вероисповедания. В итоге религия в доме и не утверждалась, и не отрицалась. Был выбран путь отстранения, замалчивания, оставления этой темы за пределами жизни семьи, своеобразное «схождение на религиозном нуле».

Отец, по убеждению Флоренского, атеистом не был, но и абсолютных истин, а тем более фанатичного их исповедания, не принимал. Вместо слова «Бог» от него чаще можно было услышать «Божество», «Высшее существо» или «то, что называют Богом». При этом отец с уважением относился к представителям любых конфессий и при необходимости легко находил с ними общий язык. Во всякой религии он видел три движущие силы: чувство затерянности человека в беспредельном мире, культ предков и совокупность таинственных явлений. Впоследствии религиозность самого Флоренского во многом определится этими силами, отец же легко гасил их в себе культом семьи и научным познанием всего окружающего.

Но несмотря на это, все дети Флоренских были крещены в Православии. Для большинства из них крёстным стал старший брат Павел, но накануне таинства, свершаемого, как правило, дома, он всегда пытался сбежать, чтобы не пребывать в атмосфере всеобщей растерянности и смущения.

Да, родители отделили свой семейный рай высокой стеной от церковной жизни, но всё-таки что-то неодолимо тянуло взглянуть поверх возведённой стены, проделать в ней смотровое окно. Хотелось подглядеть, как именно, крестясь, складывают пальцы молящиеся, чтобы потом в тайне, под одеялом перекреститься перед сном. В душе Флоренского боролись благоговение перед религиозным и его отрицание, но чувство того, что через веру можно побороть повсюду подстерегающие страхи, возникло достаточно рано.

Ощущение религии как тайны жило во Флоренском. В бытовых ситуациях детства «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» проглядывался будущий священнический путь. Однажды во время прогулки с отцом Павля получил в подарок от встреченного батюшки просфору, но так и не осмелился вкусить её. В другой раз среди вещей тёти Юли нашёл книгу с крестом на обложке и заворожённо прочёл на первой странице: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…»

Именно от тёти накануне поступления в гимназию Павлик получил первые уроки Закона Божьего, с её помощью выучил первые молитвы. Видимо, опасаясь, что из-за религиозной непросвещённости у сына могут возникнуть сложности в гимназии, родители решили отправить его с тётей на службу в храм. Тогда, Великим постом, он впервые исповедался и причастился. Но пока это было только обретениями пытливого ума, только прорастанием исходного зерна. Духовные же обретения, духовные всходы были впереди.

Павел! Павел!

«Никто не знал, когда он спал или отдыхал» — так говорили о Флоренском современники, поражаясь его интеллектуальной трудоспособности. Погружённость в размышления, постоянный научный поиск были свойственны ему с детства. Павел всё время читал, проводил физические и химические опыты, отслеживал специальную литературу, имел у себя дома новейшие приборы и аппараты, увлекался фотографией, вёл дневники, не расставался с записной книжкой.

Ещё до гимназии, в Батуме, и потом уже и в Тифлисе отец находил сыну для подготовительных и дополнительных уроков лучших педагогов. С Флоренским занимались латинским и французским языком, рисованием, ботаникой, физикой, химией, геологией и минералогией. Отец стремился к тому, чтобы сын был развит всесторонне, но упор в его образовании делал на точные и естественные науки.

Поступив в 1893 году во Вторую Тифлисскую гимназию, Флоренский выстроил индивидуальный план обучения. Школьные занятия в первые годы его привлекали мало, казались рутинными, скучными, бесполезными. Многое из того, о чём говорилось, было для него либо очевидным, либо второстепенным. Ценил Флоренский только преподавание классических языков. Планируя свой день, он обводил гимназические занятия траурной каймой. Всегда старался как можно скорее выполнить домашнее задание, чтобы освободить побольше времени для намеченных исследований.

Флоренский учился у природы. Познать её было для него главной задачей. Наблюдение за флорой и фауной, собирание коллекции камней, размышление над электричеством как особым видом энергии — всё ради того, чтобы постигать глубинные законы природы. Но пытливое сознание юного исследователя, знакомясь с новым законом, обнаруживая его описание и трактовку в научных трудах, всё время наталкивалось на чьё-либо заблуждение. Казалось, что признанные учёные мужи упустили что-то самое важное. Формулы, принципы, аксиомы — во всём Флоренский видел слабые звенья. В каждом общепринятом законе жила возможность его опровержения, а значит, возможность прикоснуться к тайне.

Но закон природы, как и всякий закон, суров, и его усвоение необходимо. Это давалось Флоренскому легко. Свою расположенность к науке он объяснял двумя моментами. Во-первых, наследственной склонностью к научному мышлению. По разным ветвям рода предки Флоренского внесли определённый вклад в различные исследования. Эта интеллектуальная энергия, названная Флоренским «родовой плазмой», передалась ему, сконцентрировалась в нём. Всякий раз, когда сознанию открывался очередной научный факт, Флоренскому представлялось, что в нём пробуждается коллективная память, коллективное сознание дедов и прадедов. Казалось, что знание приходит уже осмысленным, и это сберегает силы и время для новых открытий. Во-вторых, сказывались воспитание и «уединённый склад домашней жизни». В семье был культ просвещения, культ знания, а постоянное житейское благоденствие, размеренность и покой располагали к созерцанию и размышлению.

Из каждого события он пытался извлечь научное знание. Так, например, новыми открытиями была полна поездка Флоренского с тётушками и двоюродным братом в Германию в 1897 году. Удалось посетить Дрезден, Лейпциг, Бонн, Кёльн. Особый восторг Павла вызвали магазин физических приборов в Дрездене и музей автоматических устройств в Кёльне. Флоренский воспринял всё увиденное как тайнодействие, как разгаданные человеческим разумом загадки природы. Но и за границей в сознание Флоренского вторгается нечто большее, чем физика и механика, — величественный Кёльнский собор. В письмах родителям он восхищается его архитектурой и витражами, но то был не только восторг от внешнего облика: явила себя «сказка».

Подростком он уже публиковал статьи по физике и астрономии в авторитетных научных изданиях. Казалось, был взят очень мощный старт и предстоит набирать и набирать обороты, копить и систематизировать сведения, приходить к новым выводам. Но ощущение познавательного тупика нарастало во Флоренском всё сильнее. Физика виделась ему способной лишь репродуцировать уже имеющиеся сведения, производить подсчёты, наблюдать за давно обнаруженным. Возникла разобщённость научности и человечности. Воцарилась теория ради теории. Из науки ушла жизнь, исчезло главенство жизненного опыта. Флоренский же стремился к натурфилософии, к тому, что впоследствии, определяя свою научную систему, он назовёт «конкретной метафизикой», при которой «отдельные формулировки не могут обособляться от конкретного материала».

Сухой рационализм, царивший в науке в конце XIX века, стал для Флоренского бессмысленным. Ты идёшь этим рациональным путём, а истина ускользает. Все здания на этом пути, что строились столько столетий, что так долго представлялись прочными, оказались картонными, рухнули от одного прикосновения жизни, и истина поселилась в каких-то иных сферах.

1899-й — год особенно мучительных исканий Флоренского. Юноша пытается обрести новые смыслы и цели в путешествиях с отцом по Кавказу, с гимназическими друзьями переходит Кавказский хребет, представляет себе горные вершины как вершины интеллектуальные, покорив которые, надеется обрести новую систему координат мышления. Но главное происходит дома, между этими путешествиями. То, что невозможно объяснить рационально, то, для чего не хватает ни слов, ни категорий, ни идей. Потрясения, видения, откровения…

Майская ночь в опустевшем доме. Все уехали. Ни звука, ни шороха. Сон приходит, как обморок. Без сновидений. Глубокий, как бездонная пропасть. Из неё не выбраться. Сон — тьма египетская. Сон горняка, заваленного в шахте — ни движения, ни вздоха. И абсолютное одиночество, полная покинутость. Понимание, что никто не придёт на помощь. Те, на кого уповал всю жизнь, теперь далеко, не знают о твоей беде, не чувствуют, что ты погибаешь. И вдруг в этой тьме, среди немоты тончайшим лучом, еле слышным звуком возникает имя, возникает слово. Слово было БОГ. Так явственно, отчётливо и ёмко. Спасительный свет во тьме! И нужно ухватиться за него, как за луковку. Рывок из тьмы! Пробуждаешься, словно выбираешься из-под толщи воды. Жадно хватаешь наяву драгоценный воздух. И сквозь резкие, сбивчивые вдохи прорывается твой безотчетный выкрик: «Нет! Нельзя жить без Бога!» И тьма расточилась.

Спустя несколько недель ещё одна ночь потрясения — летняя, знойная. Внезапное пробуждение, как от удара электричеством, но нефизическим, нездешним, неотмирным. Неведомая сила влечёт из дома. Необъяснимо, неудержимо. Через все преграды, через перила, ступени. Скорее! Скорее в сад! Там душно цветёт акация. Там в самом зените диск луны. Изливает на тебя серебряный свет. Кажется, луна вот-вот сорвётся вниз, упадёт на тебя всей тяжестью. А кругом такая знакомая тишина, словно из прежнего видения. Ничего не происходит, но вернуться назад не можешь. Ждёшь того, ради чего так спешил сюда. Ждёшь встречи с той силой, что пробудила. И вот — «Павел! Павел!» Не слева, не справа, не из-за спины, а откуда-то оттуда, где светит серебряный диск. Голос не мужской, не женский, не детский. На земле нет таких голосов. В этом обращении по имени не оклик, не мольба, а призыв. Именно призыв. Но куда? Зачем? «Павел! Павел!»

И вот уже осень. Флоренский с записной книжкой на склоне горы у Куры. Нужно поразмышлять над новой научной идеей, найти доказательства, выстроить причины и следствия. Вот вроде бы довод найден, но неожиданно внутренний голос говорит: «Это вздор!» Новый довод — и опять: «Это вздор! Это никому не нужно!» И на все размышления, на все вопросы и ответы — вздор! вздор! вздор! Научное мышление рассыпалось в труху, всё окончательно утратило связи, последовательность и логику. Все прежние наблюдения, опыты, измышления молодого ума в одночасье оказались мертвы, пусты, бесплодны.

Эти три эпизода поставят перед Флоренским евангельский вопрос: «что есть Истина?» Возникнет томительное пребывание в подвешенном состоянии между знанием имеющимся, но ненужным, и знанием необходимым, но ещё не обретённым. В разуме и в сердце поселятся противоречивые: «истина недоступна» и «невозможно жить без истины». Предстояло отыскать истину, обрести «столп и утверждение истины».

Своим поискам, метаниям, своему «томлению духа» Флоренский захочет найти созвучия в мировой культуре. И в разной степени услышит эти созвучия в «Экклезиасте», в буддийских сочинениях, у Канта, Шопенгауэра, но более всего — у Льва Толстого.

На философских тропах у Флоренского в эту пору был хороший проводник — гимназический учитель истории Григорий Николаевич Гехтман. Во Второй Тифлисской гимназии он появился, когда Флоренский и его однокашники учились уже в седьмом классе. Увлечённый, обаятельный педагог-энциклопедист влюбил в себя гимназистов. Он умел пробудить самостоятельную мысль и жажду исследования, наполнить всякую идею обильным содержанием, сам брался за каждое новое дело с лёгкостью, вдохновением и азартом. Гехтман прививал интерес к педагогике, применяя в гимназии своеобразную белл-ланкастерскую систему, когда старшие ученики помогают в обучении младшим. Однокашники Флоренского будут поддерживать связь с Гехтманом долгие годы, во многом благодаря ему станут известными юристами, инженерами, промышленниками, археологами, художниками, философами, общественными деятелями. Михаил Асатиани — психолог и психиатр, основатель Научно-исследовательского института психиатрии Грузии. Он породнился с Флоренским, став мужем его сестры Юлии. Анатолий (в монашестве — Арсений) Соколовский — епископ Прикаспийский и Бакинский, а затем епископ Оренбургский. Религиозные философы Владимир Эрн и Александр Ельчанинов — лучшие друзья Флоренского, общение с которыми продолжится и в годы студенчества. Также в эту пору в гимназии учились ставшие впоследствии революционерами Лев Розенфельд (Каменев) и Ираклий Церетели.

Многих из них, разных по национальности и вероисповеданию — русских, армян, грузин, татар, поляков, евреев, немцев, шведов, французов; православных, григориан, католиков, протестантов, иудеев, мусульман — Гехтман сумел сплотить в одну семью, породнить изучением гуманитарных наук. Именно он заронил во Флоренском философское зерно, что помогло спустя время выйти из тупика естественных и точных дисциплин. Выпускнику гимназии, золотому медалисту Флоренскому Гехтман дал для поступления в университет положительную характеристику, где проницательно указал на его «философский склад ума», умение глубоко проникать в научные вопросы и где прозрел в нём «честного идеалиста» и «нравственного общественного деятеля».

Историко-философский гимназический кружок, которым руководил Гехтман, жил лучшими традициями школьного и университетского кружковства. По своей объединительной силе он был сравним с пушкинским лицейским братством. На заседаниях кружка в горячих спорах обсуждались научные работы, публицистические статьи и художественные произведения. Кружковцы готовили доклады по религиозным, этическим и искусствоведческим вопросам.

Один из докладов Флоренского назывался «Воззрения Толстого на науку». Готовясь к нему, он подробно конспектировал работы «Царствие Божие внутри вас», «В чём моя вера?» и ключевую для ищущего сознания юного гимназиста «Исповедь». Духовной цензурой она была запрещена к публикации, текст её вырезали из уже изданного номера журнала «Русская мысль», но сочинение активно распространялось в рукописях, изначально сделанных с корректурных оттисков. Читали трактат и кружковцы Гехтмана.

Эмоционально «Исповедь» оказалась очень близка Флоренскому. Совпав с Толстым в ощущении бренности жизни и бесплодности научного знания, Флоренский осознал «надёжность своей безнадёжности». Но при этом казалось, что Толстой умирал физически: оттого что «иссякли источники жизни». Умирание же самого Флоренского было интеллектуальным, происходило от потери истины, смысла, ибо «истина есть сама жизнь, а жизнь есть сама истина».

Очарование Флоренского Толстым во многом объяснимо финалом «Исповеди», где автор описывает свой сон. В нём Толстой держится на хлипких помочах над бездной, но в самый безнадёжный момент поднимает глаза и видит над собой тоже бесконечную бездну, но уже спасительную. «Смотри же, запомни! Это оно!» — слышит Толстой и обретает точку опоры, обретает покой.

Как это похоже на тот сон Флоренского майской ночью, когда он выбрался из удушающей тьмы! Он не был тогда знаком с сочинением Толстого и не мог пережить своё волнение под впечатлением от прочитанного. Флоренский восклицает «нельзя жить без Бога!», а Толстой на протяжении всей «Исповеди» повторяет «без веры жить нельзя!». Такое промыслительное сближение с писателем сделает Флоренского убежденным приверженцем толстовства, причём не только в философских, но и в социальных моментах. Флоренский примет толстовское деление общества на «паразитов жизни», пребывающих в условиях «избытка» (учёные, писатели и прочие интеллектуалы) и на «простой трудовой народ» — смиренный, терпеливый, милостивый, живущий по воле Божьей. Первые, по Толстому, существуют исключительно за счёт вторых.

Под влиянием толстовских идей на последнем курсе гимназии Флоренский решает отказаться от поступления в университет и «пойти в народ», приобщиться к работе на земле. Он сообщает отцу, что является противником «разделения труда» и не позволит, чтобы кто-то тратил свои физические силы, добывая для него хлеб. «Толстовец» Флоренский опасается, что польза от его интеллектуального труда окажется ничтожно мала по сравнению с физическим трудом простого человека. А значит, поступить в университет — это обречь себя на заведомо неоплатный долг.

В архиве Флоренского сохранилось письмо Толстому, которое, видимо, так и не было отправлено:

22/Х 99. Тифл. Л. Н. Толстому.

Лев Николаевич! Я прочёл Ваши сочинения и пришёл к заключению, что нельзя жить так, как я живу теперь. Я кончаю гимназию, и мне предстоит продолжение жизни на чужой счёт; я думаю, что избегнуть этого можно только при исполнении Ваших советов; но, для того, чтобы применить их на практике, мне надо разрешить предварительно некоторые вопросы: можно ли пользоваться деньгами? Как добыть землю? Можно ли ее достать у правительства и каким образом? Каким образом удовлетворять умственные потребности? Откуда брать книги, журналы, если нельзя пользоваться деньгами или если физическим трудом можно только прокормиться? Может ли остаться время на умственный труд (самообразование)?

П. А. Флоренский

Вопросы юноши кажутся наивными, но какая искренность в его порыве, какое желание обрести новые смыслы!

Отец Флоренского всеми силами постарается уберечь сына от роковой ошибки, станет убеждать, что каждый человек предрасположен к конкретному делу, которым он принесёт максимальную пользу и себе, и ближним. А если откажешься от своей дороги, станешь пустоцветом и вот тогда уже наверняка будешь людям в тягость. Будущее Флоренского, по убеждению отца, простирается в науке, в продолжении учёбы, в поступлении в университет.

Проницательный однокашник Асатиани скажет в ту пору, что толстовство для Флоренского — недолгое увлечение: оно не сообразуется с его натурой, и как только тот поймёт, что Толстой лишь призывает искать истину, а не указывает на неё, — разочаруется в авторе «Исповеди». Так и произойдёт. Проделав большой духовный путь, став православным священником, Флоренский даст решительную отповедь Толстому и его учению: Толстой «…создал схему, безблагодатной, мнимой церковности, затем разбил её, — что далось ему, конечно, без труда, — и, довольный победою над химерой, порожденной его, насквозь рационалистическим, самоутверждающимся рассудком, ушёл с благодатной, хотя бы и загрязнённой, почвы в пустыню „хороших“ слов, с которыми и сам-то справиться не может, а других ими смущает. Ведь церковность так прекрасна, что причастный к ней даже эстетически, непосредственным вкусом не может вынести нестерпимого запаха затей вроде Толстовской».

Но что помогло Флоренскому преодолеть толстовство в пору юности, сказать сложно. Думается, что определяющим в этом преодолении стало знакомство с философией Владимира Соловьева. В выпускном классе кружковцы Гехтмана читали работу «Критика отвлечённых начал». Изданная в виде монографии докторская диссертация стала первым подступом Соловьёва к его «философии всеединства». В «Критике» он говорит, что человеческое познание распалось на отвлечённые начала: религию, философию, творчество, науку. Но душа и ум жаждут цельного представления о мире. Потому грядёт «великий синтез». В основе истинного познания — «сущее всеединое». Оно находится в области мистического, религиозного восприятия жизни. И уже на нём строится всё чувственное, опытное, логическое. Исходя из этого, Соловьёв заключает, что система истинного знания должна представлять собой синтез теологии, философии и науки.

Флоренскому казалось, что он, наконец, обрёл то, что искал: не толстовское отрицание науки и творчества, а соловьёвское утверждение всеединства — вот истина. В итоге Соловьёв вытеснил из его сознания Толстого, указав на то оправдание науки, на тот её мистический сверхсмысл, которого не хватало Флоренскому. Об этом будут его юношеские строки, посвященные Соловьёву:

Ты к свету Истины стремился,

Его повсюду ты искал,

И с пошлой жизнью не мирился,

И высшей правды ты алкал.

В мерцавшем блеске Идеала

В закономерности прямой

Душа твоя всегда искала

Стремленья к Цели Мировой.

В 1900 году три выпускника Второй Тифлисской гимназии, три друга, Павел Флоренский, Владимир Эрн и Александр Ельчанинов, именуя себя «соловьёвцами», объявили: «едем к Соловьёву». Эрн — в Московский университет, который окончил Соловьёв; Флоренский и Ельчанинов — в Петербургский, где Соловьёв преподавал. В дороге друзья узнали, что почитаемый ими философ умер, но тем не менее домой не вернулись, с намеченного пути дальнейшей учёбы не сошли.

«Павел! Павел! Иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать», — звучало тогда в сознании Флоренского. И Павел шёл, но город ещё был тайной.

Москва отзывчива

Флоренский дважды подавал прошение о зачислении на имя ректора Санкт-Петербургского университета, но всё оказалось безрезультатно. Дело в том, что Российская империя была поделена на учебные округа, каждый из которых включал в себя несколько соседствующих губерний. Главными преимуществами при поступлении в университет без экзаменов обладали те, кто имел золотую медаль и окончил гимназию того же округа, к которому относился университет. В ином случае предстояло выдержать конкурс на оставшиеся места. В этом конкурсе Флоренскому, чья Вторая Тифлисская гимназия относилась к Кавказскому округу, не помогли ни отличный аттестат, ни золотая медаль, ни положительная характеристика Гехтмана. В итоге Флоренский забирает документы из Петербургского университета и успевает подать их на физико-математический факультет Московского университета, куда был принят.

Москва станет для Флоренского тем самым городом, куда так звал таинственный голос, окажется местом встречи с философами, поэтами, преподавателями, старцами, которые определят его миросозерцание, научный и духовный путь. Именно патриархальная «старая столица» взрастит во Флоренском большого патриота, поборника всего традиционного, коренного, своего. Он осознает в полной мере, как много в Москве «для сердца русского слилось».

Но в первые недели учёбы во Флоренском, видимо, жила тоска, оттого что не удалось поступить в Петербург. Он пишет отцу, что не доволен набором изучаемых дисциплин, преподаванием физики и что в целом «можно было ожидать от Московского университета гораздо большего». Отец отвечает, что прошло не так много времени, что впереди наверняка ещё будут интересные преподаватели и не нужно торопиться делать выводы. Студенческая жизнь, утешает отец, не ограничивается университетскими аудиториями: это и общение с сокурсниками, и вхождение в различные интеллектуальные круги, и посещение галерей и музеев. Петербург, по мнению отца, равнодушный, «бумажный» город, а Москва «отзывчива», всегда найдёт дело талантливому человеку.

На фоне разочарований продолжается мучительный поиск истины. Об этом свидетельствует посещение Флоренским экспозиции панорамы «Голгофа» польского художника Яна Стыки, которая в 1900–1901 годах выставлялась в Москве, в цирке на Цветном бульваре, его основателем и директором Альбертом Саламонским. О своём впечатлении Флоренский рассказал в письме матери.

Иисус только-только взошёл на Голгофу, только-только донёс крест. Ноша Спасителя ещё лежит на земле, ещё не распяты разбойники. Зачитывается приговор. При этом одна часть собравшихся скорбит, другая — будто продолжает кричать: «Распни! Распни!» Христос смотрит куда-то вдаль. Кажется, как никогда, явственны Его двойственная природа, Его Божественное и человеческое начало: «С одной стороны — Он не от мира сего, Он чужд мелким волнениям толпы. А с другой — видно, бесконечно жаль Ему ту толпу, которая сама не знает, что собирается делать». Кажется, к Его устам уже поднесли горькую чашу из Гефсиманского сада, а уста эти шепчут: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Панорама — новый для начала ХХ века вид изобразительного искусства, потрясавший зрителей до обмороков своей пространственностью, эффектом соприсутствия, соучастия. Глядя на «Голгофу», действительно, ощущаешь, что «и ты был с Ним», что здесь, на Голгофе, пилатовский вопрос «что есть истина?» обретает совершенно иной смысл, иную глубину. Ответ на этот вопрос даётся неизмеримой ценой, жертвенной ценой. И тогда понимаешь, что Истина во всём и всё в Истине. Но что станет силой, способной соединить, скрепить мир в этой спасительной Истине, которую дерзает постичь ограниченный в своих пределах земной ум?

Флоренский привыкает к университетским будням, заселяется в студенческое общежитие, где есть все условия для полноценной учёбы, постоянный доступ к библиотечным книгам. Как и в гимназии, Флоренский составляет для себя индивидуальную программу, находит возможность посещать лекции на историко-филологическом факультете, куда поступил тифлисский друг Владимир Эрн.

Скептический настрой Флоренского проходит после знакомства с преподавателями этого гуманитарного факультета — Сергеем Николаевичем Трубецким и Львом Михайловичем Лопатиным. Оба из ближайшего окружения Соловьёва, встреча с которым была для Флоренского так желанна. Оба продолжатели соловьёвских идей. Флоренский слушал лекции Трубецкого и Лопатина, посещал их семинары, писал под их руководством рефераты о Платоне, Анаксимандре, Д. С. Милле.

Трубецкой во многом сформировал отношение Флоренского к античности. Снимавший противоречия между религией и философией, Трубецкой утверждал, что древнегреческая метафизика «приготовила всё просвещённое человечество древнего мира к разумному усвоению начал христианства». Позднее преподаватель Московской Духовной академии Флоренский тоже будет говорить о Платоне как о «христианине до Христа» и искать «общечеловеческие корни идеализма», тоже станет трактовать эллинский идеализм как первую ступень на пути к христианству.

Психолог и философ Лопатин — аскет, нестяжатель, отдавший всего себя науке, станет для Флоренского высшим воплощением учёного, сыграет для него большую роль в восприятии философии Нового времени. Лопатин сумеет изменить вектор философских воззрений не только Московского университета, но и всей русской мысли рубежа XIX — ХХ веков. Лопатин сведёт русскую философию с тупикового пути эмпиризма и позитивизма и обратит её к метафизике. Внутренний голос, что когда-то на берегу Куры, сопротивляясь эмпирическому и позитивистскому главенству в науке, говорил Флоренскому: «это вздор!», оказался так похож на голос Лопатина.

Но главное открытие для Флоренского на первом курсе — это Николай Васильевич Бугаев. Декан физико-математического факультета, президент Московского математического общества, учёный, ради трудов которого американские математики в ХХ веке учили русский язык, поражённые тем, что математика Бугаева — это, прежде всего, социальная антропология и в центре её не число, а «самодеятельный и самостоятельный индивидуум», не мыслящий субъект, а «духовная единица». Отец поэта Андрея Белого, с кем Флоренский станет очень дружен уже после смерти профессора и с кем вместе сопряжёт математические идеи Бугаева и идеи символизма. Большой патриот Отечества, Бугаев всегда был верен принципу: «жить — Богу служить». Бугаев — философ и поэт математики: свои лекции он наполнял множеством примеров из истории и литературы. «Высшая математика есть самая высокая музыка, самое высокое искусство, это гармония общих идей и интуиций», — говорил он.

Идея прерывных математических функций, идея аритмологии, которую Бугаев проецировал из математики на все области знаний, поразила и вдохновила Флоренского. Если не углубляться в математические тонкости, а перевести аритмологию Бугаева на гуманитарный язык, суть её примерно в следующем. В науке существуют два принципа познания, которые должны стремиться не к противопоставлению, а к взаимодополнению, — анализ и аритмология. Первый принцип предполагает, что всё в мире подчинено поступательному, непрерывному, эволюционному развитию. Второй принцип утверждает, что бывает и скачкообразное, прерывистое, революционное развитие. Если наука путём анализа смогла описать течение конкретного процесса, это не значит, что при других условиях в подобном процессе не будет изменений. Так, например, какие закономерности ни выводи из хода истории, масштабная историческая личность всегда может нарушить эти закономерности: «прерывность всегда обнаруживается там, где проявляется самостоятельная индивидуальность». В аритмологии важны не только причинно-следственные связи, но и цели. Важны не только вопросы «что?» и «почему?», но и вопрос «ради чего?». Оттого в науке начинают действовать этические и даже эстетические категории. Аритмологию Бугаева можно проиллюстрировать богословским суждением современника Флоренского С. Н. Дурылина: в православии единица всегда может стать равна миллиону, когда уверовавший разбойник оказывается со Спасителем в раю. Аритмология Бугаева — это возможность единицы в одночасье стать равной миллиону.

Идея прерывности так или иначе будет присутствовать во всех работах Флоренского — физических, инженерных, богословских, лингвистических, искусствоведческих. Он с восторгом пишет отцу о первом знакомстве с Бугаевым, называет математику «ключом к мировоззрению», для которого «нет ничего настолько неважного, чем не надо было бы заниматься, нет ничего не стоящего в связи с другим». В математике Флоренский прозревает возможность соловьёвского «всеединства», грядущий «великий синкретизм»: все нынешние знания человечества когда-то вышли из единой точки, пошли своими путями, стали вступать в противоборство; теперь же им предстоит примириться, снова сойтись. Такой точкой, примиряющей силой станет именно математика. Именно она согласует этику и эстетику с натурфилософией, выведет религию из «коморки» и поставит в центр научных знаний, а науку наполнит метафизическими смыслами. Математика — та самая истина для человеческого ума, которая живёт во всём и вбирает в себя всё.

С этой мысли начинается самозабвенная учёба Флоренского в университете, стремление «черпать истину отовсюду, где бы она ни находилась». Всё идёт размеренно, заведённым порядком, но аритмология Бугаева доказывает свою правоту, когда начинаются студенческие волнения 1901 года.

29 июля 1900 года правительство утвердило так называемые «временные правила». Согласно им, любой студент, принявший участие в демонстрации, подлежал отчислению, а в отдельных случаях отправке солдатом на военную службу. Правила вступили в действие и впервые были применены к студентам Императорского университета Святого Владимира в Киеве, участвовавшим в политических протестах в декабре 1900 года. В крупных городах страны это спровоцировало серьёзные волнения, что выразилось в студенческих сходках, забастовках и демонстрациях.

Студенческое сообщество в своём недовольстве разделилось на «политиков» и «академистов». Обе группы стояли за автономию высшей школы от министерств и ведомств, только первые были убеждены, что для этого нужно заменить самодержавный строй конституционным, а вторые считали, что следует не превращать университеты в «политические клубы», а добиваться исключительно академических реформ, отстаивать сугубо образовательные интересы и не лить воду на мельницу чьих-то подрывных целей.

Самая крупная студенческая сходка Москвы состоялась в актовом зале Московского университета 23 февраля и собрала порядка трёхсот человек из разных университетов. Флоренский на неё не пошёл. После четырёхчасового заседания студенты вышли из здания на демонстрацию с требованиями отменить «временные правила» и восстановить в университетах отчисленных учащихся. Территория университета силами полиции и казаков была уже оцеплена, и большую часть демонстрантов в результате прорыва оцепления и потасовок загнали в Манеж, где продержали трое суток. Затем одни были отпущены под поручительство, другие отправлены в Бутырскую тюрьму.

Это стало причиной забастовки студентов Московского университета, которые массово перестали ходить на занятия. Флоренский был одним из немногих, кто продолжал посещать лекции, часто оказываясь единственным слушателем в аудитории.

Вскоре преподаватели университета письменно обратились к студентам с призывом прекратить забастовку, одуматься, осознать, что их провоцируют те же политические смутьяны, что выводят на улицы заводских рабочих: «Университет становится злосчастной отдушиной, через которую люди всех рангов и сословий стараются пропустить своё недовольство; будет ли то недовольство политическое, экономическое, социальное».

На это обращение последовал ответ «старших студентов», упрекавших преподавателей, в том, что в тяжёлые времена они протягивают своим «детям» вместо хлеба камень, вместо рыбы змею. С бескомпромиссным напором студенты говорили о слепоте наставников, не видящих, что власть стремится вбить клин между учениками и учителями и установить в храме науки полицейские законы.

Обеспокоенные сложившейся в Москве обстановкой, родители Флоренского умоляют сына в случае серьёзной опасности вернуться домой. Отец даже предлагает продолжить учёбу за границей, на что Флоренский решительно отвечает: «Уезжать теперь из Москвы мне нельзя; надо будет как-нибудь действовать, а не удирать».

Друг Александр Ельчанинов, студент Петербургского университета, где волнения в эту пору имели более страшные последствия — пролилась кровь, несколько человек погибло, эмоционально просит Флоренского унимать однокурсников, по возможности гасить недовольство, не вставать на сторону забастовщиков. «Это даже преступно увлекать на демонстрации несмышленую толпу юношей и девушек, думающих, что у нас с этого года начинается революция; у нас, по крайней мере, очень распространены прокламации такого рода, губящие молодёжь, не знакомую ни с историей, ни с положением страны, в которой они думают устроить революцию», — негодует в письме Ельчанинов.

Но за несколько дней до послания друга Флоренский написал заявление на имя ректора университета:

Его Превосходительству г-ну Ректору Московского

Императорского Университета

студента 2-го семестра

физико-математического

факультета Павла

Флоренского

Заявление

Честь имею довести до сведения Вашего Превосходительства, что я, вполне сочувствуя товарищам, участвовавшим на сходке и считая себя солидарным нравственно с ними, прошу и требую себе одинакового с ними наказания, тем более что на сходках не был на основании некоторых соображений, которые теперь не могли бы меня удержать от участия в сходке.

Москва.1901.III.03. П. Флоренский.

Мудрый декан физико-математического факультета Бугаев не дал ход этому заявлению, чем уберёг талантливого студента от возможных неприятностей.

Постепенно обстановка нормализовалась, студенты смогли завершить учебный год. После успешной сдачи сессии Флоренский уехал домой на летние каникулы. В душе молодого человека, несмотря на пережитые тревоги, было счастливое ощущение, что Москва его приняла, действительно оказалась отзывчива.

Роман с математикой

Два следующие года Флоренский трудится в ломоносовском темпе: готовит к печати лекции Бугаева по интегральному исчислению и Каблукова по органической химии, собирает материалы для биографии выдающегося философа, математика и общественного деятеля Николая Ивановича Гулака, переводит «Физическую монадологию» Канта, помогает отцу с переводом французского исследования об ассенизации городов Европы, пишет ряд работ по математике и философии. И всё это одновременно с насыщенными университетскими занятиями.

И вновь выбор, новое распутье. Прежде нерасторжимые в сознании физика и математика теперь видятся двумя возможными сценариями жизни, двумя разными путями научных исканий. Математика — теория, x и y бытия, такая желанная попытка мировоззренческого всеединства; физика — практика, конкретные величины и значения, зримые и осязаемые результаты труда. Математик — Нomo sapiens, мыслитель; физик — Нomo faber, творец.

В переписке отец призывает Флоренского сосредоточиться на физике, и тот начинает активно посещать физическую лабораторию университета, куда получали доступ только отличники, но в то же время организует на факультете математическое общество. Готовя на его открытие вступительное слово, сын будто пытается ответить отцу, берётся за оправдание математики. Если бы этот диалог отца и сына случился вживую, он был бы примерно таким.

ОТЕЦ: — По моему мнению, оригинального математика из тебя не выйдет. Ты можешь быть и профессором, но это ещё не создаёт оригинальной личности, то есть созидающей, толкающей вперед знание.

СЫН: — Математика должна и может быть основою мировоззрения; тут дело идёт не о затмении конкретной наглядности физики символами, а о конкретизировании, наполнении содержанием символов математики.

ОТЕЦ: — Твоё настоящее предпочтение к математическим выводам имеет исходную точку в твоём личном разочаровании в экспериментальных занятиях, в незначительности результатов по сравнению с положенным трудом. Но это ещё не доказывает, что математический путь даст больше, так как это зависит не только от силы самого употребляемого орудия, но и от характера способностей самого человека, применяющего орудие. Из наблюдения над твоим детством я безусловно не могу считать тебя математиком. Кто-то из английских учёных ясно выразил это, высказавши, что он не понимает и не может понять математического вывода, пока не представит его себе в виде некоторой реальности. В таком же положении, мне кажется, находишься и ты. Твой умственный склад, мне кажется, допускает скорее переход от реального факта к математическому обобщению, чем обратно.

СЫН: — Да, формула не может и не должна оставаться формулой только. Она есть формула чего-нибудь, и чем богаче те ассоциации, которые у нас соединяются с формулой, чем многостороннее её реальное содержание, тем мы лучше ее понимаем и тем стройнее объединяются ассоциированные конкретные явления в жизненный организм идей — мировоззрение.

ОТЕЦ: — Нанизывание один на другой математических выводов может быть опасно. Тут-то и важны реальные факты, которые дают почву для суждений и выводов. Строить изолированное научное здание, мне кажется, безусловно, в наше время нерациональным, особенно при твоей постановке всех вопросов на философскую почву, которая именно требует обобщений из всего имеющегося материала, а не части его.

СЫН: — Пусть формулы не будут формулами в возможности, а станут формулами в действительности, формулами чего-нибудь, пусть они свяжутся между собой с конкретностью, пусть они перестанут быть пустым единством без множества, которое они должны объединять, и тогда посмотрим, есть ли математика «сухая наука».

Живым воплощением математического и физического пути стали для Флоренского два новых преподавателя — Лахтин и Жуковский. Леонид Кузьмич Лахтин — талантливейший математик, один из лучших учеников профессора Бугаева, вернейший его последователь. После защиты диссертации Лахтину присвоили сразу докторскую степень, минуя магистерскую. В 1904–1905 годах, в период лихорадочной смены руководства Московского университета, Лахтин был на посту ректора. Андрей Белый в своих воспоминаниях сравнил его с чеховским человеком в футляре, но при этом добавил, что в этом футляре таилось «нежное, тихое сердце; и он многое возлюбил и многое утаил под своей впалой грудью, в месте сердца, которое спрятано под сюртуком, всегда наглухо застёгнутым». Скромный и застенчивый, он был по темпераменту близок Флоренскому, всегда поражал его новыми сведениями, неожиданным взглядом на, казалось бы, давно разрешённые вопросы. Именно Лахтин будет руководителем итоговой работы Флоренского в университете.

Полная противоположность Лахтину — Николай Егорович Жуковский. «Отец русской авиации» в 1900-е годы преподавал в Московском университете прикладные дисциплины, был знаменит как инженер, учёный-механик. Деятельный, энергичный, он походил в ту пору на античного Геркулеса или древнерусского богатыря. Рядовое лабораторное занятие он умел превратить в яркое событие, когда, например, отправлялся со студентами на осмотр водопровода в Мытищи. В своих открытиях он оказался провидцем, на много лет определившим движение русской инженерной мысли, оказался мечтателем, воспарившим от земли к небу, от водопроводов к самолётам. Будучи значительно старше большинства преподавателей физмата, он пробуждал в студентах сыновние чувства. Особенно во Флоренском. Ему, оторванному от дома, Жуковский напоминал отца: своим добродушием и остроумием, стремлением к воплощению теории в конкретных изобретениях и сооружениях.

Последняя встреча Флоренского с Жуковским произойдёт в 1921 году. Ранняя весна. На улице серо и сыро. Москва измучена Гражданской войной. Холодно и страшно. И только в ещё сохранившейся в здании Московского высшего технического училища церковке светло и спокойно. Службы здесь запрещены с 1918 года, но для семьи Жуковского, пожелавшей упокоить его по-православному, сделали исключение. Профессор, для которого МВТУ стало последним местом преподавания, положен во гроб, приуготовлен к отпеванию. Теперь он совсем по-иному грезит о небе. Он грезит о той вышине, в которую устремляются не самолёты, а бессмертная душа. Отпевает профессора в прошлом его студент Павел Флоренский, а ныне отец Павел, выпускник Московской Духовной академии, православный священник. Желая воздать последние почести своему учителю, студенты МВТУ раздобыли как символ трудов учёного самолётное шасси, чтобы положить на него гроб Жуковского, как на орудийный лафет во время похорон военачальников. Процессия двигалась через всю Москву: студенты тянули на себе шасси, а вместе с ними в полном священническом облачении шёл отец Павел, чтобы служить панихиду у каждого храма, что встретится на пути. Жуковский был погребён на кладбище Донского монастыря. Сыновью любовь к нему Флоренский привил и своим детям: старший сын Василий станет приходить на могилу к Жуковскому, как к близкому человеку. И в этом будет особое продолжение философии рода, когда важна близость не только по крови, но и по духу.

И Лахтин, и Жуковский поддержали Флоренского в создании Студенческого математического общества: присутствовали на выступлениях участников и сами делали доклады. Общество было организовано в конце октября 1902 года. Студент 3-го курса Флоренский бросил клич, и желающих набралось немало.

Это была совершенно особая форма учебной жизни студентов, нежели лекции, коллоквиумы, семинарские или лабораторные занятия. Студенты могли сами составлять план работы, выбирать темы для обсуждений, приглашать преподавателей в качестве кураторов. Здесь не было деления на курсы и даже факультеты, прийти на заседание кружка мог любой желающий. И на это образовательное сверхусилие хватало и времени, и сил, и энтузиазма.

Создавая математический кружок, Флоренский старался возродить давние, восходящие к началу XIX века, университетские традиции математического кружковства и одновременно поделиться опытом, полученным в гимназическом кружке Гехтмана и на семинарах С. Н. Трубецкого на историко-филологическом факультете. Кружок, студенческое общество, в представлении Флоренского, это прежде всего товарищество и поиск — свободный, не знающий никаких границ, это жажда познания, которую невозможно утолить. Математический кружок — это попытка Флоренского доказать, что математика действительно «царица наук» и «центр мировоззрения», а не «кабинетная мудрость». Это попытка развить идеи Бугаева и продолжить спор с отцом, в итоге доказав, что именно в математике таится настоящая жизнь.

Ради этого погружённый в себя, вечно сосредоточенный на своих мыслях Флоренский занялся столь несвойственной ему тогда общественной работой. Необходимо было спланировать заседания кружка на несколько месяцев вперёд, обстоятельно продумать программу каждой встречи, чтобы разнородные выступления в результате пришли к определённой гармонии. Необходимо было постоянно поддерживать интерес студентов и преподавателей ко всему происходящему. Кружок, бесспорно, принёс много пользы, хотя сам Флоренский на выпускном курсе печалился: «Я надеялся, что наше математическое общество расшевелит студентов. Может быть, что-то и выйдет из этого, но чтобы возбудить в массе жизнь, нужны совсем иные меры и „радикальные потребны тут лекарства“».

С выпуском Флоренского из университета жизнь кружка фактически прекратилась, несмотря на то что формально он просуществовал до весеннего семестра 1905 года. Может быть, причина в том, что Флоренскому не удалось найти подлинных единомышленников и последователей, которые, подобно Бугаеву, не ограничивали бы математику математикой.

Неслучайно в эти годы Флоренский говорит о математической эстетике, о возможности «числовой музыкальной функции». Эстетика выходит для него на первый план. Помимо занятий физикой и математикой он желает быть «хорошо ознакомленным с искусством». Искусство представляется ему «концентрированным опытом» человечества. Флоренский посещает мероприятия по истории музыки, питает интерес к архитектуре Москвы, которая видится ему летописью России, застывшими эпохами, идеями, художественными поисками: «Дворец Алексея Михайловича имеет какой-то слишком семейно-халатный вид и не стоит, а будто раскис и опустился в какое-то мягкое кресло. Постройки периода Екатерины II холодны, как сарай зимой, и вызывают своим рационалистическим видом, с которым они поглядывают на всё окружающее, сильнейшую зевоту. Но какая прелесть соборы, самые старые. Я часа полтора осматривал Успенский собор и не знаю, отдать ли предпочтение благородной пропорциональности общего или деталям — то сделанным замечательно сильно и с тонким вкусом (например, орнаментика на входах), то, как некоторые фрески, гениально наивно».

Флоренский активно читает Шекспира и поражается тому, какие богатые сведения о науке Средневековья и Возрождения можно почерпнуть из литературного текста. Читает «Разговоры с Гёте» Эккермана и удивляется «жизненности» и «всестороннему интересу» восьмидесятилетнего поэта, каждую мысль которого хочется занести в «тетрадку заметок для будущих сочинений». Читает Леонида Андреева и в свои меткие рассуждения об андреевской «тишине» и «молчании», кажется, вмещает десятки будущих диссертаций о творчестве писателя.

И во всём этом Флоренский не просто эстет или искусствовед. В нём пробуждается художник, философ, который видит в искусстве нечто мистическое, путь к особому типу мышления, что выводит за пределы науки.

Результатом таких размышлений стала статья «О суеверии», опубликованная в 1903 году в «Новом пути» взыскательным Брюсовым. Он внёс в статью некоторые поправки и сокращения, о чём Флоренский позже очень печалился, считая, что они изменили сам дух статьи. Но важно то, что статья была напечатана в журнале символистов, стремившихся за явным прозреть неявное, сделать искусство философией, а философию искусством, что было очень близко Флоренскому.

В этой статье двадцатилетнего юноши уже угадывается будущий Флоренский с его особым стилем и образом мыслей, с его широтой и глубиной постижения вопроса, с его интертекстосферой, где уживаются представители разных эпох, стран, областей знаний и деятельности. Цитаты в тексте не нагромождаются друг на друга, не вытесняют и не затемняют друг друга, а напротив, высвечивают каждое суждение с неожиданной стороны. В статье Флоренского уютно Спинозе и Паскалю, Гёте и Гофману, Соловьёву и Трубецкому, Лермонтову, Тассо и Андерсену. При этом сам Флоренский выглядит не книгочеем, который только реферирует и компилирует, он творец, создающий статью с идеальными пропорциями знания и мысли.

Одновременно работа «О суеверии» может высветить многие заблуждения, существующие относительно Флоренского. Все те, кто привык читать по диагонали, «партитурно», кто привык вырывать слова из контекста, не вникая в авторское их понимание, не осознавая цели употребления и не отслеживая общего развития замысла, — тот ахнет: как же, дескать, будущий православный священник использует понятия «суеверие», «оккультизм» и «мистика».

Вчитаемся в статью. Флоренский утверждает, что существует три способа восприятия явлений. Данное — то, что мы имеем как выкристаллизовавшееся в чистом виде восприятие вещи, и то, первопричины чего нам неизвестны. Данное рождает научное мировоззрение, которое исследует готовые явления окружающей действительности. Второй способ восприятия — должное: то, к чему мы стремимся, то, что в нашем представлении должно быть в идеале, потому должное — благое, или Божественное. Должное порождает религиозное мировоззрение. И третий способ восприятия явлений — недолжное: то дурное, тёмное, от чего мы стремимся уберечь нашу реальность. Отсюда недолжное — иначе дьявольское, или злое. Это область суеверного мировоззрения. Если переход от данного к научному мировоззрению происходит через факт, то от должного к религиозному — через веру в чудо, а от недолжного к суеверному — через «отрицательное чудо», или собственно «суеверие».

Выводя определение «суеверия», Флоренский обстоятельно сравнивает несколько трактовок, очищает смысл слова от заблуждений, неточностей, обыденного, бытового содержания. В итоге суеверие, по Флоренскому, это «восприятие вещи по преимуществу со стороны недолжной, если мы усматриваем в ней непосредственно (мистически) или посредственно (рассуждением) злую силу». Областью знаний, исследующей суеверие, является оккультизм, подобно тому, как областью знаний, изучающей религиозное, является богословие. Оккультизм превращается в нечто негативное только тогда, когда начинает преподносить недолжное суеверное как должное, когда начинает его проповедовать. Мистика, в свою очередь, это та сфера, куда не может проникнуть научное сознание. Но необъяснимость ещё не свидетельствует о нереальности. И религиозное, и суеверное мистичны, но оттого знак равенства между ними не возникает. Принципиально, что для Флоренского религиозное и суеверное оказываются на противоположных мистических полюсах. Это подтверждается в том числе тем, что в план собрания сочинений, составленный философом в 1919 году, статья была включена с уточнённым названием — «О суеверии и чуде». Чудо и суеверие борются за человеческую душу, и Флоренский непоколебимо остаётся на Божественной стороне.

В статье автор впервые нашёл слова для выражения того, что предчувствовал в гимназические годы, что ощущал как тайну в раннем детстве. В середине студенческого пути он говорит: «в университете мне душно». Но душно ему не среди Бугаева, Лахтина и Жуковского, Трубецкого и Лопатина, а среди сухих математических формул и бесплодных физических экспериментов. Душно в пространстве сугубо научного мышления.

Он пишет о своей тоске по мистике родителям и не находит понимания: «Вам кажется странным и нелепым мистицизм; или же в лучшем случае думаете, что это самообольщение и самоутешение. Но это не так. Тут не может быть самообольщений, когда переживаешь мистические события как факт, как самое достоверное, что только возможно». Он пишет о том, что ему необходимо обрести твёрдую историческую почву, какой не даёт научное сознание в отрыве от религиозного. Он не произносит слово «вера», но подразумевает именно веру. Он открыто говорит, что поколение родителей в своём рационализме утратило что-то очень важное, что обрести теперь можно, только обратившись к поколению дедов. Прежде всего, Флоренский вспоминает своего деда, окончившего духовную семинарию, и весь священнический род по костромской линии.

«Я считаю себя православным, а между тем, вполне признавая теоретически истинность воззрения Церкви, не могу исполнять и проводить их [символы] на практике. Символы должны быть привычными с детства, они должны срастись со своими идеями, а у меня, конечно, этого пока еще нет», — пишет Флоренский родителям. В нём уже пробудилось должное, но он ещё не пережил чуда, ещё не пришёл к собственно религиозному.

Религиозное же не отменяет научного: это, напротив, новый горизонт науки, это бесконечность. Флоренский никогда не отречётся от науки, от математики как «ключа к мировоззрению». В зрелые годы, скромно оценивая свои достижения, он скажет: у меня был лишь «роман с математикой». Но Флоренский не изменил своей «возлюбленной»: он одарил её плодами философии, богословия, искусствоведения, художественного творчества. Он превратил математический знак в поэтический символ, математическую формулу — в стихотворную строку.

Расчистка души

Написав статью «О суеверии», обозначив в ней научное, религиозное и суеверное как три способа восприятия мира, Флоренский в следующем, 1904 году будто разделил реку своей жизни на три потока: университет — научный поток; знакомство с будущим духовником — старцем Антонием (Флоренсовым) — и притяжение к Московской Духовной академии — религиозный поток; дружба с Андреем Белым, вхождение в круг символистов и собственное поэтическое творчество — суеверный поток. Суеверность последнего весьма условна, хотя Флоренскому и придётся пережить сильную духовную брань в противостоянии с эзотериком и медиумом Валерием Брюсовым.

В каждом из потоков сам Флоренский представал во всей полноте, оставался одновременно и учёным, и религиозным философом, и поэтом, но жизнь распадалась на три среды, на три круга общения, которые, пересекаясь в отдельных точках, всё же предлагали Флоренскому три варианта будущего. Этот период равнодействия науки, религии и творчества он назвал «расчисткой души». Не в том смысле, что в ней накопилось что-то дурное, пустое, а с осознанием, что предстояло расставить приоритеты, перераспределить силы и время так, чтобы главное главенствовало, а сопутствующее сопутствовало.

1904-й — год завершения университета. По тогдашним правилам для его окончания необязательно было выдерживать выпускные испытания. Достаточно за отведённые годы учёбы прослушать определённый курс наук. Но чтобы получить степень «кандидата», которая позволяла начать преподавание в университете, нужно было сдать итоговый экзамен и защитить кандидатскую работу. Это позволялось сделать через год или даже через несколько лет после завершения университета.

Для Флоренского с его нелюбовью к экзаменационным формальностям и обстоятельным, энциклопедическим подходом к написанию всякого исследования выдержать в один год два испытания было сверхусилием. Но Жуковский и Лахтин, видимо, желая поскорее заполучить на факультет талантливого молодого преподавателя, советовали не откладывать и держать все испытания в ближайшее время.

Флоренский работает на износ: пишет работу и одновременно готовится к экзамену. Чтобы обрести необходимую уединённость и сосредоточенность, пришлось уйти из студенческого общежития на съёмную квартиру. Родители тревожатся о здоровье сына, предлагают всё же отложить испытания, набраться сил и через год завершить начатое. Но Флоренский воспринимал студенческие годы как уже перевёрнутую страницу и медлить не желал, хотя сетовал на то, что к защите не успеет воплотить и десятой доли затеянного научного сочинения.

Работу под названием «Прерывность как элемент мировоззрения» он задумал ещё на первом курсе под влиянием идей Бугаева. В 1903 году того не стало, и поэтому научным руководителем Флоренского выступил последователь Бугаева Лахтин. В качестве кандидатского сочинения Флоренский планировал предложить первую книгу своей большой работы, названную «Об особенностях плоских кривых как местах нарушения их прерывности». Но и её он не успел завершить к назначенному сроку и в итоге ограничился только первой частью первой книги «Об особенностях кривых алгебраических». Но даже в таком усечённом виде кандидатская работа состояла из шести глав и представляла собой 409 рукописных страниц убористым почерком, что говорит о глобальности первоначального замысла.

Лахтин оценивает работу на «весьма удовлетворительно» — высшую в ту пору отметку. Он советует Флоренскому после защиты развить исследование и выпустить в виде книги, на что тот реагирует скептически, считая, что «и без того книжный рынок завален книгами, которые не читает никто, кроме автора, наборщиков и корректоров».

Вторая книга «Прерывность как элемент мировоззрения» так и осталась незавершённой. В ней предполагались одиннадцать глав: некоторые из них были написаны, к некоторым собраны материалы, что-то рассеялось по другим работам, что-то прозвучало в докладах, например, на Всероссийской ассоциации инженеров в 1921 и 1922 годах. Одну из ключевых глав второй книги, где речь шла об идеях немецкого математика Георга Кантора, в виде статьи «О символах бесконечности» в 1904 году напечатали в журнале «Новый путь».

Сохранилось общее введение к большому замыслу Флоренского, которое помогает понять логику и задачи исследования. Хоть Флоренский и характеризует его как «компиляционное по материалу» и «неоригинальное по идее», как «перепевы бугаевских тем», в завершённом виде эта работа имела бы революционное значение для науки ХХ века. В ней автор предлагал проанализировать предшествующее столетие на предмет того, как воцарилась в нём идея непрерывности, биологического, социального и философского эволюционизма. Исток этой идеи Флоренский видел в математике, а значит, именно она обязана была вывести науку из тупика непрерывности. На это и направлял все усилия Бугаев. Для подтверждения его теории Флоренский старается «систематизировать факты идеи прерывности в действительности», привлекает биологию, геологию, психологию, лингвистику. Утверждает, например, абсурдность поиска в природе переходного звена между живым и неживым. Иронизирует по поводу стремления лингвистов доказать происхождение «каждой гласной от каждой гласной и каждого согласного от каждого согласного».

Весной Флоренский успешно сдаёт итоговый экзамен и защищает работу. Как лучшему выпускнику, круглому отличнику ему предлагают остаться при кафедре Лахтина. Но Флоренский не принимает предложения. О причинах отказа он вполне определённо говорит в письмах семье. Он признаёт, что университет дал ему очень много в плане знаний и нравственного самостояния, но атмосфера университетской жизни отравлена «сплетнями», «дрязгами», «подозрительными действиями». Студенты не питают подлинного интереса к учёбе, ещё в гимназиях превращаясь либо в бездельников, либо в прагматиков и циников. При этом главной своей задачей Флоренский видит осуществить с кругом единомышленников «синтез церковности и светской культуры».

Родители недоумевают, уговаривают остаться в университете:

— Ты устал, переутомился, от плотной умственной работы, наука тебе опостылела. Но это временно, это скоро пройдёт.

Сын в переписке спорит с ними:

— Напротив, никогда ещё я не был так бодр, жизнерадостен, полон надежд и планов на будущее, как сейчас.

— Вспомни Бугаева: он черпал сведения для математики отовсюду, его ум не был ничем ограничен. Следуй его примеру.

— Но наука у настоящего учёного не висит в воздухе, а опирается на религиозную жизнь. Необходимо создать «религиозную науку» и «научную религию».

Кроме этого для Флоренского очень важным стало личное ощущение «необходимости церковности». Церковности подлинной, традиционной, многовековой. Он пробивался к ней через нерелигиозное детство, через пантеистическое отношение к природе, через гимназическое охлаждение к вопросам веры, через университетское философствование. Религиозность во Флоренском копилась по капле: зов священнических корней, просфора, подаренная батумским батюшкой, Евангелие тёти Юли, Божий призыв летней ночью, идеи Соловьёва и Трубецкого, «Голгофа» Яна Стыки, созерцание московских храмов и монастырей. Ещё в университете Флоренский впервые задумывается о монашестве, обретает духовника, посещает Московскую Духовную академию.

Но было в жизни Флоренского ещё нечто такое, что не складывалось постепенно, а возникло в одночасье, как духовный прорыв, будто подтверждение идеи прерывности. Явных свидетельств этому не отыскать ни в фактах биографии, ни в переписке, ни в воспоминаниях современников.

Быть может, этот всё определивший порыв, как вспышку молнии, можно увидеть в статье «Об одной предпосылке мировоззрения». Флоренский слегка переделал «Введение» к своей большой математической работе и предложил получившийся текст в журнал «Весы». Статья начинается с религиозных размышлений автора, которых не было в наукообразном «Введении». Он цитирует книгу пророка Амоса и, кажется, нащупывает духовный пульс эпохи, поколения, собственный духовный пульс: «Я пошлю на землю голод, — не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его».

Именно этой «жаждой слышания слов Господних», удивительным философским взором, способным охватить всё бытие, Флоренский оказался интересен и московским, и петербургским символистам. Творцы «зари нового искусства» забрасывали невод в море современной культуры и добывали самый разнообразный улов для своих журналов. Показателен контекст религиозно-философско-математической публикации Флоренского в «Весах»: его статья оказалась в одном номере с размышлениями западных символистов о Вагнере и Ницше, с «Записными листками художника» Николая Рериха.

Поэты, философы искусства Брюсов и Мережковский смело печатали в «Весах» и «Новом пути» статьи Флоренского, которые для читающей публики были бы более ожидаемы, например, в «Вопросах философии и психологии». Символисты вносили некоторые правки в тексты Флоренского, но при этом сохраняли в них и научную терминологию, и даже математические формулы.

И тем не менее и в эстетствующих «Весах», и в философствующем «Новом пути» Флоренскому было тесно. Он не видел в символистских изданиях желанного синтеза науки, философии и творчества, потому мечтал о своём журнале, где объединил бы «орден» друзей из гимназии, университета и круга младосимволистов. В этих устремлениях он очень надеялся на единомыслие с новым другом — поэтом Андреем Белым.

Ты священным огнём меня разом увлёк

С Андреем Белым Флоренский познакомился в декабре 1903 года, когда вместе с университетскими друзьями посетил интеллектуальное собрание в доме поэта. Первый восторг от Белого был восторгом литературным: «Наконец-то в русской поэзии появилась свежесть и чистота. Как будто посыпался искрометный водопад драгоценных камней!» — восклицает Флоренский. По его прозорливому ощущению, именно младосимволисты, к которым вместе с Александром Блоком и Вячеславом Ивановым принадлежал Белый, явят новый век русской поэзии, поднимут её на высоту, сопоставимую с высотой пушкинского века.

Вскоре после знакомства Флоренский напишет глубокую рецензию на поэму Белого «Северная симфония», которую назовёт «поэмой мистического христианства», одолевающей исповедников оккультизма и позитивизма. В этой рецензии, опубликованной в «Новом пути» под названием «Спиритизм, как антихристианство», автор развивает идеи из статьи «О суеверии и чуде», но уже гораздо непримиримее высказывается о медиумах и спиритах. Поэма Белого в оценке Флоренского — не просто художественное открытие с особым языком, образами, версификацией, это путь духовного восхождения, на котором «чистые звуки серебряного колокола», «тепло и всё заливающий свет», «радостное упование и лёгкость душевная».

Младосимволисты вошли в литературу в ту пору, когда оскудела, померкла мировая философия, и потому весь груз вопросов бытия и познания лёг на поэтов. В дружбе Флоренского и Белого чаши поэзии и философии пришли в равновесие. Во многом благодаря Белому Флоренский всерьёз взялся за собственное поэтическое творчество, обрёл в стихах огонь жизни: «ты священным огнём меня разом увлёк» — напишет он в посвящении другу. Во многом благодаря Флоренскому Белый утвердился как мыслитель: «долгие, философские, нас самоопределяющие беседы» — охарактеризует он эту дружбу.

В подобных беседах Флоренский раскрыл для поэта философию его отца-математика. Примирил в Белом идеи профессора Бугаева с идеями символизма. Когда в 1910 году Белый выпустит книгу статей «Символизм», Флоренский отметит родство размышлений сына по ритмике русского стиха с аритмологией отца.

В подобных беседах получили новую жизнь идеи Владимира Соловьёва. Лично встречавшийся с философом, Белый явил его для Флоренского в ином свете: не как поборника грядущего «великого синтеза», а как апокалиптика. Белый писал, что после разговора с Соловьёвым «жил чувством конца, а также ощущением благодати новой последней эпохи благовествующего христианства», что совпадало с мироощущением и духовными поисками Флоренского. Именно в это время Флоренский глубоко задумывается над Софией — Премудростью Божьей, прозревает вместе с Андреем Белым Христа как золотое солнце, а Софию как небесную лазурь, о чём упоминает в неоконченной рецензии на сборник поэта «Золото в Лазури». Слияние золотого и лазурного рождает белый цвет, отсюда псевдоним поэта. Белый — «цвет грядущего», «цвет Богочеловечества», «цвет Церкви», цвет «дня восстания из мертвых».

Многое говорит о взаимоотношениях друзей их переписка, длившаяся с перерывами с 1904 по 1914 год. Она насчитывает всего двадцать два письма, но в ней вызревали ключевые идеи Флоренского о природе символа, главы об Утешителе, Софии и дружбе из книги «Столп и утверждение Истины». Флоренский и Белый могли «говорить символически, не уславливаясь в символике», им снились схожие сны об убеляющей крови жертвенного Агнца Апокалипсиса, оба они чаяли молитвенной встречи со Спасителем.

На пути между альфой и омегой мы уже ближе к омеге. Наш век окутан туманом, подобно веку первохристиан: в тумане всё далёкое не видно и лишь близкие предметы явственно различимы. Христос рядом с нами, всё второстепенное утонуло во мгле. Такими мыслями живёт Флоренский.

В христианстве «мир сей» прозрачен, как стекло: оставаясь «миром сим» он уже и иной мир. Стекло невозможно разбить, его можно только начисто протереть. «Мир сей» минус пыль — Мир Божий. Моё «Я» — стекло плюс пыль. Пыль — покров Тайны. Резко удалишь пыль — повлечёшь осуждение и погибель. Спасительное очищение постепенно. Только в таком очищении живёт чувство безвременности и ощущение приближения Христа. Так откликается Флоренскому Белый.

Друзей единили многие и многое. Белый познакомил Флоренского с символистами — Брюсовым, Мережковским, Гиппиус, с которыми до этого он состоял лишь в переписке. Флоренский ввёл Белого в историко-филологическое общество при Московском университете. Но главное, что в 1904–1905 годах, в период между окончанием университета и поступлением в Духовную академию, в пору наиболее томительной духовной жажды и «обретения пути», Белый стал для Флоренского тем единомышленником, которого он не нашёл ни в семье, ни среди преподавателей, ни среди однокурсников. Белый казался мудрее и талантливее остальных ровесников: «Белый камень таит // Полноту всех цветов. // Как железо магнит, // Он манит нас без слов», — напишет Флоренский в поэме «Белый камень», посвящённой другу.

Белый смотрел на мир под тем же углом зрения, ощущал то же, что и Флоренский, жаждал того же. Стремился к цельности и гармонии, чувствовал, что «религиозное прорвалось в сознание». Белый противостоял тому же, что претило Флоренскому. «Оказалось бытие призрачным. Глянула сквозь него чёрная тьма. Лихорадочную напряженность сменило созерцательное бездействие. Русло жизни отхлынуло в сторону. С ревом и грохотом мчалась по нём колесница пошлости», — пишет Белый в статье «Символизм как миропонимание». «Пошлость пробиралась во все щели, самый воздух был растворён скучной пошлостью. Наяву спали тяжёлым сном без сновидений — угарным», — вторит ему Флоренский. Белый стал тем другом, в котором, как в зеркале, Флоренский хотел увидеть самого себя.

Тем удивительнее и болезненнее был для него отказ поэта от вступления в «орден» друзей, в которых Флоренский видел создателей нового журнала. Робкие, уклончивые слова Белого послужили первым яблоком раздора: «Ещё не надеюсь на свои слабые силы, ещё слишком мало знаю участников (кроме Вас)»; «душой примыкаю к Вам, считайте меня искренним и преданным делу доброжелателем».

С течением времени Флоренский и Белый соберут обильный урожай раздора, и то, что изначально единило, станет отдалять их друг от друга. Но пока, в 1904 году, они братья, духовные братья, чада общего духовника — старца Антония (Флоренсова).

Золотое сердце

Келья Донского монастыря. В гостиной со страхом и с трепетом Флоренский ожидает приёма. В дальней комнате шелест страниц, негромкие слова, размеренное чтение — молитва. Мгновение тишины — и вот твёрдой поступью, в белом подряснике, в остроконечной скуфье вошёл старец Антоний (Флоренсов). Благословил гостя широким жестом, усадил в кресло, сам сел напротив.

Было в его образе что-то орлиное: поступь — полёт, благословение — взмах крыльев, взгляд — тоже орлий. Старец любил повторять: «Владыки недаром стоят на орлецах — весь мир обозревают». В своём горнем парении епископ Антоний был пастырем Вселенской Церкви, сторонился всего земного, тяготился бюрократической стороной епархиальной жизни. Молитва и просвещение стали его главными делами. Всюду, где был епископом: в Самаре, Симбирске, Волыни, Вологде, — обустраивал он семинарии и духовные училища. Будучи ректором, сам преподавал древние языки и слыл строгим учителем.

Немало за годы служения перенёс он испытаний — хулили, клеветали, доносили, — а в итоге Бог всегда являл людям непорочность владыки. Но физическое здоровье было подорвано. Уже в 1898 году, в пятьдесят лет, епископ Антоний попросился на покой в Донской монастырь. Но интерес к просвещению, науке не угас. Особенно дорог оставался пастырю греческий язык: «славянское Евангелие логичнее русского, греческое — логичнее славянского. Читайте Писание на греческом — там полнота смысла. Язык этот во времена Спасителя был общепринятым языком Палестины, и на нём мог говорить Христос и ученики Его. Европа отреклась от греческого, взлелеяла суровую латынь, а нам он дорог, нам нужен — язык нашего крещения, услышанный когда-то посланцами князя Владимира». Владыка настолько глубоко вникал в тонкости перевода и погружался в этимологию, что порой за советом к нему обращались университетские профессора-лингвисты. В своём постижении слова он будто кормил с руки орла апостола-евангелиста Иоанна: «В начале было Слово…»

Интерес к языку влёк за собой интерес к языческой античности. Владыка, как и философ С. Н. Трубецкой, видел в ней предчувствие Христа. «Древняя философия — говорил он — природная, естественная, прозрачная, а нынешняя — сплошной туман: войдёшь, сделаешь пару шагов — и уже заблудился». Познания владыки были очень широки, он никого и ничего огульно не отрицал, был готов принять всё, что спасительно для души. Он хорошо знал психологию, следил за современной литературой, отчего снискал особенную любовь интеллигенции.

Мережковский, идеолог «нового религиозного сознания», после беседы со старцем Антонием воскликнул: «Нельзя разрывать с двухтысячелетним опытом Церкви!» Поэт, толстовец Леонид Семёнов признавался: «Я не знаю, кто больше — Толстой или этот епископ». «Капризным дитя» владыки стал Андрей Белый, которого тот всеми силами пытался уберечь от морока оккультизма. Духовным сыном был Алексей Петровский — будущий искусствовед, коллекционер, лучший советский специалист по библиотечному делу, а в начале ХХ века студент Московской Духовной академии. Именно он в феврале 1904 года привёл в заветную келью Донского монастыря Флоренского.

Слава о владыке Антонии как о старце распространилась в 1903 году, когда в Сарове на открытии мощей преподобного Серафима Саровского он дал глухонемой девочке съесть горсть муки и та заговорила. С этих пор люди стали приходить к нему как к провидцу и чудотворцу. Но он старался удалиться от суетной мирской славы. Старец считал, что каждый в меру своих сил наделён способностью либо к отцовской, либо к материнской любви: отец всегда занят большим делом, мать же хлопочет с малыми детьми, её любовь — потаённая, «затворная», без свидетелей. Именно такую любовь старец нёс своим чадам. Он пролагал к каждому особый путь: кому спасительнее была учёная беседа, кому — исповедь, кому — молитва.

В своей материнской любви старец бывал и по-отечески строг, но при любой суровости в его глазах оставался «кусочек ясного неба». Именно это «небушко» сделало для Флоренского старца Антония родным с первой встречи, напомнило очи так рано ушедшей тёти Юли. Ещё промыслительным показалось сходство фамилий — Флоренский и Флоренсов, — явно произраставших из общего корня.

Стала первая встреча со старцем для Флоренского беседой или исповедью — неизвестно. Но выпускника Московского университета тогда в первую очередь тревожил вопрос о выборе дальнейшего пути.

— Владыка, я порой перестаю чувствовать Христа. Не то чтобы сомневаюсь в его существовании. Нет. Просто становлюсь равнодушным, ощущаю, что «не холоден и не горяч». Мне кажется, я понял, как с этим бороться: нужна деятельность, не сама по себе, не деятельность ради деятельности, а во имя Христа, ради Христа. Только тогда живёшь с Ним. Я жажду такой деятельности непрестанно и вижу её только в монашестве. Но родители не принимают моего выбора. Я рос в благочестивой, но нерелигиозной семье. Религией отца и матери была семья, они положили на неё свои жизни, ничего не пожалев для детей. И вот теперь, когда мы выросли, семья стала рушиться. Нет вражды друг меж другом, но каждый как-то сам по себе. Нет единства, нет единения, которое, мне очевидно, возможно только во Христе. Но родителей в том не убедить, они должны прийти к этому сами, своим путём. Сейчас в моей жажде монашества они видят следствие семейного разлада. И теперь, владыка, я не знаю, какому евангельскому слову следовать: «Почитай отца и мать своих» или «Возьми крест свой и иди за Мною».

— Вы ещё не представляете, что такое монашество. Видимо, о нём известно Вам только из литературы. Желание монашества может быть или истинным — когда оно по Божьей воле; или ложным — когда есть только личное самомнение и самовольное смирение. Не стоит торопиться: если Ваше монашество угодно Богу, оно от Вас не уйдёт. Нужно набраться терпения и раньше времени не говорить о своём желании, тем более не следует смущать им отца и мать. По-моему, пока Вам лучше поступить в Духовную академию, получив на то родительское благословение. А по её окончании посмотрим, как быть дальше.

Старец давал советы, только когда чувствовал, что завоевал прочное место в сердце человека, когда до дна погружался в его положение и говорил с ним, как с родным, когда в ответ впускал человека в своё «золотое сердце». И потом уже в пастырском руководстве не жалел духовных богатств.

Ещё не разрешив сомнений, Флоренский на лето 1904 года уехал в Тифлис. Оттуда он отправился в путешествие на высокогорный перевал Цхра-Цхаро. «Девять родников» значит имя его: девять живоносных источников текут здесь, и каждый своими переливами рождает таинственную музыку, несёт небесную весть миру. Припади губами, взором, душой — утоли жажду. С вершины в 2709 метров Кавказ открывается во всём величии, мощи и красоте. На пятьсот верст видны снежные шапки, изгибы гор, будто хребет сказочного существа, уснувшего миллионы лет назад. Здесь солнце ярче, звезды в ночи из-за прозрачного воздуха кажутся ближе. Здесь облака можно зачерпнуть рукой и испить небесного млека. Взирая с такой высоты, осознаёшь, что царство Бога твоего не от мира сего.

Это был своеобразный интеллектуальный затвор. Уйдя в горы, Флоренский будто попытался приблизиться к той высоте, на которой летал орлий дух старца Антония. Гимназия, университет, естественные науки и математика, толстовство и соловьёвство, символистская поэзия — всё требовало в душе окончательной расчистки.

Результатом этого стала работа «Эмпирея и Эмпирия». Она представляет собой беседу позитивиста (А) и верующего (В), столкновение двух сфер: эмпирии — сферы научного опыта, и эмпиреи — сферы религиозной мистики, обозначение для которой Флоренский придумал как производную от античного и средневекового именования наивысшей области неба.

В считает, что полнота познания возможна лишь в религиозном опыте, в опыте традиционной православной церкви. А пытается возразить собеседнику и уточнить его позицию, уподобляясь то Понтию Пилату, то Великому инквизитору Достоевского. Он трактует Боговоплощение как результат череды событий, последовавших за грехопадением. Евангельские чудеса он старается промерить чувственным опытом, что дан зрением, слухом, осязанием, ставит под сомнение всё не укладывающееся в материалистическое сознание.

В, в свою очередь, не отрицая чувственного опыта, но говоря о его ограниченности, выделяет несколько способов различения объектов. Внешний — условно метод геометрии, которая способна определить облик предметов, но, например, не может отличить кусок стекла от идеально прозрачного льда такой же формы. Здесь во многом Флоренский обозначил мышление своего отца, и, кажется, представлял собеседником именно его в этой части диалога.

Внутренний способ охватывает область нравственности, для которой не достаточно внешних проявлений человека, а необходимо вникнуть в подлинные мотивы поступков. Так благодетель может благодетельствовать не из искренних побуждений, а лишь из желания прослыть таковым. Внутренний способ — способ Толстого.

Умозрительный способ применим в области математических абстракций, он позволяет постичь соотношение между стороной квадрата и его диагональю, постичь символы бесконечности и принципы аритмологии. Таково мышление профессора Бугаева.

И в каждом случае — неполнота, отсутствие Истины. Ни геометрия, ни алгебра, ни этика; ни линия, ни число, ни совесть не в состоянии постичь, как вино претворяется в кровь, а хлеб — в тело Господне. Не в состоянии постичь, чем таинство отличается от церемонии и как после причастия Христос сотворяет «обитель в сердце» человека. Это мистический опыт, это то, что прозревается такими очами, как у старца Антония (Флоренсова).

Эмпирия — нотные знаки. Эмпирея — музыка, записанная нотными знаками. Флоренский завершал свою беседу, и на горном перевале звучала музыка.

Большая келья Преподобного Сергия

«В монастырь не уходят, в монастырь приходят» — откровение, часто звучащее среди монашествующих. Пытался ли Флоренский уйти в монастырь, скрыться от суеты, позитивизма, родительской нерелигиозности, интеллигентских попыток реформировать традиционную Православную церковь, или же, действительно, желал прийти за умиротворением, за благодатью, за силами, с которыми можно молиться за весь мир — ведомо только Богу. Очевидны лишь сомнения, борения, тревога в его душе.

Неслучайно в эту пору он пишет работу о Гамлете. Флоренский воспринимает его как фигуру переходного периода, когда одна эпоха уже зачахла, а другая ещё не проросла. Принц Датский оказывается на стыке времён, в самом водовороте перемен, где гниль датского королевства порождена в первую очередь безверием: «Подгнили не только люди с их личной волей; подгнили не только внешние порядки; подгнило не только исполнение правды, — сама правда подгнила, подгнил принцип жизни, подгнил, страшно сказать, бог, и пустыми очами глядит в такие моменты серое небо. Безверье — охлажденье — равнодушье». Гамлет — «неудавшийся пророк», которому предстояло спасти выбившееся из колеи время: либо затормозить его и вернуть на прежний путь, либо вывести на иную дорогу. Но шекспировскому герою не удалось ни того ни другого — и в том его трагедия.

Из размышлений Флоренского можно вывести два типа гамлетизма — социальный и личный. Первый — борьба древней и новой правды: «Колеблются престолы, новое молодое племя рвется к мировластительству, вырывает скипетры и державы. А старые боги готовы пасть в черный Тартар, чтобы колебать оттуда почву нового религиозного сознания». Эти слова Флоренского звучат поразительным пророчеством о том, что случится в России примерно через полтора десятилетия. Личный же гамлетизм — это метания конкретного человека, в случае Флоренского — выбор между семьёй и монашеством.

Важно отметить, что стремление к монастырю было порывом целого поколения. Молодёжь, в начале ХХ века обратившаяся к церкви, в большинстве своём грезила не о белом духовенстве и даже не о том монашестве, что ищет уединения в монастырях, куда знают дорогу суетные миряне, — мечтала о скитах, отшельничестве, подвижничестве. Быть может, эти молодые пламенные сердца смущало то, что церковь к тому времени стала представлять собой в большей степени социальный институт, а не «столп и утверждение истины». В церкви иссякала мистика как опыт молитвенного общения со Христом, церковь всё быстрее и быстрее сходила с Маковца преподобного Сергия — с небесной высоты. Многие из этих молодых людей своим служением, самоотвержением и мученичеством вознесут церковь на апостольскую высоту, а иные постепенно отдалятся от неё, опалённые пламенем собственных сердец, станут антропософами или революционерами. От этого «опаления» стремился уберечь Флоренского старец Антоний, прозрев для духовного сына спасительный путь, который вёл в Московскую Духовную академию.

Спасительность такого пути осознал и сам Флоренский, когда ещё студентом университета, весной 1904 года, по совету духовника впервые посетил Академию. Тогда он познакомился и сразу сблизился с ректором епископом Евдокимом (Мещерским). Тот даже пригласил его с собой в летнюю поездку в Соловецкий монастырь. Но Богу была угодна иная встреча Флоренского с Соловками — она случится через тридцать лет.

А осенью 1904-го, всё же благословлённый родителями, Флоренский был зачислен в МДА без экзаменов как уже окончивший университетский курс. Тесное общение с ректором продолжилось, взаимопонимание укрепилось, хотя Флоренский ощущал, что у епископа Евдокима «недостаточно мистичности». Позднее этот недостаток станет одной из причин ухода епископа в обновленчество, которое без мистичности тоже вполне обходилось. Но на посту ректора МДА епископ Евдоким умел располагать к себе людей, сплачивать вокруг себя учащихся, решительно вступаться за них в сложных ситуациях.

Академия по-настоящему была домом и семьёй. Здесь, в отличие от университета, Флоренский быстро нашёл множество единомышленников, людей, близких по духу. Если в университете — равнодушие, прагматизм, зависть, лень, то в Академии — «ясные, прозрачные, очень глубокие души», «детскость», «умение по-детски радоваться всему, усматривать глубокое, интересное и живое в том, что у нас считается надоевшим». Большое благо Флоренский видел в том, что Академия «изолирована от города»: это сохраняло «свежесть и большую работоспособность». И сегодня, через более чем столетие, ощущаешь в Академии ту умиротворённость, интеллектуальную и молитвенную сосредоточенность, которую с такой радостью обрёл Флоренский. Находясь на территории лавры, Академия становится «большой кельей Преподобного Сергия», пребывает под молитвенным покровом «игумена земли Русской». Здесь учащиеся становятся братией. Вот тот самый «монастырь», который был спасителен для Флоренского.

Этот «монастырь», даровав желанное служение Христу, не потребовал отречения от светского знания. Флоренский не раз подчеркнёт, что Духовная академия — это не только обитель Сергия Радонежского, но и Академия Платона, располагающаяся «в глуши, в уединении», «в месте, способствующем созерцанию жизни». Неслучайно само именование: не «училище», не «университет» или «институт», а именно «Академия». Неслучайно, что у истоков её стоял тоже Платон — митрополит Московский Платон (Левшин), бывший ректором Троице-Сергиевой семинарии и создавший Вифанскую семинарию, на основе которых и возникла в 1814 году МДА. Неслучайно Академия настраивает на вдумчивый разговор — диалог, через который люди постигают друг друга и всё окружающее. Неслучайно одну из семестровых работ на 1-м курсе Флоренский посвящает Оригену — христианскому философу и ученику неоплатоника.

Божья воля, которой отдался Флоренский в Московской Духовной академии, привела его и в «платоновскую рощу» науки, и в Гефсиманский сад — монашеский скит, где случилась ещё одна встреча, определившая духовное возрастание молодого человека.

Голубиная кротость

Гефсиманский сад — образ земной жизни во всей полноте её времени и пространства. Гефсиманский сад — это одновременность чаши и Голгофы. Гефсиманский сад — это уже победа Сына, смиренно принявшего волю Отца. Это неотвратимость крестных язв Спасителя, заслонившего собою весь мир от тернового венца, гвоздей и копия. И промыслительно, что молитва о пяти язвах Христа родилась в скиту близ Троице-Сергиевой лавры, именуемом Гефсиманским:

«Господи, увенчанный терновым венцом в главу Твою, до крови и мозга, грехов моих ради; Иисусе, в правую ногу пробитый железным гвоздем грехов моих ради; Христе, в левую ногу пробитый железным гвоздем грехов моих ради; Сыне, в правую руку пробитый железным гвоздем грехов моих ради; Божий, и в левую руку пробитый моих грехов ради; и в ребро копием прободенный, от ребра источивый кровь и воду во искупление и спасение душ наших; Богородицею вразуми мя. И Тебе Самой оружие пройде душу, да от многих сердец открыется источник покаянно-благодарных сердечных слез всего человечества».

Составил эту молитву иеромонах, старец, а для большинства — «отец», «Батюшка», «Авва» Исидор. Флоренский, познакомившись с ним в первые месяцы учёбы в Академии, спешил к нему из Гефсиманского сада своей души, как на Пасху: шёл в скит опечаленный, в смятении, а возвращался бодрый и радостный.

«Радость моя!» — подобно святому Серафиму, приветствовал всех входящих в келью Авва Исидор. «Стяжи дух мирен — и тысячи вокруг тебя спасутся», — часто повторял старец слова святого, когда-то благословившего его мать в Саровской обители и предрекшего рождение в её семье великого подвижника веры. Так, отец Исидор родился в день кончины преподобного и всю земную жизнь пребывал под его молитвенным покровом, следовал его духовному примеру: молился на камне у своей кельи, был кроток, нестяжателен и по-детски прост, за что и прозвала его скитская братия «вторым Серафимом».

Вся жизнь его была полна, по слову Флоренского, «детскости». Уединённая келья, походившая на сказочную избушку, внутри была обклеена фотографиями духовных чад, лубочными картинками и обёртками от конфет. На подоконнике можно было увидеть посаженную в жестяные банки сорную траву или поставленную в воду ветку ивы: кто-то выполол, обломил, а батюшка пожалел, приютил. Видел в каждой былинке жизнь, считал угодной Богу любую тварь: выхаживал раненых птиц, беседовал с лягушками, даже мышей из кельи не выгонял.

С такой же детской непосредственностью отправлял он письма Александру III, Бисмарку и Гладстону, где говорил о единстве Святой Церкви, о всеобщей христианской любви, которая только и есть спасение для мира. Чтобы воспринять мир во всей его сложности, нужно быть не от мира, нужно поистине быть как дитя, жить в «простоте без пестроты».

За этой полнотой и простотой спешили к отцу Исидору люди самых разных возрастов, чинов и сословий. До начала разговора знал прозорливый Авва о тревогах пришедшего, приветствовал по имени того, кого видел впервые, находил простые спасительные слова для каждого. Исповедовались у него крестьяне и солдаты, семинаристы и монахи, университетские профессора и философы; ректор Духовной академии епископ Евдоким был его духовным сыном. И никогда Батюшка не обличал, не порицал — только слушал и молился, и на исповедующегося очами старца взирал целый мир, перед которым отступали мудрования, сомнения, искушения. Были свет и чистота, были слёзы искреннего покаяния и евангельские слова, произносимые Аввой Исидором: «Плачущие утешатся».

«Соль земли» — так назовёт Флоренский свою книгу о старце, написанную вскоре после его кончины. «Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделать её солёною? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить её вон на попрание людям». Земля — мир. Соль — праведники, хранители духа. Благодаря им Бог милует мир. Книга Флоренского — не биография, не земля, но и не житие — не соль. Это сказание — дух в мире, именно «соль земли». Следуя древнерусским сказаниям, автор умаляется, ни в чём не выпячивает себя, не выставляет на первый план личного знакомства со старцем, не называет себя его духовным чадом. Оттого ещё острее чувствуется сыновняя и отеческая связь.

Флоренский — духовный наследник Аввы Исидора: его быта, бытия, прозрений. Рождённый в Евлахе, проведший детство в Батуме и Тифлисе, Флоренский улавливал в облике простого крестьянского сына из Нижегородской губернии кавказские черты, будто видел в том свидетельство и кровного родства со старцем. А когда в 20-е годы Флоренский оказался в ссылке в Нижнем Новгороде, утешал себя тем, что пребывает на родной земле Аввы.

Готовность отдать последнее, будучи голодным, поделиться куском даже с сытым, стремление никого не оставить без «подарочка», даже в письме из заключения отправив адресату хоть что-нибудь на память, — это во Флоренском от отца Исидора, который берёг ягодку на кусте для гостя или картофелину для бедняка; который раздал накануне смерти всё: старую епитрахиль, истрёпанный молитвослов, листки с написанными от руки молитвами и духовными стихами. И эти «бедные подарочки» были бесценны.

Унаследовал Флоренский и земной крест Аввы — гонения. Не сумевший приобрести себе келью на Афоне, не раз оклеветанный братией в иных монастырях, долго искал пристанище батюшка Исидор, пока окончательно не поселился в Гефсиманском скиту. Так и Флоренский в зрелости будет гоним и за веру, и за научные идеи. Пророчества старца станут для него биографией. «Скоро будет такое гонение на христиан, что придётся прятаться», — говорил Авва. Но Флоренский не прятался: он испил горькую чашу до дна и вопреки всему сумел сохранить в себе «голубиную кротость» отца Исидора, как сохранил он и орлий полёт другого духовника — епископа Антония (Флоренсова).

Эти два типа русского старчества: «исидорово» — «скитское», от земли, и «антониево» — «академическое», от богословской кафедры, — определили Флоренского. Можно только гадать, кем бы стал он без одного из духовников: богословом и философом, умножающим познание и через то умножающим скорбь, или провинциальным настоятелем, живущим в постоянных заботах о приходе. Но Богу было угодно иное: чтобы во Флоренском встретились две духовные, мистические полноты и родилась новая, небывалая, способная озарять многое и противостоять многому, в том числе мощным ударам оккультной силы, которые принял на себя студент Академии, однажды спасая друга.

Чёрное крыло

Друг, нуждавшийся в духовном заступничестве Флоренского, — Андрей Белый. Лучезарное начало их дружбы, похожее на глоток весеннего воздуха, омрачилось «чёрным крылом гипноза» Валерия Брюсова. «Брюсов снял маску. Принимайте меры», — в панике осенью 1904 года писал Флоренскому Белый. Брюсов казался ему тенью, всюду следовавшей по пятам. Оккультист, участвовавший в спиритических сеансах, выступавший медиумом, овладел волей молодого поэта. Так однажды, сидя на лекции в университете, Белый ощутил неодолимую сонливость, отчего покинул аудиторию. Безотчетно отправился в Александровский сад, где на одной из скамеек заприметил Брюсова. Тот был погружён в себя, делал руками резкие, похожие на гипнотизерские, движения. Окликнутый Белым, встрепенулся, резко встал и с холодной улыбкой произнёс: «Странно: я как раз думал о вас». Таково было чародейство Брюсова, способного лишать Белого сил, навевать на него обморочный сон, страх, тоску и отчаяние.

Поводом для этого послужил любовный треугольник, вершиной которого стала Нина Петровская, внесшая незначительный вклад в русский символизм, зато оставившая заметный след в судьбах символистов. Влюбившаяся в златокудрого, ангелоподобного юношу, каким был в начале века Белый, упоенная взаимной любовью, а затем неожиданно отвергнутая, Петровская решила любыми путями вернуть Белого. Дошло даже до того, что покинутая прилюдно пыталась стрелять в поэта из браунинга, но пистолет дал осечку. Самым действенным же оказалось вызвать ревность Белого, ради чего Петровская сблизилась с Брюсовым.

«Сны, телепатия, обмен угрожающими стихами», аллюзии из античной и скандинавской мифологии, послания, сложенные в виде стрел, — всё было в этом противоборстве, пожалуй, кроме подлинной любви. Символисты, как писал Владислав Ходасевич, «пытались превратить искусство в действительность, а действительность в искусство». Всё для них служило творческим материалом, всё шло в топку поэзии, в том числе страсть и ревность. Искренняя любовь в среде символистов встречалась редко, скорее была, по выражению того же Ходасевича, «любовь к любви». Но как только творчество выпивало из взаимоотношений последние живительные для литературы соки, к этим отношениям у творцов пропадал всякий интерес.

Так и в треугольнике «Белый — Петровская — Брюсов» каждый, будто в заранее написанной пьесе, играл свою роль, преследовал свою цель: показать превосходство младших символистов над старшими, прослыть если не поэтессой, то музой поэтов, измерить силу собственного демонизма. Но главное — новые стихи, повести и романы. В итоге, когда участники и свидетели драматичных событий прочли «Огненного ангела» Брюсова, где в главных персонажах вполне угадывались прототипы, треугольник, выполнивший свою литературную миссию, распался сам собой.

Лишь Флоренский до последнего воспринимал всё серьёзно, и он был прав в этой серьёзности. В 30-е годы, когда модернистские течения станут уже историей литературы, он метко охарактеризует поэзию Брюсова: «Сознательно рассудочен, четок, весь в волеустремлении… Он приобрёл мастерство, огромное мастерство формальной отделки. Но тем не менее мало у него вещей, где чувствуется подлинное творчество. Большинство же напоминает великолепно сделанные железные венки, что вешают на кладбище, да фарфоровые цветы на них». Этот неутомимый пахарь на литературном поле наверняка осознавал в себе недостаток таланта и потому постоянно нуждался в творческом допинге, способном вывести его рассудочную натуру за пределы действительности. Так оккультизм стал для него своеобразным душевным морфием, в котором Брюсов видел локомотив литературного процесса, горизонт нового искусства, энергию, которую порой отождествлял с электричеством, а порой использовал для «транса и ясновидения». Брюсов считал себя хозяином этой энергии, её укротителем, но Флоренский, давно размышлявший о «суеверии и чуде», имевший опыт общения со старцами, осознавал, что коварство тех, кому «имя легион», в их умении притвориться рабами, чтобы постепенно поработить своих «господ».

В начале века Флоренский уже понимал, что Брюсов с его жаждой лидерства, с его стремлением написать «лучшую лирику, лучшую драму, лучший роман», похожий на черную пантеру, готовый в интеллектуальном и творческом противостоянии броситься на оппонента, мог легко стать «аппаратом для передачи воздействий» легиона. Потому Флоренский горячо молился за друга, спешил за помощью к владыке Антонию (Флоренсову), искал личной встречи с Брюсовым.

И если противоборство с ним для Белого оказалось литературной игрой, то для Флоренского — духовной бранью, где пришлось претерпеть не только за друга, но и за Истину. В своих статьях об оккультизме, спиритизме, чёрной магии Брюсов выступал противником позитивизма и, казалось бы, в том был союзником Флоренскому. Но на деле предлагал, как тонко почувствовал Флоренский, «усовершенствованный позитивизм», отстаивал спиритизм как альтернативный христианству способ познания, выводил оккультизм из сферы психологии и физиологии в сферу мистики и метафизики. «Все духи равны», — провозгласил Брюсов. Вот она лукавая логика легиона, его коварный план: приравнять свет и тьму, а затем уже вытеснить свет, чем и искусился поэт.

Не дождавшись встречи, в декабре 1904-го Флоренский пишет Брюсову прямодушное письмо, в котором призывает снять, пока не поздно, «легион масок»: «Магия не проходит даром. Она засасывает в себя… когда Вы перестанете смотреть на все через „мутную среду“, — тогда Вы увидите, что у Вас — не враги, а искренно любящие Вас братья». О любовном треугольнике Флоренский не написал ни слова, будущему пастырю гораздо важнее было попытаться спасти человеческую душу, утопающую во мраке, закупорить пробоину, через которую в мир сочилась тьма.

Судьба письма неизвестна: сохранился лишь черновик в архиве Флоренского, чистовик не найден, скорее всего, письмо не было отправлено. Но во всяком случае личные контакты Флоренского с Брюсовым с той поры прекратились. Дали трещину и отношения с Белым, который так и не осознал всей серьёзности произошедших событий. Естественно, что студент Духовной академии, Флоренский, решительно отдалялся от круга символистов с его самостью, титанизмом и демонизмом. И поводов для этого отдаления становилось всё больше и больше.

Церковь — не партия

«Есть пропасть между Сергиевским Посадом и Санкт-Петербургом — между обителью Преподобного и городом Императора» — так писал Флоренский в 1905 году Дмитрию Мережковскому и Зинаиде Гиппиус. В своём письме он подразумевал прежде всего риторику, стиль самовыражения и предупредительно извинялся за то, что манера академического «отшельника» может показаться столичным символистам слишком прямолинейной. Но был и иной, глубинный, смысл этой «пропасти», который подсознательно имел в виду Флоренский: пропасть между церковным и светским, пропасть, где по разные стороны храм и град. Град, растворивший окно, через которое в русскую жизнь хлынуло иноземное. Град, с которым пришло упразднение патриаршества. Град, взрастивший в русском человеке вольнодумца, бросающего вызов минувшим и грядущим векам. Поступив в Духовную академию патриархальной Москвы, Флоренский уже не жалел, что в университетские годы не попал в «град Петров».

В конце апреля 1905-го, на Светлой седмице, из города Императора в старую столицу приехали Мережковские. Благодушно и даже восторженно отнесшиеся к ещё студенту математического факультета — «Флоренский очень тонок и замечателен», — напечатавшие две его статьи в «Новом пути», Мережковские ждали встречи с молодым философом, «скрывшимся в Посаде»[1]. Но тот сумел лишь посетить публичную лекцию Мережковского в Москве, личное же общение так и не состоялось. Наиболее острые философские и религиозные вопросы пришлось обсуждать в переписке.

Не довелось Флоренскому побывать и на Религиозно-философских собраниях, организованных Мережковским в Петербурге. Они выросли из собраний поэтов и художников журнала «Мир искусства», когда творческая интеллигенция от эстетических вопросов перешла к вопросам церкви.

Апогей религиозных собраний пришёлся на 1901–1903 годы. Тогда они проводились с разрешения Синода, и председательствовал на них епископ Сергий (Старгородский), в будущем патриарх, а в ту пору ректор Санкт-Петербургской Духовной академии. Постоянными участниками собраний были Розанов, Бердяев, Франк, Струве и другие яркие представители так называемого «русского религиозного Ренессанса». Священноначалие считало, что собрания имеют важное просветительское значение, но впоследствии Синод своим указом их запретил, как запретил и издание «Нового пути», который к тому времени фактически превратился в печатный орган собраний, публиковавший протоколы заседаний. Ненадолго возрождённые через несколько лет, прежнего общественного резонанса собрания уже не имели.

Запретительные действия церковной власти во многом объяснимы.

Изначально собрания задумывались как место встречи духовенства и светской интеллигенции. Было движение навстречу, взаимное стремление преодолеть образовавшуюся пропасть, переступить через позитивизм, вольтерьянство, ницшеанство, марксизм, толстовство и слиться в братских объятьях. «Мы постараемся поверить, а они пусть начнут делать; и все кончится благополучно» — так говорил об этом сближении Василий Розанов.

Но голос мирян стал звучать всё громче и громче. Более эффектные и напористые в своей риторике, превосходившие числом, они начали заглушать слово духовенства. Мережковский настаивал на том, что «богословы привыкли к христианству», а интеллигенция подобна тем, кто не был приглашён на пир. Неприглашённые более томимы духовной жаждой. Они с надеждой смотрят в окна дома, где идёт этот пир, откуда льётся свет, а грозная, верная прислуга Хозяина — старуха-догматика — не пускает их на порог.

Но беда Мережковского и его окружения была в том, что, увидев в окнах свет, они пожелали стать его единственными хранителями, взять на себя роль неоспоримых духовных вожаков. Ради этого они готовы были разрушить дом, откуда исходило сияние.

В итоге сближения так и не произошло. Возможно, Религиозно-философским собраниям не хватило примиряющей, единящей силы, личности, слово которой было бы одинаково внятно и духовенству, и интеллигенции. Личности — связующего звена, в которую примерно через десять лет после закрытия собраний вырастет Флоренский, окончивший Академию, рукоположенный, ставший кандидатом богословия, активно преподающий, опубликовавший свой религиозно-философский труд «Столп и утверждение истины», не порывающий со светской наукой. Но в самом начале века подобной фигуры не нашлось.

Церковь верила в несокрушимость собственного авторитета, а интеллигенция впала в своё извечное заблуждение о том, что художнику и мыслителю в общении с Богом посредник в виде церкви не нужен. Но как только разрушаешь форму — чем была, с точки зрения интеллигенции, Церковь, — сразу же посягаешь на содержание: искажаешь догматику, подменяешь литургию самостийной мистерией, и в итоге создаёшь секту. Об этом молодой Флоренский предупреждал Мережковского и как литератора, и как философа в письме от 1905 года:

— Не измените в «Новом пути» жизненности, всеобщности, не превратите его в журнал узкой группы, в печатный орган отдельной партии. Не посягайте в нём на историческую Церковь, не обособляйтесь. Церковь — не партия.

Но Мережковский и Гиппиус уже искусились инаковостью, мудрованием. Отсюда их идея «нового религиозного сознания» и «Третьего Завета». Ветхий Завет, по Мережковскому, — Отец, явивший Истину; Новый Завет — Сын, явивший Любовь; Третий же Завет — Дух, который должен явить Свободу.

С одной стороны, в этой «свободе» Мережковским не хватило элементарной церковно-приходской грамотности, а с другой — к их творческой энергии примешалась какая-то ещё, которой стало тесно в символистской эстетике, в стихах и прозе. Энергия, которой потребовалось «литургическое» творчество.

«Стала работать над молитвами, беря их из церковного чина и вводя наше», — сообщала ближнему кругу Гиппиус. Постепенно этого «нашего» у неё набралось на целый «Молитвенник». «Наше» сложилось в ежевечерние молитвы и «четверговый чин» раз в две недели, на котором бывали некоторые участники Религиозно-философских собраний из числа интеллигенции.

Бывал на них и Андрей Белый, который, по просьбе Мережковских, пытался завлечь туда Флоренского, но безуспешно. Тому хватило рассказов друга.

Это дьявольское притворство не распознал оккультист Брюсов, не распознали и строители новой «церкви» Мережковские.

Но многие философы и поэты Серебряного века вовремя отстранились от подобных экспериментов. Видимо, насмотревшись на всё это, некоторые с подлинной жаждой света потянулись к традиционному Православию, стали священниками — это Сергей Булгаков, Александр Ельчанинов, Сергей Дурылин.

Флоренский раньше других ощутил всю опасность Мережковских: «Я должен быть в Православии и должен бороться за него. Если Вы будете нападать на него, то, быть может, я буду бороться с Вами».

Позже он найдёт точное слово для обозначения деятельности Мережковского: «Для меня самое отвратительное — имитация… потому мне противен Мережковский, что в нём почти ничего нет порождённого из себя». А в «Столпе и утверждении истины» будет дана исчерпывающая богословская характеристика: «Мне в высокой степени чуждо стремление людей „нового религиозного сознания“ как бы насильно стяжать Духа Святого. В непременном желании уничтожить времена и сроки, они перестают видеть то, что есть у них пред глазами, что дано им и чего они не знают и не понимают внутренне; гонясь за всем, они лишаются того, что есть и больше чего мы сейчас не в состоянии усвоить себе, потому что не чисто ещё сердце наше, не чисто сердце тварское, и нечистое, — оно сгорело бы от близости к Пречистому и Пречистейшему. Пусть, — хотя бы на короткое время, — вернется к ним спокойствие, и тогда быть может, увидят они, эти люди лжеименного знания, что нет у них реальной почвы под ногами, что говорят они пустоцветные слова и сами же потом начинают верить им».

Переписку с Мережковскими Флоренский прекратил, участвовать в их изданиях перестал. Старался уберечь от влияния этой пары младшую сестру Ольгу, которая была очарована их творчеством и добрым к себе отношением.

«Самый, кажется, умный и жестокий священник» — спустя годы обронит фразу Гиппиус.

Какую «жестокость» Флоренского имела она в виду? — недоумевают исследователи. Видимо, Гиппиус, сочинившая целый «молитвенник», вторгаясь в традиционные богослужебные тексты, хорошо усвоила смысловые оттенки слов. «Жестокий» в церковнославянском языке значит «суровый», «непокорный». И в этой непокорности верность Флоренского Истине. Верность, не позволившая превратить Православную церковь в «партию» чьих-то заблуждений и искушений.

Борьба превыше братства

Не только Мережковскому, но и многим другим современникам мог сказать Флоренский: «Церковь — не партия». В том числе основателям «Христианского Братства Борьбы». Это сообщество, заявившее себя именно «новой политической партией», возникло в Петербурге на волне «Кровавого воскресенья» и последовавших за ним стачек и забастовок.

Связь Флоренского с «Братством», вовлеченность в его работу оцениваются по-разному: одни называют его «активным участником», другие — чуть ли не «инициатором». Действительно, костяк «Братства» состоял из людей ближнего круга Флоренского: университетских друзей, символистов, земляков из Тифлиса.

Потрясенные политическими событиями, из Москвы в Петербург в феврале 1905 года приехали Эрн и Свенцицкий, которые озвучили идею создания «Христианского Братства Борьбы». Идею поддержал Андрей Белый, также приехавший в эти дни в Петербург и стремившийся включиться в какое-либо общее дело, чтобы душевно восстановиться после «битвы» с Брюсовым. Позднее к уже оформившемуся «Братству» присоединились С. Н. Булгаков и Ельчанинов, ещё не забывший ужаса студенческих волнений четырёхлетней давности и надеявшийся участием в «Братстве» хоть как-то предотвратить новую кровь. Свой интерес в ХББ разглядел Мережковский, воспринявший его как рычаг, с помощью которого можно опрокинуть традиционную церковь. В итоге общественная буря, помноженная на личные переживания и устремления участников «Братства», привела их к достаточно резким заявлениям и призывам.

Из Петербурга деятельность ХББ распространилась на Москву и Тифлис, где печатались «партийные» газеты, прокламации и листовки. Одна из листовок призывала к «совместной Господней работе всех верующих во Христа без различия исповеданий и национальностей ввиду того, что борьба с безбожной светской властью имеет смысл не только национальный, но и вселенский».

В 1906 году Свенцицкий, ставший лидером «Братства», конкретизировал содержание «работы верующих» в «Проекте краткой программы» ХББ. Она состояла из общей, церковной, политической и экономической частей. Посыл, изложенный во вступлении, видится вполне благим и приемлемым для христианина. Свенцицкий начинает с того, что никакой социализм и никакой научный прогресс не могут привести ко всеобщему благополучию, так как не способны предотвратить главной человеческой трагедии — смерти. Смерть одолима лишь в христианстве, и только христианский прогресс спасителен, потому что представляет собой со-действие Бога и человека. В таком со-действии, по мнению Свенцицкого, современное поколение, вступившее в апокалиптический период истории, должно выполнить возложенную на него миссию: найти пути преодоления апокалипсиса, пути одоления господства зла и смерти.

Эта часть «Проекта» никаких крамольных заявлений не содержит. Она во многом созвучна идеям Достоевского и недавно почившего Владимира Соловьёва. Благим представляется и утверждение, что «идеал человеческих отношений — Церковь». Радикализм «Проекта» начинается, когда Свенцицкий говорит, что там, где анархист произносит «государственный строй», а социалист — «экономический строй», мы говорим — «Церковь». Получается, назовись «церковью» — и делай что хочешь, подставляй под неё, как под икс, любые значения, наполняй жизнь каким угодно содержанием, реализуй любые политические программы.

С каждым пунктом в «Проекте» ХББ видится всё меньше христианства и всё больше борьбы. Упразднение судов и тюрем, отказ от участия в войне, введение выборов на всех уровнях (в том числе и в церкви), отказ от частной собственности, раздача крестьянам земли, свобода слова, упразднение монархии и создание демократической республики. В результате «Церковь» в программе Свенцицкого — замысловатый синтез анархизма и социализма.

Естественно, что «Христианское Братство Борьбы» с самого начала не нашло поддержки Синода. На события Кровавого воскресенья Синод отреагировал «Посланием», в котором пытался погасить волнения, дать понять, что в пору Русско-японской войны народ должен сплотиться вокруг царя, а не бунтовать, идя на поводу у внешних врагов и внутренних подстрекателей: «Значительные средства присланы ими, дабы произвести у нас междоусобицу, дабы отвлечением рабочих от труда помешать своевременной посылке на Дальний Восток морских и сухопутных сил, затруднить снабжение действующей армии всеми необходимыми для нее припасами и тем навлечь на Россию неисчислимые бедствия. Врагам нашим нужно расшатать твердыни наши — веру православную и самодержавную власть царскую. Ими Россия жива, на них возросла и окрепла и без них погибнет».

Это «Послание» и события Кровавого воскресенья Флоренский воспринял в эпицентре волнений, происходивших в Академии. 31 января студенты МДА, солидаризируясь с учащимися Петербургской и Казанской академий, объявили забастовку, решив не посещать занятий. От поведения Флоренского в этот момент зависело очень многое. Во-первых, он был старше большинства однокурсников, отчего считался среди них негласным лидером. Во-вторых, пользовался несомненным авторитетом преподавателей и осознавал особое расположение к себе ректора епископа Евдокима.

Можно себе представить терзания Флоренского. С одной стороны, он ещё по университету помнил, как студенческие бунты вырождаются в словоблудие «интеллигентных деятелей» и в результате только сбивают с учебного ритма. С другой стороны, Кровавое воскресенье по-настоящему потрясло всё общество, и отстраниться от этого потрясения, промолчать было бы откровенным малодушием.

В итоге Флоренский отправляет руководству Академии записку от лица студентов первого курса, в которой оказывается очень дипломатичен, взвешивает каждое слово. Он говорит, что студенты «не вправе высказываться непосредственно о вопросах политики», но считают необходимым «предотвратить нравственный разлад», возникший из-за «Послания» Синода. При этом первокурсники готовы объявить забастовку, только если «будет ходатайствовать о том же большинство студентов». В случае отсутствия поддержки большинства отправители записки поступят «согласно указанию своего епископа».

Как видно, Флоренский стремился не обострить ситуацию, а напротив, сдержать её в мирном русле. Этого же хотел ректор. Он до последнего отговаривал студентов от забастовки, несколько раз созывал собрание Совета Академии, где даже некоторые преподаватели высказывались за приостановку занятий; направлял депутацию к митрополиту Московскому Владимиру с просьбой распустить студентов до второй недели Великого поста, но митрополит не удовлетворил просьбу. Не смирила студентов соборная молитва 10 февраля в Покровском храме Академии: заупокойная литургия и панихида по убиенному террористом Каляевым великому князю Сергею Александровичу. Так во второй половине февраля занятия фактически были прерваны, учащиеся разъехались и собрались в Академии на первой седмице Великого поста, в начале марта. Главное, что забастовка не повлекла за собой беспорядков и каких-либо жертв.

Но после всего произошедшего Флоренский заговорил о своём разочаровании в ректоре, о том, что тому в сложившейся ситуации не хватило «духовной высоты», что он повёл себя не как пастырь, а как «начальник». Молодые, горячие сердца студентов ждали от Церкви слов заступничества за невинно убиенных 9 января. Ждали, что Церковь осудит несправедливость, открыто скажет, что погибли «наши братья во Христе». И не услышав подобных слов от Святейшего Синода, забастовавшие надеялись услышать их от такого близкого им отца ректора, но и он промолчал.

Однако Флоренский верил, что в Церкви есть истинные пастыри, для которых «в святой момент партийность и чиновничество, честолюбие и личные расчеты отходят в сторону и сияет одна правда — неискаженная правда Христова». Об этом он говорит в письмах близким и в проекте коллективного письма студентов МДА для газеты «Слово», которая обсуждала на своих страницах вопросы будущих церковных реформ. Флоренский убеждён в необходимости Поместного собора, но при этом осторожен в оценках восстановления Патриаршества, которое может привести к господству в церкви какой-либо группы духовенства, «партии»: «Как бы ни была хороша партия, раз она партия, то она тем самым изменяет духовной свободе и христианству и, значит, нежелательна, в особенности же нежелательна в Церкви».

Но при этом в суждениях Флоренского нет даже намёка на изменение государственного строя, на разрыв православия и монархии.

Флоренский не принял радикальности «Христианского Братства Борьбы». Не возгорелся он от самого замысла, не приехал вместе с Эрном и Свенцицким в феврале 1905 года в Петербург, сразу, по воспоминаниям Андрея Белого, почувствовав в этой затее «фальшь и реакционность». Хотя со Свенцицким, которого он знал ещё по университету, Флоренский оставался близок вплоть до 1908 года.

Молодые люди сходились в том, что в современной церкви поугас пламень веры. Оба близко к сердцу принимали общественные трагедии и несправедливость. Их объединяло Историко-филологическое общество Московского университета и организованное позже Московское религиозно-философское общество памяти Владимира Соловьёва. При этом они расходились в оценке Розанова и в суждениях о типах познания. Но главное, Флоренский во многом не принимал взглядов Свенцицкого на Церковь. И «Братство» обострило это расхождение.

Время изменит многое. Оба станут священниками, но у каждого будут свой путь, свой крест и своя Голгофа. Неизвестно, что сказали бы друг другу они, что бы вспомнили, если бы вдруг встретились в 20-е или 30-е годы. Ясно только, что в начале века «Братство» послужило не братскому сплочению, а разладу.

К этому же привело оно и в отношениях с Андреем Белым. После того, как Флоренский отстранился от деятельности ХББ, в их прежде интенсивной переписке возникла аритмия. Белый и сам очень быстро отошёл от «новой партии», сказав, что она «выбила из него на несколько месяцев всякую религию», что от бесконечной эмоциональной говорильни религиозные вопросы стали для него «тошнее касторки». Но именно февраль 1905-го провёл между Белым и Флоренским уже непреодолимую разделительную линию, которая прошла не только через социальные вопросы, но и через религиозное мироощущение. Примерно в это же время Белый отдалился от владыки Антония (Флоренсова), посчитав, что тот с его суровыми методами духовного руководства бросил камень в хрупкую, хрустальную душу поэта. Собирая душевные осколки, Белый обратится к антропософии, о чём с восторгом после восьмилетнего перерыва напишет Флоренскому. «Может быть, для Бориса Бугаева есть и иные пути — кратчайшие? — Может быть. Но что же говорить о них, когда по ним Б. Бугаев не идёт» — отреагирует Флоренский на духовные блуждания былого друга.

Белый поедет в Дорнах к антропософу Штейнеру, но русский поэт с его волнениями и философскими исканиями будет принят холодно. Разочарованным и даже обозлённым спустя годы Белый вернётся в уже советскую Россию. В книге воспоминаний «Начало века» он будто станет мстить своей лучезарной молодости за то, что она миновала. Многие друзья начала столетия будут выведены карикатурно, в том числе и Флоренский: тщедушный, нелепый, говорящий «гнусавым, себе самому подпевающим» голосом.

В 30-е годы в письмах из Соловецкого лагеря Флоренский тоже весьма нелицеприятно охарактеризует Белого, но в том будет не осуждение былого друга, а, скорее, жалость к нему: «…он был недостаточно умён для своей глубины, он не имел сил выразить её самостоятельно и потому всю жизнь искал чужих форм и способов выражения». Чем вызваны такие колкие слова с обеих сторон? Взаимной обидой? Или тоской по молодости? А может быть, досадой от того, что не сумели преодолеть непонимание, возникшее в 1905 году, не сберегли братства?

Так во время учёбы на первом курсе МДА Флоренский разошёлся с главными представителями символизма — Брюсовым, Мережковским, Белым. «Ты упрекаешь меня, что я остаюсь в пустоте и со всеми разрываю. Это не так, и я сохраняю к тем, с кем не имею почему-либо личных столкновений, самые лучшие чувства. Но что же я буду делать, когда всё моё развитие неудержимо идёт вперёд, когда каждый новый шаг налагает и новые обязанности, и новую работу и когда те, с кем я был близок на известной ступени, остаются на старом и потому перестают понимать, что мне нужно и какую новую сторону в мировоззрении я нашёл?… когда в сознании появляется новая сторона истины, то вместе с тем происходит трещина по отношению к тем, которые этого момента не воспринимают», — напишет в ту пору Флоренский матери.

Связь его истончилась с теми, кто пожелал расщепить истину на творчество, политику и науку, кто пожелал в части увидеть полноту целого. Истина же нерасторжима. Потому даже в социальных и политических вопросах Флоренский всегда был больше партийных программ и философских установок.

Единственный друг

В этот период в жизни Флоренского появляется новый друг — Сергей Троицкий. Сын сельского священника, окончивший Духовное училище и Костромскую Духовную семинарию, а затем, годом раньше Флоренского, поступивший в Московскую Духовную академию. Сокелейники, единомышленники по организации в Академии философского кружка, они быстро сблизились. Родина Троицкого — село Толпыгино Костромской губернии — стало для Флоренского вторым домом: в годы учёбы он приезжал сюда вместе с другом на рождественские и летние каникулы и во время приостановки занятий из-за забастовок.

Троицкий открыл для Флоренского русскую крестьянскую культуру, открыл Русь, Русь изначальную, помог постичь народную жизнь «из самой жизни», в её труде, молитве, песнях. Троицкий явил Флоренскому Родину его рода — отцовскую линию костромских диаконов и дьячков, и тому очень захотелось быть сопричастным этой патриархальной жизни, отдавать ей свои силы и знания. Друзья активно просвещали крестьян, помогали благоукрашать местный храм, читали в нём проповеди, собирали на собственные средства библиотеку, благодаря чему среди простых сельчан появились настоящие книгочеи, знатоки художественной литературы, современной философии, святоотеческого наследия.

Сбылась гимназическая мечта Флоренского — служение народу, к чему он стремился, увлёкшись толстовством. Но теперь это было особое служение: без интеллигентского самомнения и высокомерия, без толстовской самости, служение с любовью к труду на земле, но при этом без отречения от науки. Ведь благодаря ей в селе уподобляешься «универсальному человеку» эпохи Возрождения, который способен ответить на любой вопрос пытливого крестьянина. Это было поистине христианское служение — со смирением и искренней любовью к ближнему. Студенты-академики относились к крестьянам как к равным, дорожили ими как близкими друзьями, радушно принимали их в Академии, когда те приезжали поклониться мощам преподобного Сергия, одаривали толпыгинских паломников просфорами, иконами и книгами, отдавали последние деньги, возили в Москву, чтобы показать музеи, галереи и соборы. «За день, проведённый весь сплошь в обществе крестьян, я истинно отдохнул и освежился», — говорил о таких поездках Флоренский. Он не только учил крестьян, но и многому у них учился: отношению к природе и хозяйству, к семье и слову.

Пять лет — с 1904-го по 1909-й — он собирал на костромской земле фольклор, был по-настоящему обеспокоен будущим народной культуры: «Есть причины торопиться с изучением нашего быта. Железные дороги, фабрики, технические усовершенствования, освободительные идеи и газетчина — эти факторы являются гнилостными микроорганизмами, все ускореннее разлагающими быт. Возможно, что лет через 10–15 не останется и следа от многих из бесценных сокровищ фольклора, которыми владеет наша Родина. Пока можно ещё, пока есть время, надо сохранить, что успеем». «Собрание частушек Костромской губернии Нерехтского уезда» Флоренского, сопровождённое его обстоятельным предисловием, стало лишь малой частью задуманного, но так до конца и не воплощённого труда по фольклористике. Тем не менее уже здесь Флоренский утвердил очень важный принцип: не иссушать народное творчество научным анализом, а рассматривать его во всей полноте жизни, как нерасторжимый Космос, где слово или песня неотрывны от труда, каждодневных радостей и печалей, от родовой памяти. Только тогда приоткроется тайна этого творчества.

Флоренский настолько напитался им, что даже проповедь «Земной путь Богоматери», произнесённая на Успение в 1905 году в толпыгинском храме Воскресения Христова, где служил отец Троицкого, в некоторых своих фрагментах интонационно похожа на русскую сказку: «Облачком Вечерним, розовеющим в лучах Солнца-Христа, уплыла душа Её в бездонную синеву неба. Как жаждала Дева этого дня успокоения, как пылала душа Её, вожделевая Господа! Смолистый хворост не так пожирается лижущими его языками пламени, как Она, Купина несгораемая, — любовию к Вечному… Много раз посещала Матерь Божия места страданий и прославления Сына Своего. Много бесценных слёз уронили кроткие очи Её пред Господним гробом. Много теплых молитв вознеслося и с горы Елеонской».

И кажется, что Богоматерь совсем рядом: заглянешь в глаза костромской крестьянки — и увидишь лазурную бесконечность. И представляется, что подобно тому, как родную землю в «рабском виде Царь небесный исходил, благословляя», смиреннейшая Богородица ходит по Руси, распространяя свой охранительный Покров.

И на костромской земле Богоматери особенно отрадно. Потому что здесь нет суеты, нет пустых действий. Любое действие здесь — священнодейство, потому что всё зиждется на традиции. «Каждое внутрисемейное действие, даже самое пустяшное, окрашивалось оттенком ритуального совершения и освящалось, и связывалось с воспоминаниями о дедах, прадедах, чтобы оно было не личным произволом одной семьи, а было традиционным. Традиция — внешнее обнаружение преемственной связи поколений, а если связь прервана, то порывается и связь семейная», — напишет Флоренский под впечатлением от толпыгинской масленицы.

Семья Троицкого стала тогда для Флоренского идеалом православной семьи. Троицкому не пришлось доказывать родителям истинность православного пути, спасительность пребывания в лоне Церкви, не пришлось восстанавливать родовую связь. А Флоренскому пришлось одолевать тревоги и волнения — свои и родительские, связывать разорванную родовую нить. Об этом его стихотворение «Костромская сторона», написанное во время приезда в Толпыгино:

Деды отшедшие! — Деды священнослужители!

Тесной толпой шегудятся богов ваших образы,

Нитью серебряной звонкою тянете вглубь, к тайнодействиям.

Слышатся гимны священные. Клубами ладана

С синими лентами тянется дымное кружево.

Отзвуки службы идут торжествующе-праздничной,

В шёпоте листьев — бряцанья кадил огнепышащих.

Свещник сияет янтарных свечей хороводами;

Ветра дыханье пройдёт, — и закапают слёзы восковые,

Волны доносятся духа медвяного.

Вспомнить стараюсь я, деды, моленья печали и радости,

Вспомнить хочу шелест свитков и речи священные,

Вспомнить напрасно влекусь я слова боговещие,

Временем стёртые.

Тщетно усилие, деды. В какие-то дали безбрежные,

Тщетно, тоскуя, стремлюсь; ноет сердце тоской беспредельною.

Тщетно вы маните в рощи, в дубравы дубовые,

Ветер напрасно колышет брадами зелёными, старыми.

Это поэтическая генеалогия рода, поиск родовых корней на костромской земле. Флоренский прозревает предков сквозь дымку каждения, в тихом пламени церковных свечей. Прозревает пращуров во время богослужения, на котором звучат те же молитвы и песнопения, свершаются те же таинства, что и много столетий назад. Только на литургии по-настоящему осознаёшь, что у Бога все живы. Только в храме — где время не тянется и не мчится, а где его просто нет, где наступает вечность, — чувствуешь, что рядом с тобой молится весь твой род. Он и пред алтарём, и в алтаре. И те, кто у престола, тянут к тебе «звонкую серебряную нить» рода. Кажется, что их усилия напрасны, если вместе с родителями ты уже выпустил эту нить из рук. Прадеды раскрывают книги, разворачивают свитки, но в своей слепоте ты не можешь прочесть таинственных слов. И всё же зов нарастает. Он всё отчетливее, серебряная нить всё звонче, всё ощутимей, всё прочней.

Благодаря этой нити Флоренский и Троицкий ощутили между собой родство. Роды двух костромских земляков наверняка пересеклись в каком-нибудь дальнем предке. Совсем скоро друзья породнятся уже в настоящем, когда Троицкий женится на сестре Флоренского Ольге. Но их духовная связь всегда будет гораздо важнее. Пишешь портрет Троицкого, а получается Флоренский — сходство во всём: в облике, в движениях, в речах и интонациях, в интересах и устремлениях. Троицкий, как и Флоренский, — мыслитель, постоянно погружённый в книги. Порой кажется, что их стихи и письма, написанные ещё до знакомства, принадлежат одному человеку. Троицкий — кроткий, ясный, лучезарный, без «надломов». Доверчив и чист, как голубь, но при этом мудр, как змея. Каждое слово его будто сопровождает небесная музыка. Душистость лесного ландыша и прохладу горного ключа источает он. «Духом веет от него», — напишет, думая о друге, Флоренский. Троицкий из тех, кто стяжал мир в себе, и многие рядом с ним обрели спасение. Флоренскому он однажды привиделся во сне сияющим, словно Ангел-хранитель, словно огненный Архангел, и этот сон был реальнее, ощутимее и зримее яви.

Неслучайно Флоренский назовёт Троицкого «единственным другом». Это был совершенно иной род дружбы, нежели с Эрном, Ельчаниновым, Свенцицким или Белым. Это было не просто единомыслие, а духовное самопостижение. Дружба как «созерцание Себя через Друга в Боге». Дружба — ясное, незамутнённое зеркало друг для друга. Дружба, в которой, действительно, будет много зеркальных отражений — в словах, в действиях, в мыслях.

Вдвоём мы — сила

Окончив на отлично первый курс Академии, Флоренский на летние каникулы вновь отправляется в Толпыгино, откуда в последнюю неделю августа уезжает в Оптину пустынь. Ему не даёт покоя вопрос, жизнеопределяющий на тот момент выбор: «философия или Христос?». Через мудрые наставления оптинских старцев Флоренский надеется найти новые пути сопряжения науки и религии. Но не только этим влеком он в святую обитель.

Ещё в начале первого курса, после написания Флоренским семестрового сочинения об Оригене, профессор МДА А. И. Введенский, видя стремление студента к «цельной системе знания», знакомит его с идеями недавнего выпускника, архимандрита Серапиона (Машкина), на несколько лет раньше Флоренского поступившего в Академию уже зрелым человеком и подавшего в 1900 году на защиту магистерскую диссертацию «Опыт системы христианской философии». Сочинение было возвращено автору на доработку, чем он упорно занимался, находясь с 1900 года на покое в Оптиной пустыни. Одновременно с этим один из преподавателей Академии, друживший с отцом Серапионом, пишет ему о новом талантливом студенте Флоренском, который «занимается вопросом о согласовании математики и философии», в чём является единомышленником архимандрита.

Так начинается встречное движение, заочное знакомство Павла Флоренского и отца Серапиона (Машкина). Между ними завязывается переписка, Флоренский посылает в Оптину свою статью «О символах бесконечности», и отец Серапион, обнаружив действительно родственную душу, родственный ум, приглашает Флоренского к себе: «У вас математика, у меня философия. Вдвоём мы — сила. А теперь именно такое время, когда нужна новая система. Старые отжили, новых нет, а запросы велики в современном обществе».

Кем же был этот неведомый миру мыслитель, оптинский молитвенник, философ-«самодум»?

Начало жизненного пути отца Серапиона во многом схоже с детством и юностью Флоренского. Владимир Михайлович Машкин родился в 1855 году в Курской губернии в дворянской семье. Его родители были малорелигиозны (хотя родная тётка Машкина приняла монашество) и настраивали сына на получение образования в какой-либо практической области. Но окончив, по родительскому настоянию, после добротного домашнего образования мичманскую школу, будущий отец Серапион вскоре оставил флотскую службу. Однако во время учёбы он успел обстоятельно познакомиться с математикой и при этом ощутил острую жажду знаний, ощутил желание «выяснить правду науки», ради чего вольным слушателем поступил на естественный факультет Петербургского университета, где имел возможность слушать лекции В. С. Соловьёва, которые оказались очень созвучны стремлениям Машкина.

Но 1881 год — год убийства Александра II — стал переломным в судьбе студента. Его, хранившего у себя запрещённую литературу, арестовали по подозрению в связи с террористами. Однажды, во время заключения, в камеру Машкина по ошибке вошли часовые, чтобы вывести арестанта на казнь. Пережитое потрясение оказалось подобно несостоявшейся казни Достоевского. И несмотря на то что Машкин, чья причастность к убийству императора в итоге не подтвердилась, был вскоре вовсе освобождён, арест и «приглашение на казнь» определили в его взглядах и душевном состоянии очень многое. Прежде всего — отношение к царской фамилии, которую он, уже будучи иеромонахом, поминал на службах с нескрываемым отвращением. А как-то раз, в период настоятельства в Знаменском монастыре, даже не вышел встречать посетившего обитель императора Николая II, сославшись позже на незнание о приезде царствующей особы.

Потрясение 1881 года также во многом спровоцировало частые запои и душевное расстройство Машкина, с чем ему приходилось бороться всю последующую жизнь. Но именно эта борьба привела его к Богу.

Не вернувшись после ареста в Петербургский университет, совсем недолго проучившись в Киевском университете, Машкин едет в Париж к знаменитому доктору Шарко, чтобы одолеть первые симптомы душевной болезни. Но вместо того чтобы лечиться, Машкин впадает во Франции в пьяные кутежи. Выйти из этого состояния ему помогает поездка в Троице-Сергиеву лавру, где его благословляют на послушничество на Афоне. Шесть лет горячей молитвы и преодоления тяжёлых искушений, но в итоге повторный нервный срыв.

Новое спасение — поступление вольным слушателем в МДА, пострижение в монашество с именем Серапион тогдашним ректором Антонием (Храповицким), скорое рукоположение в иеродьяконы, а затем в иеромонахи. Учёба в Академии была успешной, отцу Серапиону присвоили степень кандидата, после чего он принимается за обширную магистерскую работу. В эту пору он назначается помощником смотрителя Перервинского духовного училища, затем смотрителем Заиконоспасского духовного училища, а в 1897 году настоятелем Знаменского монастыря. Через три года архимандрита увольняют от должности после того самого случая с Николаем II. Затем отец Серапион ненадолго причислен к братии Волоколамского монастыря и уже потом отправлен на покой в Оптину пустынь.

Архимандрит Серапион (Машкин) во всём был человеком высших пределов, во всём, по слову Флоренского, был «самым»: «самый чистосердечный по своей искренности, самый абсолютный по своей метафизичности, самый радикальный по своей общественности, самый смелый в своих сомнениях, самый небрежный ко всему внешнему, самый последовательный в своей жизни и, — если будет позволено судить о том человеку, — самый верный раб своего Господа». Истинно верующий христианин, для которого первостепенны были «честность мысли» и «внутренняя свобода». И при этом «неистовый Серапион», отличавшийся одиозными, парадоксальными общественными взглядами, философскими идеями, житейскими поступками, не укладывавшимися в традиционное православное миропонимание. Он признавал правоту дарвинизма и восхищался Французской революцией. Не принимал «цезаре-папизма» Российской империи, считал, что «духовенство продало церковь Христову сперва Петру I, a после перепродало её всем преемникам Петра до Николая II, включительно», видел образец социального государства в «Афонской губернии» с её теократией. Находил несправедливой, захватнической с нашей стороны Русско-японскую войну, призывал отменить обязательную воинскую повинность, по поводу чего дважды безответно вызывал письмом на диспут отца Иоанна (Кронштадтского), проповедовавшего: «Промыслу Божию угодно было попустить эту войну для нашего вразумления, дабы не жили мы беспечно, не забывали Его, Создателя нашего, Творца Вселенной, и не погрязали в тине грехов наших».

Отец Серапион считал возможным для безнадежно раненных то, что сегодня назвали бы «эвтаназией», и оправдывал это примерами из житий первохристианских мучеников, которые добровольно обрывали свою жизнь, чтобы не изменять вере и не терпеть истязаний. С каким-то гоголевским страхом он завещал при погребении положить ему в гроб яду, чтобы, если вдруг окажется заживо погребённым, проснувшись, мог прекратить мучения.

Архимандрит Серапион был тем типом русского человека, о котором сказано: «не смотри на него, когда он грешит, смотри на него, когда он молится». Многочасовые службы, глубокое раскаяние в каждом грехе, готовность отдать ближнему в буквальном смысле последнюю рубаху… Отец Серапион всегда носил с собой Евангелие, читал его каждую свободную минуту. За полтора часа до смерти полностью отстоял всенощную. Несмотря на запои и нервные припадки, он оставался великим тружеником ума, энциклопедистом, сопоставимым с Флоренским. При этом никогда не был кабинетным, книжным философом, являлся не только мыслителем, но и мудрецом, всем своим существом постигшим и природу, и знание, и веру. Потому именно в нём Флоренский увидел путь к единению философии и Христа, путь к «цельному знанию».

Флоренский, как предлагал в переписке отец Серапион, приехал в Оптину летом. Но беседы двух философов не случилось. Хромой монашек, сторож монастырского кладбища, с трудом разыскал могилу без креста и надгробья: лишь небольшая яма, заросшая травой. Почему-то отца Серапиона, ничего при жизни не жалевшего для других, дворянского сына, оставившего после себя наследство, на которое можно было бы обустроить целое кладбище, «зарыли, как собаку». Он умер в ночь на 20 февраля 1905 года, за полгода до приезда Флоренского, от разрыва сердца. Их заочное знакомство так и осталось заочным: недолгая переписка в пять писем. Так и не искупались, как мечталось, в реке, не погуляли по лесу, не обсудили «за чайком» новую систему философии. И теперь заброшенная могила казалась Флоренскому ямой времени, поглощающей и память, и идеи. Флоренский пообещал себе вырвать отца Серапиона из забытья.

Предстояло с благословения настоятеля Оптиной пустыни архимандрита Ксенофонта разобрать серапионовский архив. Особенно ценна была в нём так и не оконченная магистерская диссертация. Первая редакция, отданная автору на доработку, представляла собой сочинение в 500 страниц. В результате правок и вставок отец Серапион решил полностью переписать её — новая редакция с недописанной второй частью была уже более двух тысяч страниц. Флоренскому она показалась удачнее и по содержанию, и по изложению. Тем не менее возможным ему представлялось опубликовать не какую-либо из редакций, а «мысли» отца Серапиона, собрав что-то цельное из фрагментов обеих рукописей. Флоренский просит у архимандрита Ксенофонта разрешения забрать с собой машкинский архив, чтобы через год-полтора после обстоятельной текстологической и редакторской работы издать труд в каком-либо журнале, сопроводив предисловием о жизни и философской системе автора. Архимандрит Ксенофонт дал своё благословение, тем более что Флоренский был студентом МДА, а именно в Академию отец Серапион завещал отправить свой труд.

Время шло. Флоренский опубликовал письма отца Серапиона и свою статью о нём «К почести вышнего звания», напечатал «Данные к жизнеописанию» архимандрита. Но главный труд Машкина всё не появлялся в печати. Даже из тех немногих, кто знал об этом труде, никто бы, наверное, не спохватился, если бы написавший в 1908 году кандидатское сочинение, в 1912-м — магистерскую диссертацию, а в 1914-м — на их основе книгу из двенадцати философских писем «Столп и утверждение Истины» сам Флоренский в одном из примечаний к «Столпу» не обмолвился: «Не могу не выразить своей радости, что бо́льшую часть мыслей письма второго и, отчасти, третьего с четвертым я могу опереть на авторитет архимандрита Серапиона (Машкина́). В излагаемом тут виде очень многие идеи взяты из его рукописей, но какие именно — пусть читатель, интересующийся вопросами идейной собственности, сам определит, когда появятся в свет подлинные сочинения о. Серапиона. Что же до меня, то мысли покойного философа и мои оказались настолько сродными и срастающимися друг с другом, что я уже не знаю, где кончается „серапионовское“, где начинается „мое“, тем более, что общность наших отправных точек и знаний неизбежно вызывала однородность и дальнейших выводов». В примечании также говорилось о знакомстве с отцом Серапионом и о судьбе его рукописи. Тем самым Флоренский ненароком породил во флоренсковедении так называемый «машкинский вопрос».

Некоторые из современников заподозрили Флоренского в плагиате: кто-то в плагиате идей, а кто-то в буквальной выдаче работы Машкина за свою. Так, в рецензии на «Столп» архимандрит Никанор (Кудрявцев) писал: «…важно решить вопрос об истинном творце „Столпа“. — Тот ли он, чьё имя красуется на обложке книги, увенчано магистерскими лаврами, осыпано цветами похвал и от чьего лица ведётся всюду речь в „Столпе“, или это другое лицо?!» Критика тревожило, что рукопись Машкина не обнародована, а Флоренский при этом защитил диссертацию и издал объёмный философский труд. В доказательство плагиата автор рецензии, знакомый с текстом Машкина только по фрагментам из отзыва профессора А. И. Введенского, приводит сходство заголовков («О духовной Истине» — магистерская диссертация Флоренского; «О нравственной достоверности» — кандидатское сочинение Машкина) и подзаголовков работ двух учёных («Опыт системы христианской философии» — Машкин; «Опыт православной теодицеи» — Флоренский), а также отдельные словесные сходства («достоверность удостоверяет» — Флоренский; «воля может оволеваться» — Машкин), которые, впрочем, мерещились исключительно отцу Никанору.

Ещё дальше в «машкинском вопросе» уже в наше время зашла Р. А. Гальцева. В постмодернистском духе, который ставит под сомнение существование всего, даже самих постмодернистов, она предположила, что отец Серапион (Машкин) — это своего рода Оссиан, придуманный Флоренским, или в крайнем случае реальный человек, жизнь которого Флоренский мифологизировал, затеяв литературную мистификацию с якобы найденной рукописью. По мнению Гальцевой, идя на это, Флоренский преследовал две цели. Во-первых, он создал принципиально иной тип письма и философствования, предполагающий, словно коллаж, соединение всего и вся. И якобы, чтобы не стать изгоем среди современников, обезопасился преемством от «мифического» Машкина. Во-вторых, размышляет Гальцева, Флоренскому, чтобы очистить для себя пьедестал, необходимо было низвергнуть крупнейшие философские авторитеты, в первую очередь Канта и В. С. Соловьёва. И таким ниспровергателем должен был стать именно «придуманный» им Машкин. Ведь он, в отличие от Канта, не «кабинетный философ», а его стремление к «цельному знанию» гораздо сильнее, чем у Соловьёва.

Такое умение вкладывать в чужие слова ложные смыслы поразительно. Даже поверхностного знания биографии и наследия Флоренского достаточно, чтобы понять его отношение к Канту, которого он переводил, о котором писал статьи, которого с пиететом цитировал во многих работах. А ради Соловьёва он после гимназии стремился в Петербургский университет, был активным участником общества памяти философа, его последователем в «софиологии», что нашло отражение в том числе и в «Столпе».

Подобно Шолохову, не опускавшемуся в вопросах авторства «Тихого Дона» до самооправданий, Флоренский никак не реагировал на обвинения в плагиате, зная, что оправдывается только виноватый. В дневниках Флоренский благодарил отца Никанора за то смирение, которое ощутил благодаря ему: «Меня столько хвалили, что пора и поругать. Нехорошо лишь, что статья написана с нескрываемой злобой; этого последнего обстоятельства я не понимаю, ибо, право же, не нахожу в себе вины перед о. Никанором, который уже неоднократно и в Академии, и вне её делал на меня разные нападения. Но я постарался вчера от души помолиться об этом человеке».

Всю свою жизнь Флоренский не оставлял попыток издать труд Машкина, работал над рукописью, откладывая иные дела. Но для Флоренского важно было найти не только издателя, но и читателя, чтобы серапионовские «мысли» не оказались в пустоте, вызвали живое обсуждение, вписались в контекст современной философии и науки. А для этого читателя нужно было подготавливать и знакомством с биографией архимандрита Серапиона, и комментированием его идей. Такой работе мешало революционное и военное лихолетье, в которое распадались журналы и закрывались издательства, в которое читателю было не до «новой философской системы».

Благо для архимандрита Серапиона, что его рукопись осталась именно в архиве Флоренского, который несколько десятилетий бережно хранила семья философа. Неизвестно, дошла бы до нас диссертация Машкина, окажись она в архиве МДА, Оптиной пустыни или у родственников автора. Сегодня мы имеем возможность вести речь об отце Серапионе во многом благодаря тому, что он попал в орбиту Флоренского.

В 2016 году в журнале «Символ» была издана первая редакция диссертации Машкина. Это издание окончательно закрыло «машкинский вопрос». Теперь любой желающий может сопоставить опубликованную работу со «Столпом» и убедиться, что прямых текстовых заимствований у Флоренского нет. Невозможно говорить и о стилистическом подражании, ведь к моменту знакомства с отцом Серапионом, а тем более в пору написания «Столпа», Флоренский был уже сложившимся автором со своей манерой и интонацией, с солидным творческим багажом. Стиль Флоренского — научно-философско-художественный. Он любит длинную фразу, сложный синтаксис. Архимандрит Серапион более сух в изложении, предложения у него короткие, рубленые.

Речь может идти только, как писал сам Флоренский, об «идейной собственности». Мыслители едины в стремлении «сделать Христа краеугольным камнем философии и чрез то одержать безусловную победу над всякой нехристианской философией». Едины в желании преодолеть научный скептицизм в познании истины. Едины в рассуждениях о «высшем законе тождества», согласно которому познающие субъекты «активно стремятся друг к другу; каждый стремится (хочет) стать другим, и это взаимно, и чрез эту взаимность они восстанавливают друг друга в себе». Это и о дружбе, и о любви, и о вере.

Флоренский в «Столпе» посягнул на «идейную собственность» Машкина, как посягнул он на «собственность» Бугаева, Соловьёва, Трубецкого, Канта, Оригена, Платона и многих других. Это особое посягательство: не прямое заимствование, не компиляция, а глубокое осмысление, интерпретация, часто спор; создание текста-Вселенной, где сопряжённые идеи обретают новую скорость движения, по высшему закону тождества, раскрывают друг друга. Флоренский вступает в диалог и от каждого собеседника слышит: «Вдвоём мы — сила».

Живая догматика

Начало следующего учебного года в МДА сопровождалось новыми студенческими недовольствами. Уже в октябре 1905 года учащиеся Академии направляли письма руководству с требованием распространить светские «Временные правила» на духовные учебные заведения. На этот раз студенты оказались не одиноки и действовали заедино с преподавателями, которые были не меньше заинтересованы в относительной организационной автономии МДА. На эти общие усилия положительно откликнулось и руководство Академии, обратившись в Святейший Синод по поводу утверждения «временных правил для духовных академий», за которые вместе с Московской ратовали все тогдашние академии страны — Санкт-Петербургская, Казанская и Киевская. В такой череде событий представители МДА встретились с митрополитом Владимиром (Богоявленским) и в ходе беседы проявили решительность в отстаивании своих интересов, даже поддержав студенческую забастовку, начавшуюся в ноябре и завершившуюся лишь через два месяца, когда Синод предпринял активные действия по внедрению «Временных правил» для духовных академий. 13 января, после календарных рождественских каникул, студенты вернулись в МДА.

На Рождество Флоренский вновь уезжает в Толпыгино. В эту пору его не отпускают три противоречивые мысли. С одной стороны, он опечален, что из-за общей политической обстановки, студенческих волнений, личного нервного напряжения лишён возможности учиться системно и в полную силу. Ему опять, как в университетские годы, кажется, что на почве такого раздрая множатся приспособленчество, корысть, лукавство, пропадает в людях «объективное отношение к вопросам и делам». Но одновременно, тоскуя по аудиторным занятиям, письменному столу, он мечтает скрыться от мира, грезит уже не о монашестве, а об отшельничестве или странничестве. И третья мысль, третье устремление связано с тем, что всегда пробуждалось во Флоренском в Толпыгине, когда открывалась повседневная жизнь крестьян, — желание «выявить религиозные начала жизни и показать связь их с религиозными системами». Флоренский ощущает, что из наблюдений за этой жизнью, из размышлений о ней, из житейского опыта он выносит знаний не меньше, чем из библиотеки или лаборатории. Так, второй курс Академии стал своеобразным научным переломом в сознании Флоренского: именно в это время он отказывается от сугубо кабинетных знаний, сходит с европейского пути философа и встаёт на русский путь мудреца.

В подобных размышлениях и сомнениях родилась работа «Догматизм и догматика». Флоренский прочёл её на торжественном открытии философского кружка при МДА 20 января 1906 года. Этот кружок для его председателя Флоренского и секретаря Троицкого, прежде печалившихся об отсутствии широкой группы единомышленников, стал интеллектуальной отдушиной, сладкозвучной мелодией мысли посреди политической какофонии. Кружок был не просто забавой студентов, тайным обществом из десятка любителей философии. Собрания кружка охотно посещали академические профессора и сам ректор епископ Евдоким. Каждое выступление вызывало бурные споры, полемика стенографировалась, по итогам обсуждения выносилось резюме.

Доклад «Догматизм и догматика» задал весьма высокую планку для кружковцев. На нём следует остановиться особо, потому что многие прозвучавшие там положения получат развитие в главных трудах Флоренского: «Столп и утверждение истины» и «Философия культа».

Отправной точкой в рассуждениях автора становится мысль о том, что люди, так или иначе томимые духовной жаждой, имеют перед собой к началу ХХ века три пути. Первый — исправно следовать духовным канонам, участвовать в таинствах, глубоко не вникая в их душеспасительную суть, верить уже не в Бога и даже не в силу таинства, а в необходимость участия в таинстве. Таких «полу-верующих», «полу-православных», для кого догматика уподобилась гимназической дисциплине, которую просто надо прилежно сдать на пятёрку, по Флоренскому, среди современников оказалось большинство. Здесь догматика оторвалась от жизни, от личных духовных переживаний и превратилась в догматизм.

Второй путь — нанести размашистый удар по Православной церкви, разрушив до основания её догматику, отречься от многовекового опыта святых и выставить на первый план субъективные религиозные переживания. Здесь Флоренский явно имеет в виду Мережковского и Гиппиус с их «новой церковью».

И третий путь — сделать догматику актуальной для себя и современников, вступиться за традиционную Церковь вплоть до готовности к мученическим испытаниям.

Главная задача третьего пути, не позволяющего догматике обратиться в догматизм, — это накопление каждым личного, живого духовного опыта. И тут окажутся ценны и творения святых отцов, и искусство, и даже наука, для которой мир должен стать уравнением с одним неизвестным — Богом. Но для личных переживаний, связующих догматику с жизнью, чтобы они не превратились в разрозненные впечатления, нужны «система основных схем, сокращенный путеводитель по вечной жизни», а это и есть догматика.

Флоренский не призывает создавать новую догматику. Он говорит о необходимости возвращения прежней в центр человеческой жизни, на то место, которое теперь захламлено позитивизмом, антропософией, спиритическими сеансами. Но современному человеку предстоит прийти к этому расчищенному месту не теплохладным, а с горячим сердцем, с пламенем веры. А прежде необходимо отыскать мост, где субъективный и объективный опыт встретятся. Мост от земли к небу, от психологии к метафизике. Необходимо, чтобы объективный опыт стал опытом субъекта, а субъективный опыт объединил всех.

Такое встречное движение, приходит к выводу Флоренский, возможно лишь в опыте «Носителя максимума духовной жизни», «универсального Человека», каким является Сын Человеческий, Христос. Во Христе для каждого самопознание совпадает с Богопознанием. Христос — центр бытия, образец жизни. Подлинные искусство и наука христоцентричны. Только будучи такими, они приведут людей в Церковь, а не отдалят от неё. Христос — полнота веры, по-настоящему пережитый духовный опыт, утверждение и защита Церкви до жертвенного самоотречения.

Такая «живая догматика», пламенная вера, подвиг и крест воплотились в ещё одном сочинении, а точнее, воззвании Флоренского, появившемся в эту же пору.

Вопль крови

12 марта 1906 года. Крестопоклонная неделя Великого поста. В Лавру пришло известие, что шесть дней назад казнен лейтенант Шмидт. По всей стране среди молодежи волнения, учащиеся МДА тоже взбудоражены. В Покровском академическом храме студент Флоренский, по заведённой учебной традиции, произносит проповедь:

«…в Крестопоклонную Неделю совершились медленно-обдуманные, хладнокровные убийства, взлелеянные неделями. Люди вмешались в решения Божии, отняли жизнь. Заключённых в темницу можно выпустить, связанного развязать, лишённого прав наградить правами. Но никакими раскаяниями, никакими стараниями не вернуть жизни казнённому. Свершилось дело невозвратимое и бесповоротное, — человеческое предварение суда Божия, — дело безбожное. Оборвана возможность покаяния, и новый грех лёг на наши головы… И вот, когда со всех концов России говорилось об отмене казни, когда учёные и неучёные, мужчины и женщины, девушки и подростки, кухарки и барыни, мужики и писатели, все слои общества, не исключая военных, давали отголосок на готовившееся страшное дело, Церковь православная опять не остановила кровопролития, опять, — и это на Крестопоклонной Неделе! — промолчала. Церковь, — самое дорогое, что есть для нас на земле, — мост к небу; и он оказался непроходимым».

Куда делся тот кроткий, тихогласный Павел, утверждавший, что влиять можно только на отдельную личность? Теперь это пламенный проповедник, чья речь обращена ко всему народу. В каждом слове — энергия, напор, жажда истины. Кажется, силы всего рода пробудились в нём — степенность Руси и горячность Кавказа:

«Волны крови затопляют родину. Тысячами гибнут сыны её — их вешают, расстреливают, тысячами переполняют тюрьмы… Под видом „умирения“ избиваются мирные крестьяне и рабочие. Людей, не имущих куска хлеба, расстреливает живущий за счет их трудов. Женщин и детей и то не щадят — насилуют, оскорбляют на каждом шагу. Издеваются в безумном озверении…»

Этой проповеди тесно в стенах храма, тесно в пределах церковной ограды. Проповедь летит за пределы Лавры, за пределы Посада, на улицы Москвы, к местам русских бунтов и казней, к месту расстрела лейтенанта Шмидта. Набатом проповедь доносится до небес:

«О, Русь святая, терпящая избиение сынов своих! О, народ православный, даже в Великом посту не прекращающий казней, пред Страстною неделей издевающийся над муками Спасителя! Смотри, Русь святая, не оказаться бы тебе с Иудой и Каином! Смотри, народ православный, не быть бы тебе позорищем истории!»

В проповеди Флоренского, как в «Слове о законе и благодати» святителя Илариона, митрополита Киевского, благодать выше закона. В проповеди Флоренского аввакумовская непреклонность. В проповеди Флоренского ораторская высота Феофана Прокоповича:

«Людей убивают, христиан терзают. Жалко, невыносимо… Но другое, братья и сестры, другое ужаснее. Христиане убивают, христиане терзают, христиане — православные проливают кровь повсюду, и даже среди золотых маковок Белокаменной. Одни не верят Богу и Спасителю, что убивать — великий грех, а другие не слушают апостола Его, велящего обличать и наставлять друг друга, забывают, что без этого они ответственны за грехи чужие. Иль вы не видите, что своим потакательством ростите грех? Или вы думаете, что повинующийся безбожнику, слушающийся лицемерного христианина в его кровожадных замыслах чист от убийства? Так ли страдали мученики? Мните, что не убивающий своею рукою чист от крови?»

Сразу после проповеди — студенческая сходка. Флоренский — председатель. Своей рукой он пишет первый вариант «Открытого обращения студентов Московской Духовной академии к архипастырям Русской Церкви», будто продолжает только что сказанную проповедь: «Не требуем от вас вмешательства в политику, не зовём вас к мученичеству, не просим вас прекратить истязания и убийства, — на это вам и власти не дано, — но усердно молим: пастырски заявите своё отношение к насильникам и убийцам; исполните долг пред Богом и своей совестью и объявите во всеуслышание, что смертная казнь, а тем более, расстрелы без суда — противны учению Христа, что убийцы и насильники не имеют права быть членами Христовой церкви, доколе не разрешат им этого смертного греха!» После событий Кровавого воскресенья от академистов уже звучало подобное негодование, уже взывали они к церковным иерархам, ждали от них пастырского слова Божьей правды. И вот вновь от избытка молодого сердца глаголют молодые уста.

В начале апреля «Обращение» будет опубликовано в газете «Путь». Под ним подпишется большинство студентов Академии. Но имени Флоренского на газетной странице не окажется: когда под окончательной редакцией собирали подписи, он находился в тюрьме.

Формальным поводом для обыска у Флоренского стала та самая сходка. Но за два дня до прихода полицмейстера, 21 марта, нелегально под названием «Вопль крови» была издана недавно произнесённая проповедь. В итоге Флоренский, а также студенты Пивоварчук и Смирнов, по-видимому, принявшие активное участие в издании и распространении проповеди, были арестованы и заключены сначала в Бутырскую, а затем в Таганскую тюрьму сроком на три месяца.

Ректор Академии епископ Евдоким сразу же известил о случившемся митрополита Московского Владимира. 24 марта прошло экстренное заседание Совета МДА, на котором решили хлопотать о вызволении арестованных. Епископ Евдоким направил письмо московскому губернатору В. Ф. Дубасову, где просил о «сложении наказания» или о «сокращении числа дней ареста», говорил о возбужденном состоянии всех курсов Академии в связи с произошедшим и призывал проявить милосердие в преддверии Пасхи.

Параллельно к освобождению Флоренского приложил усилия Григорий Рачинский — весьма авторитетный в ту пору литератор и председатель Московского религиозно-философского общества памяти В. С. Соловьёва.

Сложно сказать, что именно сыграло решающую роль, но в ответном письме губернатор Дубасов известил епископа Евдокима о том, что распорядился досрочно освободить арестованных. И в итоге 30 марта, в Страстной четверг, Флоренский вышел на свободу. Находясь в заключении, он успел написать математическую работу, которую иронично посвятил Дубасову как «истинному виновнику предлагаемого труда».

Общественный резонанс «Вопля крови» среди современников сопоставим с «Не могу молчать» Толстого и «Бытовым явлением» Короленко, также направленными против смертной казни. Изданная проповедь распространилась по стране, дошла до родного Тифлиса, до родительского дома. Отклики на «Вопль крови» были самыми разными. Одни называли Флоренского «революционером», «разорителем Церкви и Российского самодержавия». Другие видели в проповеди «столкновение Истинной Церкви с государственной, отпавшей от Христа». Владимир Эрн писал о ней как о «знамении Возрождения Церкви и подлинно христианской жизни». Мережковский трактовал «Вопль крови» в пользу собственных религиозных идей, пытался превратить своего оппонента в единомышленника: «это проповедь уже не старой, а новой, нашей Церкви». Мать Флоренского восприняла проповедь и арест с тревогой, но одновременно с нескрываемой гордостью за сына и радостью от того, что, учась в Академии, он всё же не отошёл от насущных мирских проблем, не скрылся в Лавре от светской жизни: «Как ни досадно на всё это, но случай доставил нам удовлетворение как доказательство отзывчивости твоей души на теперешнюю действительность».

Но для Флоренского были важны не политическая борьба и не общественный резонанс. Он не собирался ни сеять ветер, ни пожинать бурю, не собирался лить воду на мельницу какой-либо «партии». Об этом он прямо напишет в «Автобиографии» 1927 года: «Никогда в жизни я не состоял ни в какой политической партии. Единственный раз, когда я позволил себе выступление с оттенком политическим, это была проповедь против смертной казни по случаю предполагаемого расстрела лейтенанта Шмидта. В своё время это моё выступление было истолковано неправильно, т. к. на самом деле подвигнуто оно было чисто нравственными мотивами и убеждением во внутреннем достоинстве Шмидта».

Более того, первый вариант проповеди Флоренский подготовил до известия о расстреле лейтенанта Шмидта. Казнь лишь усилила боль от братского кровопролития, которое вновь и вновь повторяется в истории со времени первого братоубийства: «И сказал Господь: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли». Проповедь была для Флоренского той самой «живой догматикой» — личным переживанием Христовых мук, подвигом духа.

Может быть, почувствовав это, и руководство МДА, и митрополит Владимир не стали принимать суровых дисциплинарных мер. По прошествии лет Флоренский высоко оценит великодушие архипастыря, который не только не отчислил его из Академии, но и по окончании её утвердил доцентом и благословил на рукоположение.

Учебный год Флоренский завершил вновь в числе первых, получив четвёрку лишь по поведению, как, впрочем, и все подписанты «Обращения к архипастырям».

Надеть вериги

«Я пишу Вам, как на исповеди, и прямо признаюсь в своём несмирении: не нахожу тут людей, которых в религиозном отношении ставил бы настолько высоко, чтобы с достаточною внимательностью слушать их слова. А вместе с тем приходится часто слушать похвалы, и в душу закрадывается гордость и тщеславие. Я знаю, что весь в скверне перед Богом, и всё-таки так слушаю похвалы, как будто заслуживаю их; а о мерзости своей забываю… Мне бы хотелось надеть вериги, но вдруг только нагрешишь с ними пред Господом» —

так обращается Флоренский в середине 3-го курса к владыке Антонию (Флоренсову).

«Есть другие настоящие, так сказать, внутренние, духовные вериги: любите враги ваша; благословите клянущия вы, добро творите ненавидящим вас и молитися за творящих вам напасти и изгоняющие вы (Мф. 5, 44). Вот попробуйте-ка эти вериги,» —

отвечает духовник.

Флоренского терзали не только собственные грехи, но и грехи «века сего». Он порывался надеть вериги, подобно старцу Иринарху, который этим подвигом спасал отечество накануне Смутного времени. Для одоления новой смуты — думалось Флоренскому — нужны новые подвиги.

Бог сподобил студента-академика на подвиг, дал сил для смирения, но Флоренскому были уготованы особые вериги, такие тяжкие и такие желанные — вериги научного труда. 3-й курс МДА, период 1906–1907 годов, стал своеобразной общественно-политической передышкой, по крайней мере в студенческой среде Академии: учащиеся не собирали шумных сходок, не публиковали пламенных открытых писем, не устраивали забастовок. Можно было наконец-то сосредоточиться в лекционной аудитории, самозабвенно поработать за письменным столом.

За время 3-го курса Флоренским написаны проповедь «Радость навеки», ряд статей, среди которых «Плач Богоматери» и «Вопросы религиозного самопознания», семестровые работы «Понятие Церкви в Священном Писании» и «О сакральном переименовании». Последнюю он объединил с работой 2-го курса «Изменение имён как внешний знак перемен в религиозном сознании» и под общим названием «Священное переименование» готовил к печати. В силу разных обстоятельств при жизни Флоренского книга не была издана, а вышла в свет лишь в 2006 году стараниями потомков философа и преподавателей МГУ.

Каждая из семестровых работ 3-го курса представляет собой солидную монографию, а по глубине разработки поставленных проблем и по широте научного взгляда превосходит многие нынешние докторские диссертации. Неудивительно, что в конце учебного года на заседании Совета МДА Флоренского предложили «в качестве лица, которое в будущем является желательным как профессор истории философии». Эту новую похвалу, высокую оценку смирённый веригами научного труда Флоренский принял уже простодушно.

В этот период Флоренский продолжает размышлять о «живой догматике», о Церкви, о таинствах и молитве, говорит о стяжании Духа Святаго, уже как гуманитарий возвращается к идее прерывности. Но эти, такие разные по жанру и проблематике, сочинения объединяет интерес к языку, особое отношение к слову, не только как к инструменту, но и как к предмету исследования.

На 3-м курсе Флоренский становится основательным, глубоким, профессиональным лингвистом. И с той поры он будет им в каждом своём крупном труде. Языковедческая ипостась Флоренского в силу его энциклопедизма, вклада практически во все сферы науки оказалась несколько в тени. А ведь он был полиглотом, знал порядка тридцати — современных и древних — языков и потому свободно занимался сравнительной лингвистикой, добираясь до самых потаённых словесных корней. Флоренский прекрасно ориентировался в филологических идеях античных философов, Отцов Церкви, представителей немецкой классической философии, знал труды лингвистов-современников, следил за словотворческими опытами символистов и футуристов. Был специалистом по ономастике, причём занимался не просто происхождением имён, а их бытием — ономатологией. Он разработал особую философию, в которой имя и именуемое неразрывно связаны, философию, благодаря которой весьма взвешенно и обстоятельно высказывался в своё время по поводу имяславия. Знаток фонетики, морфологии и семантики, Флоренский не сводил слово к словарям, грамматикам или артикуляции.

Слово для Флоренского сакрально. Всегда важно, кто и с каким сердцем произносит слово. Рождённое от духоносной личности, оно подобно золотому плоду, оно несёт в себе медовое благоухание, «пение бесконечности» или сверкает молниями истины. Такие слова — яркие, густые и весомые — вериги смирения для всего материального, борьба с мирским празднословием, но для духа — это полёт и свобода.

По Флоренскому, слово, «относящееся к конечному и временному», может «захватить вечное и бессмертное», и тогда оно «преосуществится», на него снизойдёт Божья благодать. Преосуществлённое слово больше себя самого, оно уподобляется хлебу и вину, что стали Телом и Кровью Христовыми во время Евхаристии. Такое слово — тайна, таинство. Такое слово — символ.

Всегда был символистом

Непрестанный поиск символа, стремление разглядеть его во всём жило во Флоренском с самого детства. Позднее это облечётся в философские формы и научные категории, для всего подсознательного найдётся точное выражение, возникнет само слово «символ». А в детстве — это желание всюду видеть живую душу: в каждом существе, предмете, явлении. Это интуитивное понимание, что духовное и вещественное в природе нераздельны, и потому важна не только внутренняя, потаённая сущность символа, но и его оболочка, необходима зримость и осязаемость, конкретика символа — символический реализм. Утратишь сущность или утратишь оболочку — и в том и в другом случае символ рассыплется.

Второе направление поиска, параллельное природе, дополняющее область природы, — язык. Эта символическая область выйдет за границы вербального, охватит то, что Ю. М. Лотман более чем через полвека назовёт «семиосферой». Семиотические, как и многие другие, идеи Флоренского будут замолчаны на десятки лет; сегодня же без главы о нём немыслим ни один отечественный учебник семиологии. Флоренский в числе первых в ХХ столетии буквально на гегелевском уровне систематики попытался упорядочить разнородное царство символов.

Позднее, в 1923 году, с группой единомышленников он затеял подготовку «Symbolarium’а» — словаря идеографических символов. По мысли составителей, даже в тех культурах, где высоко развита письменность, сохраняется идеография — передача информации с помощью визуальных образов. Визуализация по разным причинам периодически возникает в культуре: аллегорические изображения катакомбных христиан, математические знаки Средневековья, торговые марки современности. Это значит, что у человечества не иссякает потребность в символах, в символизации. Авторы «Symbolarium’а» предполагали выявить и описать символические универсалии, сосредоточившись в первую очередь на геометрических фигурах и формах. Так, статьи планировалось посвятить точке, линии, углу, треугольнику, многоугольникам, кресту, кругу, спирали, пирамиде, конусу, дуге, лабиринту, кубу. Складывался своеобразный символический алфавит. Но написать было суждено только вступление и первую статью о точке, дающую тем не менее представление о масштабности замысла. Каждая статья мыслилась как обстоятельное исследование, по объёму соотносимое с целым номером толстого журнала, а сам «Symbolarium» виделся либо периодическим изданием, либо многотомным трудом. Первая и, к сожалению, единственная статья — это синтез лингвистики, математики, мифологии, истории, литературоведения и философии. Если бы замысел воплотился полностью, мы бы увидели очень интересные сходства цивилизаций и общие принципы символического мышления.

В начале ХХI века работу Флоренского попытался продолжить лингвист и культуролог Вяч. Вс. Иванов. Продолжение «Symbolarium’а» он заявил как «полное собрание всех универсальных символов и основных их локальных воплощений и вариантов». Взяв, как и Флоренский, за основу графические символы, новый автор словаря планировал вовлечь в него разнородный семиотический опыт всего человечества: языковые, литературные («вечные образы»), мифологические, ритуальные (пророческие), психоаналитические (архетипы и сны), игровые, цветовые, экономические (рекламные) символы; знаки науки и техники, невербальных языков (язык жестов и акустическая сигнализация), а также различные системы письма. На новом этапе «Symbolarium» должен был получить электронное воплощение, стать компьютерной программой или виртуальной базой данных. Но со смертью Вяч. Вс. Иванова в 2017 году работа над словарём символов вновь прекратилась, так что глобальный замысел Флоренского ждёт очередной фазы воплощения, ждёт гениев новой эпохи.

Но для Флоренского существовала ещё одна сфера символа, превыше природы, языка и культуры. Это сфера, где свершают церковные обряды и таинства, где пишут и освящают иконы, где формируют иконостасы, где возникает небесная гармония литургического пространства, где храмовое действо становится синтезом искусств. Неслучайно С. С. Аверинцев назвал Флоренского «богословом русского символизма». Хотя отношение к символизму как к литературному течению в вопросах разработки теории символа у Флоренского было сложным.

В предисловии к «Symbolarium’у» и в письмах дочери Ольге он отмечал, что неоспоримая заслуга символистов в том, что они «указали на творческую стихию речи», на «воссоздание слова в каждом единичном акте говорения», и благодаря им слово перестало быть «внешним знаком сообщения, сигналом», превратившись в художественное произведение. Но при этом символисты ничего не сделали для философии символа, сведя его к литературным приёмам, экспериментам в области поэтического языка. Символисты, по Флоренскому, не стали ни исследователями, ни творцами символов, а превратили всё в «индивидуальные выявления неопределённых мистических волнений и умонастроений». То есть захватили для самоназвания «символ» и в итоге «скомпрометировали само понятие „символизм“».

Однако Флоренский был не только «богословом», но и поэтом русского символизма. Стихи он писал с юности и влился в круг символистов в том числе и из интереса к стихотворству. Да, его нельзя назвать поэтом первого ряда в своём поколении; по уровню поэтического мастерства он несопоставим с Блоком, Андреем Белым, Вячеславом Ивановым, но в лучших стихах Флоренского можно найти пути, намеченные для будущих поколений поэтов. А главное, в своих литературных опытах он сумел сделать то, чего ему так не хватало в творчестве символистов, — сопрячь философскую теорию символа с поэтической практикой. «Я всегда был символистом», — признавался уже зрелый Флоренский, имея в виду именно такой всеобъемлющий символизм.

А в год «передышки», в год «вериг», одновременно с написанием статей и семестровых работ студент МДА выпускает собственный сборник стихов.

Вечная лазурь

В январе 1907 года Флоренский подготовил подборку стихов для нового журнала «Христианин», который, по благословению Синода, начал издавать в Сергиевом Посаде епископ Евдоким. Флоренский попросил размножить типографские оттиски этой журнальной подборки и вставил их в обложку с заголовком «В вечной лазури», подзаголовком «сборник стихов» и выходными данными: «Сергиев Посад, Типография Св. — Тр. Сергиевой Лавры, 1907». Эта книжка, ставшая своеобразным самиздатом из-под печатного станка, небольшой тираж которой предназначался для друзей и близких автора, оказалась единственным прижизненным изданием стихов Флоренского, но не единственным рукописным сборником.

Подборку для «Христианина» Флоренский составил из сборника «Ступени», подготовленного ещё в 1905 году в Тифлисе во время летних каникул. Замысел так и не воплотился в печатном виде, но оказался книгой по всем эстетическим законам Серебряного века, где книга была не просто типографской продукцией, а самостоятельным жанром. Этот жанр предполагал особую цельность, сюжетное развитие, кульминацию. Такая книга не составлялась из разрозненных стихов; она имела героя и сюжет, писалась, как пишутся рассказ, роман, поэма.

«Ступени» — это поэтическая автобиография Флоренского, вехи его молодой жизни. В книге четыре раздела: «Без Бога», «Идеализм», «Апокалиптика», «Православие». «Без Бога» — период внерелигиозного родительского воспитания, период, когда он сам себе признаётся: «И я один борюсь со мраком, / Изнемогаю в этой тьме». «Идеализм» — первое инобытие, первое, неосознанное причастие, неприятие научного позитивизма, пора, когда «Душа себя найти желает, / Томится по себе самой», и одновременно «Всё символ, смысл всё таит: / Меж собой всё говорит». «Апокалиптика» — чтение Владимира Соловьёва, ранние прозрения, осознание конечности земной истории и возглас «Нельзя жить без Бога!»:

Святая настанет: вот близко уж время.

Из гроба восстанет Жених и всё бремя

Нам сделает лёгким, и радостно вскоре

Раскроются крылья в лазурном просторе!

«Православие» — это московские храмы и монастыри, это духовники, это горячее желание монашества, это «келья преподобного Сергия» и смиренное упование на силы небесные:

Богородица ясная,

Не оставь, помоги.

Жизнь мятётся ненастная,

Обступили враги.

Сборник «Ступени» — это ступени духовного восхождения, причём не только самого Флоренского или его лирического героя, но каждого, кто увидел на горнем пути храм. Флоренский поэтически выразил путь православного христианина. Путь, на котором свет одолевает тьму.

В отпечатанный сборник «В вечной лазури» вошли стихи из двух последних разделов «Ступеней» и ещё несколько стихотворений, написанных после 1905 года. Всё это Флоренский перегруппировал в новые циклы: «Два завета» и «Звёздная дружба».

В 1909 году поэт готовил рукопись и третьей книги. От неё сохранился только план с указанием названий разделов и стихотворений, входящих в них. Автор вновь выстраивал духовную лестницу. Новая книга состояла из шести частей и включала в себя стихи из «Ступеней», а также новые стихи, многие из которых, судя по всему уничтоженные автором, до нас не дошли. Эту безымянную третью книгу в плане композиции интересно соотнести со «Ступенями». В ней также есть части «Без Бога», «Апокалиптическое» («Апокалиптика»), но им предшествуют разделы «С поверхности» и «Всюду символы», вобравшие стихи из «Идеализма» «Ступеней». Видимо, Флоренский пытался предложить вместо идеалистической ступени более прочную ступень символизма, где «С поверхности» — это внешняя оболочка символа, «правда жизни», «пучина бедствий», тот самый символический реализм, а «Всюду символы» — сокрытая сущность символа, «сублимированное сознание». Идеализм без конкретики материального мира нежизнеспособен, и потому необходимы две ступени, два шага, два раздела поэтической книги. За «Апокалиптическим» следует раздел «Покаянное» о «стонах без слёз», напротив которого Флоренский сделал приписку «вон!», видимо, предполагая удалить раздел из книги. Последняя же часть была названа «Объективное», то есть для уверовавшего Православие становится объективной действительностью, которая выше любых субъективных суждений и представлений. Объективное — это уже не только храм, до которого автор дошёл по духовной лестнице, это вхождение в храм, внутри которого Престол, а на нём — Вседержитель.

Флоренский весьма скромно относился к своим стихам. На одном из экземпляров «В вечной лазури» спустя годы он оставил такую дарственную надпись: «Одно время, в дни моей юности, вместо дневника я писал стихи. Они всегда были стихами „на случай“ и имели выразить мои личные переживания в связи с совершенно определенными событиями. Сами собою слагались в душе страницы стихотворного дневника, и я не хотел и не считал себя вправе исправлять их, делая из них нечто литературное. Поэтому прошу отнестись к этим немногим напечатанным, только для близких друзей, страничкам моего дневника именно как к страничкам дневника, имеющим только автобиографическое, но отнюдь не поэтическое, значение, на каковое они не притязали и каковое по самой сути дела им чуждо». Флоренский стремился к дневниковости прежде всего ради поэтической исповедальности, отсюда и автобиографичность, и осознанный отказ от художественного вымысла.

Флоренский никогда не гнался за славой поэта, но тем не менее, планируя в зрелую пору девятнадцатитомное собрание сочинений, в последний том думал включить «Опыты литературные. Стихи. Воспоминания». Из чего состоял бы этот том, можно только предполагать, но из стихотворного наследия до нас дошло порядка семидесяти стихотворений, в том числе шуточные послания друзьям, эпиграммы и самоэпиграммы, поэма «Белый камень», посвящённая Андрею Белому, поэма «Эсхатологическая мозаика» о символистской среде начала ХХ века и этнографическая поэма «Оро». Последняя после долгого поэтического перерыва была написана в 1934–1937 годах в Забайкалье и на Соловках.

Осознать значение поэзии в наследии Флоренского помогает письмо его старшего друга — историка и философа Владимира Александровича Кожевникова, который, отзываясь на книгу «В вечной лазури», писал: «…для меня мыслитель П[авел] А[лександрович] никак не менее дорог, ценен и нужен, чем художник П. А. А проще всего и лучше всего — не разлучать того, что Бог таинственно сочетал в человеке, как целостной личности, несмотря на кажущуюся несоединимость или труднообъединимость составных частей».

Действительно, только сочетав художника и мыслителя Флоренского, можно постичь полноту его личности. И мыслитель, и художник взирают на небо, стремятся к вечной лазури.

Лазурный, лазоревый, небесный оттенок синего… Если для Андрея Белого лазурь была «пьянящим питьём Софии», цветом Премудрости Божией, то для Флоренского лазурь — цвет Богородичный, лазурь сияет там, где сияет лик Богоматери: «Розвым облачком, Нежная, Ты в лазури скользишь». Где лазурное, там Покров Богородицы, потому так важно найти лазурь в земном, так важно разглядеть это свидетельство неба на земле. Флоренский всю жизнь будет искать небесное в цветке, морской волне, в очах ближнего, станет преумножать лазурь в поэзии. Все его стихи, даже те, что об одиночестве, об одолении искушения и тьмы, — лазурные. Лазурь в его стихах и поэмах — это не просто цвет, это состояние, молитвенное дыхание, особое ощущение мира.

Одно из лучших стихотворений Флоренского «У окна» наполнено лазурью, источает лазурь. Без него выглядят неполными антологии, посвящённые русскому символизму. Стихотворение могло стать поэтическим вектором для всего течения, которое способно было продлить свой век, обрести вторую жизнь, развившись в метафизику, в своеобразный сакральный реализм, где действительность превосходила бы себя, но при этом оставалась бы собой.

У окна

(За окном — деревья, осыпанные снегом)

— Гляди-тко, родимый. Гляди-тко: в цвету

за окнами вишни белеют,

и ветром весенним — смотри! — налету

несёт лепестки их и веет!

— «Ах, нет, ты ошиблась, — то ветер свистит,

метельный и мертвенно-белый.

Прохожий замёрзший — вон видишь? — спешит

и дышит на ус индевелый».

— Мой Брат! О, мой милый! пахнуло теплом.

Послушай: …гудят колокольни.

Всё в сладкой истоме за этим стеклом.

Пойдём же к истоме безбольной!

— «Там нет лепестков: так куда ж я пойду.

По савану? в снежные хлопья?

Там ветви стенают в холодном бреду

и тянутся к небу, как копья».

— Не саван! Нет, это — венчальный убор.

Дрожит моё сердце: Он близко…

Спешит Он… Мелькает сквозь серый забор.

Вот снова мелькнул, — ты вглядись-ка.

— «Я вижу наш скучный, гнилой частокол.

Он в дали беззвучной кривится».

— Во двор входит!.. Вот, уж во двор Он вошёл.

Я чую шаги… Он стучится!..

Стихотворение многомерно, хотя при первом приближении его идея кажется очевидной. Два взгляда на один и тот же пейзаж. Идеалист и материалист, верующий и атеист, уповающий на чудо и скептик. Для одного «невидимая душа», для другого — лишь «видимое тело». Перед одним — цветущие вишни, белые лепестки, «венчальный убор». Перед другим — ветви, что «стенают в холодном бреду». Один «чует шаги», видит, как «спешит Он». Другой замечает лишь «замершего прохожего». Такая трактовка будет верной, но не будет полной.

Очень важен подзаголовок стихотворения «За окном — деревья, осыпанные снегом». Это прямой ответ на вопрос «Что видимо очам?». Автор не отрицает конкретику, очевидность материального. Не менее важно и название «У окна»: в стихотворении есть не только два взгляда на мир, но и собирающая линза окна, концентрирующая на себе оба взгляда. А значит, их нужно не противопоставлять, а сопрягать. Стихотворение «У окна» — это воплощённый символ: первый взгляд — душа символа, второй — материя символа, окно — оболочка, мембрана символа, через которую два мира соприкасаются друг с другом.

Окно — это также отсылка к одному из ключевых символов поэзии Флоренского — «стеклянному морю» Апокалипсиса: «И видел я как бы стеклянное море, смешанное с огнём, и победившие зверя и образ его, и начертание его и число имени его, стоят на этом стеклянном море». Всякий стоящий посреди стеклянного моря, «победивший зверя», преодолел холод и тоску, слепоту и глухоту души. В его руках «Божьи гусли», он поэт.

Окно — это и «тусклое стекло», через которое, по слову апостола, мы пока видим «гадательно». Видим размытые силуэты, пытаемся распознать в нечётких контурах картину мира и принимаем цветущую весну за метельную зиму. Поэт-символотворец способен «навести резкость», он прозревает белеющие вишни там, где остальные видят голые ветви.

Поэт зрит глубже, потому что у него особая память. Она простирается во всех временных направлениях. Она обращена в прошлое не только поэта, но и его рода, но и всего человечества. Поэт обращает память в прошлое — и пробуждает воображение: стихи живут не фантазиями, а образами; образ — очерченная, пойманная словом действительность, от которой отсечено всё второстепенное. Поэт обращает память в будущее — и возникают «предвидения и предведения»: «безбольная сладкая истома», как предощущение Светлого Христова Воскресения во время долгого поста.

Память, по Флоренскому, — область символотворчества, но только в синтезе трёх временных измерений, только при одновременности прошлого, настоящего и будущего, при переживании всего «под углом Вечности» рождается символ. Он наполнен вечной лазурью. Такой символ, когда-то выросший из слова, превращает все окружающие слова в такие же глубинные символы, в «орудия души».

В стихотворении «У окна» сокрыто символотворящее слово. Его не услышать в созвучиях, не прочесть между строк — оно ускользает. Чувствуешь душой смысл, а слова, воплощающего этот смысл, увидеть не можешь. Флоренский писал: «Всю жизнь стараюсь „вспомнить“ какое-то слово, слышанное мною не знаю где и когда, но мучительно-важное, от которого, как кажется, всё зависит — счастье, довольство, полнота и святость… Будто сон какой забыл — хороший, хороший, и его стараешься восстановить, но не можешь, будто во сне это слово слышал. И так оно хорошо, что даже блуждающее воспоминание о нём сладко, хотя с грустью, доходящей до желания плакать».

Жизнь, любой труд — философский, научный, поэтический — погоня за лазурным словом. Перебираешь весь словарный запас, пишешь целые тома, открываешь древние фолианты, а слова всё нет, оно по-прежнему неуловимо.

Папочка!

Следующий учебный год Флоренский начал с тягостным ощущением одиночества. Лучший друг Сергей Троицкий, учившийся на год старше, окончил Академию, и в свою студенческую келью Флоренский вернулся уже один. Летние каникулы он провёл с другом на Кавказе, долго пробыл в Тифлисе, где Троицкий сроднился с Флоренскими, а вскоре даже породнился. Он остался в Первой Тифлисской гимназии преподавателем русского языка, мечтая о скором воссоединении с другом, о создании с ним — на Кавказе или в коренной, толпыгинской, России — особого уголка, где царили бы философия и литература, где очи его насельников не отрывались бы от неба, любовались бы красотой Божьего мира.

Предстоял год разлуки, но это расставание Флоренского с близким человеком было лишь первым из тех, что уготовил ему начавшийся учебный год.

Вопреки сложившейся традиции Флоренский не поехал на Рождество в Толпыгино, а поспешил, как и летом, в родительский дом. В ноябре отец Флоренского Александр Иванович во время командировки сильно простудился и вскоре слёг. Сын встретился с отцом в конце декабря. Отцовская немощь пробудила во всегда заботливой и чуткой сыновьей душе ещё больший трепет. Все вокруг старались помочь главе семейства как можно скорее излечиться. Домашнее единение, старший сын, оказавшийся рядом, действительно, укрепляли Александра Ивановича. Он даже собрался с силами и поднялся с постели для общего снимка. Взгляд Александра Ивановича на этой фотографии особый: неотмирный, иконный, взгляд в себя, взгляд человека, либо что-то предощущающего, либо осознавшего нечто другим неведомое.

Вскоре врачи уверили, что болезнь отступает, что опасность миновала, и Флоренский с лёгким сердцем после каникул вернулся в Посад.

Был, казалось, обыкновенный день. Солнце медленно шло к закату, Флоренский трудился над новой статьёй. И вдруг ощущение, что он не в Посаде, а в Тифлисе, что он не студент Академии, а ещё юный гимназист, прилежно делающий уроки. Рядом, как это часто тогда бывало, сидит папа, с умилением смотрит на сына, отцу радостно наблюдать за первенцем, за его сосредоточенностью. И присутствие отца, его пристальный взгляд нисколько не смущают, не отвлекают, а придают сил. Вернувшийся так явственно в детство Флоренский поднимает голову и видит отца — не молодым, а таким, каким он запечатлелся на недавней тифлисской фотографии, с теми неотмирными глазами. Постепенно образ отца начинает таять, меркнуть, как на старом выцветшем снимке. Отец протягивает сыну руку — отцовское прикосновение тёплое, осязаемое.

Вечером того же дня Флоренский получил из Тифлиса телеграмму, извещавшую о смерти отца. Это случилось 22 января 1908 года. И сразу такая растерянность, такая беззащитность. И, словно всхлип, слово из детства: «Папочка!»

Флоренский не поехал на похороны. Не видел последних мучений отца. «Убей меня, если любишь! Не можешь — позови доктора, пусть перережет мне горло», — умолял Александр Иванович жену в особенно тяжкие минуты. Об этом рассказала Флоренскому сестра Ольга, равная брату по чуткости и душевной глубине, целовавшая на могиле отца цветы в надежде, что они смогут передать поцелуи усопшему. «Папа перед смертью всё понял, он поверил, увидел Бога», — говорила Ольга. И поэтому за него не больно, а радостно. Больно за себя, за семью, за дом. Хочется быстрыми и уверенными шагами пройти свой земной путь, чтобы наконец произошла долгожданная встреча, наступило желанное, вечное, несокрушимое. Но стыдно пройти, ничего не сделав. Чтобы понять папу в жизни, нужно понять его в смерти. Накануне кончины он хотел причаститься, но когда мучения ненадолго отступали, как-то по-детски смущался этого желания. Пережитое папой в бреду было не просто помутнением сознания. Однажды в полузабытьи он говорил: «Сегодня только узнал я, что значит настоящая радость. Ночью мы заблудились… там во льдах, у северного полярного круга, у самого моря. Я остался один. Холодно страшно, темно. И вдруг… ночью… просыпаюсь… около; оказывается, человек. Вы понимаете… ночью, среди льдов, в темноте… живой человек».

Чем было это видение? Кем был этот человек? Может быть, умирающий отец обогнал время и прозрел судьбу старшего сына, который окажется в заключении среди вечной мерзлоты? В том будущем отец вновь подал ему руку, обогрел, ободрил. Ольга же истолковала это видение так: «Всю жизнь папа ждал „человека“ и проснулся теперь… Где-то ты? С кем-то ты? Может, в Боге сейчас и нашёл человека…»

Александр Иванович действительно всё понял. И Флоренский всё понял о нём. Образ отца, былое, прожитая жизнь, отношения с отцом спустя время прояснились, проявились, как фотоснимок. Отец, сначала восприняв духовный путь сына как «атавизм», как пробудившуюся память по мужской линии рода, «почувствовал и себя не совсем невинным в передаче религиозной наследственности». Весной 1905 года Александр Иванович, направляясь из Петербурга в Москву, ради встречи с сыном первокурсником МДА заехал в Сергиев Посад. Отец не пожелал посетить Лавры. Но этим он не выразил неприятия сыновьего выбора, а проявил чувство такта, боясь смутить своей невоцерковлённостью Павлушу. Зато отец восхитился древнерусской тишиной города, подмосковной природой, дорогой от Москвы до Посада, которая показалась ему сплошным парком.

Флоренский понял, что отца уморила не болезнь. Он принёс себя в жертву семье. Он был Авраамом, который вдруг сам лёг на жертвенник, чтобы уберечь Исаака. Отец не только стремился дать детям хорошее воспитание и образование, показать достойный пример служения Отечеству, но и пытался в буквальном смысле спасти семью: хотел увезти её с Кавказа в пору общественной смуты начала ХХ века, которая в Тифлисе и его окрестностях усугубилась межнациональными и межрелигиозными столкновениями.

«Только друг другом будете вы крепки», — часто повторял жене и детям Александр Иванович. Он был замковым камнем семьи, который, не выдержав нагрузки, раскололся. Будто предчувствуя свой надрыв, ещё в 1900 году отец, отправляя сыну деньги, прося не смущаться этим, писал: «В будущем мы сочтёмся в твоих братьях и сёстрах». И старший сын стал новым замковым камнем отцовского дома, взял на себя заботу о младших. Во многом его стараниями все братья и сёстры вышли в люди, стали яркими, творческими личностями. Среди них были художницы Елизавета, Ольга и Раиса, врач Юлия, геолог, археолог и этнограф Александр, военный инженер Андрей.

А в 1908 году Флоренский окажется нестерпимо одинок. Через две недели после смерти отца отойдёт ко Господу и духовный отец — старец Исидор, без которого осиротеют и Гефсиманский скит, и сердце Флоренского. И вновь спасение будет одно — молитвенный и научный труд.

Таран

Над написанием кандидатского сочинения «О религиозной истине» Флоренский работал около полугода: с сентября 1907-го по март 1908-го. Но идея его возникла ещё до поступления в МДА. Замысливал его выпускник Московского университета, математик, укладывавший мир в логические формулы, а воплощал выпускник Духовной академии, наживший определённый богословский опыт, не раз вступавшийся за традиционную православную церковь. Но и перед математиком, и перед богословом вставал один и тот же пилатовский вопрос: «Что есть истина?». И математик, и богослов искал точку опоры, нечто незыблемое и несокрушимое.

Прежде написанные статьи и семестровые сочинения, как реки к морю, стекались к кандидатской работе. Но и она впоследствии стала полноводной рекой для иного моря, самой известной книги Флоренского «Столп и утверждение истины». Кандидатское сочинение — фактически первая редакция «Столпа». В процессе создания оно тоже несколько раз было переписано автором. От черновика к чистовику, а затем к вёрстке и окончательному тексту, принятому к защите, Флоренский вырабатывает стиль, тщательно продумывает композицию, ищет заголовки для глав. Многие из этих заголовков сохранятся и в «Столпе»: «К читателю», «Два мира», «Сомнение», «Триединство», «Свет Истины», «Утешитель», «Противоречие», «Геенна», «Тварь», «София». На титульном листе рукописи впервые появляется первый вариант знаменитого названия: «Столп и основание Истины (из писем к другу)».

Не знакомый с кандидатским сочинением Флоренского может подумать, что академическая работа была суха, лишена какой бы то ни было художественности, поэтичности, которые появились уже потом, спустя шесть лет, когда автор переработал кандидатскую в книгу. Но нет. Художественность, лиричность, разговор с воображаемым собеседником присутствовали изначально: «Встал сегодня ранним утром и как-то почуял нечто новое. Действительно, за одну ночь лето надломилось. В ветряных вихрях кружились и змеились по земле золотые листья. Стаями загуляла птица. Потянулись журавли, заграяли вороны да грачи. Воздух напитался прохладным осенним духом, запахом увядающих листьев, влекущею в даль тоскою».

И профессора Академии, помня о стилистическом и жанровом многообразии мировой философии и христианского богословия, не порицали эту литературность, а напротив, ставили её Флоренскому в заслугу. «Высокие идеи связываются в сочинении с личными воспоминаниями и окружающей обстановкой. Но это не отвлекает внимание читателя, наоборот, облегчает чтение, не всегда легкое, и дает живее чувствовать связь веры с жизнью», — писал рецензент работы, доктор богословия, профессор Сергей Сергеевич Глаголев. Отмечал он и редкий энциклопедизм Флоренского, глубокое знание им не только богословских дисциплин, но и языков, математики. Знание последней Глаголев ценил особенно, считая, что осмысление философии без математики невозможно. Оттого ещё более востребованным становился Флоренский в качестве преподавателя МДА.

Кандидатское сочинение, фрагментами опубликованное в различных журналах и сборниках, а целиком известное только преподавателям Академии и ближнему кругу Флоренского, тем не менее получило в 1908 году живой отклик. Так, математик Николай Николаевич Лузин, учившийся на курс моложе Флоренского в Московском университете, отзываясь о работе в переписке, говорил, что автор прошёл срединным путём между «атеистами» и «религиозниками». Они возвели друг меж другом стену, по одну сторону которой атеисты отрицали духовный опыт, а по другую религиозники отказывались от всего, что способен дать для познания разум. Флоренский же в своих поисках двигался интуитивно, «за-логично», но при этом непрестанно опирался на разум: «Ни в какой работе по религиозным вопросам я не встречал так мало фантазии и так много логики».

Кандидатская «О религиозной истине» стала своеобразным «тараном», который прошиб стену между религией и наукой. Неслучайно профессор Глаголев начал свой официальный отзыв с предсмертных слов В. С. Соловьёва о наступающем ХХ веке: «Идей меньше, чем в эпоху Троянской войны». Работа же Флоренского возникла как грибница идей, которых хватило бы на целое философское столетие. Пробитую тараном брешь он станет расширять в последующие годы, стремясь к цельному знанию.

Лучший выпускник курса Павел Флоренский, утверждённый в степени кандидата богословия с «предоставлением права на получение степени магистра богословия без нового устного испытания», провёл всё лето в подготовке к новому этапу своей жизни. Когда-то не принявший предложения остаться на преподавательской работе в Московском университете, теперь он готовился к лекциям по истории философии в Духовной академии. Теперь у него была точка опоры, был «столп и утверждение истины» — «Церковь Бога живаго».

Тихий бунт

В начале 1908/09 учебного года Флоренский с блеском прочитывает в МДА две пробные лекции, которые посвящает родителям и издаёт позднее под названиями «Общечеловеческие корни идеализма» и «Космологические антиномии Иммануила Канта». Первая тема была собственным выбором, вторая — назначением Совета МДА. Утверждённый в качестве доцента кафедры истории философии, Флоренский готовит для студентов лекционные курсы «Введение в историю античной философии» и «Первые шаги философии».

С этого времени преподавательская деятельность станет занимать бо́льшую часть времени и сил Флоренского. Прочитанные лекции станут основой многих его книг, но не каждый из этих книжных замыслов воплотится до конца. Оттого Флоренский порой будет печалиться и роптать, наверняка припоминая судьбу профессора Бугаева, который, потратив много сил на научное наставничество и университетскую суету, так и не успел изложить свои идеи в каком-либо капитальном труде. Но всё же случай Флоренского иной: он и оставил многотомное наследие, и обрёл верных учеников, благодарных слушателей.

В самом начале педагогического пути Флоренский осознаёт, что лектор — это не говорящий учебник, а носитель оригинальных мыслей, учёный, публицист и даже проповедник. Он должен не только передать необходимый минимум знаний, но и предложить своё видение, систему, концепцию. Вот почему тогда стремились не столько в конкретные университеты, сколько к конкретным профессорам. Вот почему так важно было, кого ты слушал в студенческие годы: Трубецкого, Ключевского, Бугаева, Жуковского, Введенского, Глаголева. Для подобных лекторов ты не просто слушатель, ты — ученик, последователь. У подобных преподавателей лекция разрастается, как древо, она сравнима с прогулкой без строго заданного маршрута, когда в любой момент можно на чём-то сосредоточить взгляд. И тогда даже изданная, лекция не станет застывшей статьёй, сохранит в себе живое время, не утратит мысль, рождающуюся здесь и сейчас. Лекция — не просто «lectio» — чтение, а своего рода со-беседование духовно близких людей, «затравка», «дрожжи» для дальнейших размышлений. Это «странные сближения» Платона и славянского фольклора при разговоре о слове, магии, идеализме. Это Платон и Кант как два возраста европейской философии. Так воспринимал Флоренский лекции, будучи студентом, так читал он их, став преподавателем…

Аудитория переполнена: стоят вдоль стен, ютятся в проходах, примостились на подоконниках. Гул, нетерпеливое ожидание. Вскоре после звонка появляется любимый лектор, с трудом пробирается к преподавательскому столику, что наравне со студенческими скамьями. Флоренский никогда не поднимается на кафедру, не возвышается над слушающими: для со-беседования, со-действия нужно быть на одном уровне, глядеть прямо в глаза. Этот человек удивительной внешности — смуглый, с «кудрями чёрными до плеч», с гоголевским носом, — кажется, явился из другого времени, из иного пространства, быть может, как раз оттуда, где философия сделала свои первые шаги. Он слегка горбится, движения его выглядят скованными, будто огромный груз знаний отяготил всё его естество. Пристальный взгляд на окружающих из-под полуопущенных век: недолго исходящий вовне, он уходит в смотрящего, вбирает в себя пространство, становится неотмирным. Таков взор святых на древнерусских иконах. Мгновение — и воцаряется тишина. Все сосредоточенны, готовы внимать каждому слову. Голос глуховат, звучит отрывисто, нет витийства, эффектности, наигранных поз и жестов. Но речь немонотонна, внятна, постепенно завораживает:

Вслед за гомеровскою и до- или, скорее, под- гомеровскою Элладою открываются «неизмеримые, но еще более тёмные перспективы бесчисленных этнографических влияний». Таинственный, многозначительный Крит, — эта «страна исконных человеческих жертвоприношений и экстатических плясок», страна двойного топора и кровавых литургий, эта колыбель греческой культуры и множества греческих культов, — странно совпадает во множестве мелких черт своей культуры не только с Египтом, Эламом и Ассиро-Вавилонией, но также, — что весьма удивительно, — с американскими племенами, — мексиканцев и майев.

Тут начинает вновь виднеться какая-то забытая правда в седых преданиях египетских жрецов, поведанных ими еще Солону и, кажется, даже Платону, — преданиях о существовании в древние времена обширного, превосходившего Азию и Ливию (т. е. Африку), вместе взятые, материка «за устьем Геркулесовых Столбов», т. е. на Атлантическом океане. По рассказам египетских жрецов, сохраненным Платоном в диалогах «Тимей» и «Критий», этот материк, эта Атлантида, был населен племенем счастливых, могучих и высоко-культурных атлантов, объединенных в сильную державу и подчинивших себе даже Египет и Этрурию; одни только афиняне или, скорее, пра-афиняне, предки тех афинян, которые жили при Солоне, сумели дать отпор миро-державному племени. Но, упоенные собственною мощью, атланты развратились душою и вызвали на себя гнев богов. За надмение и богоборство своих насельников Атлантида погибла в один день и одну ночь от труса и потопа, поглощенная безднами морскими.

Что же думать об этом материке, о катаклизме, погубившем его, и о катастрофе, постигшей атлантов?

Лекции Флоренского подобны священнодейству. Пространство разрастается, время исчезает. Эти лекции не рассеивают и не утомляют. Лектор живописует словами, порождает музыку смыслов, овладевает аудиторией, как художник реальностью, как искусный мастер материалом — будь то камень или воск, — возносит умы и сердца в мир горний.

В эту пору Флоренский вновь сталкивается с выбором дальнейшего пути: семья или монашество. Вопрос, с которым он пришёл к старцу Антонию пять лет назад, теперь перед выпускником Духовной академии встал ещё острее, ещё мучительнее. Брак по-прежнему казался невозможным, но и монашество виделось подавлением творческих сил. В какой-то момент думалось, что преподавание — тоже монашество, что студенты — монастырская братия, а философская кафедра — приход. Показалось, что снятый тогда Флоренским скромный домик на краю Посада — келья: из предметов обстановки в ней только часы, а единственная, кроме насельника, живая душа — муха. Как это было похоже на келью почившего отца Исидора! Казалось, что так можно прожить вечность и только ход часов будет напоминать о времени. Но когда окна застилала ночь, в дверь кто-то начинал стучать. Скорее с фонарём на улицу: «Кто там? Кто там?» Тишина. И в памяти вдруг евангельское «Се, стою у двери и стучу» — новые Божьи призывы. Но куда? К чему?

И не с кем поделиться тревогами и сомнениями, некому открыться. Да, временами затворничество для мирянина спасительно. Но когда душит одиночество, так нужен друг! Тот, который сейчас далеко, учительствует в Тифлисе. И столько в сердце добрых слов для него, для Серёжи Троицкого, но почему-то в письмах на бумагу льются одни упрёки: «Ты никогда ничем не доволен, никогда не благодарен ни Богу, ни людям. Всё, чего только ты ни захочешь, подаётся тебе, как в сказке, — и внешнее, и внутреннее. А ты всё ещё и ещё требуешь». Дальше — больше, уже на грани чего-то страшного, необратимого: «Я верующий в Бога и в жизнь вечную, невольно устремляюсь мыслью к тому, чтобы всё и себя прежде всего проклясть и покончить с собою. Я уже надломлен и доживаю, а не просто живу». И в итоге попытка навсегда разорвать дружеские узы: «Желаю тебе счастия и радости, меня же забудь и не узнавай обо мне ничего».

В чём причина такой отповеди, такого разлада? Троицкий, тепло принятый в родительском доме Флоренского, проникся нежным чувством к его сестре Ольге. Она, кроткая, чуткая, мудрая, стала настолько близка Троицкому, что всерьёз зашёл разговор о свадьбе.

Флоренский же воспринял это буквально как предательство. Предательство их общих мечтаний об условном Толпыгино, месте, где, думалось, будут царить просвещение, творчество и молитва. Где, думалось, будет единение двух сокелейников, принявших постриг, спасающихся в братской любви и в любви ко Господу. Женитьба одного из друзей рушила эти давние грёзы. Возможность породниться с другом нисколько не радовала Флоренского: тогда он считал, что кровное родство — угроза для родства духовного, что сочетавшиеся брачными узами непременно разорвут все былые связи, отдалятся от всех, кто прежде был дорог. Теперь Флоренскому и Троицкому оставалась только «звёздная дружба»: «схождения для бесед и расхождение в жизни», холодное перемигивание далёких друг от друга звёзд и эти теперь так больно пронзающие слова из «Весёлой науки» Ницше: «Будем же верить в нашу звездную дружбу, даже если мы должны были стать друг другу земными врагами».

Что это? Ревность? Да, ревность. Только в том особом понимании, какое вкладывал в неё Флоренский. Ревность не как порок, страсть обладания, сжирающая душу, а как ревнование, ревнительность. Ревность как выкликание из толпы того, кто близок тебе больше других, превращение в неповторимого того, кто остальным кажется заурядным. Ревность неотделима от подлинной любви. Желающий уничтожить ревность неминуемо уничтожит и любовь.

Написавший выдающуюся кандидатскую работу, ярко начавший преподавательский путь, Флоренский не мог избежать искушений: «Уже в третий раз я сжигаю всё то, чему поклонялся. Так, раньше я сказал себе, что природа хороша — но не для меня; затем то же сказал о формальной науке. И она не для меня. Природа, душа, Бог (как идея). И все три идеи рухнули одна за другою. Куда идти? Есть одно дорогое — смирение. Есть одно милое — Сам Бог. Но как идти к Нему?» Столп Истины был зрим, оставался пред очами, но путь к нему по-прежнему был тернист, изнурителен, особенно теперь, когда не стало отца, старца Исидора, когда оказался далёк Троицкий.

Небольшая душевная язвочка начинает гноиться. В душе копятся яды: «Я не бунтую, не протестую, а просто не имею вкуса ни к жизни, ни к спасению своей души». В этом неприятии есть что-то схожее с бунтом Ивана Карамазова. Только Флоренскому для бунтарства не нужен был постоянный слушатель, не нужна была публика. Вновь нужен был затвор. Бунт Флоренского — тихий. Это как если бы страсти Ивана Карамазова кипели в душе его младшего брата Алёши. Флоренский в эту пору — Алёша Карамазов, который мечется между миром и монастырём. К Флоренскому приходит страшное осознание: «Есть Бог и жизнь в Боге; а есть чёрт и жизнь в чёрте — жизнь, тождественная со смертью и с „геенною огненною“». Если почитать записные книжки Флоренского или его прямую речь того периода, сохранившуюся в воспоминаниях Ельчанинова, можно порой услышать в словах какую-то чужеродную интонацию. Мысль его — часто самоискушение, каждая реплика его — внутренний диалог с кем-то, кто упорно рвётся наружу. Как же этот кто-то похож на чёрта, мучившего Ивана Карамазова! Добрался такой мучитель и до Флоренского.

ФЛОРЕНСКИЙ: — Я отравился загнанным внутрь разгулом. Он для меня не только факт в смысле действий, но даже и не идея в смысле мыслей и представлений. Мои аффекты, оставаясь невыраженными, задержанными — всячески даже для сознания, субъективно, желательно — вызвали род помешательства. Мир представлений действительно оторвался от мира желаний. Представление не родит желания. Желание не относится к определенному образу. Желания сорвались со своих естественных гнёзд и летают, где вздумается им. Желания безумствуют, ибо они стали слепы. Эксперимент моего воспитания и эксперимент моего самовоспитания кончился тем, что я отравлен продуктами саморазложения. Самоотравление душевного организма…

ЧЁРТ: — Интересно то, что опьянение различными веществами дает совершенно различные переживания. Например, ром, водка и вино. Их действие совершенно различно. Ты теперь много пьёшь. Думаю, что это полезно. У нас слишком много ещё всяких диких порывов, которым надо давать выход. Если б мы воевали, сражались с разбойниками — тогда другое дело. Когда ты много выпьешь, на другой день ты чувствуешь себя очень хорошо. Ты даже физически стал поправляться — все это замечают и не знают почему.

ФЛОРЕНСКИЙ: — Моя тоска имеет, должно быть, органическое происхождение, избыток сил, ну а пьянство эти силы рассеивает, и тогда я усмиряюсь: отчего же, мол, и не заняться наукой; хоть пустое это дело, но кое-как прожить всё же можно.

ЧЁРТ: — Почему ты боишься идти в кабак, где студенты? По гордости? Или по тщеславию? Неужели ты боишься соблазнять? Ну, немного удивятся этому, немного потолкуют, немного посмеются. Что из этого. А тебе хорошо.

ФЛОРЕНСКИЙ: — Главная причина тоски — это желание настоящего, полного общения как гарантии церковной жизни. Я нигде не нахожу этого общения: все только бумажки, и ни разу — золота. Я не говорю, что в церкви нет чистого золота, но мне не попадалось. Если бы я не верил, было бы легче, но в том-то и тяжесть, что я верю, что золото есть. Раз нет общения, нет и церкви, нет и христианства. Мне велят верить — я и верю, но ведь это не жизнь — жизнь как раз начинается с того времени, как увидишь, ощупаешь этот главный факт.

ЧЁРТ: — Если ты спросишь духовника, что тебе выбрать, самоубийство или пьянство, он запретит и то и другое, и иначе он не может ответить. Конечно, ты мог бы удержаться от этого, но ты знаешь, что тогда будет ещё хуже; а потом — видно, иначе никак себя не смирить.

Флоренского одолевает недуг отца Серапиона (Машкина): он впадает в пьянство. Ельчанинов, обеспокоенный состоянием друга, отказавшегося идти к духовнику, сам спешит к старцу Антонию (Флоренсову).

— Рано, рано начал. Скажите ему, что я очень прошу его удерживаться — до тридцати лет. Пусть соберет все силы. Потом уже не опасно. Кровь бродит до тридцати лет и последние годы особенно опасны, — говорит старец.

Полгода тяжкого душевного кризиса — с июня 1909-го по январь 1910-го. Полгода борьбы с чёртом. Но помощь придёт оттуда, откуда Флоренский ждал её, пожалуй, меньше всего.

Гармоничный человек

«Быть без друга — значит быть вне Бога» — вновь звучало в душе Флоренского. Один идёшь на молитву, один вкушаешь пищу, один размышляешь над гнетущими вопросами. Перед всеми страстями мира ты беззащитен, некому заслонить тебя, некому встать с тобой плечом к плечу. Неудивительно, что чёрт так лютует, так терзает. Хочется к свету, к солнцу, к чистоте, незапятнанной белизне.

Зимний день. Вечная лазурь. Овраг в конце Петропавловской улицы Сергиева Посада. Непотревоженной пеленой лежит снег. Скорее на лыжи! Снег пушистый, топкий, ещё никто не проложил лыжни. И вдруг чуть поодаль, будто из ниоткуда — человек. Движется быстро, ловко, скользит, словно по воде, словно нет для него земного притяжения. Хочется угнаться за ним, узнать, кто он, встать на его стезю.

Василий Михайлович Гиацинтов — студент 3-го курса МДА, потомок рязанских дьячков и псаломщиков. Он после совместных лыжных прогулок отчего-то сразу стал очень близок Флоренскому. Была в этом рязанце какая-то «простота без пестроты» и одновременно воля, готовность всё взять в свои руки, организовать, облагородить, проторить тропу в самых нехоженых местах.

Василий Гиацинтов стал путеводителем, спутником Флоренского во всех смыслах. Новый друг, появившийся в пору тяжёлого кризиса, с удивительным терпением относился к искушениям, навалившимся на Флоренского, который написал уже несколько вариантов завещания. Гиацинтов старался как можно скорее вывести друга из тяжёлого состояния, ради чего отправился с ним в длительную поездку по югу России: Волга — Северный Кавказ — Закавказье — побережье Чёрного моря — Крым — Украина. Как когда-то с Троицким, теперь с Гиацинтовым Флоренский мечтает о тихом уголке молитвы и просвещения. В надежде на такое общее будущее друзья пишут письмо епископу Рязанскому Аркадию: «Один из нас — исправляющий должность доцента МДА и другой — студент 3-го курса той же Академии. У нас есть желание посвятить себя пастырскому делу, но наша духовная близость и дружба побуждают нас искать двухштатного прихода в селе, во-первых, чтобы не разлучаться, и, во-вторых, — в надежде на лучший успех пастырской деятельности».

Как когда-то Троицкий привёл Флоренского в Толпыгино, так Гиацинтов теперь едет с ним в 1910 году по родным сёлам Рязанской губернии. Флоренский очарован рязанской землёй. «Женственная губерния», — скажет он. Есть в ней что-то «сладостно-мягкое, обволакивающее»: кротость и сердечность живут в ней, вечная женственность в ней притаилась, что-то пока незримое, неизъяснимое, но нечто такое, что останется на всю жизнь, будто чьи-то девичьи очи неотрывно смотрят на тебя, не отпускают.

Чем-то родным, давно знакомым, может быть, костромским, повеяло на Флоренского в Рязани. Василий познакомил друга со своим семейством: с матерью, братьями и сёстрами. Гиацинтовы так похожи на Флоренских. Мужчины их рода тоже во многих поколениях стояли у Божьего престола. И теперь, к началу ХХ века, не прервали своего семейного предназначения.

Как в Толпыгине, жила в рязанских сёлах Кутловы Борки, Топтыково, Троицкое гармония всего со всем: человек здесь был един с трудом, природой, домом, церковью. Даже охота, казалось, не несла в себе смерти, а была пристальным всматриванием в мир: в леса, луга, речки, болота. Так, однажды на подобной созерцательной рязанской охоте Флоренский увидел свою детскую мечту: четырёхлистный трилистник, что, по поверью, приносит счастье. С малолетства Флоренский искал это чудо природы, а тут оно само бросилось в глаза, само обратило на себя внимание, будто окликнуло. Один лист его — вера, второй — надежда, третий — любовь. А что же четвёртый? Быть может, София, о которой вслед за Владимиром Соловьёвым так много размышлял Флоренский, в которой увидел единство веры, надежды, любви, которую назвал «творческою Любовью Божьей». Этот четвёртый лист трилистника был знамением, посланием Флоренскому. И почему-то сразу перед глазами сестра Василия — Аня Гиацинтова, будто чудесный трилистник говорил о прекрасном цветке — гиацинте. И следом же мысль — не случайная, туманная, а такая ясная, отчётливая: «Мне должно жениться на Анне».

Уже через полтора месяца, 25 августа 1910 года, в Троицкой церкви села Троицкое Павла и Анну обвенчал отец Александр — брат невесты. По настоянию Флоренского, на венчании не было многолюдья. Таинство, действительно, оказалось таинством — сочетанием двух душ, сердец, жизней. Венчальная чаша, из которой испили молодые, стала началом той житейской глубокой чаши, откуда им предстояло пить почти три десятилетия. Чаша будет и сладка, и горька, но с самого венчания она будет общей.

Этот брак не был порождён страстью. «Женился, чтобы исполнить волю Божию», — скажет Флоренский. «Ни малейшей „влюблённости“, ни признака „Песни песней“. Есть у меня жалость, есть братская любовь, есть даже отношение мужа к жене и к будущей матери детей… Так что брак „безнадежно-христианский“».

Женитьба Флоренского вызвала искреннюю радость близких. Тем более что после венчания молодой муж озарился неотмирным светом, стал спокойнее, ровнее, навсегда оставил свои «фокусы», окончательно одолел чёрта, обретя жену как душевный покров: «Она выше всего, на что можно было в жизни надеяться, по доброте, кротости и чистоте».

Анну Михайловну в семье Флоренских сразу приняли как дочь и сестру, сразу ощутили её взаимную любовь и уважение. Ко времени венчания, к своим двадцати годам, ей уже многое довелось испытать. В детстве пережила раннюю смерть отца и одного из братьев — младенца Гаврюши, была слаба здоровьем, порой терпела насмешки за «деревенскую» внешность. Дочь личного дворянина Михаила Фёдоровича, управляющего в крупном помещичьем хозяйстве, Анна тем не менее не была белоручкой, знала, что такое труд, послушание. Жизнь родительской семьи в плане быта была организована по-крестьянски, но при этом отец всегда радел за образование детей. Умирая, он благословил их на духовное служение и учительство.

Анна всегда много читала, хорошо знала математику, любила учиться. После церковно-приходской школы она окончила земскую гимназию и стала учительницей земского начального училища. Ради образования ей с детства пришлось жить в отрыве от дома, на чужих квартирах.

Всё это сформировало Анну Михайловну как человека стержневого, терпеливого, порядочного. И даже если она о чём-то тревожилась, то всегда это было очень сдержанно, без истерик. «Нравственная область — вот что занимает преимущественно сознание Анны», — будет размышлять Флоренский об имени Анна, ориентируясь, прежде всего, на характер жены.

Сестра Юлия первой из близких Флоренского познакомилась с женой брата. В письме матери она дала точный внешний и психологический портрет Анны: «Аня небольшого роста, тоненькая, румяная, с голубыми глазами и белокурой косой. На первый взгляд некрасивая (слишком крупные черты лица), она в разговоре делается миловидной, а главное — очень приятной. Простая, задушевная, милая и добрая — думаю, что далеко не глупая, и в общем гармоничный человек».

Важную деталь приметил Михаил Васильевич Нестеров, взглянув цепким глазом художника на Анну Михайловну в пору, когда писал в Сергиевом Посаде знаменитый парный портрет Флоренского и Булгакова: «Анна Михайловна вся выражается в улыбке. Пока будет эта улыбка — всё, можно сказать, идёт хорошо. Эту улыбку надо беречь, чтобы она не пропала». В этой улыбке выражалась светоносность Анны Михайловны, её неиссякаемая внутренняя красота. Неслучайно её прадед по фамилии Высоков, поступив в духовное училище, по благословению архиепископа Рязанского Смарагда взял фамилию Гиацинтов — потому что был, как сказал владыка, «красив и молод».

Подруга детства, к которой Анна Михайловна в годы гимназической учёбы относилась очень трепетно, позднее признавалась в письме: «Твой образ, как путеводный огонёк на моём тернистом пути, светит мне и светит до сих пор, зовёт к светлому, лучшему, забывая всю грязь житейскую, которая наслоилась на душу и тянет к дурному».

Мать помышляла отдать Анну в монастырь, но однажды в Сарове, в дни открытия мощей преподобного Серафима, юродивый, встретившийся паломничествующей отроковице Анне и её матери, сказал: «Таких в монастырь не отдают, такие в миру нужны». Промыслительно не был благословлён владыкой Антонием на монашество и Флоренский. Он женился без ведома духовника, сообщил старцу о венчании письмом спустя время, прося прощения за то, что не благословился на такой серьёзный шаг. Старец, как и все близкие Флоренского, оказался очень рад. Рад тому, что Флоренский не пошёл против воли Божьей. Его убеждения, что подлинное служение Богу, подлинное творчество в семье невозможны, что «семья свяжет совесть» и выдвинется на первый план вместо Бога, рассеялись. Нелепостью теперь казалось, что духовное родство может быть разрушено кровным родством, теперь, когда породнился с другом Василием — дорогим «Васёнком».

В семье, напротив, всё только усилилось, возвелось в новую степень: и вера, и мысль, и творчество. Кавказская кипучесть Флоренского уравновесилась рязанской размеренностью, спокойствием жены. Она, верная, самоотверженная, стала одной из великих жён в русской культуре. Во многом благодаря ей мы имеем сегодня такое обширное наследие Флоренского. Его архив благодаря радениям жены пережил лихолетье. Анна Михайловна сберегла для своих детей и внуков светлый образ их отца и деда, взрастила в них осознание его правоты и величия.

В рязанской сельской церкви в 1910 году в таинстве венчания соединились не только два человека, а два рода, произошло слияние родовых сил. Семейная археология, что так занимала Флоренского, теперь приросла фамилиями жены, к которым муж относился как к своим: ведь этот объединённый род Флоренских — Гиацинтовых предстояло продлить в детях.

Серёжу поглядеть хочется

Флоренский женился через год с небольшим после свадьбы своего друга Троицкого. Один близкий друг — муж сестры, другой — брат жены. Теперь в сознании Флоренского Троицкий не был противопоставлен Гиацинтову — друзья порождали сложную систему родственных отношений. Радовалась возможности нового сближения Серёжи и Павли жена первого и сестра второго Ольга. В их дружбе — как должен был теперь осознать женатый брат — она не третий лишний, а связующее звено. Этим связям предстояло стать ещё прочнее: Флоренские ждали первенца и думали, кто станет крёстным ребёнка — друг Василий или друг Сергей. Но чёрт, одолённый Флоренским, в отчаянном остервенении напоследок качнул качели жизни — нарушил едва-едва наметившееся равновесие.

2 ноября 1910 года. Первая Тифлисская мужская гимназия. Молодой преподаватель русского языка Сергей Семёнович Троицкий во время перемены не спеша идёт по коридору. С радостными улыбками его приветствуют ученики младших и старших классов. Они полюбили нового учителя, сроднились с ним. Его уроки всегда интересны, он умеет поднять гимназическое занятие на университетскую высоту. Троицкий подобен Алёше Карамазову в среде мальчиков: он не просто учит, он наставляет, он любит. Только от вдохновенного Сергея Семёновича можно услышать: «Нет человеческой души, которая не могла бы возродиться»; «Пушкин — натура божественная»; «если что-либо не полно, то оно не верно»; «жизнь есть динамика, проявление силы: если вы ни к чему не стремитесь — вы умерли»; «жизнь — процесс победы светлого над тёмным»; «если вы станете размышлять о любви, любовь в вас исчезнет»; «добродетель — превозмогание самого себя»; «злой стремится к небытию, тогда как добрый стремится к бессмертию».

И вдруг ему, неспешному, навстречу по коридору стремительные глаза. В них обжигающий жар и одновременно леденящий холод. Холод тревожно щекочет сердце, заставляет цепенеть, потом бьёт куда-то в живот. Еще! Ещё раз! Удары осязаемые, физические. «За что? Что я ему сделал?» — проваливаясь в забытье, вопрошает Троицкий. Он узнал эти глаза. Недавно из гимназии за неуспеваемость и прогулы отчислили ученика старшего класса Шалву Тавдгеридзе. Троицкий единственный из всего педагогического совета был против отчисления, но почему-то именно его Тавдгеридзе обдал тогда, на заседании, жутким холодом, таким же, как теперь.

В руках напавшего окровавленный нож. Учитель, лёжа в расползающейся луже крови, из последних сил зажимает рукой раны. Поднимается шум, вся гимназия выскакивает в коридор. Не сразу осознают, что случилось. Первые преодолевшие оцепенение выхватывают у Тавдгеридзе нож. Кто-то из старшеклассников кричит: «Товарищи! Наш любимый Сергей Семёнович убит этим мерзавцем… Раздавим гадину, растерзаем негодяя!» Тавдгеридзе готовы разорвать голыми руками. С огромным усилием преподаватели останавливают самосуд. «Меня резали, и я зарезал! Этого мало, всех перережу! Фамилия Тавдгеридзе этого не прощает», — изрыгает обезумевший.

Несколько человек несут Троицкого на руках в гимназическую лечебницу. Кровавый след тянется по всему двору. «Прощаю, прощаю его!» — повторяет учитель.

Хоронили Троицкого всем Тифлисом. Город долго не мог поверить в случившееся. Каждый, кто знал Троицкого, воспринял его смерть как личное горе. В память о погибшем в гимназии учредили стипендию, назвали его именем библиотеку, стали всем миром собирать деньги на установку памятника, готовить к изданию книгу воспоминаний.

Среди скорбного многоголосья похоронных телеграмм особенно пронзительно звучала родительская телеграмма из Толпыгино: «Горько плачем. Серёжу поглядеть хочется».

Наверняка с такой же тоской простонал Флоренский, узнав о гибели друга. И сразу с горечью и запоздалым раскаянием вспомнились упрёки, высказанные им в последних письмах. Вспомнилась глава из «Столпа», где после расставания с другом Флоренский писал о нём как об умершем: «Всё по-прежнему… Но нет тебя со мною, и весь мир кажется запустелым. Я одинок, абсолютно одинок в целом свете», — то ли накликал, то ли предвидел. Сразу вспомнились слова Троицкого о собственной скорой смерти, не раз произнесённые в годы учёбы в Академии: «Всё как-то кажется, что вот придёшь домой, так немного заболеешь, не чувствуя боли нигде определённо, поболеешь, сляжешь и конец. Думаю, что будет очень грустно, не захочется умирать, но думаю, что и достаточно буду „равнодушен“, даже, может быть, радостен». Именно из-за этого предчувствия Флоренский не хотел отпускать друга от себя. Вот истинная причина негодования после разлуки. «Только оставаясь вместе, можно было спастись обоим», — думал Флоренский. Ведь «лишение друга — это род смерти», теперь уже в буквальном смысле. А может быть, Троицкий спас Флоренского, заслонил его: оставил родное село, приехал на Кавказ — на родину друга, где чёрт готовил неведомо кому предназначавшийся удар, нанесённый ножом Тавдгеридзе. Ведь неслучайны и эти слова Троицкого: «У меня иногда бывает такое состояние, что я ничего так не хочу, как быть принесённым в жертву». Но как бы там ни было, на всё воля Божья.

«Не печалься слишком о смерти Серёжи. Жизнь вообще — такая суета и тоска, что всегда завидно тем, кто уходит, кого выпустили отсюда, и я чувствую, что лучше уйти, когда позволяют, чем остаться», — обращается в письме Флоренский к овдовевшей сестре. Двадцатилетняя девушка, меньше полутора лет прожившая в браке, оказалась не по годам сильна. Кончину мужа она приняла смиренно, по-христиански: «Я всё готова вынести, лишь бы Бог не оставлял меня, лишь бы верить, что там, за этой жизнью, будет светло, увижу Серёжу». Тавдгеридзе в итоге был казнён, но Ольга вместе с матерью писала царю прошение о помиловании убийцы, восприняв последние слова Троицкого «прощаю его» как последнюю волю.

И всё же вдова безутешно тосковала по мужу. Пыталась забыться в творчестве: изливала свою лучистую печаль на холсты, умножала свет, свет памяти. Искала утешения у Мережковских, с которыми вступила в переписку в совсем ранней юности. Они под видом утешения пытались обратить её в своё «обновлённое христианство», в чём видели своеобразный реванш над Флоренским. Но Ольга не подвергнется искушению. Какое-то время она будет скитаться по городам страны и всё же вернётся в Тифлис, к холмику, на котором могила дорогого Серёжи. В Ольге не было «воли к смерти» — как определит её состояние Мережковский, в ней были любовь, верность, воля к небу. Через четыре года после трагедии она, окончательно истощённая родовой болезнью Сапаровых — туберкулёзом, упокоится рядом с мужем.

«Мы разбросаны по лицу земли и неба», — написала она брату в первые дни после смерти Троицкого и прислала цветок с его гроба как земную весточку о небесном. Цветок, преодолевший в письме путь от Тифлиса до Сергиева Посада, не засох, не потерял благоухания. Он источал ароматы той земли, по которой непрестанно тосковал Троицкий. За три года он так и не сроднился с Кавказом, продолжал грезить о родном Толпыгине. Теперь в небесном краю он, наверное, встретил рощи, похожие на толпыгинские, услышал слегка окающую, распевную речь, увидел лики, напоминающие лица толпыгинцев. Его душа вкусила райского мёда.

Однажды в 1916 году в алтарь, где иерей Павел совершал проскомидию, неведомо как залетела пчела: на дворе стояла поздняя осень, да и окна в храме были затворены наглухо. Пчела летала над чашей, впутывалась в волосы, мелькала перед глазами, будто пыталась о чём-то напомнить. Потом так же неожиданно исчезла, как и появилась. Только в середине службы Флоренский спохватился: на календаре 2 ноября — день памяти Сергея Троицкого, которого все эти годы он поминал перед каждой службой, но именно сегодня забыл. И вот так, через пчелу, друг о себе возвестил.

Дружба Троицкого и Флоренского после произошедшей трагедии стала поистине звёздной, но уже не в ницшеанском смысле: не охладевающая дружба людей, разлучённых земным расстоянием. Она превратилась в дружбу небесного сближения, когда очи одного с надмирной высоты недреманно взирают на другого.

Афины и Иерусалим

«Если бы я был сейчас женатым, то мог бы привести в исполнение свои заветные планы — сделаться священником. Может быть, из-за неисполнения их вся жизнь моя будет сломлена», — писал Флоренский матери, ещё будучи студентом Академии. Теперь же, после вступления в брак с Анной Михайловной, слом его жизни не грозил. В марте 1911 года Флоренский подал ректору МДА прошение о принятии священного сана. В начале апреля митрополит Московский и Коломенский Владимир дал своё благословение на рукоположение. 23 апреля Флоренский был рукоположен в диаконы и уже на следующий день — в иереи.

Рукополагал его в Покровском храме Московской духовной академии сменивший ещё в 1909 году епископа Евдокима на посту ректора епископ Волоколамский Феодор (Поздеевский). Консерватор, аскет, ревнитель традиционного православия, он всеми силами боролся с либеральными проявлениями в Академии, что и стало причиной снятия его с ректорского поста после Февральской революции. В начале века на владыку не раз покушались революционно настроенные студенты. Выжить удалось чудом. На суде над одним из стрелявших в него он сказал: «Прошу молодого человека отпустить на волю». Это прозвучало настолько властно, что напавшего действительно отпустили. Позднее епископ Феодор активно противостоял обновленцам, несколько раз оказывался под арестом, прошёл ссылки и лагеря, а в 1937 году принял мученическую смерть за Христа.

Этот аскетизм, духовный жар сердца епископа Феодора были очень близки Флоренскому, но сам епископ рукополагал доцента Академии с некоторым опасением, боясь от него в будущем интеллигентского мудрования с амвона, что часто исходило от высокообразованного священства. Отсюда его архипастырское наставление рукоположенному:

У одного святителя-аскета есть прекрасная характеристика настроения верующей души в период ее обращения ко Христу или в период искания ею Христа Спасителя. Он говорит, что нашему исканию Христа Спасителя часто мешает камень, приваленный к дверям сердца. Этот камень есть нечувствие души, которое не дает человеку спуститься в глубь своего сердца и увидеть свои духовные язвы. Нечувствие или духовное окаменение выводит человека из его внутренней жизни, заставляет его погрузиться в обыденность и суету дел житейских и тем заслоняет от него драгоценную часть его существа — его богоподобную душу.

(А Флоренский уже ощутил, что нить биографии порвалась, началась новая. Да, это не монашеский постриг, не смерть для мира, но это тоже новое рождение.)

Человек, ослеплённый нечувствием, не видит необходимости в Спасителе и Искупителе, ибо не чувствует своих грехов, не переживает своей духовной бедности. Самая Личность Христа Спасителя в этом случае подменяется для него личностью общественного деятеля или какого-нибудь мирового гения. Из Неё выкидывается всё, что в Ней есть самого ценного, самого существенного и святого. Так, по крайней мере, понимали и понимают Христа почти все философы и мудрецы мира сего. Не мне учить тебя этой исторической правде. Ты сам прекрасно знаешь, как Святейшая Личность Христа Спасителя в устах античных и современных нам мудрецов подменялась и подменяется личностью учёного, поэта, реформатора, народного демагога. Дело Христово в устах этих мудрецов сводится к общественному или чисто мирскому служению, и нешвенный хитон Лика Христова раздирается на части их плотским мудрованием. Бойся этого нечувствия, этого духовного ослепления.

(А Флоренский через руку епископа, что не символически, а буквально, осязательно связан с главным Епископом, ощутил на себе Христову длань. Это и покров, и новый крест, что тяжелее, но отраднее прежнего, с ним Павлуша, Павел, Павел Александрович становился отцом Павлом.)

Для тебя теперь предстоит задача спуститься в глубину своего сердца, усмотреть свои духовные язвы и восчувствовать нужду в Спасителе и Искупителе. Он Сам войдет в твою душу и Сам отвалит камень от дверей твоего сердца. Ты только должен стяжать настроение жажды и любви ко Христу Спасителю, той самой жажды и любви, которую явили Ему жены-мироносицы.

Бог явил Флоренскому свою милость, открыл свой мир, открыл пастырское служение как примирение с Господом, как обретение с Ним единого мира. Отныне служение перед престолом Вседержителя стало главным в жизни Флоренского.

Епископ Феодор знал, о чём говорил, предвидел первые искушения, уготованные молодому иерею.

Окружение Флоренского поразилось его поступку. Учёбу в Академии ещё можно было понять и принять — это всё же основательное образование, но рукоположение, как казалось и некоторым светским друзьям юности, и матери, загонит Флоренского в очень узкие интеллектуальные, творческие и житейские рамки. Человек, воспитанный в семье инженера, талантливый математик, самобытный преподаватель, знаток античной философии, поэт и публицист, принятый в кругу символистов, вдруг обременил себя саном. Причём обратился не к аристократичному католичеству, под внешнее обаяние которого подпадал даже Владимир Соловьёв, а к «мужичьему» православию. И это в эпоху, когда кругом столько оригинальных религиозных учений, теософия, спиритизм. Когда редкий интеллигент не бросил камень в сторону церкви, не обвинил её во всех русских бедах начала века.

Но пример Флоренского, его рукоположение стали новым тараном, что разрушал стену уже не между наукой и богословием, как его работа «О религиозной истине», а между церковью и интеллигенцией. Глядя на непоколебимость Флоренского, видя его силу духа, искренность, способность прозревать через своё служение нечто неведомое другим, многие не только воцерковились или после долгих скитаний вернулись в лоно Православной церкви, но и тоже стали священниками, изжили в себе «интеллигентщину», которая так претила Флоренскому. Отец Павел особенно горячо не принимал её в церкви, не принимал кичение знаниями, считал, что нечто сохранённое вне рассудочного понимания, сбережённое в тайне гораздо ценнее. Порой сельский батюшка с провинциальной семинарией за плечами, «простец» ближе к духовной истине, чем умудрённый «академик». Истина любит храмовый полумрак, тёплый, смиренный огонь свечи перед иконой, а не искусственный, холодный электрический свет, проявляющий всё вокруг, но отчуждающий от всего.

При этом Флоренский вовсе не отрёкся от науки и преподавания, они по-прежнему оставались его особым предназначением. Епископ Антоний не благословлял своего духовного сына служить на сельском приходе, в Благовещенском храме, что в трёх километрах от Сергиева Посада, куда был сначала приписан Флоренский. Не благословлял именно потому, что это помешало бы преподаванию в Академии и научному труду. Каждый человек, как давал понять владыка Антоний, угоден Богу на своём месте, угоден своим дарованием, тем, что он может делать лучше прочих.

«В о. Павле встретились и по-своему соединились культурность и церковность, Афины и Иерусалим», — писал Сергей Булгаков — один из тех, кто стал священником вслед за Флоренским. «Iereus» — именно по-гречески именовал его «священником» Василий Розанов, указывая на единство в отце Павле античной Греции и православной Византии, на единство в нём философа и пастыря.

После рукоположения изменилось и философское миропонимание Флоренского; в его работах стало больше личного, задушевного, больше откровений и прозрений. «Наука, искусство мне опостылели, стали безвкусны, пресны, неучёны. Зато семья мне сделалась какой-то уплотненной, более близкой… простая жизнь стала близкой», — будет признаваться он через две недели после принятия сана. А через пять лет сделает запись в дневнике: «Что делал бы я, как жил бы без сана? Как метался бы и скорбел… Как плохо было бы Анне со мною и детям. И теперь нехорошо, но так мы все погибли бы. Правда, было много страданий, много неприятностей, связанных с саном, но что они все в сравнении с даром благодати!»

Семья — ещё одно служение отца Павла, неразрывно связанное и с церковью, и с наукой, и с преподаванием. И это семейное служение казалось ещё благодатнее в ожидании новой жизни.

Первенчик Васенька

Нося под сердцем эту жизнь, Анна Михайловна таилась, старалась скрыться от посторонних глаз. Созерцаемая только мужем, она любила, как и он, вечерние прогулки близ Маковца — холма, на котором возвышается обитель преподобного Сергия. В вечерний час в этих благодатных местах припоминался потерянный Рай; грядущее в мир дитя было образом этого Рая, было Жемчужиной под сердцем матери, Звездой Вечерней, что, разгоняя сумрак жизни, обращалась в Звезду Утреннюю, в Звезду путеводную.

Флоренский ждал сына. Ждал задолго до его рождения. Ещё года за три до женитьбы он ощутил, что его сын уже где-то живёт. Где и как теплится эта жизнь, было неведомо, но она, без сомнения, уже длилась. И потому, когда сын появился на свет, когда впервые встретился глазами с отцом, они узнали друг друга. В очах младенца мелькнула радость долгожданной встречи.

Сын, названный в честь брата Анны Михайловны Василием, родился 21 мая 1911 года. Его первым словом стало «папа». В этом слове, часто повторяемом, он будто постигал музыку жизни, первые её ноты, первые её смыслы. Сын был послан отцу «во спасение от всяческой гибели». Теперь собственная жизнь обретала иные задачи, иную глубину, иную ответственность. Став отцом, Флоренский словно заново родился, обрёл новые смыслы и цели. Теперь он берёг единую с сыном жизнь, как хрустальный сосуд. Теперь он уподобился садовнику, что взращивает дивный цветок.

В детстве Васенька был вялым и хилым по здоровью, часто капризничал. Как всякий первый ребёнок в разросшейся впоследствии семье, с трудом делился родительским вниманием с младшими братьями и сёстрами. Мать, тревожась за состояние и поведение сына, писала в дневнике: «Мой старшенький сыночек меня огорчает своим непослушанием и очень смущает своим неумением ничего делать, всё ему лень, всё ему скучно». Тревожился и отец. В 1920 году в своём «Завещании детям» он особенно поминает Васю: «Милые мои детки! Привыкайте, приучайте себя всё, что бы ни делали вы, делать отчётливо, с изяществом, расчленённо; не смазывайте своей деятельности, не делайте ничего безвкусно, кое-как. Помните, в „кое-как“ можно потерять всю жизнь… более всего опасаюсь, что мой первенчик Васенька оплошает и будет жить спустя рукава. Дай Господи чтобы то было не так. Но опасаюсь, что Вася выйдет в своего дядю Шуру».

Сложно сказать, что имел в виду отец Павел, сравнивая Василия со своим средним братом. Может быть, и брат отличался какой-то несобранностью в детстве, но в молодости это был смелый, по-кавказски решительный человек, побывавший на фронтах Первой мировой и Гражданской войн. Позже брат Шура стал крупным геологом и этнографом, обрёл в Тифлисе множество единомышленников среди своих учеников.

Именно в этой страстной увлечённости геологией Василий Флоренский в итоге, действительно, оказался подобен дяде Шуре. Кандидат геолого-минералогических наук, он сделает немало открытий в области петрографии осадочных и метаморфических пород, будет проводить исследования в Средней Азии, Поволжье, Приуралье и на Кавказе. Будет деканом геологоразведочного факультета Московского нефтяного института им. И. М. Губкина в самое тяжёлое время — с 1938-го по 1947 год. Примет активное участие в эвакуации института в Башкирию, наладит учебный процесс на новом месте, возглавит комиссию по реэвакуации. Организует студенческий кружок «Петрограф», который существует и по сей день. Василия Павловича Флоренского наградят медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и двумя орденами «Знак почёта». Но главное — наука, главное — страсть к недрам земли, к её тайнам. И эта страсть для Флоренских — семейная, родовая. Это важнейшая область знаний и для отца Павла.

Становление Василия Павловича как учёного во многом определилось письмами отца из заключения — с Дальнего Востока и Соловков. Отец делился с сыном научными наблюдениями, присылал наброски статей и рисунки по минералогии, размышления по поводу вечной мерзлоты и агрегатных состояний воды. Отец всячески вдохновлял сына и призывал не размениваться на мелочи, направлял его научные поиски, подсказывал полезную литературу, наставлял в том, как выстроить методологию и образ жизни учёного, сформировать мировоззрение исследователя: «В области, над которой ты работаешь, необходимо воспитать в себе чувство пейзажа, и тогда многое из достающегося без этого чувства путём кропотливым и легко ведущим к заблуждению, даётся само собою. Поэтому было бы очень полезно, если бы ты старался формулировать, чем характеризуется стиль пейзажа, виденного тобою, — сначала отдельными штрихами, несистематичным перечнем отдельных, всплывающих в сознании признаков, а затем постепенно сращивая эти признаки в единое описание типа».

В свою очередь сын был надёжной связью с тем миром идей, который много лет созидал Флоренский в Сергиевом Посаде и от которого с 1933 года был оторван. Василий как никто другой знал, как сберечь отцовское наследие, как воплотить естественнонаучные идеи отца. Этих идей хватило семье на два поколения: три сына, большинство внуков, часть внучек и правнуки Флоренского связали свою жизнь с геологией.

Старшего внука, своего тёзку Павла — первенца собственного первенца Василия, — Флоренский застал как будущее рода. Он знал о нём только из писем, видел его лишь на фотографиях, присылаемых из дома, но при этом чувствовал с внуком неразрывную духовную связь. Дед писал сыну и невестке о том, в какой атмосфере следует растить ребёнка, как благотворны для него будут классическая музыка и русская литература. Дед вымолил младенца во время тяжёлой болезни, помогал выбирать для него имя.

Василий же стал отцом не только сыну, но и всему семейству. Подобно тому, как отец Павел после смерти своего отца взял на попечение мать, младших братьев и сестёр, Василий должен был выполнить наказ отца, оказавшегося в заключении: «Ты должен думать о маме и о братьях и сестрах. Говорю „должен“ не в моральном смысле, о котором можешь догадываться и сам, а в смысле твоих собственных интересов, так как, утратив живую связь с мамой, братьями и сёстрами, ты потом уже не сумеешь её возобновить и останешься в пустоте».

На протяжении всей жизни слабый здоровьем, к тому же изнуривший себя самоотверженным трудом во время войны, Василий Павлович Флоренский умер в возрасте сорока четырёх лет от скоротечной болезни. Судьба отца, финал его жизни остались сыну неведомы. Но за свой недолгий век он успел выполнить отцовский завет: никогда не оставлял мать, взрастил не только собственных детей, но и братьев и сестёр.

При этом Василий Павлович всегда ощущал отцовскую поддержку. И главным стало даже не научное и житейское наставничество, а непрестанная молитва. На семилетие сына Флоренский составил сугубую молитву. Звучит она так:

«Господи Боже наш, Великий и Многомилостивый, милосердствующий над созданием Своим и не дающий ему впасть в отчаяние! Со слезами горькими и тоскою просил Тебя, недостойный раб Твой, о младенце, сем Василии — да дашь мне его, — и дал мне его. И колькраты молил Тебя, да исцелишь его, — и исцелял его. И утешал им меня, и помогал мне ради него. Ныне, Господи, се предстал я пред Тобою с любезным чадом моим Василием, Тобою посланным мне на радость души моей, и [пред] Престолом святым Твоим преклонив колена, молю Тебя, приими его, свершившаго первую седмицу лет своих и ныне вступающаго в сознание свое, приими в служение Твое, дай силу ему ходить пред лицем Твоим и работать славе Твоей, да исполнит заветы Твои, Господи, и да возлюбит Тебя всем сердцем своим и всею душою своею и всем разумением своим, и да получит блаженства Твои неизреченныя и да молит Тебя, Владыку Всемилостиваго, о грехах родивших его — недостойнаго иерея Павла и Анны, и дедов своих Александра, Ольги, Михаила, Надежды, и прадедов своих Иоанна, Анфисы, Павла, Софии, Феодора, Агафии, Петра, Анны и всех предков своих, ибо первенец рода есть, и да продлит род свой непресекновенно. Пресвятая Владычице Богородице, спасай сына моего, блюди его от прегрешений отрочества его! Преподобнии и богоноснии отцы наши Серафиме, Саровский чудотворче, и Сергие, Радонежский чудотворче! Святии святителие Василие Великий и Василие Рязанский! Святии равноапостольнии цари Константине и Елено! Святая Равноапостольная Марие Магдалино и святая царице мученице Александро и вси святии — молите Бога о сыне моем Василии, да обитель в нем сотворит Троица Единосущная и Нераздельная во веки веков. Аминь».

В 1911 году Флоренский очень глубоко проникся своим отцовством. В отцовской ипостаси по-иному увиделась семейная археология, иначе выстроилась философия рода. Неслучайно с этих пор Анна Михайловна станет обращаться к мужу исключительно «папочка», подчеркивая тем самым, что отец в нём превыше мужа, что жена, единясь с детьми, оказывается под его отцовским покровом. Тот, кто был мужем, стал отцом семейства.

Отправляясь на прогулку с первенчиком, Флоренский часто ощущал, как смещается время и кажется, будто «я — не я, а мой отец, а Вася — это я». Границы поколений размываются — и нет уже ни детей, ни отцов, ни дедов, ни внуков, ни прадедов, ни правнуков. Есть единая мужская ось, ствол родового древа.

Отцовство — это новое искусство жизни, когда каждый час надо наполнять существенным содержанием. А значит, ещё обстоятельнее, ещё ответственнее заниматься домостроительством, семейным мироустройством.

Приют милосердия

Очень многое в семейном мироустройстве священника определяется местом его служения. Храм села Благовещенское, куда Флоренский был прикреплён после рукоположения, находился в трёх верстах от Сергиева Посада. Прикреплён отец Павел был сверх штата: предполагалось, что местного священника скоро переведут на другой приход, но этого всё не происходило. Флоренский даже отправил письмо митрополиту Владимиру с просьбой утвердить в штате, но владыка с решением почему-то не торопился.

Может быть, оттого что настоятель Благовещенского храма — часто замечаемый нетрезвым и при этом весьма самолюбивый человек — наговорил митрополиту о Флоренском «всякой всячины». Может быть, чинило препятствия духовенство местного благочиния, боясь, что молодой священник понизит требы. Может быть, по-своему интриговал благоустроитель храма — некто Ушаков, отличавшийся склонностью всеми командовать, даже настоятелем, имевший нездоровое чувство собственности, постоянно повторявший «мой приход», «я сделал», «мне пожертвовали».

Почему же Флоренский безропотно согласился на прикрепление к этому приходу? Во-первых, среда духовенства предполагает весьма бескомпромиссное, сопоставимое с армейским приятие всех решений и назначений священноначалия. Тем более если тебя причислили к храму после рукоположения: он, твой первый приход, должен стать для тебя особенно родным. Во-вторых, Благовещенский храм был памятником деревянного зодчества XVII века, что влекло Флоренского как искусствоведа. Не очень смущала сперва даже удалённость от Посада и Академии: с холма, на котором располагался сельский храм, Лавра была видна как на ладони, отчего казалось, что покров преподобного Сергия простирался до самого Благовещенского. К тому же воодушевляла юношеская мечта пожить деревенской жизнью; вот только нравы в селе оказались не такими, как в Толпыгино или рязанских сёлах: не было той доброжелательности, открытости, благочестия, да и переехать предстояло в плохо обустроенное жильё, а на руках у отца Павла были слабые здоровьем жена и маленький сын. Но главное — духовная жажда, которую не могла утолить редкая возможность служения в Академическом храме, потому так хотелось поскорее обрести свой приход.

Спустя годы Флоренский увидит в неназначении в штат «явную благую волю Божию». Но в 1911 году такая ситуация порождала всё больше тревог и искушений. Ещё толком не приступив к служению на Благовещенском приходе, отец Павел «нахлебался грязи и сплетен», и не удивительно, что мысль о пребывании там в итоге сочеталась у него с «чувством брезгливости». Хотелось отыскать убежище духовной чистоты, приют искренности, братолюбия, милосердия.

Однажды священник Евгений Синадский — студент Флоренского, защитивший под его руководством в Духовной академии кандидатскую работу и теперь служивший в Марфо-Мариинской обители, основанной в 1909 году великой княгиней Елизаветой Фёдоровной после гибели её мужа великого князя Сергея Александровича, — прислал отцу Павлу письмо с вопросом: «Желали бы Вы поступить в церковь Общины, которую открывает Великая Княгиня Елизавета Феодоровна?» Община была замыслена как Убежище (Приют) для престарелых и нетрудоспособных сестёр милосердия Красного Креста. Видимо, Флоренский, прежде посещавший в Москве Марфо-Мариинскую обитель, уже был знаком с великой княгиней и предложение исходило лично от неё. После некоторых размышлений отец Павел в мае 1912 года решился перейти на новое место служения.

Домовый храм Убежища был освящён в честь святой равноапостольной Марии Магдалины. Первую службу отец Павел совершил в праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, восприняв это как символ его общего креста с теми, кто взялся за созидание Приюта. Церковь находилась на втором этаже основного здания Убежища: изящная, небольшая, но с просторным алтарём, с прекрасными иконами и утварью. Служить в этом храме, благословлять на добрые дела, окормлять сестёр, чья жизнь прошла в подвиге и самоотверженной помощи страждущим, было для Флоренского великим счастьем.

Храм в честь Марии Магдалины не сохранился. После закрытия Убежища в 1921 году основное здание было отдано под мирские нужды. Сегодня в нём находится больница; в пространстве, где прежде была церковь, сейчас операционная. Всё церковное вытеснено светским, но прекрасное здание в стиле русского модерна, созданное выдающимся архитектором Львом Кекушевым, признано теперь объектом культурного наследия федерального значения.

Дом, где располагались комнаты сестёр милосердия, помнит тихую поступь великой княгини, помнит богослужения отца Павла. На миг закроешь глаза — и пространство перенесёт тебя в иное время, на век раньше: услышишь звон кадила, ароматы ладана, возглас «Господу помолимся!»…

В этом служении отцу Павлу был дарован новый единомышленник: Наталия Александровна Киселёва — настоятельница Убежища. Женщина тяжёлой судьбы, претерпевшая множество невзгод и лишений. В юности выданная замуж не по любви, она настрадалась от мужа, оказавшегося пьяницей и блудником. Наталию Александровну вместе с сыном он выгнал из дома и зажил с любовницей. Сын, повзрослев, тоже поддался пьянству, отчего рано умер. Сама Наталия Александровна перенесла тяжёлую болезнь, от которой исцелилась, горячо молясь Богородице. По исцелении она дала обет посвятить себя делам благотворительности. Однажды побывав в Марфо-Мариинской обители и познакомившись с великой княгиней, она возгорелась остаться среди насельниц, но возраст её и обстоятельства семейной жизни не давали возможности этого сделать. Великая княгиня уготовила Киселёвой иное служение.

Несмотря на все невзгоды, Наталия Александровна не утратила воли к жизни. Флоренский характеризует её как умную, сильную, твёрдую, необычайно работоспособную; добрую, но при этом требовательную, прямую, откровенную, иногда даже резкую, искренне верующую, очень набожную, с какой-то старообрядческой закалкой. В этой набожности внешнего порой виделось больше, чем внутреннего, но Наталия Александровна была, что особенно ценил в людях Флоренский, «не лишена мистики»: во всех событиях жизни видела проявление Божьей воли, даже, казалось бы, в мелочах различала знаки Божественного руководства. При этом воспитанная в купеческой семье, Киселёва обладала деловой хваткой, житейской смёткой, сумела скопить капитал, который, не скупясь, тратила на богоугодные дела.

Неудивительно, что именно ей великая княгиня поручила обустройство Убежища. Настоятельница открыла при Приюте амбулаторию, аптеку, создала покой и уют для сестёр милосердия, которые, находясь на полном содержании, по мере сил и желания могли трудиться в амбулатории, заниматься рукоделием, посещать Лавру и Черниговский скит. «Дело стараюсь вести не как наёмник, а как лично для себя трудящийся человек, так как Богу дам ответ за жизнь свою», — писала в дневнике Киселёва. Но главным было сплотить насельниц Убежища в единую семью, что оказалось особенно сложным. Каждая из сестёр, прожившая непростую жизнь, на склоне лет требовала к себе сугубого внимания, все они часто обижались, роптали, выказывали недовольство.

Сталкиваясь с этими и иными трудностями, Наталия Александровна порой отчаивалась, порывалась оставить своё поприще, но отец Павел умел её умиротворить. Киселёва очень ценила его духовное окормление, часто просила совета в делах Убежища. Их совместный труд не ограничивался Приютом: имея широкий круг общих знакомых, они сделали немало благих дел.

Киселёва в своём семейном одиночестве прониклась материнской любовью и к отцу Павлу, и к Анне Михайловне, которые по возрасту, действительно, годились ей в дети. Она активно помогала им в разных житейских вопросах. Её стараниями семья Флоренского обрела уютный дом в Сергиевом Посаде. Анна Михайловна спешила к Киселёвой со всеми женскими переживаниями и всегда находила утешение. Отец Павел в «Завещании детям» назвал Наталию Александровну в числе людей, особенно помогавших их семейству, и заповедовал молиться за неё.

Вскоре после её смерти в 1919 году Флоренскому приснилось, что от Наталии Александровны в их дом пришло письмо. «Я люблю всю Вашу семью» — писала она. А потом, в этом же сновидении, отец Павел заговорил с ней, как с живой:

— Наталия Александровна, как это Вам удалось написать и послать нам письмо? Ведь Вы умерли.

— Нет, дорогой отец Павел, я умерла и не посылала этого письма после смерти, но оно было послано ещё при жизни моей перед кончиною, но так долго шло из-за нынешних почтовых задержек.

«Действительно, письмо пришло ещё при жизни, ведь не истекли сорок дней со времени её кончины, а значит, она ещё здесь, рядом с нами» — подумалось во сне Флоренскому.

Приснилась тогда Киселёва и Анне Михайловне. Наталия Александровна принимала гостей в просторном доме: слышались оживлённые разговоры, звучала музыка, было щедрое угощение. «Видите, как я хорошо здесь устроилась», — радовалась она. За праведный земной труд, за радение о земном Убежище Наталия Александровна Киселёва обрела Убежище в чертогах небесных.

Особое материнское покровительство ощущала чета Флоренских и от великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Очень ценившая отца Павла как пастыря, она была спокойна за духовное окормление Приюта. Виделись они нечасто, но через общих знакомых великая княгиня всегда передавала добрые слова. Ценила она Флоренского и как учёного: обращалась к нему как к знатоку церковного искусства, специалисту по иконографии, с большим интересом читала его «Столп». Семья бережно хранила поздравления Великой Княгини с Пасхой и подаренную ею Толгскую икону Пресвятой Богородицы.

После мученической кончины Елизавета Феодоровна тоже приснилась Флоренскому: сияющая, светоносная, она собрала на чаепитие всех почивших к тому времени близких отца Павла.

Поставить журнал живо

В начале 1912 года епископ Феодор предложил Флоренскому стать редактором академического журнала «Богословский вестник». Флоренский колебался: служение, преподавание, наука, предстоящая защита магистерской диссертации, семейные хлопоты… Найдутся ли силы ещё и на журнал? Но при этом сразу воскресла юношеская мечта об «ордене» друзей — собственном издании, «посвящённом вопросам религии», где было бы место философии, истории, поэзии. И хотя «Богословский вестник» являлся печатным органом МДА, а значит, во многом следовал достаточно жёстким канонам, он мог оказаться прекрасным воплощением давнего замысла отца Павла.

Предтечей «Богословского вестника» были издаваемые в Академии с 1843 года «Творения святых отцов в русском переводе» и «Прибавления» к ним, где печатались материалы из разных областей церковной науки. 6 сентября 1891 года на заседании Совета Академии тогдашний ректор архимандрит Антоний (Храповицкий) предложил оживить издание, сделать его более разносторонним и активнее откликающимся на вопросы современной духовной жизни. Так возник «Богословский вестник».

В день Архистратига Божия Михаила в речи по поводу открытия нового журнала архимандрит Антоний определил его основную миссию как вразумление и примирение «русских эллинов» и «русских иудеев» — модернистских интеллигентов и церковных консерваторов. Первые — «беспокойные умы, которые или воспитались вне жизненного влияния Христовой веры и Церкви, или, не познав, не поняв той и другой, отчуждались от них по недоразумению»; для них предстояло «показывать не только истинность, но и святость Церкви и Православия». Вторые — «люди преданий, строгие поклонники внешнего церковного строя, суживающие его только до учения о борьбе с личными грехами, с чувственными страстями… они отрицают значение Церкви для жизни общественной». И в тех, и в других авторам журнала необходимо было отыскивать «искры правды» и «чрез эти искры проницать в умы светом спасительных заветов Церкви».

Журнал объёмом в 250–300 страниц включал следующие разделы: переводы творений Святых Отцов; богословские, философские и исторические исследования; современная церковная жизнь и хроника Академии; критические рецензии и библиография; магистерские и докторские диспуты, протоколы заседаний Совета Академии, общие годовые отчеты, каталог академической библиотеки. Читателями журнала в основном были представители духовенства, преподаватели и учащиеся семинарий и академий. Внецерковным людям он оставался малоинтересен.

С 1892 по 1912 год в «Богословском вестнике» сменилось восемь редакторов, никто из них не пробыл на своём посту более пяти лет: кто-то два-три года, а иные и вовсе несколько месяцев. Причины такой текучки самые разные, но главное, что журнал требовал от возглавлявшего его больших сил, непрестанной работы, постоянного поиска новых материалов. При всей консервативности журнала каждый редактор так или иначе предлагал своё видение, отчего читатель не успевал привыкать к переменам. Нужен был тот кто бы пришёл надолго и преумножил число подписчиков.

Флоренский стал первым назначенным, а не избранным корпорацией редактором. Кроме того, отец Павел стал первым за двадцать лет священнослужителем на этом посту — все предшественники были мирянами. Епископ Феодор надеялся, что благодаря этому возникнет более глубокое взаимопонимание между ректором и редактором: ведь и тот и другой несли равную ответственность за содержание журнала, подписи в конце каждого номера ставили оба.

Почему же выбор ректора пал именно на отца Павла? Ведь в этом был определённый риск: за Флоренским всё ещё тянулся шлейф декадентства, в представлении многих он оставался близким другом символистов, которые часто исповедовали то, что претило Православной церкви. Спустя годы епископ Феодор дал поразительное объяснение своему выбору: Флоренский «был почти единственный верующий человек во всей Академии». Владыка считал, что с 1905 года начался внутренний развал МДА, её духовный распад, когда большинство преподавателей были «захвачены немецкой наукой», «протестантским идеализмом», отрицали значение святоотеческого наследия, «комментировали текст Священного Писания — и разносили его до основания», преподавали психологию абсолютно по-светски, с материалистических позиций, говоря не о душе, а о тактильных ощущениях, физическом восприятии. Понимал всё это и сам Флоренский, о чём признавался в письме Розанову: «Год от года хуже: Академия опускается. Понимания и чуткости всё меньше… Невыносимость положения в том, что осознаёшь себя церковным и любящим Церковь и с Церковью, но именно этого-то и не поймут». Епископ Феодор, будучи ректором, старался сделать всё возможное, чтобы остановить распад, но единомышленников у него было не много, потому он особенно дорожил отцом Павлом.

В подобной атмосфере Флоренский оставался, действительно, «единственным не равнодушным в вере человеком», «искателем»: искал, как заповедовал архимандрит Антоний (Храповицкий), новый язык и для «русских эллинов», и для «русских иудеев» — тем более что подобные типажи и их противоборство были хорошо знакомы Флоренскому ещё со времён посещения собраний символистов и религиозных философов.

В начале осени 1912 года отец Павел дал согласие, и 28 сентября Святейший Синод утвердил его редактором «Богословского вестника». Десятый номер текущего года стал первым под руководством Флоренского. «Декадент» и «символист» вёл весьма мудрую редакционную политику, принимал смелые, но всегда взвешенные решения: «Для начала необходимо печатать (особенно лиц подозрительных) нетяжеловесное и вполне переносимое, с точки зрения цензуры, — нравов, языка, яркости и т. п., одним словом такое, чтобы оно не возбуждало лишнего внимания к себе. Надо нам к себе приучить читателей, верхних и нижних, чтобы они были уверены, что мы ничего собственно не намерены выкидывать». Он понимал, что «Богословский вестник» не «Новый путь» и не «Весы», но и продолжать журнал только ради «корпорации», отвернувшись от «русских эллинов», значило бы погубить его. Требовалось «поставить журнал живо».

Флоренский сохранил основные рубрики, очень трепетно отнёсся к переводам Святых Отцов, видя в этом разделе преемство с «Творениями» и «Прибавлениями», стремясь протянуть единую нить христианской истории от Святых Отцов к недавнему прошлому Русской Православной церкви, а оттуда к современной религиозной мысли. Важно было подчеркнуть, что современность не выпадает из апостольского и святоотеческого времени, потому при Флоренском на страницах журнала соседствовали переводы трудов преподобного Максима Исповедника, письма из личных архивов святителя Филарета (Дроздова), Игнатия (Брянчанинова), Константина Леонтьева, Константина Аксакова, Владимира Соловьёва, а также рецензии на книги философов и публицистов начала ХХ века.

Флоренский не потеснил постоянных авторов журнала — преподавателей Академии — и одновременно попытался привлечь «подозрительных лиц», в числе которых рассчитывал на светских учёных, писателей, мыслителей, художников. Надеялся отец Павел на Сергея Булгакова и Николая Бердяева, Андрея Белого и Вячеслава Иванова, преподавателей Московского университета Жуковского и Лузина, на живописца Виктора Михайловича Васнецова. В итоге из «подозрительных лиц» живо откликнулись Василий Розанов и Владимир Эрн, появились на страницах журнала Александр Ельчанинов, Сергей Дурылин, Георгий Флоровский.

Были опубликованы в «Богословском вестнике» возможные, пожалуй, лишь при Флоренском статьи о нехристианских религиях, мифологии, этике, языке, литературе, искусству, математике. Среди них «Повести о перевоплощениях Гаутама-Будды и их значение в истории развития буддизма» В. А. Кожевникова; «Эсхатология языческих мистерий» П. С. Страхова; «Прошлое и настоящее египтологии» Е. Г. Кагарова; «Вопрос о жизни на Марсе», «Опыты математического решения философских вопросов» С. С. Глаголева; «Тайна Сыновства: о христианстве Н. Ф. Федорова» С. А. Голованенко; «К вопросу о молитвах за графа Л. Н. Толстого» Н. Д. Кузнецова; «Трагедия интеллигентской души (к исполнившемуся 10-летию со дня смерти А. П. Чехова)» Н. Стойкова; «Гёте и христианство» С. М. Соловьёва.

Через изучение, а не исповедование всего этого, через полемику, предоставление слова «чужакам», через следование духовной традиции формировалась православная наука, острую необходимость которой для современного общества осознавал отец Павел: «Её почти нет, если не считать утерянных нитей отеческой мысли и лишь еле-еле нащупываемых в монастырях да отдельными лицами. История, археология, философия во всех её разветвлениях, даже богословские науки — всё это требует творческого слова». «Богословский вестник» в период редакторства Флоренского стал полем для взращивания православной науки.

Сам же он, выступая в журнале публикатором архивных материалов, комментатором, рецензентом, не превратил его в личную трибуну, как порой поступают некоторые редакторы. За пять лет Флоренский не напечатал и десятка своих философских работ, стремясь отвести как можно больше места другим. В «Богословском вестнике» впервые были опубликованы такие статьи отца Павла, как «Пределы гносеологии», «Напластования эгейской культуры (из лекций о начатках греческой философии)», «Разум и диалектика» (вступительное слово перед защитою на степень магистра книги «О Духовной Истине»), «Не восхищение непщева: к суждению о мистике», «Приведение чисел (к математическому обоснованию числовой символики)».

Эти публикации, как и в целом деятельность редактора, расширили аудиторию журнала. Флоренскому удалось заметно поднять тираж, сберечь издание в пору начала Первой мировой войны. Для многих авторов публикация работ у Флоренского оказалась единственной возможностью обнародования своих идей. Некоторые статьи до сих пор нигде не переизданы, потому номера, выпущенные отцом Павлом, являются особой источниковедческой ценностью. Таков был золотой век «Богословского вестника», который оборвался после Февральской революции.

Её либеральная волна захлестнула и Синод, и Академию. В результате синодальной ревизии, проведённой в МДА, 1 мая 1917 года консерватор епископ Феодор (Поздеевский) был уволен от должности ректора. После этого Флоренский, хоть и был переизбран редактором журнала, по собственной воле оставил пост, сославшись на «утомление от редакторских дел», типографские сложности и отсутствие прежде помогавших с корректурой студентов.

О подлинной же причине своего ухода отец Павел написал зачинателю «Богословского вестника» епископу Антонию (Храповицкому): «Я поспешил отказаться сам, не имея ни малейшего желания развивать идеологию хамократической церкви и не желая также быть выставленным товариществующими своими сотоварищами». «Всечестной батюшка о. Павел, Господь да вознаградит Вас за благородство в отношении к Преосвященному Феодору», — ответил владыка.

«Товариществующие сотоварищи» нашли для «Богословского вестника» нового редактора — профессора Московской Духовной академии Михаила Михайловича Тареева. Он был как раз из числа «протестантских идеалистов», поклонников Бергсона и Джемса, богословию последнего столетия ставил в заслугу использование методов критического мышления, считал, что нет единого святоотеческого наследия, а есть только бессистемные толкования святых отцов, которые лишь создают путаницу в понимании Священного Писания.

Тареев был давним недругом отца Павла, публично нападал на его «Столп», называя «эффектным образчиком лукавого применения принципа отечества», не упускал возможности обвинить автора в оккультизме и спиритизме, как и всякого, кто образцом духовной жизни для православного считал святых отцов. Смена Флоренского Тареевым воспринималась сторонниками последнего не просто как новый курс журнала МДА, а как победа одного преподавательского крыла Академии над другим.

В деятельности Тареева и близких ему Флоренский видел предвестие обновленчества. В письме отца Павла духовнику есть справедливая характеристика Тареева: «Мыслитель глубоко антицерковный, враждебный вере. Он — человек неглупый, начитанный и сильный, кроме указанных свойств выделяется ещё беззастенчивостью в своих действиях и небывалой в истории Академии высокой оценкой себя… Он мнит себя обладателем и изобретателем „абсолютного“, „духовного“ христианства и, насколько я разумею смысл его речей, ставит себя если не выше, то и не ниже Самого Иисуса Христа».

Неудивительно, что Тареев стремился упразднить в журнале первый раздел и при этом активно печатал собственные статьи и лекции, начиная с первого редактируемого им сдвоенного 6–7 номера за 1917 год и вплоть до последнего выпуска журнала в сентябре 1918 года.

2 марта 1919 года правление Академии приняло постановление о прекращении «Богословского вестника» в связи с невозможностью продолжать его издание.

Журнал возродили в 1993 году. Сегодня он, как и прежде, печатный орган Московской Духовной академии. Хочется верить, что его нынешние номера выходят не без небесного попечения отца Павла. Он молится о том, чтобы «Богословский вестник» был «поставлен живо», оставался полем православной науки, озарял умы и сердца светом Церкви.

Столп всего русского

Ещё не будучи редактором «Богословского вестника», Флоренский опубликовал в нём в 1911 году два фрагмента — «София» и «Дружба» — из своей самой знаменитой книги «Столп и утверждение Истины». Это книга написана ещё молодым автором, но именно с ней у многих ассоциируется Флоренский, именно по ней судят о нём, о его философских представлениях и научных интересах. Это, конечно, неоправданно, это суживает крупнейшего русского мыслителя, но в «Столпе», пожалуй, как нигде больше, он явил свою многогранность. В иных книгах он сосредоточится уже на конкретных областях. Да, будет всегда преодолевать «водоразделы мысли», но уже как философ или богослов, как лингвист или искусствовед, как математик или физик, как инженер или геолог. В «Столпе» же он предстал человеком ломоносовской широты. Памятуя прежде всего о «Столпе», его назовут «русским Леонардо да Винчи».

«Столп и утверждение Истины» — книга-университет. Прочтёшь её — и получишь знаний на целый университетский диплом, окунёшься сразу в десяток дисциплин: в догматику, историю церкви, логику, этимологию, иконологию, философию культуры, даже анатомию… Узнаешь прежде неведомые имена и поразишься оригинальности авторского взгляда на общеизвестные. Прочитаешь разъяснения к книге как её второй том, как нечто монолитное, композиционно продуманное.

Флоренский признавался, что сначала хотел писать исключительно своё, никого не цитируя, затем решил делать небольшие вставки, некоторые из них разрослись до объёмных фрагментов, а потом и вовсе возникла мысль не писать ничего своего, а печатать только «церковные творения», ведь, как думалось смиренному автору, своё слово возникает только от незнания тех мыслей, которые уже давно выразили всеведущие мудрецы и молитвенники. И всё же и с небольшими цитатами, и с объёмными вставками из чужих книг, и с многочисленными ссылками автор «везде творец и хозяин». Это удивительное дарование Флоренского — через цитаты и аллюзии сопрячь не только тексты, но эпохи, целые мировоззрения и одновременно создать нечто уникальное, когда даже процитированное кажется написанным, не просто повторённым, но порождённым. Ты не сразу вместишь в себя всё это, «Столп» повлечёт за собой в твою жизнь новые книги, но уже после первого его прочтения почувствуешь себя иным, с другим, более объёмным, взглядом на мир, с более пристальным взором на небо. «Эта книга — духовный друг, с которым постепенно сродняешься, научаясь любить его крепче и глубже», — очень верно заметил один из современников Флоренского.

В «Столпе» он — поэт, быть может, даже больший, чем в своих стихах. Из лирических фрагментов книги можно сделать прекрасный радиоспектакль:

«…Знаю твёрдо, что зажёг я себе не более, как лучинку или копеечную свечечку жёлтого воску. Но и это, дрожащее в непривычных руках, пламешко мириадами отблесков заискрилось в сокровищнице св. Церкви. Многими веками, изо дня в день собиралось сюда сокровище, самоцветный камень за камнем, золотая крупинка за крупинкою, червонец за червонцем. Как благоуханная роса на руно, как небесная манна выпадала здесь благодатная сила богоозарённой души. Как лучшие жемчужины ссыпались сюда слёзы чистых сердец. Небо, как и земля, многими веками делало тут свои вклады. Затаеннейшие чаяния, сокровеннейшие порывы к богоуподоблению, лазурные, после бурь наступающие минуты ангельской чистоты, радости богообщения и святые муки острого раскаяния, благоухание молитвы и тихая тоска по небу, вечное искание и вечное обретение, бездонно-глубокие прозрения в вечность и детская умирённость души, благоговение и любовь — любовь без конца… Текли века, а это все пребывало и накапливалось…»

«…Мой кроткий, мой ясный!

Я вышел на опушку леса. Один за другим, один за другим падали листья. Как умирающие бабочки медленно кружились по воздуху, слетая наземь. На свалявшейся траве играл ветер „жидкими тенями“ сучьев. Как хорошо, как радостно и тоскливо! О, мой далёкий, мой тихий брат! В тебе — весна, а во мне — осень, всегдашняя осень. Кажется, вся душа исходит в сладкой истоме, при виде этих порхающих листьев, обоняя „осинников поблекших аромат“»…

«…Неизменно падают осенние листья; один за другим описывают круги над землёю. Тихо теплится неугасимая лампада, и один за другим умирает близкий. „Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день“. И всё-таки, с какою-то умиротворенною мукой, повторяю пред нашим крестом, который тобо́ю сделан из простой палки, который освящен нашим ласковым Старцем: „Господи! если бы ты был здесь, не умер бы брат мой“»…

Здесь струится музыка, живёт какой-то левитановский покой. В этой осенней светлой печали сердце находит не отчаяние, а умиротворение. Каждый опавший лист — весть о былом или грядущем.

Неслучайно части «Столпа» не главы, а именно письма. Да, это апостольская и средневековая традиция, прижившаяся в Серебряном веке, ставшая одной из главных форм философствования. Но Флоренский — философ письма как никто. В каждой его публицистической или научной статье можно расслышать нотки письма: нечто сокровенное, идущее не только от ума, но и от сердца. И напротив, в каждом личном письме — матери, жене, детям, друзьям — россыпь идей. Эпистолярное наследие Флоренского обширно: от гимназических писем до писем из заключения на Соловках оно сложилось бы в десяток томов. Умелый текстолог превратил бы эти тома в новые философские труды отца Павла: многое из того, что он не успел воплотить в статьях, монографиях и трактатах, сохранилось в его письмах.

Письма «Столпа» тоже имеют конкретных адресатов — в них узнаются Сергей Троицкий и Авва Исидор, но они не названы по именам, и оттого кажется, что Флоренский затевает разговор с тобой. «Мой кроткий, мой ясный» — это он обращается к тебе. И читая, осмысливая «Столп», ты посылаешь автору ответное письмо.

Интересны история возникновения и текстология книги. Она складывается из четырёх редакций, четырёх вариантов. Первый — кандидатское сочинение «О религиозной истине». Флоренский дополняет его, написанное в студенческой спешке, доводит до того, что было изначально замыслено. Выносит подзаголовок кандидатской в название книги — «Столп и утверждение Истины», — которую издаёт в 1914 году. Этот второй текст и есть всем известный «Столп». Но чуть раньше, в 1913 году, двумя тиражами выходит книга «О духовной истине», тоже возникшая из кандидатской, параллельно со «Столпом». Её Флоренский подготовил для защиты магистерской. Эту книгу — третий текст — широкий круг современников знал в меньшей степени, но профессора Московской Духовной академии при защите отца Павла ориентировались преимущественно на неё. Этот вариант содержательно мало отличался от «Столпа»: расхождения можно найти, пожалуй, лишь в примечаниях. Четвёртый текст — сокращённый в силу определённых причин вариант третьего, изданный в 1914 году «кустарным способом» тиражом в тридцать экземпляров непосредственно для процедуры защиты.

«Канонический» же «Столп» — не только памятник философской мысли, но и произведение книжного искусства. Автор тщательно продумал его эстетически: шрифт, расположение рисунков и приложений, предварение каждого письма виньетками из собрания эмблем и символов Н. М. Амбодика-Максимовича. Придумал золотисто-зелёную обложку с цветами, преобладающими в росписи Новгородского собора Святой Софии.

Флоренский был настойчив в воплощении своего эстетического замысла: не соглашался на сокращение примечаний общим числом 1056 и на издание в двух томах, которое лишило бы книгу цельности. Полиграфическая задача была непростой, выход книги откладывался. «Навеки останется так, что меня будут вопрошать о выходе, а я — пожимать плечами», — печалился автор. Он признавался, что «Столп» ему «опротивел», и даже порывался отказаться от публикации, но всё значительное требует времени, особых усилий и терпения. После долгих искушений философский трактат, затеянный как произведение искусства, увидел свет.

Однажды взяв в руки именно такое издание, уже не захочешь читать «Столп» под иной обложкой, в современной графике и орфографии: будет какая-то неполнота, ощущение современной торопливости. Вот почему так популярно сегодня репринтное издание книги.

«Столп» — явление, безусловно, надвременное, но возник он в проблематике своей эпохи. Флоренский встаёт на защиту Православной церкви в пору, когда её стали попирать и умалять те, кто надеялся обрести полноту истины в науке и философском мудровании. Отсюда название книги, взятое из Первого послания Апостола Павла к Тимофею: «…ты знал, как должно поступать в доме Божием, который есть Церковь Бога живаго, столп и утверждение истины». По замечанию автора, «Столп» — книга для «оглашенных, пока у них не будет прямого питания из рук Матери». Конечно, это книга, прежде всего, для оглашенной интеллигенции, которая стоит в притворе и не может преодолеть преграду собственной рассудочности. Эта преграда заслоняет алтарный свет Истины. И «Столп» Флоренского — таран для рассудка.

Подзаголовок «Столпа» — «опыт православной теодицеи». Теодицея — «оправдание Бога» — это философско-богословское учение, стремящееся ответить на вопрос, как сочетаются разумное и благое Божественное управление миром и наличие в нём зла. Если переводить на образный язык, это вопрос сосуществования «слезинки ребёнка», о которой говорит Иван Карамазов, и слёз его брата Алёши, уверовавшего в святость старца Зосимы, даже не узрев доказательства этой святости после смерти подвижника, когда остальные отчаялись и разуверились: «Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд… он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и „не стыдился исступления сего“. Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, „соприкасаясь мирам иным“». Именно о таком плаче, восторге, свободе, о таких нитях миров Божиих говорит в своей книге Флоренский.

В «Столпе» Бог оправдывается не как Благо, а как Истина, то есть всё рассматривается не с точки зрения этики, а с точки зрения гносеологии, разума, рассудка. Разум возможен только через Истину, разум ищет Истины среди неистинного. Но, по Флоренскому, не разум делает Истину Истиной, а Истина делает разум разумным. Что же тогда делает Истину Истиной? Она сама. В этом и есть основная задача теодицеи Флоренского: понять, как Истина становится Истиной.

Для приближения к Ней прежде всего надо обойти рассудок. Когда он осознаёт неполноту Истины, полученной через индивидуальный опыт или науку, в рассудок закрадываются сомнения. Это и есть обходной путь, через который, двигаясь к Истине, можно оставить рассудок позади. Только после этого возможна встреча человеческой мудрости с Божественной, явленной в Триединстве, в Святой Троице. Человеческая мудрость неспособна вместить в себя Божественную. Для постижения Божественной мудрости человеку необходим подвиг Веры. Именно Вера — путь принятия Истины. Путь же Её познания — Любовь. Любовь — не признак Бога, а его природа, потому с человеком, живущим в Любви, происходит обожение. Любовь — это всегда преодоление границ собственной самости, уничижение, истощение себя ради другого: «Мое познание Бога, воспринимаемое во мне другим, есть любовь к воспринимающему; предметно же созерцаемая, — третьим, — любовь к другому есть красота».

Истина, достижимая Верой и познаваемая через Любовь, представляется рассудку как противоречие (антиномия): как возможна единосущная Троица? По мысли Флоренского, противоречие — особая характеристика тварного мира после грехопадения. Грех застит духовные очи, не даёт зреть Истину. При этом высший предел греха, когда ему уже нечего разрушать в человеческой душе, — Геенна, Ад. Человек ради Истины стремится избегнуть греха. Греху противопоставляется целомудрие, святость.

Природа святости заключена в «творческой Любви Божьей». Так Флоренский определяет Софию. Вопреки расхожему мнению, в софиологии отец Павел не является прямым последователем Соловьёва, скорее, он спорит с ним. Если, по Соловьёву, София — это субстанция, из которой выявились все три ипостаси Троицы, то, по Флоренскому, София — отношение каждой из ипостасей к человеку: отношение Отца — основа человека, сила его бытия; отношение Сына — разум человека, смысл его; отношение Духа — святость, непорочность, чистота человека. В подобных суждениях Флоренский гораздо ближе к Афанасию Великому, нежели к Соловьёву. При этом софийность для Флоренского — главная черта и опора русского народа: «Русское Православие в существе своём есть дар Софии… Мы — народ Софийный, мы — подданные Софии, и должны быть рыцарски верными Своей Царице… Это — залог нашего существования».

Но высшая благодатная Любовь достигается лишь в подвигах очищения. Её явили святые и праведники. Начальным толчком Любви, её истоком становится Дружба как «созерцание себя через друга в Боге». Дружба — это ещё и сила общецерковного единения, братской соборности.

Но чтобы такое взаимосозерцание стало возможным в соборной жизни, необходима какая-то сила обособления друга и друга от всех остальных. Флоренский именует её Ревностью, но не в общепринятом, психологическом, понимании, а в смысле сугубого отношения к кому-либо, объясняющего, почему из сотен ближних именно ты мне друг. Подобную онтологическую ревность Флоренский видит даже в богоизбранности апостолов и целых народов. Ревностную, ревнительную дружбу Флоренский, как мы уже видели, познал и сам в отношениях с Андреем Белым, Сергеем Троицким, Василием Гиацинтовым.

Таково общее содержание «Столпа». Композиция его не линейная, а скорее, сетевая: повествование из двенадцати писем: «Два мира», «Сомнение», «Триединство», «Свет Истины», «Утешитель», «Противоречие», «Грех», «Геенна», «Тварь», «София», «Дружба», «Ревность» — не просто движется от письма к письму. Каждое письмо связано с каждым. Порой кажется: прочитай их в иной последовательности — и выстроится другая книга. Порой кажется, что в названиях писем, в совокупности названий, Флоренский зашифровал послание: то ли нужно расположить слова в ином порядке, то ли перевести их на иной язык. Есть какая-то загадка, как в десятой главе пушкинского «Евгения Онегина», как в азбучной молитве Кирилла и Мефодия. Впрочем, может быть, это читательская фантазия… Но во всяком случае каждый выносит из этой книги что-то своё и каждое её прочтение — это особый «Столп». Так происходит сегодня, так было и в пору первой публикации.

Современники очень живо отозвались на книгу. Несколько обстоятельных рецензий было опубликовано в различных журналах, ей посвящали диспуты в философских обществах, её обсуждали в частной переписке, «Столп» стал событием и в творческих, и в академических кругах. Многие увидели во Флоренском продолжателя истинного Православия, охранителя традиционной Церкви: автор «воспринял в себя православное богослужение, просознал православие и живёт им», совершил «поворот к святоотеческому и аскетическому богословию», «дышит и живёт святоотеческим духом», стал «продолжателем христианского предания», «приблизил к сознанию людей веру отцов».

Однако сохранились не только положительные, восторженные, но и негативные, буквально разгромные отзывы о книге. Но, объективно говоря, каждый из таких отзывов, как правило, продиктован прежними личными или идейными столкновениями с отцом Павлом. Уже упоминалось его противостояние с Тареевым, в результате которого тот углядел в «Столпе» приметы «спиритической философии». Уже шла речь об архимандрите Никаноре (Кудрявцеве), который заподозрил Флоренского в плагиате: именно он навесил на «Столп» ярлык «букета несовместимых ересей».

Борис Яковенко, писавший, что «вера Флоренского не настолько сильна, чтобы не бояться рассудка», в принципе не признавал самобытность русской философии и через отца Павла нападал на неё, ставя ей в пример немцев. Но Яковенко был одним из основателей ежегодника «Логос», к которому примкнули представители «нового религиозного сознания». Флоренский же, возглавляя «Богословский вестник», планировал развернуть полемику с «Логосом», ради чего призывал Владимира Эрна активно развенчивать оппонентов, что тот с успехом и делал.

Николай Бердяев, задетый в «Столпе» упоминанием о себе как представителе всё того же «нового религиозного сознания», стал буквально топтать Флоренского в своей рецензии «Стилизованное православие». Бил по Флоренскому, а метил в православную церковь: «В „Столпе и утверждении Истины“ нет ничего простого, непосредственного, ни одного слова, прямо исходящего из глубины души. Такие книги не могут действовать религиозно. Эта изысканная книга, столь умная, столь учёная, лишена всякого вдохновения. Свящ. Флоренский не может сказать ни одного слова громко, сильно, вдохновенно. Слишком чувствуются счёты с собой, бегство от себя, боязнь себя. Всё кажется, что свящ. Флоренский — оторвавшийся декадент и потому призывает к бытовой простоте и естественности, духовный аристократ — и потому призывает к церковному демократизму, что он полон греховных склонностей к гностицизму и оккультизму и потому так непримиримо истребляет всякий гностицизм и оккультизм. Можно подумать, что лишь только даст он себе маленькую волю, как сей час же породит неисчислимое количество ересей и обнаружится хаос. Искусственность и искусство чувствуются во всём. Такие люди не должны проповедовать».

«Никак уж не вулкан, огнём и смертью дышащий, а только сопка, изрыгающая подогретую грязь, неспособную высоко взлетать, но марающую своё собственное положение» — образно и метко выразился по поводу бердяевской статьи историк и философ Владимир Кожевников. Сам же Флоренский отреагировал на статью Бердяева тактично и с благодарностью, призвав её автора в личном письме к открытому философскому диалогу: «…я счёл своим долгом поблагодарить Вас, дорогой Николай Александрович, за внимание, которое Вы оказали мне в лице разбираемой книги… я бы сказал, что большинство Ваших упрёков формально-справедливы, но справедливы ли они реально, я не знаю, ибо надо учитывать не только то, чего нет, но и то, что можно было бы сделать в реальных исторических условиях… я задался для себя целью рассмотреть, нет ли среди явлений иных планов, явлений уже установившихся и так сказать явивших церковное творчество ранее, — нет ли среди них побегов молодых, еле намечающихся и либо теперь возрастающих, либо почему-нибудь недоросших в своё время». Но несмотря на этот братский призыв Флоренского искать творческие силы в многовековом духовном опыте, а не дерзновенно отвергать его, Бердяев продолжит обострять отношения.

Невозможно говорить и об объективности протоиерея Георгия Флоровского, который, эмигрировав, стал негативно относиться к большинству своих современников, оставшихся в метрополии. «Это очень яркая, но совсем не сильная книга, тоскливая и тоскующая. И не из православных глубин исходит Флоренский. В православном мире он остаётся пришельцем. По своему внутреннему смыслу это очень западническая книга. Книга западника, мечтательно и эстетически спасающегося на Востоке. Романтический трагизм западной культуры Флоренскому ближе и понятней, нежели проблематика православного предания… И очень характерно, что в своей работе он точно отступал назад, за христианство, в платонизм и древние религии или уходил вкось, в учения оккультизма и магию» — так писал он по поводу парижского переиздания «Столпа» в 1930 году.

Печально, что из таких суждений часто складывают сегодня представление и о Флоренском, и о его книге. Это в сознании многих отрывает иерея Павла от Православной церкви, выставляет его церковным модернистом, оккультистом, исповедником «православия периода упадка, а не расцвета», «хлыстовского бреда», тем, кто подверг русское богословие «эстетическому соблазну».

Гораздо ценнее будет обратиться к суждениям епископа Феодора (Поздеевского), профессоров С. С. Глаголева и Е. Н. Трубецкого. Они доказательно спорили с отдельными моментами и книги, и магистерской диссертации: указывали на то, что Флоренский чересчур увлекается символикой числа «три», смешивает «противоречие» и «противоположность», не обозначает критериев «подлинной церковности».

Но в целом оценка этих глубоких учёных, богословов, искренне верующих людей такова: «Как труд богословско-философский книга автора от начала до конца православна. Автор ниспровергает господство в жизни рассудка и его претензии на монополию истины, утверждает необходимость христианской веры, утверждает догматы, утверждает духовный подвиг, утверждает и защищает Церковь, открывает ложь ересей древних и новых по их существу, осуждает „новое религиозное сознание“ современной интеллигенции, хлыстовство, хилиазм, культ плоти» — так писал епископ Феодор.

Флоренский был убеждённо православным, подлинно русским человеком. Василий Розанов смело назвал «Столп» «столпом чего-то русского», подчеркнул, что с выходом его в свет «славянофильство приехало на какую-то многозначительную станцию».

Сам же Флоренский спустя время оценивал «Столп» как всякий автор оценивает своё первое крупное произведение. Хочется освободиться, отмежеваться от него, но оно — первый пристальный интерес к тебе — неотступно следует за тобой, отчасти затмевая всё последующее. Автор призывал рассматривать его книгу «биографически — как ступень, как момент духовного развития». «Столп» был издан в 1914 году, но писался он фактически пятью годами ранее, а осмысливался ещё раньше, в 1904-м: в период жизненного перелома Флоренского, поворота от Университета к Академии. Отец Павел не стал идейным заложником «Столпа», не стал в будущем лишь уточнять и расширять его в других работах. Было много написано иного, ещё более глубокого, в иных областях и иных жанрах. «Столп» — лишь один том в многотомном собрании сочинений Флоренского. Но всё же том, переливающийся лазурью и золотом Святой Софии.

С выходом этой книги часы русской религиозной философии пошли по-другому. Без неё «русский религиозный Ренессанс» был бы не таким масштабным и ярким. Ренессанс этого Ренессанса в годы «второго крещения Руси» начался именно со «Столпа», который стал новым импульсом для русской философии, на что эта книга способна и сегодня, когда современная философия оскудела, растворилась в политологии, психологии, социологии. Но самое главное, что, как и в своё время, в конце ХХ и в начале ХХI века «Столп» привёл в Православную церковь многих интеллигентов.

«Эта книга будет возгревать в людях веру, надежду, любовь», — сказал о «Столпе и утверждении Истины» профессор Глаголев. Он оказался прав.

Над лестницей учёных степеней

Книга «Столп и утверждение Истины» и магистерская диссртация «О духовной Истине» — безусловно, сообщающиеся сосуды. Но первый труд более изысканный, филигранный, второй же, может быть, подвержен определённым правилам игры научной корпорации, не столь являет творческую свободу автора, не во всей полноте раскрывает его мастерство.

Путь к магистерской степени у отца Павла был тернист, полон искушений, по академическим меркам долог: вместо официально отведённых на работу двух лет с момента утверждения темы до защиты прошло пять с половиной лет.

Первоначально утверждённая 19 декабря 1908 года в Совете МДА тема звучала так: «Комментированный перевод творений Ямвлиха». Флоренский планировал подготовить издание на русском языке основных сочинений главы сирийской школы неоплатонизма Ямвлиха, жившего в III–IV веках нашей эры. Перевод должен был сопровождаться обстоятельной статьёй о воззрениях неоплатоника, подробными примечаниями, параллельными местами из философов той же школы. Таков был замысел отца Павла.

Обосновывая перед Советом Академии выбор темы, магистрант подчёркивал, что наверняка не каждому пригодится предложенное истолкование идей Ямвлиха, но наличие в научном обороте перевода греческих текстов значительно облегчит жизнь тем современным философам и богословам, которые не владеют на высоком филологическом уровне древними языками. Кроме того, Ямвлих был ещё и математиком, потому заявленную тему диссертации Флоренский воспринимал и как дань своему университетскому образованию.

Но уже в 1909 году у отца Павла наметились сложности с воплощением замысла. В отчёте Совету МДА Флоренский объяснил наметившуюся задержку преподавательской загруженностью, тем, что ему были поручены на кафедре новые учебные курсы, к которым пришлось готовить обширные лекционные циклы. Но в действительности причина была более глубинной: отцу Павлу с его умом и багажом знаний стало тесно в этой по сути текстологической работе. Подобную планку он уже взял на втором курсе Академии, когда готовил семестровые сочинения. Теперь ему нужны были иной масштаб, иной размах, иной тип письма и философствования, такой, как в «Столпе и утверждении Истины». Флоренский внёс огромный вклад в изучение неоплатонизма, цитировал Ямвлиха в своих последующих сочинениях, но всё же тема явно была из разряда тех, что предлагает магистранту научный руководитель, желая как можно сильнее облегчить процесс защиты.

Флоренский тосковал на таких проторённых путях. Его научный руководитель профессор А. И. Введенский это чувствовал, и именно он предложил заявить другое исследование, доработав до магистерской кандидатскую работу отца Павла «О религиозной Истине».

В 1910 году Флоренский подаёт прошение об изменении темы и продлении срока написания диссертации на год. И Совет МДА, и Святейший Синод удовлетворяют прошение. Но из-за типографских сложностей только в апреле 1912 года Флоренский предоставил в Совет вёрстку книги «О духовной Истине» с просьбой допустить к защите в качестве магистерской диссертации получившийся труд, тираж которого должен был вот-вот выйти в издательстве. Рецензентами предложенного сочинения назначили профессора С. С. Глаголева и епископа Феодора (Поздеевского), который после смерти А. И. Введенского в 1913 году фактически стал научным руководителем Флоренского на самой ответственной, финальной стадии.

Заслуга епископа Феодора в защите отца Павла огромна. Видевший во Флоренском родственную душу, он всячески старался помочь ему довести дело до конца. Он тоже мыслил Церковь как «столп и утверждение Истины», ему тоже было близко и дорого такое её изъяснение. Так, например, в проповеди «Задача духовной школы», произнесённой перед началом учебного года в Московской Духовной академии на молебне у раки преподобного Сергия, ректор говорил: «Братья, вооружайтесь одной только мыслью и желанием, вступая в Академию, и уготовляйтесь к тому, чтобы видеть и слышать в Академии „не трость ветром колеблему“, то есть интересную, быть может, смену человеческих фантазий о Христе, а „столп и утверждение Истины“, Христову Церковь с ее учением, которая (церковь) одна может помочь вам уразуметь, что „есть широта и долгота, глубина и высота“».

Епископ Феодор был убеждён, что Церкви и Академии необходимы такие люди, как Флоренский, — люди равновеликого ума и духа. Помочь Флоренскому в обретении магистерской степени для ректора значило сохранить талантливого человека за преподавательской кафедрой и сберечь ту драгоценную нить знаний и редкой душевности, которую этот молодой преподаватель уже успел протянуть к студентам.

Тонкий стратег епископ Феодор понимал, что в представленном к защите тексте, который мало отличался от уже известного в церковной среде «Столпа», «синодалов» многое смутит. Предстояло обойти подводные камни, сгладить острые углы. Епископ Феодор не желал сковывать творческую свободу автора, не хотел заставлять его идти против собственной совести, но всё же предложил убрать из текста наиболее спорную с богословской точки зрения главу о «Софии», а также пожертвовать некоторыми примечаниями и замазать типографской краской отдельные фразы, которые наверняка вызвали бы неприятие, как например: «имя Христово есть мистическая Церковь!».

Флоренский сначала противился, не желал прослыть «удобным человеком», говорил, что не видит смысла бороться: «Люди, отрицающие не только положения православия, но и Самого Христа, прямо или косвенно, но соблюдающие при этом известный семинарский этикет, благополучны; а другие, нарушившие этикет или, точнее, живущие по этикету иной среды, хотя и искренно признают церковность, на каком-то подозрении». Отец Павел ощущал, что над ним всё плотнее сгущаются тучи, и даже продумывал иные варианты жизни на случай, если придётся уйти из Академии. Но постепенно пришли смирение и осознание, что написанная работа и её защита — это уже ответственность не только за себя, но и за тех, кто встал на твою сторону, стал радеть за тебя.

В итоге Флоренский прислушивается к советам епископа Феодора и даже идёт на бо́льшие сокращения. Вычёркивает «лирические места»; помимо «Софии» убирает из текста диссертации ещё и «Геенну», «Дружбу», «Ревность» — всё то, что связано преимущественно не с теодицеей, а с антроподицеей («оправданием человека»), которую в будущем станет разрабатывать в «Иконостасе», «У водоразделов мысли», «Философии культа». Предпринятые сокращения были очень болезненны для автора. Как результат возникла та самая усечённая «четвёртая редакция», изданная «кустарным» способом сугубо для защиты. Парадоксально, что текст магистерской оказался по объёму меньше кандидатской, но все — и профессора, и многочисленные друзья-философы отца Павла — понимали, что на предстоящем диспуте будут иметь в виду не только диссертацию, но и «Столп и утверждение Истины».

И вот 19 мая 1914 года. Давно актовый зал Московской Духовной академии не видел такого многолюдья. Несмотря на то что о предстоящей защите магистранта отца Павла Флоренского широко не объявлялось, на неё съехались пытливые умы из разных уголков страны. Защита воспринималась не как сугубо научное, а как общекультурное событие.

Профессора и доценты во главе с ректором в сборе. Многочисленные студенты в нетерпении ждут выступления своего любимого преподавателя. Вопреки запрету Флоренского приезжать на «позор», из Москвы примчались Владимир Эрн и Вячеслав Иванов — они машут из зала: «Мы с тобой!» Неспешной походкой, степенно, в сопровождении духовных чад, являющий всем своим естеством несокрушимый «столп» Церкви вошёл владыка Антоний (Флоренсов). Взглянул на духовного сына, перекрестил на расстоянии: в лоб, плечи и грудь Флоренского ударила твёрдая щепоть. Именно своему духовнику он посвятит вступительную речь на защите, когда опубликует её под названием «Разум и диалектика»: благодарность за то промыслительное послушание, которое дал старец десять лет назад, благословив поступать в Академию.

Ну, с Богом! Магистрант держит слово.

«Ваши Преосвященства и глубокочтимое Собрание!..»

Сначала волнение. Речь идёт тяжело, сбивчиво, фразы кажутся неповоротливыми, тяжеловесными, их тянет к земле. «Богородица ясная, не оставь, помоги!» Ещё слово, ещё фраза. И вот уже легче, смелее, бодрее. И вроде бы душа свободна, и вроде бы сердце в избытке, и оттого глаголют уста. Вроде бы ты, но уже и не ты, не только ты: говоришь с кем-то в сотворчестве, в созвучии. Нужные слова приходят сами собой, глаза отрываются от заготовленного текста. Мысль отстраняется от земного, воспаряет, орлом летит в небесной лазури.

«…Религия есть — или по крайней мере притязает быть художницей спасения, и дело её — спасать. От чего же спасает нас религия? — Она спасает нас от нас, — спасает наш внутренний мир от таящегося в нём хаоса. Она одолевает геенну, которая в нас и языки которой, прорываясь сквозь трещины души, лижут сознание. Она поражает гадов „великого и пространного“ моря подсознательной жизни, „им же несть числа“, и ранит гнездящегося там змея. Она улаживает душу. А водворяя мир в душе, она умиротворяет и целое общество, и всю природу…»

Взглянул на зал. И среди множества лиц… Отец! Живой, молодой. Смотрит на тебя уже не как в детстве, когда ты делал уроки, а как на взрослого. Слушает с вниманием, интересом, вникает. Одобрительно кивает: «Ты во всём прав, сын! Во всём прав!»

«…Как „немощный человеческий лик“ может соприкасаться с „Божией правдой“? Как Божественная энергия не испепеляет ничтожества твари? Эти и другие подобные вопросы требуют онтологического вскрытия. Переводя на грубый и бедный язык земных сравнений, скажем: как может быть, чтобы святая чаша не таяла как воск и чтобы очи наши не слепли от нестерпимой лучезарности Того, Что в ней? Что было бы, если бы в потир опустить частицу солнца? Но там То, пред Чем солнце, — мрак, и… чаша невредима…»

Вновь поднял глаза. Авва Исидор! Покинул, затворник, свой небесный скит. Пришёл поддержать. В очах всё та же синева. В облике всё та же голубиная кротость. На ладони белый цветок — то ли ромашка, то ли лилия. Протягивает: «Вот, Павлуша, цветочек для тебя сберёг».

«…Как же построяется теодицея? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомним тот „Столп Злобы Богопротивный“, на котором почивает антирелигиозная мысль нашего времени и оттолкнуться от которого ей необходимо, чтобы утвердиться на „Столпе Истины“…»

Вновь на зал. Серёжа Троицкий! Мой кроткий, мой ясный… В золотом облачении. В правой руке крест, будто готовится читать проповедь: «Чистые сердцем — увидят Бога».

«…Диалектика, как мысль нарастающая, в том-то и заключается, что она движется к всё более и более ценным достижениям, восходя по лествице постижения, так что постепенным уплотнением мысли намечаются естественные пределы реальности. Живая мысль по необходимости диалектична: в том-то и жизнь её; мёртвые же мысли или, точнее, замороженные мысли, мысли в состоянии анабиоза — недиалектичны, то есть неподвижны, и могут быть расположены в виде учебника, как некая сумма определений и тезисов. Но и тут, лишь только мы захотим привести эту кучу или этот склад высохшего и замороженного материала во внутреннее единство, то есть понять его, — мы должны внести начало движения от определения к определению и от тезиса к тезису. И тогда под ласкою созерцающего взора лёд тает, плотины сорваны, определения потекли и тезисы хлынули живым потоком, переливаясь один в другой…»

Ещё один мгновенный взор. Кто это? Неведомый, но почему-то кажется знакомым… Отец Серапион (Машкин)! Вот где встретились… Огромный, могучий. Отчего-то в красном подряснике. Что-то с усилием перебирает в руке. Чётки? Нет. Терновый венец.

«Довольно философствовали над религией и о религии: тогда можно было давать определения, — и их дано слишком много. Неужели мне прибавлять к ряду неудачных определений ещё одно? Надо философствовать в религии, окунувшись в её среду. Довольно было опровержений, возражений, сопротивлений и уступок скрепя сердце; надо начать наступление. Лучше понять хоть одну живую религию, нежели изрезать и умертвить всё где-либо и когда-либо существовавшие. Если терпимость и либеральность к вере других заключается только в том, что ради справедливости („Чтоб никого не обидеть!“) люди стараются обойтись вовсе без религии, — тогда долой такое уважение и такую либеральность. Да к тому же для всякой религии большим уважением к ней будет борьба с нею, нежели терпимость, уравнивающая все религии в общем к ним презрении. Философия высока и ценна не сама в себе, а как указующий перст на Христа и для жизни во Христе…»

Речь магистранта окончена. Объявлен диспут. Первым выступает профессор Сергей Сергеевич Глаголев:

— Не дерзаю называть себя учителем нашего дорого отца Павла Александровича, хотя он и считает меня таковым. Мысль его столь глубока, познания его столь обширны, что мне, несмотря на возраст и звания, впору быть сегодня учеником. Осмелюсь лишь заметить, что антиномии, которым уделяет такое пристальное внимание Павел Александрович, объясняются исключительно недостаточным знанием того или иного предмета, поверхностным анализом его, а вовсе не психологической или онтологической природой человека… В целом же скажу, что есть сочинения, которые поднимаются над школьною лестницей учёных степеней, сочинение отца Павла Александровича принадлежит к их числу…

Слово берёт второй оппонент — исполняющий должность доцента по кафедре системной философии и логики Фёдор Константинович Андреев, в будущем протоиерей, историк славянофильства, один из идеологов иосифлянского движения:

— Понимаю изумление многих увидевших меня, всего год назад окончившего нашу Академию, ныне оппонентом Павла Александровича. Ещё совсем недавно я слушал его лекции в студенческой аудитории, и сегодня, когда из-за кафедры звучала его речь, мне хотелось открыть конспект и как прежде записывать каждое слово. Что я могу возразить Вам? О чём поспорить с Вами? Разве что о формальностях, о логической структуре работы…

В завершение выступает епископ Феодор (Поздеевский):

— Своим сочинением, проповедующим о «живом религиозном опыте как единственно законном способе познания догматов», отец Павел решительно подрывает корни современной рационализирующей богословской науки, нападающей на святоотеческое наследие, наносящей своим рационализмом безусловный вред подлинной вере. Отец Павел с его энциклопедизмом, самобытной методологией, философскими изысканиями совершенно опрокидывает академическую науку. Будь для того формальные возможности, ему следовало бы дать не магистра, а доктора…

Ректор епископ Феодор собирает голоса, объявляет: «Совет единогласно признал защиту удовлетворительною, а магистрата — достойным утверждения в степени магистра богословия и должности доцента Академии». Зал ликует: «Ура Флоренскому!», «Аксиос! Аксиос! Аксиос!»

После защиты, как водится, торжественный ужин. Тостовали учителя и ученики, родные и близкие. Сколько похвал, слов ликования, добрых напутствий! Жена Анна Михайловна рядом с мужем: светится счастьем, как в день венчания.

Отзыв для Святейшего Синода о диссертации Флоренского было поручено написать епископу Антонию (Храповицкому). Отзыв был положительным. 27 августа 1914 года Синод «утвердил священника Павла Флоренского в степени магистра богословия и в звании экстраординарного профессора». За магистерскую диссертацию «О духовной Истине» отец Павел был удостоен двух премий — митрополита Московского Филарета и митрополита Московского Макария.

Спустя годы Флоренский признавался, что судить о его взглядах той поры лучше по «Столпу и утверждению Истины», нежели по магистерской диссертации. На всю жизнь в душе остался осадок от того, что учёная степень, работа, написанная ради неё, обязали к соблюдению формальностей, потребовали немалых уступок. Даже в окружении талантливых преподавателей Академии, увенчанный лаврами их похвал, Флоренский тяготился тем, что для диссертации процедура важнее философского поиска и духовного откровения.

В наследии отца Павла не один десяток работ, достойных учёных степеней. Он фактически многажды доктор, причём в разных областях. Но отрадно, что тогда, на той защите в мае 1914 года, Флоренскому было дано драгоценное осознание: «Книгу мою у меня могут отнять, но того процесса переживания, который у меня был, никто не отнимет».

Тернистый и благодатный «Путь»

Книга «Столп и утверждение Истины» вышла в издательстве «Путь», которое было печатным органом Московского религиозно-философского общества памяти В. С. Соловьёва (МРФО), во многом определившего философский процесс в России начала ХХ века. Организованное весной 1905 года, на протяжении всех четырнадцати лет своего существования оно было важной точкой приложения сил Флоренского.

Первым делом при Обществе была создана библиотека, где собирались рукописи и издания Соловьёва, а также книги, связанные с ним и его эпохой. Но не только попечение о памяти философа, популяризация и развитие его идей стали задачами МРФО, было ещё нечто более масштабное. Первое философское общество в стране ещё в 1880 году в Петербурге затеял сам Соловьёв. Такая необходимость возникла в связи с тем, что в 1849 году из университетских учебных программ исключили философию. Видимо, посчитали, что каждая наука так или иначе решает проблемы бытия и этого для студентов будет вполне достаточно. Спустя пятнадцать лет осознали утопичность такого подхода, поняли, что без философии не возникает объёмного видения действительности, что, не объединённые под сенью философии, науки подобны несыгранному оркестру или веренице слепых, бредущих без зрячего поводыря. Философия в университеты вернулась, но было упущено драгоценное время: выросло целое обделённое поколение, вышло в жизнь несколько выпусков, для которых философия осталась terra incognita; кроме того, распалась преподавательская преемственность, обезлюдели университетские школы философии. Предстояло в срочном порядке навёрстывать упущенное, восполнять пробелы, и университетские кафедры с этим в одиночку не справлялись; необходимы были общности, генерирующие и транслирующие философские идеи вне жёстких рамок учебных программ.

Но тогда, в последней трети XIX века, видимо, боясь расцвета вольнодумства, устав общества не зарегистрировали и оно не получило права на легальную деятельность. Ещё два десятилетия философам, наученным горьким опытом Соловьёва, пришлось маскировать свои кружки и общества, именуя их «историческими», «психологическими», «филологическими».

В 1905 году перед инициаторами МРФО по-прежнему стояла проблема, которую стремился решить Соловьёв, по-прежнему в общественном сознании сохранялась философская лакуна. Но одновременно с этим уже возник подлинный интерес к философствованию и уже был запущен своеобразный творческий реактор. Потому главной своей целью МРФО определило «всестороннюю разработку вопросов религии и философии». Да, личность и творчество Соловьёва оставались ядром этой разработки, но в Общество вошли не только его прямые последователи.

Состав был сформирован тремя силами. Во-первых, секция истории религии студенческого историко-филологического общества Московского университета, то есть ученики С. Н. Трубецкого. Во-вторых, Христианское братство борьбы — единомышленники Свенцицкого. В-третьих, поэты-младосимволисты, или «аргонавты», сконцентрировавшиеся вокруг Андрея Белого. Все эти общности были тесно взаимосвязаны, пересекались во многих личностях, но самой сплачивающей такую разнородную научно-политико-литературную публику фигурой был, конечно, Флоренский — тогда студент первого курса Московской Духовной академии.

Устав Общества написали в августе 1906 года, первым официальным председателем стал Григорий Алексеевич Рачинский. Будучи намного старше большинства членов МРФО, он, близкий друг Соловьёва, воспринимался как пришлец из иного столетия, как связующее звено двух эпох, как «изумительная фигура старой Москвы». Редкий интеллектуал, искренне верующий человек, он одновременно являл собой что-то детское, наивное, часто граничащее с юродством. Вторым по статусу стал С. Н. Булгаков. Он, по выражению Андрея Белого, был «душой Общества», «одновременно Марией и Марфой», в то время как «все прочие — только Марии». Именно на Булгакове лежал основной груз организационной работы: составление программ заседаний МРФО, выстраивание перспективных планов Общества, подготовка публикаций.

Открытые заседания собирали всё бо́льшую и бо́льшую аудиторию, на пике она доходила до шестисот человек. Слушатели были очень разнородны: студенты, интеллигенты, образованные рабочие, конторщики, православное духовенство, толстовцы, декаденты, представители левых партий. И при всей этой разнородности на заседаниях МРФО возникало ощущение единства: в Москве наконец появилась площадка, где возможны философский спор, полёт мысли, небанальные размышления на вечные темы и на злобу дня. На волне такой популярности по инициативе Флоренского, Эрна и Свенцицкого при Обществе в 1907 году был создан Вольный богословский университет, специально для которого разработали лекционные курсы и написали учебные пособия.

К сожалению, не сохранились стенограммы заседаний МРФО. О его деятельности мы можем судить по частной переписке, скудным репортажам в тогдашних газетах, журнальным и книжным публикациям, возникшим на основе докладов, а также по отдельным программам, сохранившимся в архиве Флоренского. Но даже эти разрозненные сведения позволяют представить, как велика была интеллектуальная и духовная сила Общества. «Достоевский и современность», «Апокалиптика и социализм», «Софийность мира» (С. Н. Булгаков); «Террор и бессмертие», «Мировое значение аскетического христианства» (В. П. Свенцицкий); «Социализм и христианство в их учении о прогрессе», «Жизнь и личность первого русского философа Г. С. Сковороды», «Размышление о природе естественных наук» (В. Ф. Эрн); «Символизм и религиозное творчество», «Красота и христианство в связи с поэзией Новалиса», «Происхождение трагедии», «О границах искусства» (Вяч. Иванов), «Трагедия творчества у Достоевского» (Андрей Белый); «Эллинизм и христианство», «Проблема церкви в поэзии Владимира Соловьёва» (С. М. Соловьёв); «Спор Толстого и Соловьёва о государстве», «Старый и новый национальный мессианизм», «Россия в её иконе» (Е. Н. Трубецкой); «Проблема религиозного опыта», «Проблема смерти у Л. Н. Толстого» (В. В. Зеньковский); «А. С. Хомяков и мы (судьба славянофильства)» (Н. А. Бердяев); «Религиозная судьба Лермонтова», «Николай Семёнович Лесков. Опыт характеристики личности и религиозного творчества» (С. Н. Дурылин) — эти и другие доклады определяли пути исканий для русской философии, политологии, истории, литературоведения на многие десятилетия.

Масштабные, самобытные, амбициозные члены Религиозно-философского общества со временем сумели обрести единство, общий фарватер. Когда поуспокоился со своей революционностью Свенцицкий, отдалились впавшие в антропософию символисты, когда ещё глубже прониклись православием Флоренский и Булгаков, участников Общества всё чаще стали называть «новыми славянофилами». Хотя и на славянство в МРФО взгляды были разные. Негодовал по этому поводу Е. Н. Трубецкой, напоминая о всемирности Соловьёва и отмежёвываясь от разговоров об извечном русском мессианстве в духе славянофилов, когда всё якобы ограничивается словами и не воплощается в конкретных делах. Очень жаркий спор вплоть до перехода на личности разгорелся в Обществе относительно Хомякова.

Но что МРФО пошло по пути традиционализма, консервативности — очевидно. Особенно явственно это ощутилось, когда в 1908 году в заседании Общества приняли участие петербуржцы во главе с Мережковским, который прочёл тогда два доклада: «Поэт сверхчеловечества», посвящённый Лермонтову, и «Борьба за догмат». И вновь разговоры о «церковно-государственном насилии», «порабощающей догматике христианства», о необходимости «нового религиозного сознания». С. Н. Булгаков после всего этого отреагировал так: «Говорят, что нас [москвичей и петербуржцев] разделяет гораздо менее отношение к православию, чем к политике, но это детский вздор и новая игрушка, несерьезно; а их еретичество закоснело, и это почувствовалось, — мы как бы лбами стукнулись. У меня впечатление, что они совершенно на той же точке, литературно-безблагодатной, на какой мы расстались несколько лет назад. И жалко и страшно за них. Я пришёл к заключению, что диспутов с ними, в том числе и в Санкт-Петербургском Религиозно-философском обществе, положительно следует избегать за бесполезностью для них и вредностью для публики».

Идейное противостояние двух столиц обострилось с началом Первой мировой войны. Москвичи провели специальное заседание Общества, где открыто заявили о русском величии, о преодолении культурного германизма, выразили упование на русскую победу. «Москвичи осатанели от православного патриотизма. Вячеслав Иванов, Эрн, Флоренский, Булгаков, Трубецкой…» — вознегодовала тогда Гиппиус.

Заседания МРФО проходили на разных площадках: в «Польской библиотеке», Политехническом обществе, Московском Городском Народном Университете им. А. Л. Шанявского, в Богословской аудитории Московского университета, в Синодальном училище, Большой Соборной палате Епархиального дома, но чаще всего в доме Морозовых в Мёртвом переулке.

Огромный особняк с роскошной обстановкой, всюду древнерусские иконы и картины современных художников. Одна из лестниц, устланная ковровой дорожкой, ведёт вниз. Здесь для Общества отведены две комнаты: просторная — со стройными рядами многочисленных стульев и столиком для выступающего; и поменьше — для кулуарных разговоров перед началом и по завершении заседания. Тут Рачинский по памяти на немецком декламирует Гёте, мгновенно переключается на японские хокку, следом — на церковнославянские стихиры. Плывущей походкой, погружённый в поэтические эмпиреи сюда входит Андрей Белый. Азартно спорят Свенцицкий и Эрн, твердят о борьбе, первый — о политической, второй — о философской. И каждый с почтением подходит к обворожительной статной даме, целует изящную руку, с лёгкой улыбкой говорит комплимент. Кто она?

Маргарита Кирилловна Морозова. Вдова фабриканта Михаила Абрамовича Морозова, почившего в 1903 году. Все богатства мужа достались ей, но она, как и муж, рачительна, имеет деловую хватку, как и муж, благоволит людям искусства и философии. В её натуре сперва боролись, а потом тесно сплелись два начала, что сумели запечатлеть художники той эпохи. Портрет работы передвижника Николая Бодаревского подобен парадным портретам XVIII века. Здесь Морозова — властная, сильная, целеустремлённая. Второй портрет — работа Валентина Серова, где Маргарита Кирилловна в импрессионистской пелене дрогнувшего, как водная гладь, мира. В ней загадка и обаяние ренуаровской Самари. Взгляд уже не купеческий, это муза — вдохновительница поэтов и философов. Будучи сама тайной, она тянется ко всему таинственному, желает постичь сокровенные смыслы.

После смерти мужа, одолевая тоску, она ещё сильнее потянулась к творческим людям, ещё активнее стала поддерживать их начинания. В трудную минуту художники той поры восклицали: «Вся надежда на Маргариту Кирилловну!» На её попечении были Русское музыкальное общество, журналы «Вопросы философии и психологии» и «Московский еженедельник», но главное — Московское религиозно-философское общество, соучредителем которого она официально являлась. В ту пору, когда многие жертвовали на больницы, госпитали, дома призрения, Морозова острее других осознала, что ради излечения физических и социальных болезней первым делом нужно поддержать культуру, излечить болезни духовные, помочь утвердиться всему по-настоящему талантливому, устремлённому к небесным высотам. «Загаженность литературы, её оголтело-радикальный характер, её кабак отрицания и проклятия — это в России такой ужас, не победив который нечего думать о школах, ни даже о лечении больных и кормлении голодных. Душа погибает: что́ же тут тело. И Маргарита Кирилловна взялась за душу. Конечно, её понесли бы на руках, покорми она из своего миллиона разных радикалистов. Она это не сделала. Теперь её клянут. Но благословят в будущем», — писал Василий Розанов.

Первая красавица Москвы, она влекла в свою орбиту ярчайших мужчин наступившего века: Скрябина, Андрея Белого, Милюкова. Постигала с их помощью природу музыки и поэзии, вникала в тонкие политические игры. Но эту женщину вряд ли можно назвать роковой: никого она не поставила в зависимость от своего капитала, ничью творческую волю не надломила, ни одну семью не разрушила. Напротив, ободряла, окрыляла, не оставляла в беде.

Да и любви к этим мужчинам в привычном представлении не было. Были интерес, восхищение, надежда рядом с ними одолеть одиночество. Пламенной любви не было ни к кому, кроме одного — князя Е. Н. Трубецкого. Маргарите Кирилловне он казался главным философом своей эпохи, единственным равновеликим Соловьёву, единственным достойным его продолжателем. Гений Трубецкого, думалось Морозовой, не находил должного выхода, не обретал должной широты аудитории. Во многом ради Трубецкого она патронировала МРФО, во многом ради его неизданных книг затеяла в 1910 году издательство «Путь», ставшее самым ярким явлением среди подобных.

В редакционный совет издательства вошли члены Общества. Миссия «Пути» была определена следующим образом: «Перед нами ставится вопрос не об одних только внешних судьбах России, не об одном только её государственном бытии и экономическом благосостоянии, но обо всём её духовном облике, о её призвании и значении в мировой истории. Предоставляя себе отвечать на эти вопросы в ряде последующих изданий, книгоиздательство „Путь“, однако, ставит вне вопроса и сомнения общую религиозную задачу России и ее призвание послужить в мысли и в жизни всестороннему осуществлению вселенского христианского идеала. В таких мыслях и чувствах приступая к своему делу, оно желает в меру сил и возможности послужить углублению русского самосознания» — так говорилось в предисловии к «Сборнику о Владимире Соловьёве».

Название издательства промыслительно. Слово «путь» — одно из ключевых для представителей Серебряного века в пред- и в постреволюционное время. Это и журнал «Новый путь», и сборник стихов Максимилиана Волошина «Путями Каина», и «Пути русского богословия» Флоровского, и предисловие «Пути и средоточия» в книге Флоренского «У водоразделов мысли». Постоянный поиск пути — лейтмотив эпохи. Её героям казалось, что время уподобилось витязю на распутье. И, как представлялось членам МРФО, им открылся спасительный путь. Это русский тернистый и благодатный путь: путь Христа, путь креста, Голгофы, распятья, но затем неминуемого одоления смерти. Только такой путь — путь восхождения. Все остальные пути ведут в пропасть.

За девять лет своего существования издательство выпустило 45 книг, большинство из которых составило золотой фонд «русского религиозного возрождения»: «Философия свободы» Бердяева, «Свет Невечерний» Булгакова, «Миросозерцание Вл. Соловьёва» Трубецкого, «Борьба за Логос» Эрна, «Церковь невидимого града. Сказание о граде Китеже» Дурылина и, конечно, «Столп и утверждение Истины» Флоренского. Если бы не «Путь», наше представление об эпохе было бы совершенно иным. Эта эпоха выглядела бы во многом зависящей от западной мысли, выглядела бы оторванной от корней. Да, представители «Пути» издавали переводы европейских философов, публиковали книги, посвящённые Спинозе, Канту, Фихте, Бергсону, но это всегда были поиск и отбор того, что ложится на русскую душу, созвучно ей. Помимо этого среди заслуг «Пути» обращение к наследию русской философии: «Русские ночи» Одоевского, собрания сочинений Киреевского и Чаадаева.

Такая русофильская позиция вызывала неприятие иных современников. В Серебряном веке всякое издательство было не просто генератором книжной продукции, но и объединяющей идейной силой, такой же, как литературные течения, журналы или философские общества. Отсюда борьба различных издательств не просто за читательский спрос, а за читательское сознание, мировосприятие.

Так, «Путь» оказался в конфронтации, в «натянуто-дружественном, но тайно-враждебном соседстве» с «Мусагетом» — издательством, основанным Эмилием Карловичем Метнером на средства немки Ядвиги Фридрих. И снова женщина-меценат, и снова любовь как движущая сила — удивительная параллель с «Путём». И здесь тоже идея пути: «мусагет» — «музоводитель», «путеводитель муз», то есть Аполлон. Не путь Христа, а путь Аполлона — покровителя искусств, среди которых, по мнению Метнера, как в античные времена, по-прежнему пребывает наука. Если главный вопрос для «Пути» — «Како веруеши?», то для «Мусагета» — «Владеешь ли своим мастерством?»

«Мусагет» — путь красоты, общеевропейский путь эстетики, кабинетной философии. «Путь» — русская стезя духа. Так как «Мусагет» финансировала немка, непременным условием существования издательства была его германофильская направленность. Ядро «Мусагета» составили молодые философы, отучившиеся в Германии у неокантианцев Виндельбанда и Риккерта. Именно это издательство выпускало русско-немецкий журнал «Логос», где открыто и безапелляционно говорилось об отсутствии самобытной русской философии. Противостояние «Мусагета» и «Пути» обострил Владимир Эрн, который до крайности ненавидел всё германское, воспринимал его как главное зло для России: «Логос — Слово как ипостась Святой Троицы — мы вам не отдадим!»

Но внутри «Пути» и МРФО копились свои противоречия. Е. Н. Трубецкой имел особое влияние и в издательстве, и в Обществе, мог быть субъективен в оценках, был наделён по любому вопросу правом последнего слова. Так, из-за личной антипатии он не подпустил к издательству Розанова, отстранил от общего дела Вячеслава Иванова, однажды резко забраковал предисловие С. Н. Булгакова к коллективному сборнику МРФО о Соловьёве, не приняв булгаковской концепции софиологии. Не без участия Трубецкого в первые годы «Пути» завернули несколько рукописей, предложенных Бердяевым, из-за чего тот серьёзно озлобился и с тех пор не упускал возможности нелицеприятно отозваться о членах МРФО.

Ещё одним камнем преткновения стала книга, подготовленная Булгаковым и Флоренским и изданная на средства первого в «Пути» в 1916 году. «Из рукописей Анны Николаевны Шмидт» — так незамысловато назвали её составители. Кем же была эта женщина и чем так ценны оказались её сочинения, дневники и переписка, составившие том почти в 300 страниц? Почему после долгих колебаний виднейшие философы эпохи решились на издание, написав к нему анонимное предисловие и составив подробные комментарии?

Анна Николаевна Шмидт — нижегородская журналистка, автор репортажей о работе земства и рецензий на постановки местного театра. Наделённая безусловным словесным талантом и профессиональной находчивостью, способная любыми путями добывать необходимые сведения, отличавшаяся редкой работоспособностью. И при этом она была человеком не от мира сего. Сгорбленная, в заштопанной одежде и разбитой обуви, в свои пятьдесят Шмидт выглядела на семьдесят. Она могла отдать последние деньги нуждающемуся, а сама голодать несколько дней. Когда в редакции она писала новый материал, нередко можно было наблюдать, как тело её напружинивалось, глаза стекленели, дыхание замирало. «Анюту захлестнула волна инобытия», — говорили тогда в редакции. Одни считали её сумасшедшей, другие — блаженной.

Анна Николаевна не получила основательного образования, хотя в совершенстве знала французский. Она во всём отказывала себе, самоотречённо ухаживая за больной и капризной матерью, воспитавшей её в крайней строгости и аскетизме. Но одновременно этот чудаковатый маленький человек оказался в орбите великих людей своего времени. Иоанн Кронштадтский и Владимир Соловьёв получали от неё письма. Александр Блок принимал её в Шахматове. Андрей Белый говорит о ней в мемуарах. Максим Горький, работавший вместе с ней в «Нижегородском листке», посвятил ей отдельный очерк — и ироничный, и восторженный одновременно. Ещё до издания рукописей Шмидт Флоренский несколько раз упоминает её в «Столпе и утверждении Истины» в одном ряду с Фр. Баадером и В. С. Соловьёвым. Многие, оценивая личность Шмидт, сходились на удивительном «противоречии провинциального обывательства со вселенским размахом внутренней жизни».

Вселенский размах как раз-таки и заключался в тех рукописях, что издали Флоренский и Булгаков. Втайне от всех Анна Николаевна вела дневник и писала мистические трактаты, главным из которых стал «Третий Завет». Если излагать содержание трактата кратко, без объёмных цитат, он может показаться абсолютным бредом. Православная, богомольная женщина говорит о том, что Святой Дух в Троице представляет женское начало и воплощается в Марии Магдалине, от её союза со Христом возникает Церковь. С той поры в истории человечества Христос и Мария не раз перевоплощались в конкретных личностях. Так, себя саму Шмидт, наряду с Екатериной Сиенской, Елизаветой Тюрингенской, видела новым явлением Марии Магдалины.

И где-то рядом, представлялось Шмидт, должен быть воплотившийся в конце XIX века Христос. Его она увидела во Владимире Соловьёве, с чьими сочинениями познакомилась всего лишь за несколько месяцев до смерти философа. С ним у Анны Николаевны даже завязалась переписка и состоялось свидание. Смерть Соловьёва она восприняла как личное неутешное горе и с той поры, вплоть до собственной смерти в 1905 году, занималась уже толкованием и перетолковыванием его софиологии.

Но оригинальные, досоловьёвские, идеи Шмидт так или иначе проникали в атмосферу религиозных философов и вызывали разную реакцию. Например, Бердяев, сам грезивший «Третьим заветом», в испуге отпрянул от мистики нижегородской журналистки. Булгаков, к которому после смерти Анны Николаевны и попали её рукописи, считал, что не имеет права с наступлением Первой мировой войны замалчивать удивительные апокалипсические прозрения о людях с животными душами и об уже примчавшихся «всадниках по имени смерть». В подобных прозрениях Булгакову виделся «ключ к мировым событиям».

По-особому отнесся к Шмидт и Флоренский. Он воспринял её серьёзно. Во-первых, ему как члену МРФО было дорого всё, что так или иначе связано с Соловьёвым. Во-вторых, Анна Николаевна привлекала своей риторикой — сильной, эмоциональной, напористой. В-третьих, уникален сам феномен дарования Шмидт: не имевшая специальной подготовки, не собиравшая домашней библиотеки, она часто с поразительной прозорливостью повторяла мысли, которые встречаются у Отцов Церкви, западных философов или в апокрифах. Но не только исторически, лингвистически, психологически, но и философско-богословски отнёсся к Шмидт Флоренский. Это ни в коем случае не бросает тень на истинную православность отца Павла. Тот факт, что он вместе с Булгаковым издал «Рукописи», — ещё не повод причислять философов к «шмидтовцам», хотя Анна Николаевна действительно собрала в Нижнем Новгороде кружок единомышленников из извозчиков, мастеровых и прочих простолюдинов, просуществовавший ещё несколько лет после её кончины.

«Вне всякого сомнения, что к „откровениям“ А. Н. Шмидт надо относиться с большою опаскою, — признаёт в предисловии Флоренский. — Мы никоим образом не можем рассматривать „Третий Завет“ как Откровение, ибо такая расценка вообще принадлежит не индивидуальному суждению, но церковному разуму». Флоренский фактически ставит вопрос об отношении к частному мистическому опыту. Даже признание церковью его ложным, «прелестью», ещё не снимает вопроса о том, как возможен такой опыт. «Прелесть» может не иметь церковной ценности как Истина, но при этом не лишается ценности культурной. Кроме того, природа опыта Шмидт интересна тем, что это, в отличие, скажем, от Фёдорова, не рассуждение, а описание. Если Фёдоров мечтает о том, что будет, воображает это себе, то Шмидт с её эсхатологией определённо излагает привидевшееся.

И всё же, по Флоренскому, трактаты Шмидт — это не богословие, а автобиографическая исповедь. Сублимация женщины, которая никогда не была замужем, не рожала детей, не создавала семьи, но тонко чувствует природу женственности и семейственности. Это её идеальный роман, хоть и выраженный в таких предельных образах: Христос, Мария Магдалина, Церковь. Здесь Шмидт, пожалуй, схожа с Даниилом Андреевым: если не помещать его «Розу Мира» в богословскую систему координат, это литературное произведение с метафорами и символами, с исключительно художественными и филологическими прозрениями.

И тем не менее, когда книга Шмидт вышла в «Пути», большинство членов редакции сочло автора сумасшедшей. Книга вызвала волну читательского негодования. Из выходных данных было убрано название издательства, хотя книга по-прежнему распространялась как продукция «Пути» и пользовалась спросом.

Но, несмотря на все разногласия, жизненный потенциал и Общества, и издательства был огромен. И если бы советская власть не конфисковала у Морозовой в 1919 году особняк, не ликвидировала частные издательства, если бы с началом Гражданской войны Булгаков и Трубецкой не уехали из Москвы, воплотились бы ещё многие грандиозные замыслы, единения и общих дел хватило бы надолго.

Фундамент начального единства определил именно Флоренский. С поступлением в Академию «скрывшийся в Посаде», он не принимал такого активного участия в деятельности Общества, как председатель Рачинский, «Марфа и Мария» Булгаков, «мыслитель с темпераментом бойца» Эрн, «главный философ поколения» Е. Н. Трубецкой. И всё же Флоренский написал главу о православии в учебном пособии «История религии» для Вольного университета. Составлял библиографический указатель о Соловьёве. Редактировал греческие и латинские фрагменты в работе И. Зейпеля «Хозяйственно-этические взгляды отцов Церкви». Издал в «Пути» «Столп» и поучаствовал в прениях по поводу книги. Выступил с докладом «О Софии» (март 1911 года). Произнёс вступительное слово к беседе на тему «О религиозных задачах, стоящих перед новой Россией» (апрель 1917-го) и речь на заседании памяти Эрна (май 1917-го).

К сожалению, многие замыслы отца Павла, связанные с «Путём» и МРФО, не воплотились. Так и не вышла книга об архимандрите Серапионе (Машкине). Не был написан задуманный очерк о скитах близ Троице-Сергиевой лавры. Не сложилась статья о неокантианце Г. Когене для «путейского» сборника по поводу современной философии. Не увидел свет проанонсированный перевод Флоренского книги «Антиномии языка» В. Анри. А к 19-томному собранию сочинений отца Павла даже не успели приступить.

Но главное, что как консолидирующая сила, как безусловный авторитет для всех членов Общества, особенно после публикации «Столпа», Флоренский во многом определил патриотическую, православную линию МРФО, не дал ему уйти в сторону либерализма и декадентства. К тому же, как единственный священник в Обществе (Булгаков принял сан в 1918-м, Дурылин — в 1920-м), Флоренский вновь скреплял церковь и мир.

В рамках деятельности Общества отец Павел вместе с Булгаковым летом 1917 года разработал проект Религиозно-философской Академии в Москве. По замыслу, должна была возникнуть не духовная школа, где главное — исповедание, и не богословский институт, занимающийся сухим исследованием, а нечто среднее — и исповедание, и исследование, небывалое учебное заведение, где осуществлялось бы «углублённое постижение Православия, как вселенского по своему религиозному охвату, а также осознание творческого самоопределения Родины на путях духовной культуры и предстоящих ей задач вселенского делания».

Проект не был воплощён, но с определённой ориентацией на него в 1919 году Бердяев создал Вольную академию духовной культуры, куда, несмотря на сложные взаимоотношения, приглашал читать лекции и Флоренского. После своей высылки в 1922 году за границу Бердяев, стремясь сохранить преемственность, организовал в Берлине Религиозно-философскую академию, где преподавали русские эмигранты.

Возможно, Бердяев считал обе свои Академии продолжением Московского религиозно-философского общества памяти В. С. Соловьёва, но у эмиграции уже не было того единства, к какому в начале века сумели прийти единомышленники Флоренского. У философов-эмигрантов был другой путь.

Московская церковная дружба

«В Соловьёвском обществе была ещё некая мешанина и некая периферичность, иногда даже хаотичность и соблазнительность духовных исканий, некая, может быть, подготовительная работа, подготовительная фаза, во всяком случае, несомненное разрыхление духовной почвы (при всех сомнительных и отрицательных сторонах). Здесь, в корниловском кружке, была крепкая укоренённость в жизни церкви, при всей широте научного кругозора и подхода, и просветленная трезвенность, проникавшая всю работу. Это была духовная лаборатория; там — шумная арена», — вспоминал поэт, религиозный мыслитель Николай Арсеньев.

«Духовная лаборатория», противопоставленная Московскому религиозно-философскому обществу и названная «корниловским кружком», современникам была известна ещё как «Самаринский», или чаще «Новосёловский», кружок, «Кружок ищущих христианского просвещения»: по именам его основателей и участников. Практические задачи кружка, созданного в 1907 году, были таковы: «устраивать чтения и беседы по вопросам христианской веры и нравственного просвещения»; «выдавать своим членам и посторонним посетителям книги для чтения из своей библиотеки, учреждаемой с надлежащего разрешения»; «издавать соответствующего содержания книги, брошюры и листки».

В отличие от Общества памяти Соловьёва, которое стремилось к максимальной публичности, собирая аудитории в сотни человек, Новосёловский кружок был закрытым, его заседания могли посещать только члены кружка и гости, допущенные по рекомендации членов; потому число участников таких собраний лишь в редких случаях доходило до восьмидесяти, притом что официально в Кружке состояло шестьдесят человек: священники, педагоги, врачи, общественные деятели, студенты.

Учредителями выступили религиозные философы, богословы и историки Ф. Д. Самарин (председатель), М. А. Новосёлов, В. А. Кожевников, Н. Н. Мамонов, П. Б. Мансуров, епископ Феодор (Поздеевский). Помимо них среди наиболее активных участников были Е. Н. Трубецкой, С. Н. Булгаков, Эрн, Ельчанинов, Свенцицкий, Дурылин, Рачинский, Глинка-Волжский, Лев Тихомиров, Иосиф Фудель, Флоренский.

Как видно, во многих личностях Новосёловский кружок пересекался с Обществом памяти Соловьёва. Но идейная направленность «новосёловцев» была несколько иной: они оставались принципиально аполитичны, и темы их докладов касались исключительно религиозного просветительства. Например, епископ Феодор говорил об Иоанне Златоусте и христианском подвижничестве, Самарин — о первохристианах, Кожевников — о соотношении христианства и буддизма, Новосёлов — об основах православного вероучения, Флоренский — о Софии Премудрости Божией.

При такой принципиальной аполитичности своей важной общественной миссией «новосёловцы» видели единение в Православной церкви священства и мирян, одновременно явно отстраняясь от высокого священноначалия, «синодалов», которые, как представлялось членам кружка, погрязли в мирской бюрократии. Несмотря на то что в начале пути кружок благословил митрополит Московский и Коломенский Владимир (Богоявленский), участники его стремились исключительно под покров старцев: часто вместе посещали Зосимову пустынь, Троице-Сергиеву лавру и Гефсиманский скит.

Это были «московские славянофилы» нового поколения — убеждённые, изначальные, те, кому не пришлось преодолевать религиозный модернизм. Внутри кружка царило не просто философское единомыслие, но особая семейственность, когда каждому до каждого было дело, все заботились друг о друге, молились за домочадцев друг друга. Многолетняя переписка членов кружка могла бы составить несколько томов: в ней общее дело, в ней жизнь, при которой невозможно сказать «это моё», но всё — «наше», «общее».

«Весь смысл московского движения в том, что для нас смысл жизни вовсе не в литературном запечатлении своих воззрений, а в непосредственности личных связей. Мы не пишем, а говорим, и даже не говорим, а скорее общаемся», — писал Флоренский. Он со студенческих лет мечтал о таком единении, о подобной «церковной дружбе». И вот она воплотилась и, казалось, «никогда не перестанет».

При всей широте кружка, где каждая личность была велика, уникальна, в этой общности выделялись три столпа: Самарин, Кожевников, Новосёлов. Может быть, читателю, увлечённому историей «Русского религиозного возрождения», эти имена не так известны, как, скажем, имена Бердяева, Булгакова, Розанова, Ильина, Шестова или Франка. Русский религиозный ренессанс открывался в перестройку и в 1990-е годы в некотором изумлении от того потока судеб и произведений, который хлынул на открывателей из эмиграции и замолчанной метрополии. Часто этими открытиями занимались литературоведы, и в их поле зрения попадали, прежде всего, философы, печатавшиеся на соседних страницах с поэтами в «Новом пути» или «Весах». Часто исследованиями занимались те, кому философия была ближе православного богословия и истории Церкви. В руках современных публикаторов на первых порах журналы символистов оказывались чаще, чем «корпоративный» «Богословский вестник». Новосёлов, Кожевников и Самарин открывались как бы вторым этапом, как правило, в связи с другими именами, чаще всего в связи с Флоренским, когда первоначальный интерес уже поугас, когда всё реже проводились масштабные дискуссии и круглые столы, когда поредело поколение первооткрывателей, а поколение последователей в достаточном числе не народилось. В итоге сложилось несколько искажённое представление о Русском религиозном Ренессансе, как о чём-то бросающем вызов традиционной Церкви, ходящем какими угодно путями, но только не путями Православия. Но это возрождение — не только Мережковский и Бердяев с их «новым религиозным сознанием», не только Соловьёв или Булгаков, очарованные в определённый момент католичеством. Это ещё и традиционные, патриархальные мыслители, для которых краеугольным камнем были таинства церкви, святоотеческое наследие, история России с её духовными подвижниками. В кругу именно таких мыслителей, а не символистов и религиозных модернистов провёл большую часть жизни Флоренский, именно с ними обрёл единомыслие. Скажем о них особо.

Фёдор Дмитриевич Самарин — племянник одного из главных славянофилов — Юрия Фёдоровича Самарина. Соприкоснувшись через дядю и отца с Аксаковыми и Киреевскими, он для современников стал носителем «живого предания славянофильства», «нитью, связующей со славянофилами-дедами». В 1905 году он организовал политический монархический «Кружок москвичей», призванный противостоять губительным либеральным веяниям в церкви и государстве. Этот монархический кружок во многом оказался предтечей Новосёловского кружка.

Надворный советник, член Государственного совета Российской империи, участник различных общественных объединений, Самарин при этом был удивительно скромным человеком, свободным от всего суетного, прельщающего и искушающего. Болезни и житейские скорби не ввергли его в уныние, а духовно просветлили, сделали ещё более чутким к ближним. Почти лишившись к концу жизни зрения, он обрёл духовные очи, которыми видел в людях только благое и светлое.

Самарина всегда отличали «честность мысли», «взвешенность в суждениях» и при этом категоричность и упорство в отстаивании всего подлинного: он «защищал религию против неверия, культуру против варварства и добросовестность против недобросовестности». Славянофильство не было для него идеей, сданной в архив или в музей: «Казалось еще недавно, что славянофильство давно умерло, погребено и не воскреснет. Теперь даже люди совсем другого склада мыслей не решаются это утверждать; напротив, у этих самых „отпетых“ славянофилов ищут и находят многое такое, что оказывается пригодным для возрождения духовной жизни в наше время, исполненное всякого рода разочарований. Это оправдавшее себя, таким образом, могучее течение когда-нибудь вынесет нас, я твердо верю, из того круговорота, которым мы захвачены и который грозит нам духовной гибелью», — писал Самарин Флоренскому.

Специалист по истории древней Церкви, тот, кто лично был знаком с Соловьёвым и глубоко вникал в софиологию, Самарин с большим смирением относился к собственным знаниям. «Человек-псевдоэпиграф» — назвал его Флоренский за то, что Самарин, в отличие от многих современников, привыкших приписывать себе чужие слова, напротив, опять же из смирения, приписывал собственным суждениям чужое авторство:

— Глубокая мысль, Фёдор Дмитриевич!

— Да это не я сказал, некто из прошлого.

Также умаляясь, относился он к своей роли в Новосёловском кружке: «моё скромное участие». Не позволял именовать кружок «самаринским», хотя именно Самарин — «юнейший из старых, ставший старейшим из молодых», — определил его славянофильскую суть, привил ему «соборность сознания», «преемство мысли и культуры» как «признак подлинности» и мысли, и культуры, взрастил в нём идею братства, духовного сплочения. Если старшее поколение славянофилов состояло в тесном кровном родстве, то новые славянофилы, по убеждению Самарина, должны были обрести прежде всего духовное родство. Здесь не должно было возникать учителей и учеников, здесь стремились к «совместному поучению в дружеской беседе».

По возрасту годившийся Флоренскому в отцы, Самарин относился к нему как к равному, подписывал свои письма: «глубоко уважающий Вас» и «душевно преданный Вам». Он в полной мере осознавал уникальность и масштаб дарования своего младшего друга: «Это новое средоточие в золотой цепи русской мысли». Видел он в отце Павле истинного единомышленника и последователя: «Вы примыкаете к тому умственному течению, которое оказалось наиболее здоровым и жизнеспособным из всех наших, так называемых, направлений».

«Как будто в чём-то важном и жизненном постигла собственная смерть», — откликнулся Флоренский на кончину Самарина в 1916 году. Ушёл «защититель» всего русского, всего православного. Разорвалась нить времён, но Флоренский успел ухватить концы, всеми силами продолжил связывать прошлое и грядущее.

Владимир Александрович Кожевников, известный сегодня преимущественно как друг, публикатор и популяризатор Николая Фёдорова, был величиной, по крайней мере в гуманитарной сфере, равновеликой Флоренскому. «Атлет мысли», «атлет веры», полиглот, знавший полтора десятка языков, исследователь, ради своих книг объехавший полмира, в каждой стране работавший с архивами, древними рукописями. «Политический католицизм в Германии», «Обыденные храмы в Древней Руси», «Отношение социализма к религии вообще и к христианству в частности», «О задачах русской живописи», «Сикстинская Капелла», «Мысли об изучении святоотеческих писаний», «Церковная деятельность женщины в Англии», «Нравственное и умственное развитие римского общества во II веке», «Скептики и вольнодумцы XVII века», «Значение Лейбница в истории религиозного рационализма», «Вольтер и его школа», «Развитие педагогических учений от Возрождения до Революции», «По мёртвым городам и музеям Римской Африки», «Историческая и политическая народная поэзия времён Возрождения», «Душевная драма Микель-Анджело», «Власть звука. Мысли о воспитательно-образовательных задачах музыки»… Кажется, для такого сонма работ нужен десяток авторов, но всё это написал один человек, который даже не имел свидетельства об окончании университета.

Получив прекрасное домашнее образование, он после внезапной смерти отца вынужден был озаботиться попечением о младших братьях, которые его усилиями в итоге вышли в люди. Сам же Кожевников посещал Московский университет лишь вольным слушателем, но тем не менее вынес оттуда за годы учёбы гораздо больше многих. Есть свободные художники — подобно им, Кожевников был «свободным учёным»: свободным в широте своих знаний, безграничным в своей работоспособности — по шестнадцать часов в сутки за письменным столом.

Многие из его трудов до сих пор не опубликованы, многие рукописи бесследно пропали. Но даже познакомившись с тем, что у нас есть, можно понять, почему Флоренский назвал Кожевникова «оздоровителем современной мысли». Именно его работу о Фёдорове, основанную на личных беседах и годах работы с архивом философа, стоит прочитать в первую очередь: многие наветы на автора «философии общего дела» там разрушены, Фёдоров при всех своих заблуждениях оказывается не столь антиподен Православной церкви, хотя сам Кожевников с ним согласен далеко не во всём. Очень ценен обстоятельный труд Кожевникова «Буддизм в сравнении с христианством», где автор опровергает популярное в его эпоху суждение, звучащее нередко и сегодня, о сродстве буддизма и христианства, о том, что христианство — лишь поздняя богословская интерпретация буддизма.

Но о чём бы ни писал Кожевников, целью его исканий всегда было Слово Божие, непрестанный поиск Истины, что очень сближало его с Флоренским. Отец Павел особенно ценил его за точность изложения мысли, за «высокую культуру слова», «гигиену слова», за чуткое восприятие и глубокое понимание поэзии. Именно с Кожевниковым Флоренский охотно обсуждал свои юношеские стихи, дорожил именно его суждениями. Кожевников был старше Флоренского на тридцать лет, но отец Павел воспринимал его не как прежде Бугаева или Жуковского, не по-сыновьи. В их отношениях мы видим, насколько зрелым к середине 1910-х годов был Флоренский, ставший настоящим пастырем. Он часто утешал Кожевникова, когда тот впадал в уныние, думая, что занялся ненужным делом, предпочтя науку непрестанной молитве, сетуя, что неопубликованные плоды его трудов никому не нужны, что они отбирают неоправданно много сил. «Молиться, конечно, лучше, чем писать книги, но писать книги лучше, чем пить в кабаке, а пить в кабаке лучше, чем хулить Бога, — отвечал Флоренский. — Не стоит печалиться о чрезмерных усилиях, затраченных на результат. В нашей с Вами сфере, как в физике, есть своя сила трения, и часть энергии приходится тратить на неё, на одоление сопротивления».

Не без духовной поддержки Флоренского Кожевников мужественно отнесся к известию о своей смертельной болезни: не отчаяние охватило тогда душу, а какой-то неотмирный свет излился на неё, невыразимая радость, беспредельная свобода, будто небо стало ближе, будто причастился, будто заветное, долгожданное Слово поселилось в сердце. «Закончена жизнь, полная содержания, жизнь, не погубленная даром. Да вознаградит же не зарывшего данные ему таланты Мздовоздаятель, глубже нашего видящий чистоту души и безупречность духовного облика нашего дорогого Друга и Наставника», — утешал Флоренский жену и мать Кожевникова.

Михаил Александрович Новосёлов — человек, истово верующий, деятельный, неутомимый, преданный своим просветительским идеям. «Всех хотел обращать», «Прямолинеен и непоколебим, весь на пути святоотеческом, и фимиама „дыма кадильного“ ни на какие орхидеи не променяет», — писали о нём современники. Хотя начало его духовного пути напоминает искания юного Флоренского. Новосёлов до самозабвения увлёкся учением Льва Толстого, с которым был знаком лично благодаря отцу — директору Московской гимназии. Увлечение было столь сильным, что после окончания историко-филологического факультета Московского университета Новосёлов организовал в селе толстовскую общину, правда, не просуществовавшую и двух лет. Преодолеть толстовство помогли старцы Зосимовой пустыни. Узревший свет Православия Новосёлов уже не мог принимать суждений Толстого о том, что «в мире нет ничего таинственного» и что «Христос был пренеприятнейшей личностью». Ещё при жизни Толстого Новосёлов опубликовал открытое письмо графу, где обличил его учение. Именно после преодоления толстовства у Новосёлова возникла потребность в организации общества ради христианского просвещения.

С 1902 года он собирает в своей квартире так называемые «новосёловские четверги», которые стали ещё одним из прообразов Кружка ищущих христианского просвещения, сформировали его ядро. В это же время он начинает издавать «Религиозно-философскую библиотеку», где в доступной для интеллигенции форме излагаются современные проблемы христианской жизни, предпринимается попытка «привести отбившихся от веры в Церковь, дать им возможность пережить живое христианство, христианство со Христом». «Библиотека» наряду с «Богословским вестником» Флоренского и «Московскими ведомостями» Тихомирова стала площадкой для публикации членов Новосёловского кружка. За пятнадцать лет в «Библиотеке» вышло тридцать девять книг, среди которых «Забытый путь опытного богопознания», «Психологическое оправдание христианства», «Догмат, этика и мистика в составе христианского вероучения» Новосёлова; «Первоначальная Христианская Церковь в Иерусалиме» Самарина; «О значении христианского подвижничества в прошлом и настоящем» Кожевникова; «Личность, общество и Церковь», «Альтруизм и христианская любовь» Тихомирова. Персональных работ Флоренского, несмотря на множество замыслов, в «Библиотеке» так и не вышло, хотя его участие в подготовке коллективных брошюр крайне важно. Он с непрестанным интересом относился к этой деятельности Новосёлова и называл «Религиозно-философскую библиотеку» «новым Добротолюбием».

В кружке же Новосёлов был подобен Булгакову в Обществе памяти Соловьёва. Вся организационная работа держалась на нём, но в отличие от мягкого Булгакова Новосёлов был категоричен, порой чуть ли не в приказном тоне ставил задачи, не терпел промедлений. Даже после сердечного приступа, случившегося от переутомления, ему трудно было пребывать в покое.

Чаще всего заседания кружка проходили в его съёмной московской квартире, реже, при большем скоплении участников, у доктора Корнилова (отсюда ещё одно название кружка) — нестяжателя, бессребреника, у которого лечилась великая княгиня Елизавета и который облегчал страдания умирающего Соловьёва.

Авторитет Новосёлова всегда оставался непререкаем; даже те, кто был старше и превосходили его по учёности, относились к нему как к отцу, называли меж собой «Авва Михаил». При всём своём смирении Новосёлов по натуре был вождём и бойцом; ему постоянно нужно было кого-то объединять и кому-то противостоять: Толстому, Соловьёву с его филокатоличеством, Григорию Распутину, имяборцам, обновленцам, «сергианцам». Такая черта Новосёлова сыграет свою разобщающую роль в кружке.

Но всё же это стремление к противостоянию не всегда было оголтелым, часто казалось вдумчивым, последовательным, выливалось в философские и богословские сочинения. Таковы «Письма к друзьям», писавшиеся с 1922 по 1927 год: двадцать писем к условным адресатам, где речь идёт о евхаристии, исповеди, церковной соборности, Святом Духе, секуляризации Европы, о роли церкви в устроении земной жизни, об отношениях православных с католиками и протестантами, о богоугодном делании Феодора Студита, Максима Исповедника, Игнатия Брянчанинова. По духовной глубине и литературному мастерству «Письма к друзьям» можно сравнить с «Выбранными местами из переписки с друзьями» Гоголя. Это откровение русской души ХХ века: «свет истины, обличающий тёмные дела мира, невыносим для него, и мир естественно проникается злобою к носителям света, начиная с Самого Светодавца Христа, и пытается изъять их из своей среды» — таково горячее слово Новосёлова.

Убеждённый монархист и одновременно противник диктата мирской власти над церковью, Новосёлов выступил против «Декларации» митрополита Сергия (Старгородского) и стал одним из активных деятелей иосифлянского движения. Есть сведения, что жизнь он завершил в монашестве с именем Марк. В 1923 году в Даниловом монастыре епископ Феодор (Поздеевский), также не принявший сторону митрополита Сергия, тайно рукоположил Новосёлова во епископа Сергиевского (для Сергиева Посада). В 1928 году его арестовали, но даже в тюремной камере ему удавалось проповедовать и обращать людей ко Христу. В 1938 году Новосёлов был расстрелян, а в 2000-м причислен к лику святых Русской Православной церковью.

Три столпа Новосёловского кружка — люди очень разного склада, разной судьбы, но всех их объединяло взыскание Града Небесного, радение на благо Православия, что особо было отмечено в 1912 году, когда всех троих избрали почётными членами Московской Духовной академии. Представление на Кожевникова и Новосёлова — на «лиц, много поработавших на пользу Православной Церкви», — написал тогда Флоренский. Но даже в такой крепкой духовной общности возникали противоречия.

С 1900 по 1915 год в Москве и Петербурге выходят собрания сочинений Алексея Степановича Хомякова, где многое публиковалось впервые. Начинается активное осмысление его наследия. Начинается борьба за Хомякова как за «первого русского богослова», борьба различных философских групп за преемство от Хомякова в ХХ веке. Одним из первых книгой «Алексей Степанович Хомяков» откликнулся Бердяев. Кажется, что она написана ради последней главы, где автор, с одной стороны, говорит об огромном значении славянофильства, а с другой — о его неполноте, о том, что все, кто так или иначе был последователем Хомякова: Данилевский, Леонтьев, Достоевский, Соловьёв, — оказались шире и глубже в понимании русской души, Православия, истории, государства, выше споров славянофилов и западников: «Зрелое национальное самосознание примет всю правду славянофильства, всю святыню восточного православия, но иное будет иметь отношение к правде западной культуры и католичества. Зрелое национальное самосознание прежде всего утвердит в национальной плоти и крови вселенские начала Христовой правды и всечеловечность миссии России». Теперь, по Бердяеву, настало время нового поколения, исповедующего новое религиозное сознание, которое вдохнёт новую жизнь и в идеи Хомякова, и во всё славянофильство. Так сильно было стремление Бердяева легализовать себя, Мережковского и сочувствующих в истории русской мысли, оправдать через Хомякова собственное религиозное отщепенство.

Новосёловский кружок тогда отреагировал только репликой Самарина в письме Флоренскому: «…мало еще людей, способных, например, вполне освоиться с мыслью Хомякова и судить о ней самостоятельно. С этим не справился и Бердяев». Бурной же была реакция кружка, когда в 1916 году в «Богословском вестнике» вышла статья Флоренского «Около Хомякова». Это была рецензия на двухтомник Владимира Завитневича о Хомякове. Отец Павел подверг тотальной, но тактичной критике труд, который, по сути, оказался «пересказом Хомякова без интонаций», на три четверти состоящий из цитат. При этом Завитневичем не было проделано никакого анализа идей славянофила, была лишь констатация фактов, которые читатель и без того мог извлечь из сочинений Хомякова. При этом отец Павел в статье сам предпринял анализ хомяковских идей, чего так не хватало в рецензируемой книге.

Первым делом Флоренский обозначил безусловную историческую значимость личности и творчества Хомякова, его таланта и ума. Хомякова, по мысли Флоренского, очень часто использовали как орудие борьбы против католичества, и потому нападки со стороны прозападных противников на Хомякова всегда оказывались нападками и на Православную церковь. Но это ещё не значит, что его учение абсолютно церковно и не противоречит догматам.

Последовательно и убедительно Флоренский разбирает ряд сомнительных положений философии Хомякова. Во-первых, он, борясь с католическим папизмом, отрицает какого-либо носителя духовного авторитета в Православной церкви, что может привести православное сознание к протестантизму. Во-вторых, Хомяков был патриотом, но не был государственником: в своём стремлении к условному идеалу Святой Руси он предъявлял императору настолько суровый счёт, что на деле отрицал самодержавие и раскачивал трон. В-третьих, венчание на царство после Смуты Михаила Романова представлялось Хомякову не Божьей милостью, а народной волей, якобы «первый Романов не потому воссел на престол, что Бог посадил его туда, а потому, — что вступил в „договор с народом“». В-четвёртых, в философии Хомякова часто слышны нотки имманентизма, то есть идеи сотворения мира из самого себя, а не Божьим произволением. В-пятых, Хомяков обвиняет католиков прежде всего в том, что они не вместе с Востоком, а не в том, что они исповедуют ложный догмат, будто человеческое согласие важнее Божественной Истины. И в-шестых, Хомяков обнаруживает явное невежество при толковании понятия «пресуществление» Святых Даров, сводя его к «чуду атомистической химии». При всех этих замечаниях Флоренский тем не менее убеждён, что «славянофильство вечно, ибо оно есть символическое выражение русского самосознания». Отец Павел не отрекается от славянофильства, не отрекается и от Хомякова, а как бы говорит: «Хомяков мне друг, но Истина дороже».

Вскоре отреагировал Бердяев. В статье «Хомяков и священник Флоренский» он нападает на отца Павла ещё злее и ядовитее, чем в рецензии на «Столп и утверждение Истины», вновь твердит о свободе и о ветхости традиционного Православия: «Учитель Церкви неославянофилов, глава и вдохновитель московского кружка возродителей православия совершил акт отречения от учителя Церкви старых славянофилов — Хомякова… Статья его очень ответственна для представителей современной православной мысли. Им предстоит сделать решительный выбор между свящ. П. Флоренским и Хомяковым, отдать решительное предпочтение одному из этих учителей Церкви, пойти направо или налево, к свободе или к принуждению… Он и апостола Павла должен будет признать недостаточно православным. Он последовательно истолковывает христианство как религию необходимости, принуждения и покорности. Он неверен традициям великой русской литературы, он отвращается от ее религиозного содержания, от раскрывшейся в ней религиозной жажды. Он, именно он, — отщепенец, изменивший заветам русской религиозной души, ее духовным алканиям», — распаляется Бердяев. «Отношение отца П. Флоренского к Церкви есть отношение раба, полного страхов и ужасов»; «в нём слишком чувствуется эстетическое любование собственным „черносотенным“ радикализмом»; «он — человек тепличный, внеобщественный и антиобщественный, и он более безответствен, чем это допустимо для священника», — клеветнически, теряя всякое приличие, переходит на личности Бердяев. В каждом его слове слышно: «Хомяков наш и только наш!»

«Здесь не место говорить о Ваших передержках в передаче моих мыслей — передержках нужных Вам, чтобы скомпрометировать меня общественно. Однако Вы позволяете себе, кроме того, чернить мою личность; равнодушный к этому как частный человек, я, как член общества, не в праве уже оставить подобное отношение к себе без возражения, тем более, что поведение Ваше рассчитывает на безнаказанность: Вам отлично известно, что по сану своему я лишен возможности потребовать от Вас должного удовлетворения. Посему долгом своим считаю предупредить Вас, Николай Александрович, что первая же подобная статья Ваша, марающая моё имя, снимет и с меня требование не выходить за пределы собственно литературы и даст мне нравственное право печатно разбираться в Вашей личной жизни и в Вашей личности», — отвечает письмом Флоренский, видя в нападках Бердяева уже какую-то бесноватость.

И, казалось, здесь бы выступить Новосёловскому кружку единым фронтом, заслонить от ударов своего духовного брата. Но ещё до хулы Бердяева Новосёлов, который не сходился с Флоренским по многим поводам, упрекал за увлечение «подхристианизованным эллинизмом» и общение с «антихристом» Розановым, считая себя последователем Хомякова, организовал на одном из заседаний кружка «общественное осуждение» отца Павла за его статью. Сам Флоренский на это заседание приглашён не был и узнал о нём лишь спустя время от третьих лиц. Другие кружковцы отреагировали на статью гораздо спокойнее Новосёлова, хотя и вынесли «обвинительный приговор».

Позже Новосёлов мифотворствовал, что вскоре после вынесения приговора приехал к отцу Павлу в Сергиев Посад и в итоге долгого ночного разговора поверженный Флоренский, опустив голову, сказал: «Я больше не буду заниматься богословием».

На самом же деле в те дни в письме Булгакову отец Павел негодовал, что Новосёлов подрывает изначальные основы кружка, стремится организовать орден, где вместо дружбы возникает власть, не духовная власть, а власть авторитета, где для борьбы с католичеством и интеллигенцией все средства хороши, вплоть до утаивания фактов и искажения цитат. Как в своё время Мережковскому, Флоренский был готов сказать Новосёлову: «Церковь — не партия».

Особенно больно отцу Павлу было от того, что именно в это время на вечере памяти почившего Фёдора Дмитриевича Самарина он произнёс речь, где звучали слова, являющие во Флоренском славянофила нового поколения: «В добром отношении ко мне Феодора Дмитриевича мне хотелось бы видеть дорогое для себя указание на связь своих убеждений со славянофильством; идейная безродность и культурное самочиние представляются мне наиболее нежелательными, ибо необходимо связывать настоящее с прошлым непрерывною нитью преемства».

Всё произошедшее тем не менее не разорвало отношений Флоренского и Новосёлова. Переписываться они будут вплоть до 1920 года. Переписка двух философов, каждому из которых будет уготована горькая чаша, на год переживёт Новосёловский кружок.

И Московское религиозно-философское общество памяти Соловьёва, и Новосёловский (Самаринский, Корниловский) кружок ищущих христианского просвещения определят в жизни Флоренского очень многое, определят контекст важнейших событий в его судьбе, среди которых Первая мировая война и имяславские споры.

Христолюбивое воинство

6 октября 1914 года. Третий месяц идёт Первая мировая, или, как тогда её называли, «Великая Европейская» война. В Большой аудитории Политехнического музея проходит заседание Московского религиозно-философского общества. Зал на 900 мест полон слушателей, все желают знать, что думают о происходящем главные философы страны. Собран «чрезвычайно сильный цветник» лекторов. Вслед за Владимиром Соловьёвым они попытаются понять «смысл войны», но не условной, не войны-категории, а конкретного противостояния нынешних империй, войны, что разворачивается у границ России.

Первым выступает председатель собрания А. Г. Рачинский. Куда-то делась его неотмирность, блаженность. Он по-прежнему говорит о горнем, но взгляд его остёр, речь тверда:

«Мы боремся и будем бороться до конца с тем звериным ликом, который неожиданно и грозно глянул на нас, когда скинута была Германией маска культурного идеализма, за которую пятьдесят лет прятался онаглевший милитаризм и пошло-буржуазный эгоизм и вандализм».

Аудитория, затаив дыхание, внимает каждому слову.

Следующим за трибуну выходит Е. Н. Трубецкой. Крепкий, высокорослый, широкоплечий князь теперь, кажется, стал ещё могучее, уподобился былинному богатырю. В его выступлении славянофильство перерастает в евразийство. Теперь перед Россией стоит не панславянская задача, Россия должна не только оборонить близкие по крови и вере народы, но взять ответственность за целый континент, за культурное наследие христианской цивилизации. Такова мировая задача России:

«В эти минуты национального вдохновения ощущаем мы единую Россию. Только тогда обретает она это совершенное единство и цельность, когда история ставит перед ней великую цель, которая приподнимает её над нею самою, над её национальным эгоизмом. России нужно чувствовать, что она служит не себе только, а всему человечеству, всему миру. Только тогда она несокрушимо верит в себя и в самом деле хочет победить».

Слушатели рукоплещут гражданскому пафосу Трубецкого, напитываются его богатырской силой.

Вячеслав Иванов покинул свою «башню» из слоновой кости, и теперь его мысль в самой гуще актуальных событий. Вся европейская культура — от Античности до Средневековья, от Возрождения до немецких философов — уполномочила его взыскать по всей строгости с нынешних агрессоров:

«События, которые дали всем нам в годину испытания тяжкого, идя и провожая милых на смерть, дохнуть чистейшим воздухом соборного единения и каждому на себе самом внезапно ощутить, что на долю личности может быть оставлен лишь теснейший участок её повседневного замкнутого сознания, когда вокруг этого островка разольется простор всенародного единомыслия и единоизволения, — эти события, за ходом которых не поспевает человеческая мысль, ищущая их осмыслить, — отмечены печатью судеб вселенских. Сердце знает: вселенское дело творит отечество наше в эти священные дни».

Собравшиеся восторгаются и негодуют вместе с оратором, саркастически усмехаются вместе с ним по поводу страны, возомнившей себя über alles, по поводу нового Фауста, опять искушаемого Мефистофелем.

С. Н. Булгаков — бывший легальный марксист — размышляет о вырождении германского и преображении русского духа:

«Не все призываются к борьбе с врагом внешним, но к борьбе с духовным врагом, расслабленностью и маловерием, призваны все, ибо все мы — Россия, материнское лоно будущего. Явим себя достойными ниспосланного нам жребия и нашего воинства и, верные в надежде, твёрдые в уповании, будем лелеять и взращивать в сердцах наших грядущую, чаемую Россию, и не только Россию, но то, что выше и дороже России, душу её, святую Русь!»

Все сочувственно, соучастливо взирают на философа.

Завершает Владимир Эрн. От него, категоричного, страстного, ненавидевшего всё немецкое и прежде, аудитория ждёт чего-то жёсткого, бескомпромиссного. И Эрн не обманул ожиданий, «заложил мину под всю германскую культуру». Одинаково строгий счёт за немецкое «люциферианство», копившееся веками, он предъявил и промышленнику Круппу, поставившему свои заводы, весь инженерный потенциал на военные рельсы, и Канту, с его «Критиками» и «императивами»:

«Будем же дружно молить великого Бога браней, ныне взявшего в крепкие руки Свои будущее всего мира и будущее народа нашего, о том, чтобы славные войска наши своею духовною мощью и великим покровом Пречистой опрокинули и погнали перед собою бронированные немецкие рати; о том, чтобы катарсис европейской трагедии был пережит нами во всей глубине, и чтобы мы навсегда преодолели не только периферию от зверских проявлений германской культуры, но и стали бы свободны от самых глубинных её принципов, теперь разоблачающихся для тех, кто имеет очи видеть и уши слышать».

По рядам прокатился разноголосый ропот: «Ох, уж этот Эрн! Блудный сын философии! В кого осмелился бросить камень! За что? Причём тут Кант!» Но, быть может, именно Эрн глубже других углядел кантовские корни «сверхчеловека». Именно Эрн уже в 1914 году прозрел иную, более страшную войну, ещё более страшный меч — меч всадника апокалипсиса. Эрн сказал, что во все времена, в любых войнах Россия выходила навстречу врагу с крестом. С тем крестом, с которого не сходят, с которого снимают.

Все члены Религиозно-философского общества оказались едины в своём стоянии за Отечество, в своей вере в силу русского оружия. В таком патриотизме либералы, подобные Гиппиус и Мережковскому, и увидят «осатанелость москвичей». Октябрьское заседание было только началом общественной борьбы: впереди полемика в печати, открытые письма философов друг другу. Но для большинства интеллигентов это будут кабинетные размышления. Мало кто, за исключением, пожалуй, Федора Степуна, воевавшего в составе стрелковой артиллерийской бригады и награждённого четырьмя орденами, тесно соприкоснётся с войной. Но Флоренский посмотрел ей прямо в глаза.

С первых её месяцев Сергиево-Посадское убежище сестёр милосердия Красного Креста открыло лазарет для солдат, поступавших с фронта. При Убежище организовали курсы по уходу за больными и ранеными, на которые одной из первых записалась Анна Михайловна Флоренская, впоследствии много сил положившая на выхаживание страждущих. Но те нуждались не только в медицинской, но и в духовной помощи. Отец Павел начинает пастырски окормлять в Убежище воинов. Но этим его служение не ограничилось.

По инициативе великой княгини Елизаветы, что была августейшим шефом 17-го гусарского Черниговского полка, в начале 1915 года снаряжается военно-санитарный поезд. В составе его персонала в командировку «для исправления пастырских обязанностей при походной церкви» отправляется Флоренский. Отец Павел, на попечении которого тогда были жена, маленький сын, мать, младшие братья и сёстры, вызвался в эту командировку добровольцем, несмотря на противление домочадцев, возражения священноначалия и предостережения духовника. «Главное — поступать по совести, и Господь тогда помилует всех нас и защитит от всех бед и напастей», — отвечал на это Флоренский. «Да сохранит Он Вас на всех путях» — такова была дарственная надпись на иконе Спасителя, которой благословил отца Павла наместник Троице-Сергиевой лавры архимандрит Кронид.

В состав персонала Флоренский был зачислен ещё и как один из санитаров. Ему довелось не только служить литургию, совершать таинства, но и делать перевязки, дежурить ночами у постелей тяжелораненых.

Командировка длилась с 26 января по конец февраля 1915 года, не считая подготовки поезда к отбытию. Маршрут, на котором пункты назначения порой изменялись в последний момент, в итоге выстроился так: Москва — Смоленск — Барановичи — станция Жодня — Белосток — Гатчина — Полоцк — Белосток — Полоцк. Продолжительные стоянки позволяли увидеть жизнь провинциальных городов, оценить их нравы и настроения, религиозный уклад. Вообще, время в поездке ощущалось исключительно в пору остановок, в движении оно будто исчезало, упразднялось как привычная категория, и если мерилось, то уже не днями и ночами, а загрузкой и выгрузкой раненых.

Пространство тоже становилось особым: ведь поезд может двигаться только вперёд, отклониться в сторону невозможно, оттого железнодорожная колея представлялась правой стезёй, что проложена Божьей волей, и лукавые пути здесь уже невозможны. К такому кочевому образу жизни настолько быстро привыкаешь и приноравливаешься, что уже не представляешь, как можно жить в неподвижных домах. У пространства поезда тоже особая мера — вагоны и теплушки; в каждой свой мир, своя атмосфера: где-то задорны и словоохотливы, где-то сдержанны, сосредоточенны, молчаливы, но везде живут семейственность, доброе отношение друг к другу, братское единение. Радость и грусть здесь теряют чёткую границу, часто меняются местами. Порой услышишь бравую солдатскую песню, а в самой глубине её — тоска, вечное чаяние счастливой русской доли. А иной раз житейский рассказ, в котором, казалось бы, одни стоны и муки, рождает столько света, являет такую невыразимую красоту терпения, что чувствуешь, как прибавляется сил ещё на многие вёрсты жизненной дороги.

Всё по-настоящему значимое в такой поездке проясняется, всё лишнее отсекается. Гораздо острее ощущаешь необходимость своего служения, постоянно чувствуешь на себе длань, которую возложил Господь в день хиротонии. «Хожу с антиминсом на груди, со святым миром в руках, и чувствую себя церковью. Не храм, не стены, а живое существо, живые существа — носители церковности. Многие требования приходится нарушать, но совесть спокойна и ясна. Вот она, христианская свобода! Древнецерковное ощущение себя носителем благодати» — вспоминал Флоренский. Каждое мгновение дорого, каждый день хочется сохранить, записать, ничего не позабыв, ничего не упустив.

Во время командировки отец Павел вёл дневник. Позже он не напишет ни одной философской или публицистической статьи о Великой Европейской войне, не войдёт в общественную орбиту размышлений и споров по этому поводу. Но его дневник «В санитарном поезде Черниговского дворянства» вместе с письмами семье и письмом Розанову, которое тот процитирует в своей статье «О нашем христолюбивом воинстве», а также «Словом перед панихидой об усопших воинах», произнесённым в 1916 году, — всё это, такое разное по жанру, но цельное по духу, станет драгоценным свидетельством о войне. Станет «всей её подноготной», полученной не из репортажей, не от военных теоретиков, а от простого человека, открывшего душу пастырю, доверившего ему тревоги и думы, переложившего на него все тяжести сердца.

В командировке Флоренский не встретил ни одного раненого офицера. Те из них, что «не пили чай в Варшаве», а находились в самом пекле сражений, по свидетельству солдат, очень скоро погибали. Отца Павла окружали рядовые воины с «крестьянским и фабрикантским духом». Общаясь с ними, он сразу вспоминал добросердечные нравы Толпыгина или рязанских деревень. Здесь искренние, простые лица были ещё чище, в них проступало предельное приближение к праведности. Глаза совершивших подвиг, претерпевших страдание сияли небесной синевой. Жили в солдатском облике одухотворённость, нравственная сила. Казалось, среди воинов пробудился «Ангел народа русского», что подобен и архистратигу Божию Михаилу, поражающему сатану, и архангелу Гавриилу, несущему благую весть о всепобеждающем Спасителе.

Флоренский признавался, что, впервые готовясь исповедовать бойцов, боялся «солдатчины», того повседневного ужаса войны, тягот военного быта, в котором, думалось, возникают самые страшные грехи. Но «солдатчины» не было, а были искренность, какая-то детская простота, исповедь до самого донышка души. Грехи эти не были порождены жестокостью, озверением, той вседозволенностью, которую может внушить оружие. Грехи чаще были бытовыми, но и их не утаивали, и их не считали пустяками:

«…Батюшка, грешен: арбуз стащил».

«…Отче, в одной хате с голоду хлеба попросил. Не дали, сказали — нет. А у самих на столе целая краюха лежала. Ну так я половину себе и отрезал. Господи, прости мою душу грешную!»

Большинство исповеданных грехов были из мирной жизни. Многих тяготило, что перед отправкой на фронт не успели примириться с ближними:

— Отец, бывало, мамку обижал. Я с ним за то часто грубо разговаривал. Всегда после примирялись, да вот теперь не успели.

После такой простоты и искреннего покаяния всё интеллигентское, наигранное, пустое стало претить Флоренскому больше, чем прежде. В окружении живых солдатских душ встречи с мёртвыми душами особенно коробили. «Не обижали ли мирных жителей?» — спрашивал Флоренский. «Что Вы, батюшка, ведь мы по-православному…»; «Нет, этим не занимались, мы всё по вере», «Нет, мы православные…» — отвечали ему солдаты.

Всё чаще виделись в них бесстрастность, твёрдость. Спокойно рассказывали они об утонувших в ледяной воде во время переправы, об окопах, обложенных мертвецами. Но в этой бесстрастности была не холодность, не чёрствость, а мужество.

Любая житейская история, любой разговор с батюшкой перерастали в исповедь. И Флоренский старался сохранить это многоголосье, яркие портреты русских людей, так напоминавших в своих радостях и горестях некрасовских мужиков:

— Как стали из окопов наступать на германцев, они меня ранили… Я пополз к ним и кричу: примите меня к себе в окоп. А они махнули рукой: «Не нужен, мол, ты! Ползи к себе, мол, в свой окоп». Разговаривать со мною им нельзя. Я тогда кричу им: «Вы не стреляйте!» Они дали знать: не будем. Я пополз к своим. Видно, детки малые Бога умолили…

— Перед самой войной жену громом убило. Молния в дом, в окно открытое залетела. Жену поразила, минут пять в ней, говорили, жизнь держалась, потом скончалась. А меня самого оглушило. Двое детей — две девочки, остались теперь у сестры моей, сестра — одноногая. От переживаний почками страдать стал, а тут ещё простуду подхватил. Весь вон отёк, раздулся. Всю жизнь теперь, наверно, мучиться буду. Домой хочу. Смоленск мой проезжаем, у меня детки там, а меня в Москву везут. Зачем? Говорят, там лечат лучше. Но я бы уж дома как-нибудь устроился…

— Осталось после смерти матери нас при отце двое братьев. Отец на другой женился, она ему ещё троих сыновей родила. Мачеха оказалась настоящей мачехой. Стали они с отцом пить без удержу. Меня тогда на военную службу взяли. За это время отец с мачехою пропили всё, а хозяйство было богатое. Старались мы, старшие сыновья, удержать отца от пьянства, старались снова хорошо свой дом поставить. Предлагали отцу вместе зарабатывать, вместе нанимались у колониста-немца, лишь бы отец пить перестал. И вроде бы возьмётся за дело, но как напьётся — с ножом за нами гоняется, денег на водку требует. Я и умолял, и плакал: «Зарежешь ведь!». Ну не драться же с родным отцом…

В ту пору редко можно было услышать недовольство, ропот, но и они, как правило, были справедливы:

— В Варшавском госпитале — нет ни каши, ни мясной порции, подают какой-то супец-жижицу. На лечение станем жаловаться — говорят: «Пуля вас вылечит». Тут истекают кровью, стонут, умирают, а сестра велела завести веселые песни на граммофоне. Мы говорим: «Что Вы, сестрица, теперь пост, надо Богу молиться, чтобы даровал нам победу, а мы тут песни играем…» — «Ну, какой пост; послушаем песни, станем веселее, чтобы победить…»

Никто не говорил, что войну надо прекращать, что она бессмысленна, никто не паниковал. В душах жила сила смирения: «Видно, такова наша участь», «Все же страдают», «Я не один», «Всем надо», «Бог велел». Мало от кого тогда «пахло трехкопеечными брошюрами о свободах». Этот душок распространится позже, в другом феврале — 1917 года.

Вернувшись домой, отец Павел вскоре засобирался в новую командировку. Томился в отрыве от своей новой паствы — «христолюбивого воинства». Но на этот раз владыка Антоний (Флоренсов) настоятельно призвал своего духовного сына «не ездить с санитарным поездом» и принять это как послушание: «На это дело есть полковые священники и многое множество иеромонахов, людей способных и крепких телом и духом». Крепости отцу Павлу хватало, но, видимо, сердце старца почуяло на прямых путях санитарного поезда беду — бомбёжку, обстрел, пулю, которая могла бы быть уготована Флоренскому. Старец Антоний уберёг своего сына, продлил его век, ясно дал понять: «Эта Голгофа — не твоя».

За свою командировку Флоренский был удостоен права ношения знака Красного Креста — того самого креста, который выступил против немецкого меча.

«Те, кто положил жизнь свою за нашу общую матерь Родину, кто ей, а потому и нам, тем особенно любезен, разве они не связаны с нами узами теснейшими — и любви, и близости, и родства?.. Очищение греховных скверн совершается кровью и через кровь. И вот пролилась кровь, убеляющая грехи», — говорил Флоренский в проповеди перед панихидой по усопшим воинам. Ни одна русская смерть в этой войне не была напрасной, потому что стала частью общей, братской, искупительной жертвы, христоподобной жертвы за грехи, накопившиеся в мире. Христолюбивый русский народ вновь в своей истории пошёл на крест, вновь смертью смерть попрал. На том кресте написано: «Сим победиши».

Семейное гнездо

Человек, по природе своей домовитый, всегда ценивший тепло семейного очага, а теперь, после санитарного поезда, изнурённый кочевьем, насмотревшийся на солдат, страдающих в отрыве от близких, — Флоренский ещё сильнее озаботился обретением постоянного жилища в Сергиевом Посаде.

Этот город — воплощение людского общежития, общинности, артельности. Он никогда не был городом одиночек. Всё в нём: Лавра, Академия, Приют милосердия — говорило: «Нехорошо человеку одному быть». Здесь всегда селились целыми семьями, укоренялись родами, особенно в пору лихолетья Гражданской войны, когда под покров Преподобного из столиц стремились писатели, художники, «графы»: Розановы, Фаворские, Ефимовы, Олсуфьевы, Нарышкины, Раевские, Хвостовы, Истомины, Лопухины, Челищевы, Трубецкие… Теперь экскурсоводы составляют в городе карты с маршрутами и тропами, по которым в первой трети ХХ века все эти семьи наведывались друг к другу.

В подобной атмосфере особенно тягостно было не иметь своего дома. Пока ты один, пока ты студент, и ветхая лачужка сгодится, и в академическом общежитии уютно, но уже с женой и сыном скитаться по съёмному жилью, длить распри с капризными хозяевами Флоренский как муж и отец позволить себе не мог.

В апреле 1915 года семья снимает у вдовы монастырского врача Якуба на Дворянской, нынешней Пионерской, улице более просторный дом, а через год решает его купить. Флоренскому очень важно было одобрение духовного отца, который всегда говорил, что кров, быт играют очень важную роль в жизни каждого. Потому владыка Антоний перед покупкой прислал в Посад келейника. Тот, посмотрев дом, всё обстоятельно описал старцу — и только после его благословения Флоренский окончательно решился на приобретение.

Но ещё в пору съёма с первого дня одноэтажный деревянный дом, построенный в 1885 году на тихой улице, с которой открывался вид на Лавру, показался семье своим, родным. В день заезда Флоренский оставляет в записной книжке заметку о том, как всё прошло: теперь он хозяйственный, хлопотливый, расторопный глава семьи, всё подсчитано, всё учтено: на чём перевозить вещи, с кем грузить, сколько заплатить извозчику.

Дом сразу стали приводить в порядок, облагораживать, обживать. Теперь у каждого появилась своя комната. У Флоренского — кабинет, залитый солнцем, с книжными шкафами до самого потолка, с молитвенным уголком. Здесь сразу поселяются мысль и вдохновение, им здесь привольно.

Перед домом — палисадник, за домом — сад. Всё огорожено высоким забором, как что-то потаённое, сокровенное. Что будет тут взрастать? Молодильные яблоки? Древо познания? Пока розы, сирень, тополя, липы, клёны. Флоренский, с особым благоговением относившийся к цветам, часто выкапывал полевые и сажал их в саду как свидетельство вольной природы, Божьего творчества, в которое ещё не вмешался человек.

Вот такое «спокойное гнездо». Родной дом и «уголок своей земли», что окажутся так необходимы сыну Васеньке и его будущим братьям и сёстрам. Дети, был убеждён Флоренский, должны воспитываться именно в своём доме — только тогда возможны ощущение семьи, рода, трепетное отношение ко времени, к минувшему.

Все дети Флоренского — две дочери и три сына — родились (кроме старшего Василия) и выросли именно здесь. В обретённом доме отец Павел работал особенно интенсивно: тут были задуманы и написаны «Иконостас», «Анализ пространственности и времени», «У водоразделов мысли», «Философия культа», «Имена». Но при этом всегда он находил время для детей. Много занимался с ними музыкой, постоянно читал им самых разных авторов, открывал всю мировую литературу. Былины, греческие и римские поэты, Пушкин, Жуковский, Тютчев, Козьма Прутков, Борис Шергин, Андрей Белый, Николай Гумилёв, Гёте, «Витязь в тигровой шкуре», «Сказки Шахерезады».

Флоренскому всегда важно было не ограничивать у детей ощущение дома стенами. Дому в детском сознании предстояло разрастись до города, до Отечества, до русской природы и русских храмов. Ради этого — прогулки по Посаду и окрестным лесам, посещение служб не только в Лавре, но и в ближайших скитах. И каждый раз какое-то чудо, сказка, открытие. Каждая прогулка, каждое паломничество для детей — постижение мира, узнавание нового, обучение, но без назидания, принуждения, утомления, живо, интересно, естественно.

С чувством радости и восторга дети возвращались с отцом домой, и дом наполнялся этой радостью, становился не просто жилищем, а храмом, где всё со смыслом, всё с молитвой: и труд, и учёба, и вкушение пищи. Очень любили дети «крестные ходы» по дому: отец Павел надевал епитрахиль и поручи, давал каждому по иконе и, замыкая вереницу юных молитвенников, обходил все комнаты, кропя святой водой.

Письма Флоренского семье из заключения позволяют представить, как он общался с детьми, как умел находить для каждого особый язык согласно возрасту и интересам. Поддержка, напутствия, порой целые лекции по геологии, минералогии, истории литературы и искусства — для старших, и сказки, прибаутки, занимательные истории в духе Брема — для младших:

«Дорогой Васюша! Мамочка пишет о твоём беспокойстве относительно твоих занятий по кристаллографии. Старайся как можно чаще прибегать к наглядным пособиям и моделям. Пространственное воображение, трехмерное у человека на настоящей стадии развития, очень слабо, а при непривычке представлять себе пространственные образы часто просто отказывается работать. Можно быть совсем неглупым — и все же не владеть представлением пространственных образов. Поэтому необходимо помогать здесь моделями…»

«Дорогая Тика, в Лаборатории, где я живу теперь, много интересных для тебя обитателей. Прежде всего кролики, их 12. Большинство их живёт на чердаке и возится там с таким шумом, словно люди. Самый большой из них — тёмно-серый, совсем как заяц и называется Зайчиком. Через каждые 10 дней его взвешивают на весах, таких, как бывают в лавках. На чашке весов он сидит смирно и вообще людей, кажется, нисколько не боится…»

Чувствуется, как через переписку Флоренский ободрялся, как черпал в ней силы. Выживал благодаря тому, что знал: есть куда возвращаться, есть дом — остров спасения посреди житейских бурь. Там держат духовную оборону. Там жена, дети, тёща, там супруга старшего сына, там младенец-внук — все стоят друг за друга, все едины. «Детей, если бы и хотел, не могу воспринимать извне. Вот почему, когда говорят, „много ли детей?“ или „сколько детей?“, я не знаю, что ответить… своих детей я воспринимаю настолько изнутри, каждого как качественно отличного от другого, что не могу считать и не могу сказать, много ли их или мало. „Сколько“ и „много“ возникает там, где единицы заменимы… А каждый из детей незаменим и единствен, и потому их не много и не мало, им нет счёту», — писал отец Павел жене за год до смерти.

Дом всегда мыслился отцом Павлом как цитадель, как семейная крепость. Оттого в 1918–1919 годах часто тревожили жуткие сны об утрате жилища и разлуке с родными. Флоренский видел себя поседевшим Одиссеем, одряхлевшим стариком, вернувшимся в Посад через полвека после долгих мытарств. А город оказывался осаждённым, дом, библиотека и рукописи в нём сожжёнными, семья то ли погибшей, то ли покинувшей пепелище. «Зачем же я живу, зачем не умер я доселе? Где дети мои? Где мои милые? Отчего не ушёл я отсюда с ними!» — стенал среди руин в своих снах осиротевший, с обугленным сердцем Флоренский.

Но наяву дом оставался цел, а жена и дети верны ему. О старшем сыне уже было сказано, теперь несколько слов об остальных детях отца Павла — насельниках дома на Дворянской-Пионерской.

Кирилл Павлович Флоренский. Со вторым сыном Кирой у отца Павла была особая духовная связь. С большим вниманием он относился к его снам, младенческим репликам, вопросам, часто видя в них прозрение мира горнего. Как никто из детей Кира походил на отца по складу ума и души; печалились, радовались, размышляли, одолевали трудности они одинаково: «Не стоит задумываться о будущем, живи настоящим, а будущее само сложится неожиданно для тебя и вопреки расчетам. „Кует крепчайшее звено сцепление косвенных событий“. Вот, к „косвенным событиям“ и надо быть внимательным, они часто оказываются более значительными, чем те прямые, на которых строятся наши расчеты». Именно на Киру, когда старший сын Василий уже создал свою семью, отец Павел возлагал ответственность за воспитание младших, за приобщение их к науке, к чтению, пока ненавязчиво — через иллюстрации, через детские книги и доступные темы.

От отца и брата матери — дяди Васи — Кирилл унаследовал любовь к природе, охоте, оружию и технике, был вдумчив, созерцателен, стремился к разгадке тайн окружающего мира: что скрывают земля, вода, огонь, небо. Ещё тринадцатилетним подростком он отправился со старшим братом в геологическую экспедицию. Это во многом определило его решение поступить в Московский заочный геологоразведочный институт.

А через три года — работа в биохимической лаборатории под руководством Владимира Ивановича Вернадского, которого высоко ценил отец Павел, с которым вёл переписку из заключения. Сын Кирилл стал своеобразным связующим звеном между двумя гениями, и несостоявшийся очный диалог, синтез двух воззрений он явил в будущем в своей деятельности. Вернадский очень дорожил молодым сотрудником, считал его достойным сыном своего отца, такую давал ему характеристику: «Как экспериментатор он совершенно исключительный. То, что я всегда ценю в своих учениках: с большой инициативой и смелостью мысли. На протяжении моей более чем шестидесятилетней научной деятельности я встречал только два-три человека такого калибра». Впоследствии Кирилл Павлович выступил публикатором Вернадского, развил многие его идеи, приложив их к космической отрасли.

Как химик и инженер Кирилл Флоренский оказался очень востребован в начале Великой Отечественной войны, занимаясь вопросами маскировки наших войск. Несмотря на слабое зрение и противление Вернадского, в сентябре 1942 года Кирилла Павловича призвали на войну. Свой боевой путь он начал корректировщиком артиллерийского огня на Сталинградском фронте. Затем форсирование Дона, Днепра, Вислы и Одера, взятие Берлина. Кирилл Павлович Флоренский был награждён медалью «За отвагу», орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени.

Важным событием в его жизни стало руководство в 1958 году комплексной экспедицией в зону падения Тунгусского метеорита. Флоренский привлёк самых разных специалистов: геохимиков, геологов, петрографов, физиков, химиков, астрономов, — что позволило сделать важные выводы как относительно самого падения, так и в области планетарной эволюции.

К. П. Флоренский — основатель особой области знаний — сравнительной планетологии, в рамках которой он утверждал, что планеты развиваются подобно людям, и каждая из них имеет свой возраст. Например, Земля — это взрослый человек лет сорока пяти. Сравнительная планетология Флоренского предвосхитила многое из того, о чём всерьёз заговорили только после полёта человека в космос.

В 1968 году К. П. Флоренским при Институте космических исследований Академии наук была организована лаборатория Луны и планет. Там аналитическими методами добывали сведения о природе Луны, а также конструировали луноходы и станции для доставки на Землю лунного грунта. Сегодня один из кратеров Луны назван в честь Кирилла Павловича Флоренского.

При всём этом он проявил себя и как гуманитарий, хотя, вслед за отцом, никогда не размежёвывал области знания. Так, например, он активно занимался охраной памятников истории и культуры. Считал их важными составляющими ноосферы: с утратой хотя бы одного из них нарушается вся экосистема мысли, изменяются ход времени и причинно-следственные связи. Немало сил положил К. П. Флоренский на сдерживание разрушения древних каменных построек Владимиро-Суздальской Руси, на их излечение.

«В науке надо уметь дерзать и рисковать, иначе будешь пассивно тащиться, отставая от наличной стадии знания и лишь подметая за другими мусор», — говорил Павел Флоренский сыну. И сын рисковал. Он первым в Советском Союзе прорвал блокаду вокруг имени своего отца: в 1968 году в «Учёных записках Тартуского государственного университета» опубликовал статью «Обратная перспектива» и вплоть до самой смерти в 1982 году открывал читателю ранее неведомого отца Павла Флоренского: «Органопроекция», «Закон иллюзий», «Пифагоровы числа», «Symbolarium», «Пристань и бульвар» (из воспоминаний о детстве), «Строение слова», «Анализ пространственности в художественно-изобразительных произведениях».

Кирилл Павлович первым определил ключевую особенность отцовского творчества: стремление удержать мир, его цельную картину от расползания. «Павел Александрович очень глубокий диалектик. Он видит глубокие трещины, которые проникают в современное сознание, и говорит о том, что не надо их замазывать, не надо не обращать на них внимания, сглаживать, а надо наоборот, как-то их подчеркнуть и понять, как же это должно быть решено для того, чтобы все-таки, несмотря на двойственность миропредставления, создать истину», — говорил Кирилл Павлович об отце и в этом поиске истины был прямым его продолжателем.

Ольга Павловна Флоренская. От отца она унаследовала прежде всего любовь к искусству и трепетное отношение к цветам, почему и поступила на биологический факультет Московского университета, стала ботаником. Непослушная и озорная в детстве, Олень, как её называли в семье, не без влияния отцовских наставлений стала серьёзным и мужественным человеком. Во время Великой Отечественной войны была Почётным донором Красного Креста, награждена медалью «За оборону Москвы».

В старости, пережив инсульт и оказавшись в инвалидном кресле, она тем не менее нашла в себе силы оставить ценные воспоминания об отце, о детстве, о жизни в Сергиево-Посадском доме. Их записал её муж Сергей Зосимович Трубачёв, тоже занимавшийся изучением наследия Флоренского, его взаимоотношений с музыкальной средой своего времени. Промыслительно, что иерей Павел Флоренский венчал его родителей — Зосиму и Клавдию, будущих свёкра и свекровь своей дочери. Зосима Трубачёв, оказавшийся сватом Флоренского, тоже принял мученическую смерть за Христа и ныне канонизирован как новомученик.

От союза Ольги Павловны и Сергея Зосимовича пошла мощная родовая ветвь Трубачёвых. Трое их детей, Ольга, Мария и Александр, также сделали очень многое для популяризации Флоренского.

Михаил Павлович Флоренский. Именно к нему, всегда самому болящему, самому ранимому, были обращены в 1923 году последние слова отцовского «Завещания»:

Милое мое дитятко Мик! Да будет вовеки над тобою, мой ясный ангел, Покров Матери Божией! Знай, что мы любим тебя всею душою и плачем над тобою, мой сыночек родной. Живи на радость себе и всем. Господь да хранит тебя, дитятко.

Он дорого достался родителям: после родов Анна Михайловна тяжело заболела. Несколько дней мучилась с высокой температурой и в полузабытьи. Когда состояние стало критическим, отец Павел исповедовал и пособоровал жену. Но, по молитвам мужа, на утро ей стало легче, и болезнь постепенно отступила.

Мик, как и старшие братья, увлёкся геологией. Сразу после школы уехал в свою первую экспедицию в Донбасс. Воевал, несколько раз был ранен, контужен, награждён двумя медалями «За отвагу». После войны женился. Стал работать в Московском филиале Всесоюзного нефтяного научно-исследовательского геологоразведочного института. Как геолог занимался исследованиями в Поволжье, Туркмении, на Камчатке. Наблюдательный в отца, умеющий ловить в окружающем мире всё самое красивое и интересное, он с большим увлечением занимался фотографией.

Наверняка Михаил Павлович мог бы многое сделать для флоренсковедения, если бы не трагедия. 14 июля 1961 года М. П. Флоренский с сотрудниками переправлялся на машине через камчатскую реку. Сильное течение опрокинуло машину. Всем удалось спастись, кроме Михаила Павловича. Отец будто предчувствовал эту беду с первых дней жизни сына. Об этой грядущей беде был отцовский плач.

Михаила Флоренского похоронили на любимой им камчатской земле, а жена и две дочери вернулись в Сергиев Посад. Обе дочери стали врачами.

Мария Павловна Флоренская. Младшая дочь, которую в семье с лёгкой руки отца все называли «Тинатин», ласково «Тика» — по имени прекрасной царевны из поэмы Шота Руставели. Как и многие в роду, она занялась естествознанием, стала химиком. Мария Павловна, последняя в семье из тех, кто видел живого отца, для поколений его внуков и правнуков она стала живой нитью рода. Благодаря жизнелюбию Марии-Тинатин первое поколение потомков Флоренского — от рождения старшего сына в 1911 году до кончины младшей дочери в 2014-м — прожило более ста лет. Родовая эстафета перешла внукам.

Павел Васильевич Флоренский — старший из внуков, тоже принесённый под крышу дедовского дома, год дышавший с дедом одним воздухом на этой земле. «Я непрестанно не то что думаю о маленьком, а живу с ним», — писал отец Павел с Соловков.

Геолог, минеролог, преподаватель, писатель, общественный деятель, подобный деду энциклопедист и парадоксальный человек. Он применил учение Вернадского о ноосфере к военным конфликтам на постсоветском пространстве, ездил по горячим точкам как учёный, будто спешил обнаружить, где в ноосфере образовались чёрные дыры, и старался закупорить их, чтобы остановить разрастание зла.

Руководитель рабочей группы по чудесным знамениям при Богословской комиссии Русской Православной церкви, он не раз убеждал коллег с материалистическим сознанием, что в мире есть Божья тайна, перед которой рассудок бессилен, тайна, которая постижима только сердцем. Когда Павла Васильевича однажды спросили, какое самое поразительное Божье чудо ему было явлено в жизни, он ответил: «Главное для православных чудо свершается каждую литургию, когда вино претворяется в кровь, хлеб — в тело Господне». Такому ответу дед в чертогах небесных наверняка порадовался.

Один из самых активных публикаторов работ Флоренского в новом поколении, Павел Васильевич сберёг память также о своём отце, дядьях и тётках, братьях и сёстрах деда. Дай Бог ему Мафусаилов век!

Игумен Андроник (Трубачёв). В миру Александр Сергеевич Трубачёв — младший внук Флоренского. Тот, кто исполнил его главный родовой завет: «не изменять назначенному нам стоянию в алтаре Господнем».

В 1990–1993 годах — наместник Валаамского монастыря. Доцент Московской Духовной академии. В 1997 году он стал создателем и первым директором музея Флоренского. Его сугубыми усилиями в почти не изменённом со времён деда виде сохранён дом в Сергиевом Посаде.

Историк-архивист по светскому образованию, он скрупулёзно готовил к печати каждый документ из архива деда, обстоятельно комментировал публикуемое, долгие годы собирал все упоминания о Флоренском в печати. Его итоговым трудом стал шеститомник о деде «Путь к Богу», где этот путь прослежен на основе писем, рукописей, воспоминаний. Выполнив такую богоугодную миссию, отец Андроник недавно отошёл ко Господу. Теперь они вместе с дедом, молодые и светоносные, молятся в Небесном Отечестве за всех нас.

«Всё, что я приобрёл за свою жизнь, приобретал для вас, чтобы вы сделали следующие шаги, шаги по уже проторённой дороге там, где удалось её проложить», — уповал на детей отец Павел. И действительно, в каждом воплотились не только какая-либо черта облика или характера Флоренского, но и мысль, идея, нашли продолжения научные и философские поиски. Дети, а следом внуки продолжили то, что оборвалось, сказали то, что было недосказано. Но воплощать и говорить предстоит ещё многим — тем, кто близок отцу Павлу не только по крови, но и по духу.

Но если бы не они, не дети и внуки — геологи, преподаватели, искусствоведы, священнослужители, — у нас был бы иной Флоренский: усечённый, неполный, открылся бы лишь малый фрагмент огромной мозаики. Если бы не их самоотверженность, старание, любовь, отец Павел виделся бы нам одним из многих в ряду величин своего времени, а не тем уникальным гением, каким предстал теперь.

Дети и внуки исполнили завещание Флоренского, никто не отошёл от Церкви, все оказались патриотами своей Родины, не покинули её, несмотря ни на какие тяготы, ни разу не бросили в неё камень, все почившие лежат в русской земле.

Семейное единение, душевное благородство, твёрдость духа взрастали и крепли в каждом во многом благодаря дому, который когда-то созиждел отец и дед. «Дома, библиотеки, вещей не продавайте, без самой крайней нужды. Главное же мне хотелось бы, чтобы дом оставался долго в нашем роде, чтобы под крылом Преподобного Сергия вы, и дети, и внуки ваши долго-долго имели крепость и твердую опору», — завещал Флоренский. И этот завет тоже выполнен. В 1990 году дом признали памятником истории и культуры, на нём установлена мемориальная доска, но он не стал музеем, туда не водят экскурсии — там живут потомки. Дом, где бывали поэт Хлебников, художник Нестеров, философ Лосев, пианистка Юдина, дом, который хранит тихую поступь отца Павла, где до сих пор сберегается обстановка его кабинета с книгами, рукописями, иконами, — живёт, как «спокойное гнездо».

Музей Флоренского в Сергиевом Посаде создан в соседнем доме, соединённом с родовым тропой и садом. Здесь сегодня обустраиваются «Философский парк» и «Аллея философов», возникает то, что Флоренский называл «живым музеем» — пространством, в котором одновременно сохраняется память и продолжается жизнь.

Прославит Имя Божие во всём народе

Флоренский очень серьёзно относился к выбору имён для своих детей. Он считал, что имя определяет многое в жизни человека, не только связывает его с тем святым, в честь которого он назван, но и прививает ему через этимологию главную черту характера: Василий — «царственный», София — «мудрая», Ольга — «великая», Константин — «постоянный», «устойчивый». Оттого носители одного и того же имени часто даже внешне похожи друг на друга. Имена вступают в сложные взаимоотношения, выстраивают замысловатые связи, образуют пары и антиподы. Закрепляясь в фольклоре и истории за конкретными персонажами и персонами, обретают дополнительные свойства: Пётр — не только апостол, но и царь-реформатор, Михаил — не только архистратиг, но и медведь из русских сказок. Это предопределяет человека как личность, очерчивает его «я» среди «не-я»: «Если мы знаем в себе что реальное, то это есть наше собственное имя. Ведь около него именно оплотняется наша внутренняя жизнь, оно — твёрдая точка нашей текучести, в нём находит себе объективный устой и неизменное содержание наше Я. Без имени оно есть мгновенный центр наличных состояний, мгновенная ось поворота всей жизни в данное мгновение», — говорит Флоренский в книге «Имена», рукопись которой готовил в 1922–1925 годах. Её энциклопедичность, онтологический подход к теме поражают и богословов, и философов, и лингвистов. Что же вновь, после семестровой работы о священном переименовании, пробудило интерес отца Павла к личным именам? Что привело к созданию особой области знаний об именовании — ономатологии?

«Имена» рождались в контексте имяславских споров начала ХХ века, разразившихся на Афоне и на полтора десятка лет охвативших Россию. Так называемая «Афонская смута» стоит в общем ряду трагических событий отечественной истории с Первой мировой, Февральской и Октябрьской революциями, расстрелом царской семьи и Гражданской войной.

В 1907 году вышла в свет книга «На горах Кавказа» схимонаха Илариона (Домрачёва), подвизавшегося тогда на Новом Афоне. Она представляет собой беседы автора с духовником — старцем Дисидерием. Ещё в рукописи эти беседы попали к оптинскому старцу Варсонофию, и тот начал хлопотать об их издании. На помощь пришла великая княгиня Елизавета, высоко оценившая книгу, увидевшая в ней живоносный источник духовного опыта. Впоследствии она была переиздана дважды — в 1910 и 1912 годах и, что важно, всегда получала разрешение Цензурного комитета.

Книга восхитила многих. Ею зачитывались и миряне, и священство, и монашествующие, и учёные. Она была и духовным наставлением, и высоким образцом поэтического слова, описывающего неотмирную красоту Кавказа. Можно представить, как замирало сердце родившегося в Евлахе, проведшего детство и отрочество в Батуме и Тифлисе Флоренского, когда он читал эти строки:

«Горы представляли из себя какие-то разнохарактерные колонны, чрезвычайно красивые и весьма неуклюжие, и тянулись длинным рядом, который иногда вдруг и как-то смело прерывался страшною пропастью, другою и третьею; потом опять начинался и снова тянулся до новой пропасти, а там в дали исчезал за новыми высотами гор. То показывали вид изуродованный, перемешанный и до крайности разнообразный, так что форму их очертания невозможно передать никаким словом. Они похожи на то, как, если бы, в сильном трясении вдруг обратились в застывшее состояние. И каких только странных видов тут не было для взора!.. То, как два брата, любезно обнявшись, идут по дороге: так две скалы, переплетшись, друг с другом, стояли на чистом местечке под стеною горы. А то, как бывает в драке, один, поборовши другого, становится ногами своими на груди его, так точно и здесь — одна скала стоит на другой, показуя своим воинственным видом как бы одоление и попрание соперника своего. Там видится, как будто охотник, наклонившись, метит устрелить зверя в добычу себе. То, столпившись в одни кучу, группа небольших курганчиков, напоминает семейство птенцов, их же кокош собирает под криле свои. А вот, в стороне от них, виднеется неизмеримой величины обширная гора, и она привлекает внимание своею великою, паче меры, огромностью; правильным и красивым очертанием, выдаваясь посреди всего окружающего ее, она победоносно и как-то величаво возносит почти к облакам свой исполинский остов и могучую главу и видимо господствует над всем множеством окружающих гор, будучи им как бы царица, или яко же мать. Иные горы являют подобие величественных соборов, увенчанных главами, а другой шпиль, как стрела идет вверх, без сомнения показуя этим человеку путь к небесам; в другом месте скала являла подобие медведя или черепахи, а то принимала бесформенный вид или же просто лежала груда обыкновенных камней».

Но главная тема книги «На горах Кавказа» — Иисусова молитва: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». «Для всякого верного работника Христова, любящего своего Владыку и Господа, усердно Ему молящегося и святое имя Его благоговейно и любезно в сердце своем носящего, — имя Его всезиждительное, достопоклоняемое и всемогущее есть как бы Сам Он — Вседержавный Господь Бог и дражайший Искупитель наш Иисус Христос, прежде всех век от Отца рожденный, Ему единосущный и равный Ему по всему. Иначе и быть нельзя. Господь есть мысленное, духовное умосозерцательное Существо, таковое же и имя Его; равным образом и души наши есть Существа духовные, мысленные, только расстояние между ними и Богом бесконечное, якоже и подобает быть между Богом и тварью, при всем том наше к Нему отношение и приближение действуется духовно, для телесных очей незримо, силами души внутренними. Словом, все происходит в области духа, где что-либо телесное отнюдь не имеет места. И вот, с этой точки зрения, всякому видно, что Имя Господа Иисуса Христа нет возможности отделить от Его святейшего Лица. Ведение сие, а тем более чувство этого высочайшего таинства, настолько драгоценно в нашей духовной жизни, что служит её центром и основанием. А потому и говорится о нем с такою настойчивостью, силою и убеждением…» — это слова духовника автора «На горах Кавказа».

Книга активно рассылается по монастырям. Отец Иларион просит откликов. Особенно горячо её принимают русские монахи на Афоне в Пантелеймоновом монастыре и Андреевском скиту. Постепенно разгорается спор по поводу отношения к Имени Божьему. Одни — имяславцы — настаивают на том, что «Имя Божье есть Сам Бог» и всякая хула на Имя есть хула на Бога. Другие — имяборцы — говорят, что имя Бога подобно всякому иному именованию и уравнять его с Самим Богом — значит впасть в пантеизм, уподобить Иисусову молитву колдовскому заговору — значит породить ересь.

Когда в 1910 году выходит переиздание книги с приложением возражений на доводы имяборцев, противостояние обостряется. Лидером имяславцев на Святой Горе становится иеросхимонах Антоний (Булатович) — самая яркая и загадочная фигура в Афонских спорах. Его биографию можно положить в основу и жития, и приключенческого романа.

В миру Александр Ксаверьевич, Булатович родился в состоятельной семье в 1870 году. Получив прекрасное образование в Александровском лицее, он поступил на военную службу. Все, кто знал его как офицера, говорили, что не встречали более смелого человека. Булатович был настоящим лидером, вожаком, примером для других, всегда оказывался в самом центре событий и в пекле сражений. В 1896 году, когда обострилась борьба европейских стран за африканский континент, где свои интересы имелись и у Российской империи, Булатович отравляется в Эфиопию. Там проявляет себя не только как офицер, но и как этнограф, собирая ценные для науки сведения о жителях Абиссинии. К прежним отважным деяниям Булатович прибавляет новые. Так, например, совершает одиночный марш-бросок по пустыне, чтобы спасти жизни товарищей, попавших в окружение. Из всех рискованных предприятий Булатович выходил победителем. Солнцем воинской славы на его груди сияли ордена Святой Анны, Святого Владимира и орден Почётного легиона.

Жизнь офицера резко изменилась после встречи с отцом Иоанном Кронштадтским. В 1903 году после долгой беседы и горячей исповеди Булатович был благословлён на монашеский подвиг на Афоне. Вскоре он принимает постриг с именем Антоний и отправляется на Святую Гору.

«На горах Кавказа» он прочёл ещё в первом издании и поначалу посмеивался над монахами-«мужиками», придумавшими свой догмат, даже готовил обличающую их статью, но обратившись в это же время к книге своего духовника Иоанна Кронштадтского «Моя жизнь во Христе», встретил в ней такие слова: «имя Господа есть Сам Господь — Дух везде сый и все наполняющий; имя Богоматери есть Сама Богоматерь, имя ангела — ангел, святаго — святый… Когда и тебя зовут по имени, не тело твое отзывается, а душа твоя, посредством телесного органа». Отец Антоний воспринял это как Божий знак, как вразумление, и с той поры Савл обращается в Павла: противник имяславия становится главным его поборником.

Булатович отправляет епископу Антонию (Храповицкому) статью в защиту имяславия для публикации в журнале «Русский инок». Епископ отказывает и сам выступает с воззванием, где называет имяславцев еретиками. Так начинается противостояние двух Антониев. Булатович отвечает «Апологией веры во Имя Божие и во Имя Иисус», состоящей из кратких проимяславских и антиимяборческих тезисов, а также делает подборку цитат об Имени Божием из Иоанна Златоуста, Симеона Солунского, Тихона Задонского, Паисия Величковского, Серафима Саровского, Игнатия Брянчанинова, Феофана Затворника…

Имяборец игумен Андреевского скита Иероним сжигает распространяемую среди монахов в рукописи «Апологию» и запрещает Булатовича в служении. Булатович не подчиняется, бунтует. Обе стороны направляют письма Константинопольскому патриарху с прошением о заступничестве. Патриарх встаёт на сторону имяборцев и запрещает на Афоне книгу «На горах Кавказа».

1913 год — апогей Афонской смуты. В январе имяславцы изгоняют из Андреевского скита игумена Иеронима. Происходит то, что сложно даже представить в монашеской среде. Противники идут стенка на стенку, буквально в рукопашную, наносят друг другу увечья, таскают друг друга за волосы и бороды, выламывают двери в кельях и спускают с лестницы затаившихся. В итоге имяславцы во главе с бывалым воином Булатовичем берут верх. Выдворенные за стены скита имяборцы тут же доносят о случившемся гражданскому губернатору Афона. Рота греческих солдат окружает скит. Именно греческий флаг, после того как в результате Первой Балканской войны турки потеряли все прежние европейские территории, развевался над Афоном. О произошедшем узнаёт российское консульство в Константинополе и рапортует в Россию — царю и Синоду, преподнося имяславцев как смутьянов и революционеров.

Имяславцы выбирают нового игумена — отца Давида. Духовная власть Афона хоть формально и признаёт этот выбор, всё же не смиряется с ним. «Если вы не уймётесь, мы отдадим вас на растерзание грекам», — кричит вице-консул России Щербина, прибывший в Андреевский скит для разговора с русскими монахами-имяславцами. Всех их афонский Кинот отлучает от служения и причастия.

Имяславцы решают отправить в Россию представителя, чтобы и церковной, и светской власти изложить всё как есть. Булатович, как в былые времена, решается на марш-бросок. Сразу после его отъезда имяславцам с согласия русского посольства на Афоне устраивают блокаду: ни почта, ни продовольствие с февраля до них не доходят.

С Булатовичем в Петербурге никто разговаривать не стал. Более того, его начинает преследовать полиция, он объявлен в розыск. Скрываясь на квартирах разных знакомых, отец Антоний решает, что единственной возможностью прояснить ситуацию, оправдать и утвердить имяславцев будет издание «Апологии».

Интеллигентская Россия уже бурлит: философы и богословы активно осмысливают имяславие. Неистовый Эрн призывает членов Московского религиозно-философского общества издать сборник, посвящённый афонской проблеме. Рачинский, Булгаков и Флоренский поддерживают его, но осторожный Трубецкой отговаривает Морозову выделять на это средства. Позже важные для имяславского спора статьи Эрн опубликует в «Религиозно-философской библиотеке». Воодушевлён имяславием Новосёлов: здесь истинное, аскетическое, богооткровенное православие, и святотатцы — те, кто восстали против него. Старшие члены Новосёловского кружка ведут себя более сдержанно, хотя мудрый Кожевников осознаёт всю губительность нападок на имяславие: «Это поведёт к опаснейшим следствиям относительно учения о таинствах, об иконах и молитве: рационалистический уклон в индивидуально-протестантском духе будет тогда неизбежен».

Новосёлов решается издать «Апологию» Булатовича, но к ней необходимо ёмкое и глубокое предисловие того, кто имел бы основательную богословскую подготовку и одновременно духовный опыт, не иссушенный академической догматикой. Предисловие пишет Флоренский.

Он видит в имяславии подтверждение живой жизни, никогда не покидавшей лоно Церкви: «Церковь слишком велика, чтобы трогаться из-за пустяков. Неподвижность её — неподвижность величия, а не смерти». Теперь биты все интеллигенты, стремившиеся привнести жизнь в Церковь извне, от земного мудрования, от рационального знания. Если возник афонский спор, Церковь по-прежнему жива сама собой и источает жизнь в мир. Церковь обличает всю ничтожность позитивистского сознания, которое, к сожалению, воцарилось и среди «легкомысленных и подпорченных рационализмом» православных «академиков», из-за чего и происходит отторжение имяславия.

Флоренский отмечает, что в книге Булатовича есть богословские туманности, некоторая непрояснённость, непроговорённость, многое ещё предстоит осмыслить, развить, уточнить, но надо понимать, что «Апология» писалась в самый разгар имяславских споров, в самом их эпицентре. И такая книга нужна как первое приглашение к вдумчивому разговору противоборствующих сторон, разговору без взаимных нападок.

Предисловие Флоренского опубликовано анонимно. Не оттого, что он, обличённый саном, боялся гнева священноначалия — Флоренский был не из робких. Он не желал подливать масло в огонь Афонской смуты, давать своей личностью повод для новых столкновений. Не желал лишний раз выносить этот сугубо богословский спор в мир, призывать к каким-то окончательным выводам до того, как со своей оценкой выступит Священный Синод.

Но споры продолжились и обострились. Киево-Печерская лавра выпускает третье издание «На горах Кавказа», а на Валааме книгу сжигают как еретическую. Имяборцы уподобляют имяславцев хлыстам, жаждущим божественного перевоплощения. Имяславцы сравнивают своих противников с иконоборцами, что, оскверняя образ, посягали и на Первообраз.

С глубокой печалью отзовётся обо всём схимонах Иларион, когда до него донесутся раскаты афонского грома: «Я сильно обижен действиями в отношении меня духовной власти. Почему же она, когда она разбирала мою книгу и осудила её, не отнеслась ко мне ни единым словом или вопросом о всех тех местах в моей книге, кои были причиною возникшего недоумения?»

«Апология» Булатовича с предисловием Флоренского вышла в марте 1913-го — Великим постом. И вновь схлестнулись два Антония. «Интеллигентствующие монахи и начальники некоторых монастырей, не имеющие опытного ведения силы и величия Имени Иисус» — это, пожалуй, самая резкая характеристика, которую позволяет себе Булатович, оценивая имяборцев в «Апологии». Риторика же в статьях епископа Антония (Храповицкого) иная: «словесные фокусы», «мудрование, и суеверное, и бессмысленное», «самообольщенное мечтание», «мысль, которая подобна бреду сумасшедших». Похожи на правду свидетельства о том, что он однажды признался, что вовсе не читал «На горах Кавказа» и знаком с содержанием книги лишь с чужих слов: если «Апологию» он цитирует обстоятельно, в кавычках и с указанием страниц, то о «На горах Кавказа» — лишь общие фразы. Но именно от епископа Антония как от основного докладчика на заседании Священного Синода зависело решение по имяславию, а Синод в итоге приравнял его даже не к ереси, а к хлыстовской секте.

Через две недели после этого решения на Афон ради увещевательной беседы отправился член Синода епископ Никон (Рождественский). Отправился на военном корабле. Увещевательной беседы не получилось. Монахи-имяславцы восстали на прибывшего епископа. К Афону из России подоспели несколько пароходов со ста двадцатью солдатами и офицерами на борту. Среди русских солдат нашлись добровольцы, готовые встать за пулемёты и по команде открыть огонь по монахам. Но благо приказа не последовало. Непокорных имяславцев усмиряли по-иному: окатывали из брандспойтов ледяной водой, потом в ход пошли приклады и штыки. Сведения о раненых, а в некоторых источниках — даже убитых, разнятся, но в результате около тысячи русских монахов были вывезены с Афона. По прибытии в Россию их запретили в служении, лишили причастия, одели в мирскую одежду, остригли им волосы и бороды, особо неуступчивых отправили в тюрьму. Кому-то удалось сразу укрыться на Кавказе, создав там монашеские общины.

Вся Россия была поражена таким исходом. Никто и представить не мог, что богословский спор обернётся подобием Гражданской войны. Епископа Никона после этого называли «злодеем».

Булатович, находившийся во время афонского изгнания в России, продолжил борьбу. Написал громокипящие письма царю и в Синод, подготовил новую книгу «Моя мысль во Христе», своим названием и посвящением отсылавшую к духовному авторитету отца Иоанна Кронштадтского. Лидер имяславцев обратился к Флоренскому за богословскими уточнениями и отзывом. На этот раз Флоренский ограничился пометами в рукописи и письмом, в котором отговаривал автора издавать сырую вещь: «Вы, о. Антоний, рассматриваетесь как глава афонитов, и каждый Ваш промах будет поставлен в счёт даже не афонитам, а Имени Божиему. Вот почему я считаю себя вправе указать Вам, что Вы теперь уже не частное лицо, и голос Ваш — не голос о. Антония, а некоторого рода манифест, в котором всякая запятая рассматривается под микроскопом. Если Вы напечатаете хотя бы „Символ веры“, то к Вам все будут подозрительны и постараются как-нибудь изобличить „Символ веры“ в погрешностях. Между тем Вы рискуете печатать книгу, каждая страница которой содержит достаточный материал для обвинения Вас в ересях, и уже не мнимых (имяславия), а в действительных. Я не хочу сказать, чтобы Вы думали неправославно; но выражаетесь Вы подчас более чем смело, и был бы дураком тот из Ваших врагов, который не воспользовался бы Вашей небрежностью (в деле такой первостепенной важности!) для обвинения Вас».

О Булатовиче нередко можно встретить суждение как о малообразованном простеце, якобы подобном тем монахам-«мужикам», которых было большинство среди имяславцев. Но где бы и чему бы ни учился Булатович, он, как и в ратном деле, оказывался в числе первых. Знания его были обширны, многогранны и давались ему всегда легко. Так, например, перед отправкой в Эфиопию он самостоятельно выучил амхарский язык, известный до того в России только профессору В. В. Болотову, за чьей помощью Булатович обратился лишь раз. И тем не менее богословской подготовки отцу Антонию не хватало. В новой книге его богословие, как выражались имяборцы, действительно, было «гусарским»: залихватски, с наскока, неубедительно он высказывается по поводу Святой Троицы, Божественной и человеческой природы во Христе, о связи этих догматов с Именем Божьим, в чём обнаруживает свою откровенную неподготовленность. Кроме того, по мнению отца Павла, Булатович «уже лишил древнюю мысль её священного покрова непонятности, приспособил учение об Имени к интеллигентскому пониманию». И всё же книгу, не прислушавшись к Флоренскому, Булатович издаст, но утверждению имяславских позиций она не послужит.

«Я так устал от дел и от дрязг из-за Имени, что, кажется, готов согласиться на что угодно, лишь бы оставили меня в покое, — т. е. согласиться внешне, что, вероятно, только и требуется», — напишет Флоренский одному из друзей, и в этом выражается изнурённость общества афонским вопросом, общее желание примирения и успокоения.

13 февраля 1914 года стараниями великой княгини Елизаветы четырёх монахов-имяславцев принял Николай II. Они рассказали о своём жестоком выдворении и нынешнем бедственном положении. «Душа моя скорбит об афонских иноках, у которых отнята радость приобщения святых тайн и утешение пребывания в храме. Забудем распрю, суд следует отменить и всех иноков разместить по монастырям, возвратить им монашеский сан и разрешить им священнослужение» — таково было решение государя.

После этого митрополит Макарий (Невский) — самый взвешенный иерарх в этой истории, подлинный миротворец, — как председатель суда Московской духовной консистории вынес имяславцам оправдательный приговор. Накануне Первой мировой войны все сошлись на том, что нужно отложить решение богословского вопроса до Поместного собора.

Многие из оправданных имяславцев отправились на фронт армейскими священниками. Среди них и отец Антоний (Булатович). С войны он вернулся в конце февраля 1918-го, проведя три года на передовой. К его былым подвигам прибавились новые. Однажды в ключевой момент боя он поднял солдат в атаку, за что был награждён наперсным крестом на Георгиевской ленте. Но главное — духовный подвиг. Каждый день, в любых условиях, при любой опасности он служил литургию, постоянно пастырски укреплял солдат. И теперь, изрядно подорвавший здоровье, переболевший тифом, почти ослепший, он надеялся, что сможет продолжить служение.

Но митрополит Макарий в ту пору был отправлен на покой, а в Синоде одна из главных ролей принадлежала Антонию (Храповицкому). Оправдание имяславцев перед войной посчитали временным послаблением, результатом уступчивости митрополита Макария и давления на церковную власть императора, который теперь отрёкся от престола. Недавно избранный патриарх Тихон принял позицию Синода и определил Булатовича и других имяславцев в Покровский монастырь Москвы без возможности служения. Вскоре обитель была реквизирована большевиками для военных нужд, и монахов выселили. Булатович прекратил всякое общение с церковной властью и уехал в своё родовое имение в Луцыковке Харьковской губернии. В ночь с 5 на 6 декабря иеросхимонах Антоний был убит грабителями, пытавшимися поживиться его боевыми наградами.

Большие надежды в решении имяславских споров обе стороны возлагали на Поместный собор Православной Российской церкви, который в 1917 году начался при Временном правительстве, а был прерван уже большевиками. На Собор было вынесено множество вопросов, для решения которых создали десятки комиссий. Для имяславской проблемы сформировали лишь «Подотдел об афонском движении, связанном с почитанием имени Божия», будто проблему намеренно старались замолчать. Понятно возмущение Новосёлова тем, что на Соборе обсуждают всё, кроме самого главного.

Подотдел из девятнадцати человек, среди которых были близкие друзья Флоренского (С. Н. Булгаков, Е. Н. Трубецкой), успел провести три заседания. Официальных сведений о работе Флоренского в составе подотдела нет, но личный архив, переписка, череда событий убеждают в том, что он привлекался как эксперт. Булгаков держал его в курсе всех заседаний и обращался за помощью в подготовке материалов. Именно Флоренский написал «Проект Послания об Имени Божием», где особенно подчёркивалось: «Нельзя отрицать, что афонским спором затронуто дело великой важности и что это дело — выяснение и формулировка церковного учения об Имени Божием — должно продолжаться. Церковная власть признаёт, что до сих пор нет ещё окончательно выраженной и церковно признанной формулы догмата об Имени Божием, но, с другой стороны, на окончательной формуле, предложенной афонскими монахами, настаивают далеко не все сторонники имяславия. Таким образом, окончательное выяснение учения церковного об Имени Божием есть дело будущего и подлежит ещё обстоятельной богословской проработке и соборному обсуждению».

Не разрешённый после прерванного Собора имяславский спор постепенно терял свою остроту. После убийства Булатовича «непримиримых» имяславцев оставалось всё меньше, многие из них рассеялись по стране. Во главе московских поборников Имени Божьего оказался архимандрит Давид (Мухранов), занимавший умеренную позицию, что доказывается патриаршим расположением к нему и неоднократным его сослужением Святейшему.

Отец Давид был весьма почитаемым старцем. Своим духовным отцом считал его философ Алексей Фёдорович Лосев, тесное общение с ним связывало Флоренского. Однажды отец Давид рассказал ему сон, в котором услышал голос: «Иерей Павел — простру на него руку мою и дам ему великий разум, да прославит Имя во всем народе».

По просьбе отца Давида Флоренский написал ответное письмо имяславцам Кавказа, где разъяснял им правоту и заблуждения и имяславия, и имяборчества: «Имя неотделимо от Господа и сила не иная какая, как Самого же Господа; Именем нельзя действовать против Господа, потому что Он не станет действовать против Себя Самого. Имя и Господь — нераздельны. Однако надо бояться и обратного заблуждения — счесть их смешивающимися, слиянными: нераздельны, но и неслиянны. Имя неотделимо от Господа, но это не значит, что его нельзя отличить от Господа… Синод разделяет то, что нераздельно, а вы хотите слить неслиянное».

Архимандрит Давид благословил в 1920 году философов на создание Имяславского кружка, задачами которого стало познакомить широкие церковные круги с имяславием без искажений и наветов и выработать учение, способное удовлетворить и имяславцев, и имяборцев. Наиболее активное участие в работе кружка приняли Флоренский, Булгаков, Лосев. Девять раз отец Павел выступил на различных площадках и перед разнородной аудиторией и, по воспоминаниям, был интересен и убедителен как никто: «Имеборчество опасно именно тем, что оно разлито незаметно всюду. Ярких его представителей нет, и в появлении его никто в отдельности как будто не виноват, и выражается оно не в тех или иных идеях, а в общем миропонимании, воспринятом малосознательно или бессознательно». Кружок действовал до 1925 года, пока не начались аресты его участников. После этого философское осмысление имяславского вопроса велось уже разрозненно: Булгаковым в эмигрантских сочинениях, Флоренским в преподавании, Лосевым во время заключения. К читателю всё это придёт лишь во второй половине ХХ века.

Кем был в этом споре Флоренский? Имяславцем? Имяборцем? Не напечатал об Имени Божием, об этом «дражайшем достоянии верующего сердца» в «Богословском вестнике», будучи его редактором, ни одной статьи, отказал в публикации обоим Антониям. «Никакого имебожничества я не признаю, имебожником себя не считаю», — напишет он Антонию епископу и при этом раскритикует его и митрополита Никона (Рождественского) статьи, сохранив в своём архиве экземпляры с едкими комментариями на полях («Ужасно!», «Чепуха!», «Игра слов!», «Выстрелил холостым зарядом!») и уличениями в невежестве и позитивизме.

А кто-то прочтёт лингвистические работы Флоренского и скажет, что он пошёл ещё дальше Булатовича, обожествив звук и морфему. Но это заблуждение: нельзя воспринимать языковые и философские идеи отца Павла как богословские. В имяславском вопросе он обозначил четыре ключевых момента: схимонах Иларион и его книга «На горах Кавказа»; сущность и сила Имени Божьего; Иисусова молитва; философская теория имён. Именно на последнем сосредотачивался Флоренский, когда говорил о природе слова, человеческого имени, именования, о звуке и морфеме. «Имена», «У водоразделов мысли», отдельные фрагменты «Философии культа» — это размышления не об имяславии, а об онтологии и гносеологии имени.

Флоренский не оставил обстоятельной догматической работы об имяславии, хотя из его предисловий, писем, пометок, набросков статей, лекций, посланий можно составить своеобразную «Апологию имяславия». Но отец Павел понимал, что сходу и в одиночку, субъективным умом такие вопросы окончательно не решаются.

Для различения философии и богословия Имени, для их возможного соприкосновения особенно ценна статья Флоренского «Имяславие как философская предпосылка». В ней он рассматривает слово одновременно как познающее, познаваемое и акт познания: «Словом и чрез слово познаем мы реальность, и слово есть самая реальность». Флоренский выстраивает цепочку от символа к языку, от языка к слову, от слова к имени, и от имени к личному имени, которое неразрывно связано с первым звеном — с символом. Проследив в различных языках этимологию слова «имя», Флоренский сводит её к «знанию», «познанию», «разуму», «деянию». И значит, правы имяславцы, воспринимая Имя Бога как сущность Бога, как его энергию. Это, конечно, не значит, что Бог есть Имя, но значит, что в Имени для тварной человеческой природы заключена Божественная сущность, как в иконописном образе. Через Имя Божие человек способен воспринимать Божественную энергию. «Имя Божие, как реальность, раскрывающая и являющая Божественное Существо, больше самой себя и божественно, мало того — есть Сам Бог, — Именем в самом деле, не призрачно, не обманчиво являемый; но Он, хотя и являемый, не утрачивает в своем явлении Своей реальности, — хотя и познаваемый, не исчерпывается познанием о Нем, — не есть имя, т. е. природа Его — не природа имени, хотя бы даже какого-либо имени, и Его собственного, Его открывающего Имени», — звучит в статье универсальная формула, которая устроила бы всех.

Имяславский вопрос открыт до сих пор. Он периодически всплывает в среде православной интеллигенции, вновь рождает споры, благо уже не такие пламенные, как в начале ХХ века. Но вопрос требует разрешения, он не должен оставаться замаскированной ловушкой для будущих поколений. Царский путь в решении этого вопроса — путь Флоренского: сопряжение духовного опыта с богословским знанием, дающим возможность изъяснить, выразить этот опыт.

Чем была Афонская смута? Здесь благодатное поле для конспирологии. Сам спор оказался слишком распалён. Греческое духовенство и Российское консульство неспроста так категорично встали на сторону имяборцев. Изгнание русских монахов со Святой Горы не было неизбежной необходимостью. Кто и для чего послужил провокатором? Кто умышленно устранился? Чьи политические интересы и личные амбиции сыграли свою роковую роль? Как Российская империя могла допустить такой урон русскому монашеству на Афоне?

Все прозорливые участники и свидетели тех событий почувствовали, что загонявшие имяславцев на пароходы пробили брешь в русской жизни, что за этими пароходами очень скоро последуют другие, которые назовут «философскими». «К каким дальнейшим бедствиям это приведёт Россию, это ведает один лишь Бог» (Булатович). «Небрежение Именем послужило причиною всемирной войны и всего последующего» (Флоренский). «Похуление Имени Божьего непризнанием имяславческого учения это есть снятие печати, которой был запечатлен сатана» (Лосев).

И печать, действительно, сломалась. И зверь, действительно, проснулся. В пробитую брешь ворвался ветер, опрокинувший царский трон, а затем раздувший пожар братоубийственной войны.

Февраль и Октябрь

— Немедленно удалить ректора епископа Феодора!

— Избрать нового ректора из белого духовенства!

— Учредить полную автономию Академии!

— Уничтожить Совет профессоров! Заменить его Советом Академии!

— Ввести в Совет Академии с правом решающего голоса студентов!

— Перевести Академию в Москву!

— Отменить вступительные экзамены!

— Отменить балльную систему!

— Отменить отметки за поведение!

Под этот студенческий ор Академии Флоренский встретил Февральскую революцию. Либеральная грибница в МДА зрела уже давно: расползалась по лекционным аудиториям, проникала на кафедры, в умы преподавателей и студентов — и вот теперь вылезла наружу. Студенты, подстрекаемые либеральной профессурой. Либеральная профессура, окрыляемая революционной молодёжью. Это напоминало Флоренскому его университетские годы, но теперь всё было гораздо страшнее, теперь всё было без царя — и на троне, и в головах.

Первое послереволюционное, мартовское, заседание «корпорации». Прежде «униженные и оскорблённые» получили прекрасную возможность свети счёты с ректором: кому-то он не додал церковных орденов, кому-то посмел когда-то сделать взыскание или замечание. Высказывали всё, клеветали без оглядки и стеснения. Явились давно уволенные за некомпетентность, решительно потребовали восстановления.

Революционное большинство подготовило в Синод то ли пламенное воззвание, то ли плач Ярославны:

«Наша Московская Духовная Академия доведена до самого печального состояния и разрухи: убита свободная инициатива богословской мысли, академическая корпорация доведена до полного развала, профессура изнемогает под бременем абсолютизма ректорской власти, от недостатка идейной связи, единства, сплоченности, взаимного доверия».

Для Флоренского это предел хамства. Казалось, хам не грядёт — он уже здесь, среди академиков, он торжествует. Спорить с явными негодяями бесполезно, бить их обличённый саном отец Павел не мог. Оставалось только уйти, хлопнув дверью.

В результате синодальной проверки епископа Феодора отстраняют от ректорства. Голоса заступников слишком малочисленны. Этот сор вот-вот вынесут наружу, вот-вот нечистоплотность академических отношений искусит и верующих, и неверующих, станет новым ударом по и без того истерзанной Церкви. Академия, которой следовало бы выступить оплотом консерватизма, погружается в февральский морок, оказывается царством, что в будущем не устоит прежде всего из-за разделения в самом себе, а не из-за «вихрей враждебных» следующей революции.

Флоренский никогда, а теперь в особенности, не стремился погружаться в политику ради политики. Он не вникал в социологию власти, а был скорее богословом власти. Для него оставалось значимо её божественное устроение, и в этом отношении он был монархистом: «Я знать не хочу власти от суверена народа — т. е. власти, которая есть я сам, я не хочу кланяться себе, делаясь „самоистуканом“, я не хочу ни президента, ни конституционного монарха, кто бы он ни был, раз он от меня же получил власть, ибо та Царская власть, которая мне присуща, непередаваема, она мне была, есть и будет, а та Царская власть, которая историческим чудом дается свыше, она мне предложена, как снежная вершина, но не мною полагается… „Священнокнут“ дарует мне свободу духа, „провозглашение же прав человека и гражданина“ её отнимает, закупоривая все поры моего бытия». Монархизм Флоренского — не буквальная верность императорской фамилии, а понимание, что царский престол является земным воплощением Престола Вседержителя. Только помазанный на царство монарх способен соединить земное и небесное, передать божественное устроение светской власти: «В Церкви по историческим условиям временно может не быть, и даже никогда не быть Царя, но место для Царя, „уготованный престол“ в ней непременно есть, но если делегированной Царем-Христом власти некому нести на земле, то оно остается непосредственно у Него Самого, подобно тому, как если бы были разрушены на земле все иконы, то тем не уничтожились бы духовные их первообразы, хотя физически они и не были бы зримы среди вещей мира. В лице Царя освящается вообще начало гражданской власти».

Однажды один за другим Флоренскому привиделись два сна о царе. В первом государь не во дворце, не в парадном мундире, а посреди скромной комнаты, в простой солдатской шинели. Рядом с ним наследник престола. Но это не конкретный царь и не конкретный наследник, лиц не распознать, может быть, они и не из рода Романовых. Царь в чём-то наставляет Флоренского, возможно, поручает обучать наследника. Отец Павел полон преданности и благоговения. Второй сон — шествие, что-то вроде парада, но без оружия и строгих воинских рядов. Много света, лазури. Царь — в белых одеждах, христолик.

Оба сна — «жизненно-крепкие», ободряющие. Флоренский пробуждается убеждённым, что они даны ему от Бога, как «утешение и облегчение мучительных дум и постоянного страдания о Царе», в ту пору, когда душа от усталости переполнялась гневом и унынием. Смысл снов оставался неясен, но посланы они отцу Павлу были за три недели до прибытия царской семьи в Ипатьевский дом. «Бог над Царём и с Царём! И Царь был и есть!» — до конца жизни уверовал тогда Флоренский.

Именно расторжения земного и небесного отец Павел не мог спустить февралистам, спровоцировавшим отречение императора. Не мог принять их тотального нигилизма, который, начинаясь с отрицания самодержавия, в итоге отвергал всё: историю, традиции, былые победы, веру. Нигилисты, которых Флоренский как социальный тип презирал ещё со студенческих лет, подрывали любые точки опоры, а теперь, оказавшись у власти, тянули за собой в пропасть, в «ничто», и прошлое, и грядущее.

Но нигилизма — знал отец Павел — общество очень скоро наестся и отрыгнёт его как мерзость. И тогда «уже не по-прежнему, вяло и с оглядкой, а наголодавшись, обратятся к русской идее и идее России, к святой Руси». Наступивший с Февралём кризис пойдёт на пользу, вразумит многих, «очистит русскую атмосферу». Но худшее, предрекал Флоренский, «ещё впереди». А впереди был Октябрь.

И либералы, и большевики — вне политического богословия. Обе эти власти от ума, от человеческой самости, а не от духа. И тем не менее Октябрь, по мнению Флоренского, вернул так необходимую России диктатуру — крепкую властную руку, централизм, в считаные годы вновь собрал империю. Да, это власть кесаря, но это власть, а не «временное правительство». Флоренский принципиально различал Царя и императора. Император — лишь «функция, а не лицо, должность, а не сан». Царь же — «Лицо, и прежде всего Лицо как власть. Царственность его — не право, а Дар Божий». «Император» — производное от «империи», «царство» — производное от «Царя». Император невозможен без империи, но царство невозможно без царя. Февралисты отстранили царя, но не предложили даже императора, не сохранили империи. Большевики восстановили империю, и потому их власть — имперская, жёсткая, абсолютистская, порождающая императора.

«Советский строй — это не шутка, это надолго», — говорил Флоренский под залпы новой революции. Он, в отличие от многих из своего окружения, не верил в монархический реванш, в победу белого движения. «Нельзя не видеть, что нет благословения Божия нашим церковным начинаниям. А если нет, то почему же Господь отказывает нам в Своём благодеянии? Каковы духовные причины, глубокие корни наших неудач? И не следует ли поставить вопрос, не подпали ли мы под клятву, под анафему? А если так, то за что?» Флоренский мучительно и упорно искал причины лихолетья. Афонская смута? Расстрел царской семьи? Или церковная бюрократия, оскудение веры? Или интеллигенция, долгие годы раскачивавшая государственную лодку и церковный ковчег?

Отец Павел с первых лет Страны Советов претерпел немало лишений, но относился к ним он сугубо по-христиански: все хотят пира, Осанны, но забывают про Голгофу и Крест, без которых невозможна Пасха. У Флоренского было сложное, антиномичное отношение к советской власти, но лишь через антиномию, как известно, достигается истина. Он не выражал восторгов, но и не был антисоветчиком. Не Блок, что призывал «всем телом, всем сердцем, всем сознанием слушать музыку революции». Но и не Бунин, назвавший всё «окаянными днями».

Кроме того, важно понимать, что двадцать лет советской власти в жизни отца Павла не воспринимались им монолитно. Если в «Автобиографии» (1927) он уклоняется от политических оценок («по вопросам политическим мне сказать почти нечего»), то в трактате «Предполагаемое государственное устройство в будущем» (1933) уже рассуждает о национальном лидере, социальном устройстве, типе хозяйствования, о духовных и образовательных учреждениях. Это после Гражданской войны, после становления государства, но и после собственной ссылки и ареста. Также по-разному относился Флоренский к Ленину и Сталину, хотя напрямую никогда не высказывался о них. В день смерти Ленина он запретил тёще поминать его в домашних молитвах: «Нельзя молиться за Ленина!» А в Сталине, давал понять, как раз видел ту жёсткую руку, что в силах установить диктатуру, видел правителя, способного разглядеть образ грядущего: «Требуется лицо, обладающее интуицией будущей культуры, лицо пророческого склада. Это лицо, на основании своей интуиции, пусть и смутной, должно ковать общество. Ему нет необходимости быть ни гениально умным, ни нравственно возвышаться над всеми, но необходима гениальная воля — воля, которая стихийно, может быть, даже не понимая всего, что она делает, стремится к цели, ещё не обозначившейся в истории».

Наступление советской эпохи, бесспорно, повлекло за собой множество потерь и тягот: «Это время революции было так тяжело, как только можно было себе представить. Эпидемические болезни, голод, невероятная дороговизна, бесправие, возможность всякого насилия». Закрытие Лавры, Приюта милосердия и прихода в честь равноапостольной Марии Магдалины, где отец Павел был настоятелем. Но несмотря ни на что, он не отрёкся от служения — пастырского, педагогического, научного.

Главной же потерей были люди — родные, близкие, единомышленники: В. В. Розанов, Е. Н. Трубецкой, Л. А. Тихомиров… Жернов истории перемолол тогда многих: лишил жизни, вверг в отчаяние, вытеснил с родной земли. Но в русском времени действует особый промысел, по которому отдельные личности уходят накануне лихолетья, не застав разверзшейся пропасти, за мгновение до «минут роковых». Так, Бог пожалел Кожевникова и Самарина, которых невозможно представить в 1917 году, в пучине революции. Они, кроткие, привыкшие к размеренному бытию, не нашли бы в эту пору ни одной зацепки за жизнь. Помиловал Бог и других ближних Флоренского, явив им только начало «эпохи перемен».

29 апреля 1917 года отец Павел служил всенощную. В самый горний момент службы перед глазами неожиданно промелькнуло всё детство: Кавказ, южная природа, игры и шалости. И в центре видения — Володя Эрн: жизнерадостный, в прозрачном горном воздухе, осиянный солнцем. Когда Флоренский вернулся домой, его ждала телеграмма: «Умер Эрн».

Отец Павел отпевал друга. Сколько образов и событий вновь клубилось тогда в памяти! Целая жизнь на двоих: Тифлисская гимназия, общая комната в университетском общежитии, Религиозно-философское общество, семейные радости, философские споры. Как многолик был этот старый друг, каким неохватным теперь казался его образ, какой потаённой, неизъяснимой — его суть. И вдруг вспомнился давний сон, где Эрн держал в руке собственное сердце, пронзённое солнечным лучом. Вот он — цельный образ: человек, у которого было «солнце-сердце».

Этот образ лёг в основу статьи Флоренского «Памяти Владимира Францевича Эрна», прозвучавшей на заседании общества памяти Соловьёва. Главной книгой своей жизни Эрн считал работу о Платоне, которого он прозрел как солнцеведа, победителя тьмы. Незадолго до смерти Эрн приехал в Посад к Флоренскому, чтобы обсудить первую часть этой так и не завершённой работы. Говоря об античном философе, Эрн писал и о себе, он тоже был солнцеведом. Флоренский предупреждал его тогда: «Нельзя жить с сердцем, пронзённым одною только солнечностию. Творческий мрак пещерных потрясений тоже необходим, иначе нарушается мистическое равновесие и наступает солнечная смерть».

Но Эрн оставался непреклонен. Он рвался к солнцу, подобно Икару, — и воск человеческого естества растаял. Разве может стать причиной смерти воспаление почек, когда коснулся самого солнца, растопил в себе всё земное?! Владимир Эрн, «противоположность скороспелым гениям», раскрывал свой талант постепенно, всю жизнь набирал высоту — и умер в высшей точке полёта. Казалось, Владимир только-только овладел миром — и этот мир уже надо было покидать.

Эрн — последний из Владимиров, наиболее близких Флоренскому. Отец Павел не застал в живых Владимира Соловьёва и архимандрита Серапиона (Машкина) — в миру тоже Владимира, но проникся их идеями. Похоронил Владимира Кожевникова и отцовского брата — дядю Володю. По каждому из них тосковал, память о каждом берёг. Но Эрн среди них был самым дорогим. Бюст друга отец Павел будет хранить в своём кабинете среди особо значимых вещей.

«Невозможно видеть такую красоту и не умереть», — сказал Эрн, ещё в юности посмотревший на солнце с вершины Кавказских гор. И Бог уберёг солнцеведа от мрака, уберёг его свет от сгущающейся тьмы.

20 февраля 1918 года в дом Флоренского пришла ещё одна телеграмма: «Преосвященный Антоний сегодня тихо скончался».

Жизнь и тихое успение владыки Антония (Флоренсова) были назиданием грохотавшему времени. Пока кипучие реформаторы стремились преобразовать страну, создать новый уклад, владыка продолжал реформировать главное — человеческую душу, спасать утопающих и обращать их к Господу. По всей стране в помянниках об усопших теперь звучало имя старца. А первым поминающим был патриарх Тихон, всегда высоко ценивший епископа Антония и после кончины праведника вселившийся в Донском монастыре именно в его намоленную келью.

«Христианская свобода и любовь — одно и то же. Свобода — в любви, и любовь — в свободе. А основа всего — страх Божий», — говорил старец Антоний, наблюдая начало времён, когда утрачивается страх Божий, а значит, уходят и истинная любовь, и подлинная свобода. «Молись Богу, люби людей и делай добро им», — учил владыка и молодых, и стариков, и простецов, и академиков. Тому же учил он и возлюбленного духовного сына.

Четырнадцать лет старец был духовником Флоренского. После кончины епископа отец Павел имел духовное руководство, но духовного отца у него больше никогда не было. Хотя нет, конечно, был: владыка Антоний никуда не делся, а только стал ближе. Не однажды видел Флоренский, как тот, преображённый, в золотом саккосе служил вместе с ним в алтаре. Снился он и трехлетнему Кире Флоренскому: «Влетел в окно. У него были крылья. Сказал, что поселился у нас и что каждую ночь будет прилетать кадить в нашем доме». Детская душа так же чутко, как и душа самого Флоренского, ощущала постоянное присутствие владыки, его любовь, его небесное заступничество. Вся семья, по завету отца Павла, молилась и продолжает молиться епископу Антонию (Флоренсову).

Владыка застал Октябрь, но, как и Эрна, Бог упас его от испытаний Гражданской войны и церковных гонений. А может быть, призвал их обоих в своё воинство, которое в неотмирной брани должно было одолеть зло, чтобы на земле воссияло Солнце Правды.

Неполированный гений

Но был среди ближних Флоренского совершенно особый человек, тот, кто застал лихую годину на полном ходу, но увидел её, как морок, как «сон разума, рождающий чудовищ», как «Апокалипсис нашего времени» и собственную агонию, собственные предсмертные метания: «Люблю и люблю только один русский народ, исключительно русский народ… У меня есть ужасная жалость к этому несчастному народу, к этому уродцу народу… Он не знает, до чего он презренен и жалок со своими „парламентами“ и „социализмами“, до чего он есть просто последний вор и последний нищий… Но Господь с нами всё-таки, Господь с Россией всё-таки, т. е. даже с революционной и, следовательно, окаянной».

1917 год окончательно надорвал Василия Васильевича Розанова, выбил из-под него последние жизненные опоры. Февраль и Октябрь ворвались в его естество, словно блуждающие пули. А быть может, напротив, это он своими мыслями и образами пробил брешь в русской жизни для смуты. Всмотрелся в кратер спящего вулкана истории и пробудил своим жреческим взором извержение. Флоренский всегда чувствовал в Розанове подобную эсхатологическую силу, и в ней была его особая притягательность.

Их дружба не линейна, не хронологична. В ней Флоренский прожил целую жизнь: ещё студентом Московского университета отправил маститому литератору восторженное письмо, а хоронил его уже отцом семейства, опытным пастырем. Порой кажется, что Розанов был в жизни отца Павла всегда, что они (оба костромичи: один по роду, другой по рождению) пересеклись в каком-то далёком предке и через это родство ещё до знакомства метафизически ведали друг о друге. Кажется, что Розанов и после своей смерти не покинул Флоренского: любое жизненное обстоятельство, любая мысль так или иначе отсылали к Розанову, напоминали о нём.

Может быть, эта мистическая дружба началась не с первого письма и не с первой встречи, а с розановской смерти, с розановского отпевания и, вопреки привычному ходу времени, потянулась вспять из 1919 года к началу века. Может быть, эту дружбу именно как духовное родство укрепил апоплексический удар, настигший Розанова. Апоплексический удар стал для него апокалипсическим.

Вот уже несколько месяцев полуобездвиженный, лишившийся внятной речи Розанов лежит в притихшем, непротопленном сергиево-посадском доме. Жена и дочки, ухаживая за больным, извелись и истощились не меньше его самого. Он с трудом принимает людей, но Флоренский для него — всегда ободрение, утешение.

— Холодно, отец Павел, холодно…

— Я Вас шубой накрою, Василий Васильевич.

— Да не от того… Любви в мире не хватает…заботы друг о друге мало…

Еле говорит, с усилием подбирает слова. А помнится таким живым, остроумным. Всё мог опровергнуть, опрокинуть, на всё смотрел по-новому — «неполированный гений», гений от рождения, сам не подозревал, что у него сачок для всего мироздания, творчество его стихийно, естественно, как течение реки. В философии ему тесно: слишком системно, в литературе — скучно: слишком легкомысленно, в журналистике — тоскливо: много рутинного, обыденного. Мир его никаким мерилом не измерить, в прокрустово ложе не уложить. И вроде бы часто из житейского сора, из «опавших листьев» всё вырастает, но такое, что и подражать ему невозможно. Не только содержанием, мудростью, меткостью удивлял, но и формой. Что ни книга — то новый жанр. Его «короба», «Уединённое» — что это? Дневник не дневник, максимы не максимы.

— Видите, дорогой Флоренский, какое страшное крещение под конец жизни я принял… Иссяк весь… Тело, как тряпка, на крюках растянутая… Потом, как мёртвой водой, истекаю… Причаститься хочу… пособороваться…

И лицо уже неотмирное, просветлённое. А как, бывало, ополчался на Церковь, гнал Христа, а теперь в несколько дней осознал то, что всю жизнь непонятно было. Как тяжело к этому шёл. Его приезд в Посад, в 1909-м, в апреле, после гоголевских торжеств в Москве. Всю ночь проговорил с Флоренским в его ветхой лачужке, что тот снимал тогда. «Иноком» его назвал, его учёности академической поражался. О Боге, о Православии, о священстве спорили. Бунтовал Розанов, но повторял молодому другу: «Мы с Вами сейчас собор: „где два и три соберутся в любви и мире, Я посреди их“».

— Как я был глуп… как я не понимал Христа… Только с Ним хорошо и спокойно… Крест перед глазами! Кругом кресты! На всём крест стоит! Крест поцеловать хочу…

Февраль. Ночь с четвёртого на пятое.

— Мамочка, я умираю? Тоскливо…

— Да, я тебя провожаю спокойно, только меня поскорее возьми к себе.

Из последних сил поднял руку, благословил жену, родную Варечку. Страдалица. Сколько всего претерпела. Сама параличом разбита была: в кресле возили. А ведь силы нашла, поднялась, восстановилась, будто знала, что за мужем ухаживать придётся. Венчался с ней вторым венчанием — тайно, незаконно — официально не разрешали. Оттого и ополчился на «попов». Сколько вместе с ней потом вынесли: постоянная тревога за дочек, сына схоронили.

Глубокой ночью — агония. Ни дышать, ни глотать Василий Васильевич уже не мог. Принесли плат от мощей Преподобного, положили на лоб. Успокоился, притих. Стали читать отходную. Вдруг зажмурился, как-то горько улыбнулся, будто смерть увидел. Потом глубоко три раза вздохнул и просиял уже иной улыбкой — солнечной, умиротворённой.

Флоренский отпевал друга. Безмолвие в доме стало ещё гуще: будто комната с покойником до потолка наполнилась водой. На лице его хоть и выступила мертвенная суровость, но на устах всё та же улыбка умиротворения. С лёгким сердцем ушёл. Накануне со всеми примирился, всех простил. За несколько недель до смерти надиктовал послания для друзей: «Ни на кого ни за что не имею дурного, всех только уважаю и чту»; «все огорчения, все ссоры, считаю чепухой и вздором»; «благодарю Флоренского за изящество, мужество и поучение».

— Лежит, словно кристалл, — прошептал Флоренский.

— Отец Павел, зачем же так об усопшем… — вздрогнул Дурылин.

Но это было не о мертвенности, не о безжизненности. Вспомнилась фраза Розанова из переписки: «Вы — кристалл, монада; я — расплывчатый, вата». И вот теперь Василий Васильевич — сам кристалл. Обрёл в немощи и успении твёрдость, цельность.

Скромное, но очень благообразное погребение. Всю жизнь собирал старинные монеты, держал в руках серебро и золото древних цивилизаций, но современных денег у покойника и его семьи в достатке не оказалось. Особо любимые монеты, которые отказывался продавать, которые всегда носил с собой, чтобы в любой момент полюбоваться, и те в итоге вытащили из кармана где-то на вокзале.

С трудом в лихолетье раздобыли дешёвый гроб, но выкрашенный фиолетово-чёрной краской он получился аккуратным, даже изящным. Повезли на дровнях, покрытых ёлочными ветками. День погожий, ласковый. Последний путь через поле и лес в Гефсиманский Черниговский скит. Лес сосновый, тёмный, напоминает пустыньку преподобного Серафима Саровского: ни одного суетного звука, какая-то молитвенная сосредоточенность.

В скиту братия встречает колокольным звоном: мирская светлая печаль перерастает в Осанну Христу. Могила приготовлена рядом с могилой розановского друга и учителя Константина Леонтьева, что завершил земной век монахом Климентом, — «щедр и милостив Господь», как приветил новопреставленного…

На погребении только семья и самые близкие посадские друзья: Флоренский, Олсуфьевы, Дурылин… В Петрограде была бы суета, пустые надгробные речи — всё, чего не переносил Розанов. А здесь так благолепно, так по-настоящему, так близко к небу.

Василий Васильевич предощущал этот покой, хотел сбежать от столичной круговерти, в зрелости мечтал жить в Посаде. «Отличный был бы симбиоз двух благочестивых семей», — писал он Флоренскому. «Мне думается, что если бы В. В. пожил в тишине и среди людей, его любящих, вне поганой петербургской физической и нравственной атмосферы, он мог бы значительно помолодеть», — отвечал отец Павел.

Когда же осенью 1917 года в Петрограде всерьёз возник страх захвата города немцами в результате войны, Розановы стали готовится к переезду. Флоренский хлопотал о съёмном жилище под сенью Преподобного. Для дочерей Василия Васильевича, что часто бывали в Лавре и жили в доме отца Павла, подмосковный город давно был родным. Так, расставшись со столичной квартирой, взяв небогатое имущество, а главное — книги и архив, Розановы поселились в доме священника и преподавателя Духовной академии Андрея Беляева.

В Посаде Розанов не избежал того, чего боялся в Петрограде: голода, холода, нищеты. Но здесь он обрёл веру и такой желанный душевный покой. Только последние полтора года жизни — и всё же Сергиев Посад стал городом Розанова, как и городом Флоренского или Пришвина.

Василий Васильевич ускользнул от бесов, которые не давали покоя ему с юности. Но они не унимались: «Отомстим Розанову, отомстим!» Каким было искушением для близких увидеть во время похорон искажённую надпись на могильном кресте. Флоренский предложил слова из Апокалипсиса: «Праведны и истинны все пути Твои, Господи», а в изготовленную надпись закралась ошибка: «Праведны и немилостивы все пути Твои, Господи».

Бесы не унимались и после. В 1920-е годы в разорённом скиту организовали интернат для слепых, и якобы оттого, что они постоянно спотыкались о две надгробные плиты — Розанова и Леонтьева, плиты разбили. Благо, что сегодня в возрождаемом скиту надгробья восстановлены. Вновь под сенью деревьев, в молитвенной тишине, с именами и датами жизни на могильных плитах, философы наконец упокоились.

«Мой архив — Ваш архив», — уверял Розанов по поводу присылаемых Флоренским писем и рукописей. Действительно, два архива соединились, и вышло так, что отец Павел стал главным хранителем, главным знатоком розановского наследия после его смерти. Семья Василия Васильевича всё вверила отцу Павлу.

Проект своего собрания сочинений Розанов расписал на 50 томов. И это не было преувеличением: он оставил, по современным подсчётам, полторы тысячи авторских листов. Розанов — критик, публицист, биограф, мемуарист, историк древних культов, мыслитель. Только переписка с друзьями, которую он планировал издать как единую серию «Литературные изгнанники», требует не одного десятка томов. Всё это Флоренскому предстояло систематизировать, отредактировать, а затем нужно было найти достойного издателя.

Он увидел собственные письма к Розанову, вспомнил его письма, что тоже сохранил в своём архиве. Кем Вы были в этой переписке, Василий Васильевич? Другом? Недругом? Богоборцем? Богоискателем? Кающимся блудным сыном? Капризным ребёнком? Или ворчливым стариком, что старше своего адресата на двадцать пять лет?

Розанов здесь антихристианин, видевший в Новом Завете цепи для человечества, ставивший порой Осириса выше Христа, написавший, нарассуждавший не на одну анафему. И одновременно Розанов — вечный неофит, испытывающий небесный восторг после каждого Причастия. «Веря в Промысел, который ведёт Вас к лучшему, я положительно, своим слабым сознанием, не могу допустить мысли, чтобы Вы умерли так, не успокоившись и не найдя того, что даст Вам уйти отсюда спокойно. Это была бы какая-то бессмыслица», — предвидел отец Павел духовный путь друга.

Розанов — семьянин и антисемьянин. Гонитель евреев и певец еврейства. Поборник русской культуры и печальник о том, что у России не было и нет своего Платона. Во всём противоречия, но именно через них — полнота. Розанова нужно было либо принимать всего, целиком, либо отвергать, но тоже без остатка.

Как ужасны его половые опыты. Он будто спорит с самим Апостолом, исступленно твердит: «Всё мне можно! Всё мне полезно!» Да, это не буквальное, физиологическое вожделение матроса, готового ко всему в долгом плавании, это не «120 дней Содома». Тут всё затуманено языческим жречеством, но в итоге Розанов сам не понимает, что разумеет под «содомией», какую ещё грань жаждет переступить, чтобы заглянуть в жерло вулкана. «Смотрите, Василий Васильевич, как бы Вам не было в аду такого наказания: посадят Вас в комнату, где со всех сторон будут торчать фаллы, где только и будет действительности, что под углом зрения пола. И восплачете Вы ко Христу, которого оскорбляете. Замучаетесь, стошнит Вас. Будете простирать руки, чтобы идти на какие угодно муки, лишь бы не видеть всего под углом зрения пола», — вразумлял Флоренский. Но не всегда слова его были действенны, и вразумляться приходилось через болезни жены, через трагедии дочерей.

И при этом как прекрасны письма Розанова и Флоренского о нумизматике. Оба они не просто страстные собиратели. Они поэты древних монет. Их нумизматика — искусство осязания, в котором дрожь от прикосновения к чеканному рельефу, ощущение живого тела, неповторимой пластики. Отсюда такая значимость оригинала, такое отвращение к подделке. В звоне древней монеты — голос веков, быть может, она хранит тепло руки самого Платона.

В переписке разлита поэма о костромской земле. Всё русское, славянофильское, корневое, нутряное у обоих — отсюда. Легко представить, как, сойдясь где-нибудь за чаем, они затягивают костромскую песню, или перебрасываются частушками, или начинают в разговоре окать на костромской манер.

Переписка Розанова и Флоренского — самостоятельное литературное произведение, «умственное угощение» для нынешнего читателя, особенно в тех фрагментах, где речь идёт о новых книгах, об историософии, о преодолении смерти. Из писем вырастали статьи, фельетоны и целые книги. Переписка прижилась в «Уединённом» и «Апокалипсисе нашего времени», в «У водоразделов мысли» и «Философии культа». Эта переписка, по Флоренскому, «единственный искренний вид писаний», лучшая форма самопознания, глубже дневника и концентрированнее записной книжки. Это не «опавшие», а вечнозелёные листья, полные жизненных соков, пусть эти соки и разного свойства — и губительные, и врачующие.

С. Н. Булгаков предлагал опубликовать сочинения Розанова в «Пути», но против этого решительно выступил Е. Н. Трубецкой, не принимавший Розанова ни как философа, ни как публициста. Розановская семья заключила договор с издательством З. И. Гржебина, который активно издавал авторов, чей путь начался в Серебряном веке: Брюсова, Сологуба, Ходасевича. Гржебин в апреле 1919 года подписал договор с Флоренским на редактирование розановских сочинений и рукописей. Предстояло из разрозненных статей, заметок, фрагментов, составить книги с композиционной цельностью в духе Розанова, которая всегда продумывалась им лишь в процессе подготовки книги к печати. Флоренский добросовестно выполнил свою работу, но к её завершению Гржебин уехал за границу, и издание так и не состоялось.

На двенадцатитомное собрание сочинений Розанова нацелился Г. А. Леман, который всячески поддерживал писателя после его переезда в Сергиев Посад. Однако после справедливого суждения Флоренского о том, что целиком Розанова можно издать «не в двенадцати, а в ста двадцати томах», Леман отошёл от глобальных замыслов. Теперь издатель Бердяева, Франка, Лосского надеялся выпустить в свет продолжение «Опавших листьев» и переписку Розанова с Флоренским, Леонтьевым и Перцовым. Но эта затея для Лемана оказалась роковой: за то, что он «пропагандировал в антисоветских целях антисемитско-церковного писателя Розанова, читал о нём доклады, пытался организовать кружок», издатель был отправлен на три года в ссылку в Зырянский край.

В 1926 году издательство «Поморье», где у Флоренского вышли «Мнимости в геометрии», подготовило восьмой том из пятидесятитомного проекта Розанова — книгу статей «Во дворе язычников». Отец Павел написал к ней предисловие, где подчеркнул, что «Розанов представлял себе древнюю религию как полное цветение пола и построил свой двор язычников — теплицу всяческих побегов от древа жизни… истолковывал язычество как религию насквозь имманентную, т. е. не раздваивающуюся в противоречии, как это, на его взгляд, имеет место в отношении иудаизма и христианства». Но и в этот раз ничего не вышло.

В 1929 году парижский издатель, эмигрировавший во Францию в 1919 году, М. Л. Цитрон выкупил у Гржебина права на переиздание книг и издание рукописей Розанова и пытался привлечь к редактуре Флоренского, прислав ему из-за границы письмо с предложением. Ответ отца Павла ценен и показателен в плане его отношения к советской власти:

«…Лично я полагаю, что по миновании известных острых моментов культурной борьбы цензуре будут даны властью директивы более свободного пропуска в печать сочинений, которые хотя идеологически чужды задачам момента, но представляют общекультурный интерес. Прав я относительно будущего или ошибаюсь, однако сочинения В. В. Розанова сейчас не могут быть напечатаны в пределах СССР, и Вы не можете сказать, что это простая случайность или недоразумение.

Будучи принципиально лояльным, я поэтому не считаю возможным для себя идти в обход общим директивам власти (отнюдь не затрагивающим совести) и стараться во что бы то ни стало напечатать книги В. В. Розанова хотя бы за границей, раз не позволяют это внутри страны. Дело даже не в юридической ответственности, а в сознании незаконности подобных действий, если не по букве, то, во всяком случае, по смыслу действующих у нас правил.

От своего согласия в редакторстве я не отказываюсь принципиально, но сочту себя вправе на деле содействовать Вашему изданию лишь с того момента, когда увижу, что таковое издание не стоит в противоречии с общим курсом советской политики.

В заключение позвольте выразить Вам свое сожаление, что не могу удовлетворить Вас. Поверьте, мне, затратившему в первые годы Революции много ночей отдыха на эту работу, не довести ее до благополучного конца более прискорбно, нежели Вам».

Флоренскому и его семье, несмотря на все тяготы, удалось сохранить розановский архив. В 1950-е годы Анна Михайловна передала его дочери — Татьяне Васильевне Розановой, у которой затем его купил Центральный государственный архив литературы и искусства.

Отец Павел оказался пророчески прав, что в 1920-е годы Розанов не будет издан, и не из-за отсутствия цензурных и финансовых возможностей, а из-за того, что не наступило время Розанова. Время его придёт через семьдесят лет: накануне нового русского Апокалипсиса, когда станет ясно, что идеи и прозрения этого «литературного изгнанника» оказались не только отражением начала ХХ века, но и предвиденьем его завершения.

Мы откроем тогда Розанова в том числе и таким, каким он стал в зрелости под влиянием Флоренского. Замершего в нерешительности на церковном пороге Василия Васильевича иерей Павел, «утешитель и украситель» его души, взял за руку и завёл внутрь храма. Он не позволил своему другу стать новым маркизом де Садом или Фрейдом, сохранил его как русского мыслителя, для которого отрада — умереть под иконами. «Если бы не о. Павел Флоренский, я бы весь погиб в половых извержениях. Он был истинный, великий, православный священник», — осознавал перед смертью Розанов.

Но и отец Павел придёт к нам в том числе в розановском контексте. Розанов — первый и, может быть, самый глубокий флоренсковед, не только увидевший и подтвердивший то, что видели прочие современники («В Вас всё привлекательно: быт, жизнь, мысли»; «в Вас есть талант всё делать великолепно, что Вы делаете. До сих пор: ничего глупого, пошлого, хвастливого»), но и прозревший то, что другие осознали лишь на расстоянии, спустя много лет: «У меня с 1-го же знакомства с Вами мерцала мысль, что Ваш путь и не в профессора, и не в писатели, а… в „угодники Божии“». «Надо беречь о. Павла. Ваша потеря — уже застивая личное сердце — была бы „потрясением Руси“».

Быть с эпохой

«Пошли мы с мамой в Крест, в церковь, открылся потолок церкви, и пламя пошло с неба на землю — луч огненный в небе появился и светит в сторону Лавры. Пламя было как пожар. Я спросил маму — „мама, отчего это?“ — А мама сказала: — „Это Божия Мама плачет“» — такой сон привиделся Кире Флоренскому в 1920 году, когда в Сергиевом Посаде фактически было упразднено Убежище сестёр милосердия. Красный огненный Крест самоотреченного служения ближним в новые времена явил свой предельный символический смысл: обагрённый праведной кровью крест насельницам и устроителям Убежища предстояло вознести на Голгофу. После ареста и гибели великой княгини Елизаветы Феодоровны в 1918-м и смерти Натальи Александровны Киселёвой в 1919 году Приют остался без главных радетелей и покровителей. Его, как все учреждения под патронатом членов царской фамилии, реорганизовали.

Приют стал больницей для женщин-хроников. Какое-то время сёстры милосердия оставались там и помогали в уходе за больными, но вытеснение трудниц было неминуемо. Некоторых подвергли репрессиям, иные разошлись по ещё действовавшим женским монастырям, кого-то Флоренский сумел устроить машинистками и секретарями на светскую работу. Для многих же Приют стал последним земным прибежищем в самом начале лихолетья.

Цитаделью сестричества, последним напоминанием о Приюте милосердия оставался храм в честь равноапостольной Марии Магдалины, который продолжал действовать теперь при больнице. Настоятель отец Павел не прекращал служения. Но когда в ноябре 1919 года закрыли Лавру, безрадостная судьба храма была предсказуема. В начале мая 1921-го объявили об удалении последних престарелых сестёр милосердия в Покровский женский монастырь в Хотькове. «Всё. Это окончательный разгром Красного Креста», — скажет тогда Флоренский, имея в виду и Убежище, и храм, и сестричество.

Накануне отъезда сёстры напряжены и взволнованны, среди них паника, раздражение и уныние. В конце последней совместной службы отцу Павлу так важно примирить и ободрить свою многолетнюю паству; на проповеди нужно найти слова, способные поселить надежду и укрепить веру в душах сестёр: «Первообразы житейских дел надо искать в Церкви… Входы и выходы особенно таинственны, ибо знаменуют переход из одной сферы в другую, крайним проявлением чего является рождение и смерть, и потому путешествие — образ смерти — должно настраивать особенно серьёзно, должно заставлять отбросить все дрязги и мелочи жизни, как пред смертью. И тогда, как свидетельствует Слово Божие, особенно отверзаются наши очи на духовный мир; вот почему особенно много самых таинственных видений было именно на пути: эммаусские путники, апостолы Павел, Филипп, Иаков. И вы, и я вынуждены оставить свой родной дом, но мы должны помнить о нём и надеяться, что скоро вернёмся в него, скоро встретимся вновь».

Все они, конечно, однажды встретятся, снова соберутся за общим столом. Осиянная светом великая княгиня разольёт душистый чай, отец Павел благословит трапезу. Всем будет отрадно и уютно в этой обители Отца Небесного.

А через день после проповеди настоятеля о дальней дороге — последние проводы, прощания, плач, но уже не отчаяние, а дар смиренных слёз: «Молись за нас, батюшка!», «Спаси тебя Христос!», «Помогай тебе Богородица!»

Вечером следующего дня, когда пришло окончательное осознание случившегося, напала тоска от притихшего без сестёр Приюта. Отец Павел вошёл в церковь. Какое-то грозное величие наполняло её. Храм казался чашей, налитой плотным, живым, осязаемым благодатным воздухом. Неземная сила поселилась в нём, какая-то небывалая прежде сосредоточенность. Храм, будто былинный богатырь, готовился к битве. Отец Павел зашёл в алтарь, упал на колени, обнял престол и в рыданиях стал молиться: «Мария Магдалина и все святые Угодники Божии, охраните церковь от разгрома и осквернения!» Сила, наполнявшая храм, вливалась в настоятеля, укрепляла, давала понять, что битва будет долгой и изнурительной, но победа неминуема. Встал с колен. Не решился ничего тронуть, взять, переложить, боясь нарушить воцарившуюся в храме собранность. Лишь приложился к иконам. Выходя, поцеловал церковный порог и двери.

Храм продолжал действовать и после выдворения сестёр, держал оборону до 9 августа 1922 года. Опустошали его грубо: церковную утварь, образа, одеяние, будто это светский скарб, без благоговения побросали на возы и увезли, как пленённых воинов. Десять лет прослужил отец Павел в храме в честь святой равноапостольной Марии Магдалины, не жалея для него ни сил, ни времени, ни любви, и вот теперь наблюдал его разорение. «За что всё это? Господи, яви знамение Твое!» — были последние слова настоятеля в осаждённых храмовых стенах.

С той поры Флоренский больше не имел своего прихода. Но ещё с 1919 года, проводя по различным нуждам много времени в Москве, часто служил в Донском и Даниловом монастырях, в церкви Сошествия Святого Духа на Даниловском кладбище, в храме пророка Илии «Обыденного», в Никольском храме, «что на курьих ножках», в храме в честь иконы Божьей Матери «Всех скорбящих Радость» на Зубовском бульваре. Служба отца Павла была и литургической, и просветительской. Он читал в храмах лекции и проводил беседы, отпевал усопших. Помогал С. Н. Булгакову после его рукоположения делать первые шаги на священническом пути. Однажды в эту пору сослужил патриарху Тихону, в абсолютном каноническом и административном подчинении которому находился вплоть до самой кончины Святейшего.

Когда столичные храмы стали захватывать «обновленцы», Флоренский решительно их обличал. Они, посягнувшие на таинства Церкви, на сам Дух её, изначально не могли иметь никаких богословских и исторических оправданий. Но обновленчество, по Флоренскому, стало результатом того, что копилось в Русской Православной церкви веками: позитивизма, рационализма, размежевания церковной и светской жизни. «Мы шесть дней живём на стороне, в седьмой придём на два-три часа в церковь и опять из неё уходим. Всё остальное время мы тратим так, будто Бога вовсе нет. У нас жизнь — сама по себе, Бог — Сам по Себе. А ведь надо, и будучи в храме и вне его, мыслить по-церковному. Вся Русская правящая Церковь никуда не годна. Она не видит главных, духовных, проблем. Должен быть церковный взрыв, и его уже не предотвратить. Паства внутри церкви расколота на народ и интеллигенцию. Народ пытался оставаться консервативным, но интеллигенция вытравила из него традицию. И теперь всякий мыслит позитивистски: одни отторгают православную мистику, другие падки на самое безвкусное сектантство, на всякую лжемистику и религиозные суррогаты в духе теософов и антропософов. А обновленцы лишь умело воспользовались всем этим» — так наставлял Флоренский в 1921 году, отвечая на вопросы по поводу обновленцев. И действительно, обновленцы для многих оказались очень удобны. Неслучайно среди переметнувшихся и примкнувших к ним были и февральские революционеры, и церковные карьеристы.

Когда Лосев однажды задал Флоренскому прямой вопрос об отношении к «живоцерковникам», отец Павел тут же оборвал: «Да вот только не хватает, чтобы мы с вами устанавливали тут всякие точки зрения». Вопрос об обновленцах был для него вне дискуссий, потому что те потеряли Страх Божий, о чём пророчески накануне своего ухода говорил владыка Антоний (Флоренсов). Теперь его духовный сын как никогда остро ощутил прозорливость старца. Страх Божий — это «постоянное ощущение всем своим существом, что пред нами такой слой бытия, к которому не применимы наши обычные меры». Утративший Страх Божий подобен распоясавшемуся гостю, что начал устанавливать свои порядки в дому хозяина.

Беседы, лекции, переписка, работы о таинствах и обрядах, о церковном искусстве, среди которых «Философия культа», «Иконостас», «У водоразделов мысли», ставят отца Павла в один ряд с самыми непримиримыми и самоотверженными противниками обновленчества: патриархом Тихоном, архиепископом Иларионом (Троицким), митрополитом Мануилом (Лемешевским). В один ряд с теми, кто выправил наметившийся лукавый путь церковной истории, кто сохранил нашу церковь угодной Богу, преемственной апостольской Церкви.

Но на этом внутренние церковные расколы советской эпохи не закончились. В 1925 году, после смерти патриарха Тихона и ареста патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), заместителем местоблюстителя стал митрополит Сергий (Старгородский). Его «Декларация» 1927 года об отношении Русской Православной церкви к советской власти стала причиной размежевания приходов на «поминающие» и «непоминающие» Заместителя, разделения паствы на «сергианцев» и «антисергианцев».

«Теперь наша Православная Церковь в Союзе имеет не только каноническое, но и по гражданским законам вполне легальное центральное управление: епархиальное, уездное и т. д. Едва ли нужно объяснять значение и все последствия перемены, совершающейся таким образом в положении нашей Православной Церкви, её духовенства, всех церковных деятелей и учреждений… Вознесем же наши благодарственные молитвы ко Господу, такое благоволившему о Святой нашей Церкви. Выразим всенародно нашу благодарность и Советскому правительству за такое внимание к духовным нуждам православного населения, а вместе с тем заверим Правительство, что мы не употребим во зло оказанного нам доверия…. Нам нужно не на словах, а на деле показать, что верными гражданами Советского Союза, лояльными к Советской власти, могут быть не только равнодушные к православию люди, не только изменники ему, но и самые ревностные приверженцы его, для которых оно дорого, как истина и жизнь, со всеми его догматами и преданиями, со всем его каноническим и богослужебным укладом. Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, сознается нами как удар, направленный в нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг быть гражданами Союза „не только из страха, но и по совести“, как учил нас апостол».

Церковные историки давно спорят о роли «Декларации», подобно тому как светские — о пакте Молотова — Риббентропа. Одни видят в ней благо и стратегическую правоту митрополита Сергия; иные — слабину и угодничество. Но помыслы митрополита Сергия очевидны: да, путём уступок, но он сохранил при новом вожде церковь как социальный институт, сохранил без посягательств на таинства и догматику. Если бы не «Декларация», властью были бы поддержаны обновленцы, которые в 1927 году ещё сохраняли силу, полностью главенствуя в отдельных регионах страны. Кроме того, нить диалога между церковью и советским правительством окажется спасительной и послужит духовному сплочению народа в годы Великой Отечественной войны.

К 1927 году Флоренский уже почти не служил, хотя до конца жизни и не помышлял отрекаться от сана и даже на светских мероприятиях появлялся в рясе, а когда это стало невозможным, надевал под мирскую одежду наперсный крест. Выбор между «поминающими» и «непоминающими» для него, неслужащего, был только личным, а не пастырским. И тем не менее к его слову прислушивались, и он свою позицию определил достаточно четко: «В современной Церкви так много совершается нарушений древних канонических правил, что „Декларация“ митрополита Сергия является, может быть, и не таким уж большим отступлением». Для Флоренского было принципиально, что сергианский раскол, в отличие от обновленческого, оказался не каноническим, а сугубо политическим, а, как известно, «Церковь — не партия».

Среди противников «Декларации» было много друзей отца Павла. Священник Феодор Андреев — тот самый ученик Флоренского по МДА, который выступал оппонентом на защите его магистерской диссертации, яркий проповедник, философ, — стал одним из самых активных «антисергианцев» в Ленинграде, «иосифлянином» — сторонником «непоминающего» петроградского митрополита Иосифа (Петровых). Но благоговение отца Феодора перед Флоренским оставалось неизменным. Вся семья Андреева была рада принимать отца Павла в своём доме, когда тот приезжал по делам в Ленинград. Андреев продолжал видеть во Флоренском своего наставника, писал ему пронзительные письма, обращался за житейскими и научными советами.

К числу «иосифлян» относил себя и Михаил Александрович Новосёлов. Для него они оказались единомысленной средой, в том числе и потому, что ещё до революции Новосёлов как последователь Хомякова отрицал властный авторитет в Православной церкви. «Авва» считал, что она не должна уподобляться католикам и ей не нужна никакая иная власть: митрополиты, Соборы, Синод, кроме власти Божией. Флоренский ему на это возражал, что полное отрицание авторитета в Православной церкви, отсутствие иерархии приведут к исчезновению того самого Страха Божия, к тому, что в итоге и явили собой обновленцы. Но «Декларация» не посеяла розни между Флоренским и Новосёловым. И здесь дружба сохранилась.

Сохранилась она и с епископом Феодором (Поздеевским), который был во главе так называемой «даниловской оппозиции». В Даниловом монастыре, настоятелем которого епископа Феодора назначили после изгнания февралистами из Академии, часть монашествующих тоже не поминала митрополита Сергия. Но эта оппозиция не была так сильна, как «иосифлянская».

С почтением и благоговением относился Флоренский к отцу Алексею Мечёву — знаменитому московскому пастырю, подвижнику, оказавшемуся в числе немногих из советского времени, кто был канонизирован не как мученик, а как праведник. Флоренский одним из первых отреагировал статьей на его кончину в 1923 году, высоко оценил его труд и его общину при церкви Николая Чудотворца в Клённиках на Маросейке, создавшую и школу для бедных, и дом призрения, и сестричество. Суждение о том, что «христианство есть прежде всего жизнь, а мы превратили его только в одно учение», как и многие другие суждения отца Алексея, были очень близки Флоренскому. «Антисергианская» настроенность мечёвской общины на фоне её многочисленных добрых дел в исторической памяти отошла на второй план.

В целом «антисергианцы» не сложились в по-настоящему монолитную церковную силу. Находясь под постоянным надзором органов светской власти, невозможно было наладить прочных связей по всей стране, созвать многолюдный Собор. Даже уйти в какое-то организованное подполье не получалось.

Размышляя об обособленности «иосифлян» и прочих, Флоренский проводил параллель со старообрядцами, для которых сопротивление, неповиновение, постоянная нацеленность на оборону оказались со временем важнее самих обороняемых ценностей, «импульсом жизни постепенно стало гонение», так что после его ослабления новому поколению уже была невнятна суть этих ценностей. К чему-то подобному могли бы прийти церковные оппозиционеры ХХ века.

Русской Православной церкви и без того хватало размежеваний. Уже обособлялась в отдельную церковную структуру эмиграция. Но в митрополии Бог не попустил глубокого церковного раскола, и со временем рана затянулась. Сегодня в едином Соборе русских святых и противники митрополита Сергия: Феодор Андреев, Михаил Новосёлов, Алексей Мечёв, и его сторонники: Иларион (Троицкий), Серафим (Чичагов), Лука (Войно-Ясенецкий).

Были свои нестроения и в церковно-педагогической среде. Хотя после 1918 года Флоренский обрёл второе преподавательское дыхание. Он оказался востребован не только как церковный, но и как светский педагог. В различных учебных заведения, на курсах и лекториях был теперь задействован весь спектр его знаний: философия, математика, физика, искусствоведение. В годы становления советской власти царила свобода от строгих образовательных программ и административных отчётов. Аудитория стала более разнообразна, среди по-настоящему заинтересованных слушателей появилось много тех, кто получал высшее образование в первом поколении.

Для лишившегося прихода отца Павла ученики оказались одновременно и паствой. В преподавании можно было идти не от учёной схоластики, а от самой жизни. Впервые представлялось возможным то, о чём Флоренский писал, участвуя в работе подотдела о духовном образовании классической комиссии Поместного собора. Тогда в «Тезисах о классическом образовании» отец Павел выделил два типа мировоззрения: научное (система функций, категории, схемы, расчленение цельного знания) и органическое (естественное, всечеловеческое понимание мира, преодоление «водоразделов мысли»).

Такое органическое мировоззрение воплотилось в курсе «Очерки философии культа», прочитанном Флоренским в мае — июне 1918 года. Инициатором публичных чтений стал Новосёловский кружок, который по благословению патриарха Тихона организовал тогда «Богословские курсы для мирян», где преподавали епископ Феодор, Новосёлов, Мансуров, Дурылин. Но интерес к «Философии культа» оказался настолько велик, что лекторий отца Павла вышел за рамки курсов и стал самостоятельным мероприятием с абонементами, просторной аудиторией, широким анонсированием каждой следующей встречи.

Всякий раз Флоренского ждал аншлаг. Много молодёжи: студенты Московской Духовной академии, недавно рукоположенные священники, даже оккультисты, которые, прочтя общее название курса, понадеялись услышать что-то близкое, единомысленное, но быстро разочаровались, когда на одной из первых лекций Флоренский дал жёсткую отповедь оккультизму. Развенчаны также были обновленцы, позитивисты, носители протестантского духа времени.

Позднее Флоренский вознамерится посвятить этой теме обстоятельную книгу, включив её в проект своего собрания сочинений как отдельный том под названием «Философия культа (Опыт православной антроподицеи)». Но, как многое в наследии отца Павла, эта книга не имела прижизненного воплощения. Лишь в 2004 году в итоге скрупулёзной обработки публикаторами рукописных лекций, машинописных вариантов, черновых вставок, труд вышел в свет.

«Философия культа» как «антроподицея» — «оправдание человека» — мыслилась Флоренским ещё в молодости продолжением или зеркальным отражением «Столпа», посвящённого теодицеи — «оправданию Бога». Как возможна греховность в человеке, если он творение Божие? Через что она преодолима и что может стать путём восхождения греховного человека к Богу? Что является духовной лествицей? В какой точке сходятся антроподицея и теодицея? Вот основные вопросы, на которые стремится ответить в своём труде отец Павел.

Но почему оправдание человека он выстраивает, обращаясь именно к культу, размышляя о православных обрядах и таинствах, символике богослужения, молитве? Человек, по убеждению отца Павла, непредставим вне культа, не мыслима вне богослужения ни одна из форм его жизни. Осознание человека, раскрытие его, полнота его возможны лишь в таинствах Церкви: «Культ есть священная и единственная основа для живой мысли, творчества, общественности. Поэтому бедами грозят Православию те богословские системы, которые уклоняются от признания центрального значения таинств, богослужения и священных символов-обрядов для Церкви, жизни и философии».

Прозвучавшие в 1918 году лекции по философии культа — это ещё одно смелое, самоотверженное деяние Флоренского ради сохранения Православия, традиционной многовековой Церкви в ту пору, когда она вытеснялась из русской жизни разнородными враждебными силами. Идеи, высказанные в «Философии культа», отец Павел рассредоточит по разным дисциплинам, которые станет преподавать в том числе в Московской Духовной академии.

Прав оказался он в своих предчувствиях о том, что после бунта либералов Академия распадётся сама собой. «Спрашиваете об Академии, но не понимаю, о какой именно? В Москве функционирует сразу: Академия Московская, бывшая ранее у Троицы, затем Академия в Даниловском монастыре, аскетического направления, и Академия народная, со спиритуалистическим уклоном и протестантствующая. О какой же из этих трёх Академий, претендующих на православность, спрашиваете Вы?» — с горькой иронией писал Флоренский знакомому.

Alma mater — «Академия, бывшая ранее у Троицы» — переехала в Москву в середине 1919 года. Лекции с той поры читались в притворе храма преподобного Сергия в Высоко-Петровском монастыре. После перерыва Флоренский возобновил там своё преподавание в 1921 году с курса «Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания», ставшего впоследствии основой книги «У водоразделов мысли». Здесь так или иначе нашли своё отражение ключевые вопросы времени: имяславие, обновленчество, расторжение церковной и светской культуры.

Но, оторванная от своего изначального места, Академия была уже не той. И отношения в ней тоже были не те. В 1924 году Флоренский даже пытался уволиться из-за конфликта с тогдашним ректором протоиереем Владимиром Страховым, что был из числа изгонявших епископа Феодора. Ректор постоянно выказывал пренебрежение ко всему, что делал Флоренский. Так, например, не утвердил положительную оценку, данную одной из кандидатских работ отцом Павлом. Но патриарх Тихон не удовлетворил прошения Флоренского об увольнении, и тот продолжал трудиться в МДА, до 1926 года рецензируя работы студентов.

Даниловская академия при Даниловом монастыре стала своеобразным восстановлением справедливости в отношении епископа Феодора. Он надеялся воплотить в новой академии то, чего не удалось в полной мере сделать в МДА. «Разработка Богословия на строго церковном святоотеческом принципе» — такова была основа возникшей духовной школы, которую благословил патриарх и регистрации которой добились в Совдепе.

Епископ Феодор отказался от своей первоначальной идеи создать монашескую академию, и в итоге среди преподавателей были и белые священники, и миряне. Ректор рассчитывал на Мансурова, С. М. Соловьёва, Соболевского. Но в первую очередь обратился к Флоренскому. «С Вами я согласен делать что угодно и где угодно», — не раздумывая, ответил отец Павел.

Даниловская академия, как и «Академия, бывшая ранее у Троицы», по новым нормам относилась к частным школам, в которых запретили преподавать общеобразовательные дисциплины. Философию, например, вести было нельзя, а «философию культа» можно. Это очень радовало Флоренского: о подобной конкретике он всегда мечтал в МДА, потому что просто философия, психология или лингвистика в духовной школе — это и есть проявление схоластического научного мировоззрения, а органичным оно станет лишь, когда будет представлено через жизнь церкви. «Совнарком делает то, что не мог сделать Синод», — изумлялся отец Павел.

Хотя Флоренский активно участвовал в разработке учебных программ и лекционных курсов, преподавать в Даниловской академии ему не довелось. Быть может, причиной послужила чрезмерная занятость. Да, в первые годы советской власти он как многогранный специалист оказался в водовороте жизни, пригодились его знания, опыт, талант. За это его будет упрекать и внешняя, и внутренняя эмиграция: мол, пошёл в услужение Советам, трудился на них.

«Лучше грешить с эпохой, чем отделяться от неё, считая себя лучше других», — отвечал Флоренский. «Грешить с эпохой» — значит, быть с эпохой, быть со своим Отечеством. Эпохи меняются — Отечество остаётся. И только тот, кто смиренно пребывает рядом с ним и всё претерпевает вместе с ним, способен его спасти. Впавший в гордость не станет никого и ничего спасать. А спасать предстояло бесценные сокровища духа из многовековой ризницы русской истории. Предстояло перенести в новое время вечную икону России.

Лавра — это мы

«Лавра должна рассматриваться как целое, не лишаясь ни одной капли драгоценной влаги культуры», — настаивал Флоренский после 1918 года, когда был принят «Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах», согласно которому «все имущества существующих в России церковных и религиозных обществ» объявлялись «народным достоянием», а значит, Лавра лишалась своих светских и храмовых помещений и должна была передать в горисполком и Гохран бо́льшую часть имущества и церковной утвари. Вслед за этим остро вставали вопросы о ликвидации Лавры как действующего монастыря и выселении монахов, дабы «рассадник поповщины» не препятствовал просвещению народных масс и не становился оплотом реакционеров.

Спасение было одно: убедить власть признать Лавру, как и многие другие монастыри и храмы, памятником искусства и старины. Лавра — «столица русской культуры», «конспект бытия нашей Родины», «микрокосм и микроистория». «Лавра есть осуществление или явление русской идеи», — говорил отец Павел. Чтобы понять Россию, нужно понять Лавру. А чтобы понять Лавру, нужно понять её устроителя — преподобного Сергия, «Ангела-хранителя России», поборника её единства, её духовного и державного укрепления, понять того, кого уже при жизни считали святым. Понимание же преподобного Сергия невозможно без постижения идеи Троицы, в честь которой на месте будущей Лавры Преподобным был построен первый деревянный храм и уже его духовными учениками возведён каменный собор. Всё, что разделяется, обречено на смерть, Троица же «побеждает страх ненавистной раздельности». Троица — это особо значимый на Руси праздник, рождённый и укоренившийся именно здесь, неведомый даже нашей православной матери — Византии. Троица — это и икона Рублёва: недосягаемая вершина, ни с чем не сравнимый образец духовного творчества. В этой иконе явлено небо, но не то, земное, физическое, что над нашими грешными головами, а то, что можно прозреть лишь очами святого. Очами преподобного Сергия взирал иконописец, когда в красках и линиях воплощал эту спасительную идею Руси. Оттого святой Сергий такой же автор, и автор первостепенный, «Троицы», как и преподобный Андрей Рублёв. Иконописец сумел явить незримое, непостижимое, потому что пребывал в духовной среде.

Флоренский подспудно даёт понять современникам, что если «жизнь насквозь чужда божественности», она «не способна принять в себя, воплотить в себе творческую форму», и оттого «уничтожается понятие культуры». Нет абсолютной ценности — значит, нечего воплощать. Нечего воплощать — значит, невозможна культура. Именно ради этого воплощения многие века и поколения Россия несла в Лавру своё творчество. Старалась самосохраниться за её стенами. «Лавра — это мы, более чем мы сами, это мы — в наиболее родных и наиболее сокровенных недрах нашего собственного бытия», — говорил отец Павел.

22 октября 1918 года по инициативе Московской коллегии по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса создаётся Комиссия по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой лавры. В неё вошли прекрасные специалисты по церковной истории и искусствоведению, волей преподобного Сергия собравшиеся под его покровом: И. Е. Бондаренко, Н. Д. Протасов, М. В. Боскин, П. Н. Каптерев, Т. Н. Александрова-Дольник, С. Н. Дурылин, С. П. Мансуров, М. В. Шик. Председателем Комиссии стал комиссар местного Отдела народного образования Д. М. Гуревич, его заместителем — Ю. А. Олсуфьев, учёным секретарём и хранителем лаврской ризницы — П. А. Флоренский. Отец Павел оказался главным двигателем Комиссии. Он острее других осознавал потаённые, но первостепенные задачи её деятельности, и для их выполнения нужно было оставаться кротким, как голубь, и мудрым, как змея.

В письме патриарху Тихону по поводу образования Комиссии Флоренский сообщал, что надо «не дать ничему уйти за пределы Лаврских стен», «направить реставрационные работы в безобидную для Церкви сторону», и прежде всего «сохранить строй Лаврской жизни». Патриарх благословил работу Комиссии.

Официально её деятельность включала в себя охрану памятников старины, организацию музея Лавры, создание музейного фонда, регистрацию и описание памятников искусства. Работа осложнялась тем, что в России на тот момент не было опыта создания церковных музеев и осмысления церковного искусства как чего-то цельного и самобытного. Не существовало чётких классификаций, методик составления описей и каталогов. Произведения церковного искусства вне зависимости от их древности и эстетического достоинства воспринимались в первую очередь как предметы богослужения и церковной утвари и в крупных монастырях накапливались в ризницах, как на складах. Всё оказывалось нагромождено друг на друга, спутано, бессистемно.

Так выглядела ризница и Троице-Сергиевой лавры. «В богатейшую сокровищницу русского и всемирного искусства мы, члены Комиссии, вступили как в тёмный лес, ибо она была не только не изучена, но даже и не расставлена удобообозримо; мы хорошо помним, как приходилось лазить по приставным лестницам, чтобы рассмотреть ту или другую икону, рыться в тряпье, чтобы извлечь иногда первоклассное шитьё, отыскивать в старом ломе любопытные памятники, из пыльных чердаков, заплесневелых чуланов и тёмных закоулков Лавры вытаскивать портреты, иконы, шитьё, посуду», — вспоминал Флоренский. Нужно было описать накопленное, распределить по эпохам, установить ценность каждого предмета, чтобы понять, что непременно сохранить в Лавре, а что относительно безболезненно отдать государству. Что-то нуждалось в реставрации, что-то требовало тщательного анализа, ради чего Флоренский и другие члены Комиссии часами работали в библиотеках и архивах. Только разбор ризницы требовал десятка лет кропотливого труда и гораздо большего числа специалистов.

Но даже имеющимися силами Комиссия проделывала огромную работу. Организовывались экскурсии по Лавре, систематически созывались совещания, где делались доклады, перераставшие потом в обстоятельные статьи и коллективные сборники. Одним из наиболее ценных стал сборник «Троице-Сергиева Лавра», где Флоренский, Каптерев и Бондаренко рассуждали об историческом значении обители, Олсуфьев рассказывал об иконописи и книжных орнаментах, Шик — о митрополичьих покоях, колокольне и колоколах, Мансуров — о библиотеке, Александрова-Дольник — о шитье. В этих философских по глубине и художественных по языку работах авторы с любовью и трепетом открывали обмирщившейся, поостывшей за последние десятилетия в своей вере России её великую святыню. Лавра проявлялась, словно икона, с которой сняли тёмные слои, готова была засиять неотмирными красками. Но двухтысячный тираж сборника после разгромной статьи одного расстриги, перековавшегося в «боевого партийца», был уничтожен и не дошёл до широкого читателя. Благо в личных архивах сохранились экземпляры, по которым в конце ХХ века сборник переиздали.

В числе работ, подготовленных силами Комиссии, — бесценные для истории искусства описи и каталоги лаврских икон, крестов, серебряных изделий, книг, одеяний и многого другого. Комиссия активно сотрудничала с различными организациями по реставрации иконописи и архитектуры, а также своими силами организовала мастерскую по починке древнего шитья.

Помимо ризницы и лаврских храмов Комиссия взяла на учёт и под охрану архив и библиотеку Лавры, библиотеки Московской Духовной академии и Вифанской семинарии и близлежащие Вифанские и Гефсиманские скиты, имения Абрамцево, Мураново, Царь-Дар, города Пушкино, Софрино, Хотьково, Александров, Переславль-Залесский. Накопленный за время работы в Комиссии опыт Флоренский использовал, хлопоча и о сохранении наследия Оптиной пустыни.

Комиссию торопили с созданием музея Троице-Сергиевой лавры. Отец Павел понимал, что с появлением такого музея духовная жизнь, по замыслу новой власти, в монастыре должна прекратиться. Флоренский и Каптерев предложили проект «живого музея», по которому каждый музейный экспонат должен сохраняться в естественных условиях своего бытования, в «конкретной связи с обстановкой его возникновения и жизни». Центром музея в проекте мыслилась ризница, разделённая на древлехранилище с вещами XIV, XIII и даже VI веков и собственно ризницу для современной богослужебной утвари, откуда большое число экспонатов, как верно предполагалось, будет изъято государством. При этом важно, что музей мыслился не как законсервированные запасники и парадные выставочные пространства, а как историко-художественная лаборатория, как Академия церковного искусства, куда станут собирать все сведения о Лавре, где постоянно будут идти исследования и не прекратится творческий процесс, а для него необходимо непрерывное богослужение.

Музей виделся Флоренскому в том числе богатейшим собранием всех возможных сведений о Лавре: книг, рукописей, фотографий, картин, карт, планов, надгробных надписей, книжных миниатюр и заставок, нот и музыкально-вокальных фонограмм.

Эту идею живого музея Флоренский разовьёт в статье «Храмовое действо как синтез искусств». Здесь он выступит противником традиционных музеев, говоря, что это вырывание предмета из его естественной среды. Такой экспонат превращается в мёртвую вещь, которая уже не связывает нас с творческой энергией своего создателя. Невозможно воспринять во всей полноте античные статуи, которым нужен живой пейзаж, открытое небо, под крышей Лондонского музея. Солнце античной Греции никогда не засияет над зрителем, пришедшим в музей с улиц Туманного Альбиона. Так же, например, и икона, вынесенная из храма и помещённая в музей, утрачивает своё литургическое значение. Привычно зримая в храме, в свете церковных свечей, сквозь дымку каждения, под богослужебное песнопение, она мертвеет без молитвы, освещённая электричеством, в суете экскурсантов.

Храмовое пространство, храмовое действо суть тот самый синтез искусств, такой желанный с начала ХХ века. Изыми из богослужения хотя бы один элемент церковного искусства — и всё рассыплется. Лавра же подобна огромному храму, где идёт непрерывная служба. В ней, в её прошлом и настоящем, нет ничего лишнего, второстепенного: «Храмовая архитектура, например, учитывает даже такой малый, по-видимому, эффект, как вьющиеся по фрескам и обвивающие столпы купола ленты голубоватого фимиама, которые своим движением и сплетением почти беспредельно расширяют архитектурные пространства храма, смягчают сухость и жесткость линий и, как бы расплавляя их, приводят в движение и жизнь… Вспомним о пластике и ритме движений священнослужащих, например, при каждении, об игре и переливах складок драгоценных тканей, о благовониях, об особых огненных провеиваниях атмосферы, ионизированной тысячами горящих огней, вспомним далее, что синтез храмового действа не ограничивается только сферой изобразительных искусств, но вовлекает в свой круг искусство вокальное и поэзию, — поэзию всех видов, сам являясь в плоскости эстетики — музыкальною драмой». Лавра — «живой музей России». Это творчество не только монахов, а «все-народное творчество». Но «оставьте Лавру монахам», без них она мертва — звучал призыв Флоренского.

Этот спасительный замысел «живого музея» разгадали те, кто порывался «церкви сравнять с землёй». 10 ноября 1919 года было издано постановление о ликвидации Троице-Сергиевой лавры как монастыря. 25–28 января 1920 года по инициативе Сергиевского исполкома в Лавре работает Межведомственная комиссия по решению вопросов, связанных с закрытием монастыря. Она проводит в Лавре осмотры и четыре заседания, на которых отмечает, что «регистрация памятников поставлена хорошо», а «для музея не сделано ничего». Комиссия по охране памятников старины и искусства оказывается в бесправном положении. От неё на отдельные заседания приглашается только Мансуров, на которого со всех сторон сыплются несправедливые замечания и упрёки.

— Тенденция высших церковно-административных кругов очевидна: они намерены сохранить Лавру как религиозный центр и придать ему значение Ватикана…

— Икона, перенесённая в музей, уже теряет своё религиозное обаяние. Многие иконы теперь перенесены в музей. Там они не вызывают такого поклонения. На них смотрят как на предметы искусства, как на памятники старины. Уничтожению темноты должны способствовать словесная и печатная пропаганда, далее — расширение экскурсий…

— В первую очередь необходимо усилить борьбу с темнотой и религиозностью масс, а затем уже приступить к открытию музея, а до тех пор должно пожертвовать работой, намечаемой Наркомпросом, удовлетворившись пока лишь реставрационными работами…

— Я утверждаю, что Троице-Сергиевская лавра — это гнойник на теле Советской России, который необходимо так или иначе отсечь…

— Лавра, несмотря на состоявшуюся ликвидацию, продолжает фактически оставаться тем же монастырём. Мелькают монашеские рясы, не обрывается связь архимандрита Кронида с монахами, выселенными в различные скиты. Здесь монахи, вызываемые на так называемую недельную чреду служения, имеют особую комнату для ночлега и жительства.

— Не надо забывать, что если и оставлены в Лавре монахи, то лишь как неизбежное зло, временно, но отнюдь не навсегда.

Так распалялись ликвидаторы Лавры, ничего не смыслившие в искусстве и музейном деле. И чем ниже чиновник, тем больше гонора, разрушительной страсти, неодолимого карьеризма, желания выслужиться. Кажется, будь генеральная линия партии иной, прямо противоположной, они бы все неистово крестили лбы и до изнеможения держали посты.

Итоговые резолюции предполагали ликвидацию всех храмов Лавры; передачу мощей преподобного Сергия в один из музеев Москвы; приостановку деятельности Комиссии по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой лавры и формирование новой искусствоведческой Комиссии — по управлению музеем, состоящей только из членов РКП. Исключение сделали только для профессора Флоренского, «ввиду его незаменимости как в данный момент, так равно и в первый период работ комиссии в её обновленном составе; его учёных трудов, а также выяснившейся полной непричастности его к деятельности каких-либо приходских общин и церковных братств». Архивные документы свидетельствуют, что решения были приняты ещё до приезда Межведомственной комиссии в Посад, так что её инспекция и заседания были формальностью.

Слава Богу, что в Наркомпросе и Отделе по делам музеев нашлись настоящие специалисты и здравомыслящие люди, остудившие горячие головы и не давшие разрушить всё до основания. Резолюции Межведомственной комиссии не были приняты во всей полноте. Комиссия по охране памятников и старины продолжила свою деятельность. В ней оставили Флоренского, Олсуфьева и Шика. Отец Павел, уступив свой прежний пост хранителя ризницы помощнику иеромонаху Диомиду (Егорову), возглавил новый состав Комиссии, которая стала работать параллельно с Отделом по организации музея в Лавре. Декрет «Об обращении в музей историко-художественных ценностей Троице-Сергиевой лавры» в итоге подписал сам Ленин — на таком высоком уровне решался вопрос.

Физически и морально истощённый Флоренский продолжал спасать всё, что мог. Однажды в лаврской библиотеке ему попалась старинная книга с дарственной надписью: «Сия Божественная книга Святыя Троица Сергиева монастыря, да никтоже никакоже покусится ея отделити от того монастыря». Этой надписи о неотделимости друг от друга Лавры и её культурных сокровищ Флоренский следовал как завету предков.

Официально Комиссия просуществовала до 1925 года, хотя после выселения из Лавры архимандрита Кронида и отправки в ноябре 1919 года в Гефсиманский скит последних монахов, которые были лаврскими сторожами, отец Павел понял, что идея живого музея уже не воплотится.

Созданный не по проекту Флоренского «мёртвый» музей тем не менее в лице своих первых директоров Владимира Викторовича Дервиза и Алексея Николаевича Свирина обрёл настоящих подвижников и нестяжателей, готовых терпеть любые лишения ради сбережения лаврского наследия. «Богатейший источник антирелигиозной пропаганды превратился в рассадник поповщины», — негодующе писали о музее в 1928 году городские газеты. Вскоре музейных подвижников отстранили, и на смену им пришли новые директора, которые в поисках мифических монастырских кладов готовы были рушить древние стены.

В лучшие годы музея Флоренского привлекали в качестве эксперта по серебру и художественному металлу. Позже отца Павла отстранили от всякой искусствоведческой работы в Лавре. Но именно усилия его Комиссии стали определяющими в сохранении обители. Удалось описать и спасти всё самое значимое, не позволить растащить как неучтёнку бесценные сокровища обители преподобного Сергия. В Гохран были сданы только предметы конца XVIII — ХХ веков, в Сергиевский исполком — только хозяйственное имущество. Спустя годы Лавру не пришлось возрождать с нуля. Кроме того, разговор о православном искусстве и церковном музееведении сегодня невозможен без обращения к Флоренскому, Олсуфьеву, Бондаренко и прочим членам Комиссии. Они заложили фундамент дальнейших исследований в этих областях.

Может быть, изнурённый чрезмерной работой, может быть, разочарованный всем происходящим, отец Павел в какой-то момент, казалось, и сам был рад отдалиться от лаврских дел, уйти в тень. Но его ещё ждала очень важная миссия. Возможно, самая важная в его жизни.

Открытие мощей

Сердце Троице-Сергиевой лавры — Троицкий собор и мощи в нём преподобного Сергия. Те, кто порывался уничтожить Лавру, понимали, что поразить её нужно в самое сердце. Понимали, что даже выселение монахов и закрытие храмов не остановит поток молящихся, величающих «игумена земли русской». Потому 16 февраля 1919 года коллегия Народного комиссариата юстиции приняла постановление об организованном вскрытии мощей святого. Вскрытие, то есть снятие священнослужителями с честных останков покровов и облачений, предполагалось произвести в присутствии органов власти, ВЧК и медицинских экспертов. Замысел богоборцев был таков: выставить на всеобщее обозрение обнаруженные истлевшие кости, а может быть, и муляж, тем самым якобы изобличить многовековой обман «церковников» и отвратить народ от «поповского мракобесия».

Никто из монастырской братии доподлинно не знал, в каком виде к ХХ веку сохранились мощи Преподобного, но никто никогда не утверждал, что мощи — это тело святого, пребывающее в абсолютно нетленном виде. Суждения некоторых современных историков о намеренном отрицании Церковью нетленности мощей и тотальной наивности в этом вопросе простых прихожан значительно преувеличенны. Ещё в 1903 году, в год обретения мощей преподобного Серафима Саровского в виде костей скелета, митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) и профессор, православный историк Е. Е. Голубинский в «Церковных ведомостях» разъясняли: «Есть у нас люди, имеющие ревность Божию не по разуму, которые утверждают, будто мощи святых всегда и непременно суть совершенно нетленные, т. е. совершенно целые, нисколько не разрушенные и не повреждённые тела. Между тем, такое утверждение совершенно неправильно и не согласуется с всецерковным сознанием, по которому нетление мощей вовсе не считается общим непременным признаком для прославления святых угодников. Доказательство святости святых составляют чудеса, которые творятся при их гробах или от их мощей, целые ли это тела или только кости одни. Нетление мощей, когда оно есть, есть чудо, но только дополнительное к тем чудесам, которые творятся чрез их посредство».

Монахи, наместник Лавры, патриарх не боялись обнаружения в раке Троицкого собора истлевших костей: святыня осталась бы святыней. Но важно было помещать глумлению над ней. Каптерев как член Комиссии по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой лавры обратился за заступничеством к Наталье Седовой, гражданской жене Льва Троцкого, которая тогда занимала пост заведующей музейным отделом Наркомпроса. Та заявила, что не допускает даже мысли о вскрытии мощей, и предложила выступить с воззванием к народу о неприкосновенности Троицкого собора и раки в нём. Эту обнадёживающую новость Троцкой Каптерев передал Флоренскому, а тот — патриарху Тихону. Но развитие событий показало, что властных рычагов у Троцкой не хватит.

Сам патриарх не возражал против осмотра мощей, но при условии, что в официальную комиссию войдут старшая братия монастыря, представители от Комиссии по охране Лавры и «верующие большевики». Архимандрит Кронид увещевал патриарха всё же не допустить глумления, а если этого не избежать, избавить его от главного участия в таком мучительном процессе и даже от присутствия при нём. При этом архимандрит снимал с себя ответственность за окончательное решение вопроса со стороны Церкви. Патриарх отвечал, что Лавре важно убедить всех в отсутствии подделки, а это наверняка станет ясно в самом начале процедуры, так что снимать покровов полностью не придётся. Присутствие же монахов необходимо для того, чтобы не было подлогов со стороны большевиков и чтобы снятие покровов было таинством, а не патологоанатомической экспертизой.

Тем не менее архимандрит благословил собирать в Посаде подписи православных под прошением не вскрывать мощи. Длинный список подписавших наместник приложил к письму на имя Ленина. В это же время патриарх пишет в Совет народных комиссаров. Оба в своих обращениях разъясняли возможную природу мощей, вопрос об их тленности и нетленности и заявляли, что задуманное вскрытие противоречит «Декрету о свободе совести, церковных и религиозных обществах» и оскорбляет чувства верующих.

Комиссия по охране Лавры как подведомственная государственным органам практически не могла влиять на ситуацию. Поэтому с патриаршего благословения её члены создали негосударственную организацию «Общество защиты, изучения и издания художественно-исторических сокровищ Троице-Сергиевой Лавры». Председатель — Олсуфьев, секретарь — Флоренский, казначей — Каптерев, члены Общества — Александрова-Дольник, Бондаренко, Грабарь, С. Н. Булгаков, Е. Н. Трубецкой. Видимо, Флоренский особенно надеялся на поддержку своих московских друзей-философов, на привлечение с их помощью иных авторитетных заступников. Но после первого учредительного заседания Общество не получило развития, скорее всего из-за ослабления прежде прочных контактов. Каждому в лихолетье уже открывалась своя дорога: Булгакову — в эмиграцию, Трубецкому — в небесные чертоги.

22 марта 1919 года в Покровском храме Академии благочинный игумен Варфоломей (Ремов) произносит пламенную проповедь, где призывает защитить мощи от поругания, восклицает, что «в Россию пришёл антихрист» и теперь в ней «снова распинают Христа». Народ воодушевляется, готов всеми силами отстаивать святыню, но очень скоро — после ареста проповедника и посадки его в тюрьму — сникает.

При этом сергиевская газета «Трудовая неделя» уверяет, что у власти и в планах не было тревожить мощи, что все слухи, сеющие панику, исходят от монахов, стремящихся дискредитировать Советскую власть, и что впредь подобная подрывная деятельность будет строго наказываться.

А на самом деле в эту пору Сергиевский совет депутатов принимает решение о вскрытии мощей. Но окончательное слово оставляет за центром. Патриарх Тихон в последней надежде пишет письмо Ленину. Письмо остаётся без ответа. 4 апреля 1919 года Московский губисполком утверждает решение сергиевских депутатов.

11 апреля 1919 года. Поздний вечер. В Троицком соборе уже никого. Без объяснения причин светское начальство удаляет из Лавры молящихся мирян. Закрываются все ворота. Выставляются посты вооружённой охраны из красноармейцев и курсантов. Особое внимание на колокольню, чтобы не зазвучал на весь город набатный звон. Без огласки в Лавру прибывают представители власти разных уровней. Из окон келий монахи наблюдают суетящихся большевиков. Затевается что-то серьёзное. Объявлен общий сбор братии в актовом зале Духовной академии. Когда все собираются, в зал входят председатель исполкома Оскар Ванханен и архимандрит Кронид.

ВАНХАНЕН: — Сейчас должно произойти вскрытие мощей преподобного Сергия, и лучше всего это произвести самому духовенству, так как Советская власть желает только проверить нетленность мощей, но не хочет затрагивать религиозные чувства верующих.

ОТЕЦ КРОНИД: — Никто никогда не стремился свидетельствовать истинность мощей преподобного Сергия, потому что свидетельством их истинности с самого времени открытия были чудеса. И я, и отец Иона были свидетелями самых разных чудес от гроба Преподобного. Восемь лет тому назад ко гробу приползла женщина, которая не могла ходить. Отслужили молебен, и вдруг по всему храму прошёл треск, будто от ломающихся человеческих костей. Женщина встала и пошла из храма совершенно здоровая.

ВАНХАНЕН: — Опять эти сказки!.. Но Вы не отказываетесь, конечно, сами вскрывать мощи?

ОТЕЦ КРОНИД: — Сам не могу. Вскрывать мощи будет иеромонах Иона, благочинный Лавры.

ВАНХАНЕН: — Но почему не можете Вы?

ОТЕЦ КРОНИД: — По нравственному чувству не могу… Страшусь…

ВАНХАНЕН: — А как же отец Иона? Он не страшится?

ОТЕЦ КРОНИД: — Отец Иона должен исполнить мой приказ за послушание.

Этот ревностный большевик Ванханен был порождением своей эпохи, всех её противоречий. Подавлявший «корниловский мятеж» и участвовавший во взятии Зимнего дворца, он был избран первым председателем Сергиевского исполкома. В голодные послереволюционные годы организовывал продовольственные отряды и спасал истощённых сергиевцев. В рамках ликбеза подписал постановление Сергиевского исполкома о введении обязательного обучения детей от восьми до шестнадцати лет, что действительно в считаные годы повысило общий уровень грамотности местных жителей. Но именно ему выпало претворять в жизнь затею вскрытия мощей. И здесь он был неумолим. Хотя, когда вскоре после этого встал вопрос о вывозе честных останков из Лавры, именно его слово сыграло решающую роль, остановило ещё более ретивых антицерковников и сохранило святого Сергия в его обители. В начале Великой Отечественной войны уже немолодой Ванханен вступил в ряды народного ополчения и мужественно оборонял Москву. Хочется верить, что преподобный Сергий своей дланью унял боль от его смертельной раны…

Все, кому дозволено было присутствовать при освидетельствовании мощей, потянулись к Троицкому собору. Несмотря на потаённость происходящего, слух просочился за Лаврские ворота. На площади перед монастырём стали собираться люди. Сначала десятки, потом сотни. Всеобщее волнение, тревога, страх неведения, боязнь, что вот-вот будет явлено то, чему подобает пребывать сокрытым. Иные молятся, иные призывают вооружаться кольями, искать таран и силой растворять врата. Когда ворота на мгновение приоткрываются для проезда машины с киноаппаратом и осветительными приборами, толпа бросается на живую цепь солдат, загораживающих проход. Неразбериха, давка, истошные крики, ржание вздыбленных лошадей, выстрелы в воздух. Толпа отступает. Цепь выдерживает натиск, ворота вновь закрываются.

Тем временем в соборе приступают к вскрытию мощей. Храм полон монахов. Старшая братия с отцом Кронидом на солее. Ванханен и прочие, кому предстоит подписывать протокол, — у самой раки. Сбоку от неё готовятся к киносъёмке. Пятиминутный фильм сохранится. Но своей агитационной задачи он не выполнит: с того момента, когда будут крупным планом запечатлевать распелёнатые мощи, плёнка окажется засвеченной. «Святой Сергий не позволил себя снимать», — скажут тогда верующие.

В 22 часа 20 минут Ванханен даёт распоряжение начинать. Отец Кронид со сверхусилием благословляет на уставное каждение раки: кажется, рука отнялась, налилась свинцом, пальцы не складываются в игуменское двоеперстие.

К раке подходит иеромонах Иона. Трижды кланяется в пояс перед мощами. Кланяется наместнику, просит благословения — отец Кронид отводит глаза. Братия начинает петь величание святому Сергию. Ванханен резко прерывает, требует соблюдать тишину и не мешать вести протокол.

Иеромонах Иона приступает к открытию мощей. Никто из мирян — ни начальники, ни медики — покровов не касаются.

Пелены. Затем схима и мантия, в которых был погребён Преподобный полтысячи лет назад. Слой за слоем, покров за покровом, век за веком раскрывается тайна. Среди истлевшей ткани в раке бумажный свёрток, в нём прядь рыжих волос, слегка тронутых сединой. Уже видны очертания человеческой фигуры. Вскрытие велено продолжать.

«Господи, яви свою милость! Не дай оскудеть вере народной», — молится про себя архимандрит Кронид.

И вот кости Преподобного! Не муляж! Не кукла! «Большевики посрамлены», — думают монахи. «Где же ваш нетленный святой?» — с лукавой улыбкой смотрят те на монахов. «Откуда этот запах… Видно, кто-то из чернецов тайком разливает благовония!» — мысленно негодует Ванханен.

Предплечья, кисти, ступни истлели, раскрошились. Правая берцовая и бедренная кости, позвонки, кости таза, череп целы. Рядом с черепом такие же волосы, что обнаружены в бумажном свёртке.

«От костей общее впечатление скелета, который разрушался 500 лет», — заключает доктор Попов. Протокол зачитывается вслух всем присутствующим. Никаких домыслов и искажений в нём нет, всё отражено, как было. Члены комиссии ставят подписи.

Процедура длилась полчаса. Для неверующих это, конечно, было подобно анатомическому театру, медицинскому вскрытию, препарированию, судебной экспертизе. Но не так было для предстоящих у стен Лавры. Их голоса ангельским пением доносились до монахов в Троицком соборе, вынужденных хранить молчание. К затворённым вратам накануне открытия мощей подоспели священники ближайших церквей и в течение всего действа на площади служили молебен с акафистом. Молились всем миром:

«Радуйся, от юности на тело свое, на мир сей и диавола вооруживыйся; радуйся, постом, поклоны, стоянием на молитве, бдением умертвивый плоть свою.

Радуйся, умертвивый оную прежде, нежели она жива страстем бяше; радуйся, мертву содеявый гортань противу приимания сластей.

Радуйся, мертв сотворивый язык противу глаголания скверных, клеветных и ложных; радуйся, мертвы устроивый ушеса противу слышания душевредных.

Радуйся, мертвы содеявый руце противу грабления и всяких зол творения; радуйся, мертво сотворивый чрево противу объядения и пиянства.

Радуйся, мертва соделавый трудами чресла своя противу нечистоты; радуйся, мертвы сотворивый нозе противу течения в путь грешников и на совет нечестивых».

— Что? Что нашли? — вопрошали люди семинариста, вышедшего из-за лаврских ворот.

— Мощи целы. Сохранились только кости.

— Слава тебе, Господи! Отче Сергие, моли Бога о нас!

— Врёт он всё! Вместо мощей доску нашли! — выкрикнул подвыпивший мужик.

— Безбожник! Бей его! — накинулись на хулителя. Насилу ноги унёс.

На следующий день, уже с раннего утра длинная, в четыре вереницы очередь желающих поклониться мощам Преподобного. Большевики специально оставили их открытыми, рассчитывая, что вид тленных, как и у всякого смертного, костей всё же отдалит людей от Церкви. Но антирелигиозная акция обернулась торжеством Православия. Несколько дней со всей страны к святому Сергию шли люди. Они касались губами его главы: не было ни крышки, ни пелен. Целуя, закрывали глаза, чтобы не осквернить своим взором Преподобного.

— Что же это такое! Мы им все кости наружу, а они пуще прежнего повалили к черницам. Надо бы закрыть крышкой этот гроб — привалить камень. Наложить печать. Поставить стражника, а то украдут Его тело и скажут народу, что Он воскрес из мертвых.

Мощи пробыли открытыми всего несколько дней. Уже 16 апреля комендант Лавры накрыл раку крышкой с прозрачным стеклом, поставил печати. Важно было, чтобы кости по-прежнему оставались видны. Монахам не разрешалось даже покрывать стекло платом, а прихожанам засыпать его в летнее время лепестками цветов.

Флоренский вошёл в собор поздней ночью после вскрытия. Он долго смотрел на ещё не закрытые стеклом мощи, особенно пристально на главу, будто пытался запомнить её во всех деталях. Неведомое благоухание исходило от раки, наполняло весь собор. Приложился к мощам. Аромат — от них: то ли горной фиалки, то ли цветущей виноградной лозы.

Неспешно пошёл домой. В морозном апреле ещё не было никаких признаков весны, но кругом царило её дыхание. Казалось, где-то рядом распустились тополя, источают свой запах, как после майской грозы. Остановился, изумлённо осмотрелся, сделал глубокий вдох и понял: аромат от его усов и бороды, соприкоснувшихся с мощами.

Антирелигиозным пропагандистам неведомо, что тленны не мощи, а наши глаза, смотрящие на них. От греховного взора до времени сокрыта тайна вечной жизни, на глазах тленная пелена неведения.

Об этом сон Анны Михайловны Флоренской, увиденный накануне праздника Казанской иконы Божьей Матери в июле 1919 года и записанный в дневнике. Этот сон будто приоткрывает высокий смысл всего произошедшего: «Сегодня под утро я видела сон, в котором преподобный Сергий сказал: „Будет мне лежать сокрытым!“ И я почувствовала, что теперь мощи будут открыты, что они целы; может быть, их и закроют, как они были завёрнуты, но они будут для всех открыты, — видимы, что они целы. А то, что теперь мы видим (то есть после большевистского вскрытия) это есть сокрытие мощей, а не открытие. А как произойдет это открытие, я не знаю».

Об этом же слова Флоренского, прозвучавшие ещё в «Столпе и утверждении Истины»: «Праведники церковные живы для живых и мертвы для мертвых. Для потемневшей души лики угодников темнеют, для параличной — тела их застывают в жуткой неподвижности… Но ясные очи по-прежнему видят лики угодников сияющими „как лицо ангела“».

«Со вскрытием мощей Преподобный стал ещё и мучеником» — так сказал отец Павел одной женщине, пришедшей к нему на исповедь.

Подвиг спасения

Поздний вечер. Флоренский у Юрия Александровича Олсуфьева. Тот принимает у себя только самых близких, остерегается посторонних. И вдруг на пороге появляется студент Флоренского по Академии Волков с незнакомой женщиной — разыскали отца Павла, не застав дома. Что за срочность? Женщина, рыдая, просит исповеди:

— Отче! Дочка у меня замужем за комиссаром. Тому сегодня звонили и, я услышала, сказали, что на днях будут вскрывать мощи Сергия. Святотатство какое! Надо что-то делать! Вы же можете помочь, повлиять. Попросите Троцкого. Он ведь знает Вас. Пусть заступится.

Флоренский прячет глаза. Явно тяготится неожиданной просьбой. Вполголоса, нетвёрдо говорит:

— Троцкого просить не буду. На всё воля Божья.

Пришедшая поражена, в душе негодует: устранился, поскорей расстался, лишь добавил что-то о богоугодном мученичестве Преподобного.

После Флоренскому привиделся сон. Богослужение в Троицком соборе. Множество народа. Рака стоит не на привычном месте, ближе к солее. Неожиданно в ней раздаются треск и хруст. Флоренский заглядывает в неё и видит, как срастаются кости Преподобного, обновляются, покрываются кожей. Вот-вот Преподобный восстанет, как живой. И только глава его почему-то не обновляется, остаётся мощами.

Весть о предстоящем вскрытии Флоренский обсудил тогда с Олсуфьевым. Они и, возможно, другие охранители Лавры — Мансуров и Шик — спешат к отцу Крониду. Всем ясно, что вскрытием мощей глумление не закончится. Святыня может быть вовсе уничтожена. Потому надо сберечь хотя бы часть честных останков. Решают спасти главу Преподобного, подменив её другим черепом.

Существуют две версии дальнейших событий. Согласно первой, глава была изъята до вскрытия мощей. Согласно второй — уже после. Вторая версия убедительнее по нескольким причинам. Сам факт вскрытия ещё не был угрозой существованию останков, явная угроза возникла после вскрытия, когда заговорили о ликвидации мощей. Кроме того, мощи были спелёнаты так, что незаметно изъять главу и подложить другой череп было бы очень сложно. Комиссия, исследовавшая раку, никаких следов вторжения не отметила. Логично, что перед подменой нужно было увидеть общее состояние мощей, их сохранность. Опытный медик, каковым являлся доктор Попов, наверняка бы заметил разность останков, а он в протоколе засвидетельствовал, что «череп соответствует по своей древности костям». Всё это говорит о спасении главы святого уже после вскрытия мощей, хотя ряд неразрешённых вопросов остаётся. В «Философии культа» Флоренский вспоминал, как однажды держал в руках мощи и сквозь пелены ощущал от них тепло. Вряд ли речь шла о каких-либо иных мощах. Как уже говорилось, через несколько дней после вскрытия раку накрыли стеклянной крышкой, опечатали и поставили на стражу красноармейца. Этот пост упразднили лишь после помещения в Мавзолей тела Ленина, чтобы не возникало двусмысленных параллелей с главным постом в Советской стране. Вероятнее всего, что сокрытие главы состоялось в промежуток между 11 и 16 апреля 1919 года, когда члены Комиссии по охране Лавры имели свободный доступ в Троицкий собор, а мощи были выставлены на всеобщее обозрение ничем не прикрытые.

Но как бы там ни было, благословлённые патриархом и архимандритом Флоренский и Олсуфьев отправились к жившему в Посаде князю Владимиру Сергеевичу Трубецкому просить разрешение на изъятие черепа одного из Трубецких из родового склепа, находившегося в подклетье Троицкого собора. Неведомо, как отреагировал на это Трубецкой: может быть, вознегодовал, отнёсся ко всему как к кощунству, а может быть, почтил за высокую честь такое служение Отечеству. Но в любом случае разрешение было дано.

С помощью гистолога, профессора Московского университета Ивана Флоровича Огнева, который хорошо разбирался и в анатомии, Флоренскому и Олсуфьеву из наиболее древнего захоронения в склепе удалось подобрать подходящий череп. Затем все трое вошли в собор. Горячо помолились. Подступились к мощам. Благоговение и страх. Осознание великой тайны и таинства.

При жизни преподобный Сергий страдал болезнью костей, отчего основание черепа и верхний позвонок срослись. Главу Флоренскому пришлось отделить церковным копием, что используется для вынутия частиц из просфор перед евхаристией. На главе и позвонке отец Павел оставил стигматы — меты, по которым после можно было бы определить единство мощей.

И вот глава Преподобного в руках Флоренского: всё тот же весенний аромат, тепло живого тела. Главу, положив в дубовый ларец из-под серебряных ложек, сокрыли в ризнице, где среди множества церковных предметов могли ориентироваться лишь отец Павел и Олсуфьев.

Тем временем угроза ликвидации мощей нарастает. Рассматриваются три варианта: захоронение; тайный вывоз и уничтожение; передача в какой-либо московский музей. Остановились на последнем. Особенно рьяный ликвидатор — Михаил Галкин: в прошлом священник, а теперь сотрудник специального отдела Наркомюста. Это он разгромил в печати сборник «Троице-Сергиева Лавра». Он пытался «раскассировать» первый состав Комиссии по охране Лавры. Он с особым наслаждением и злорадством наблюдал за вскрытием мощей. И теперь именно ему поручили их вывоз в ночь с 30 на 31 марта 1920 года, для чего накануне он прибыл в Посад.

— Быстрее, решительнее надо действовать! Кончать надо с этим «культом мертвецов»! — распалялся Галкин перед Ванханеном.

— Уймись! Предпасхальные дни. Народу в городе море. У местных на руках двести револьверов, да и приезжие крестьяне найдут чем вооружиться — усмирял тот. — И так советской власти от этих церковников достаётся. Всё «оскорблением чувств верующих» нам тычут. Найдём получше время. Где-нибудь в середине апреля, после Пасхи.

Галкин в итоге согласился. Отрапортовал наверх о переносе сроков ликвидации. Но 20 апреля 1920 года, когда Лавра уже была официально закрыта, Галкин же формирует и возглавляет Комиссию по распределению имущества и помещений Лавры. Неожиданно для близких Флоренский соглашается войти в состав Комиссии. Теперь понятно, что он заботился о сохранении главы Преподобного, для чего надо было держать под контролем всё происходящее в ризнице.

Но накануне разбора церковного имущества Олсуфьев успел забрать святыню домой. В его доме на Валовой улице ковчег с главой, замаскированный под подставку для пальмы, хранился несколько лет. В эту пору в тайну сокрытия были посвящены жена Олсуфьева Софья Владимировна и юная племянница Екатерина Васильчикова.

В 1928 году, когда по Посаду пошла волна арестов, Олсуфьев закопал главу в саду. Юрию Александровичу и Софье Владимировне удалось избежать участи прочих посадских дворян благодаря командировке на реставрационные работы в Новгород.

Флоренский и Васильчикова арестованы. Олсуфьевым возвращаться в Посад рискованно. Они поселяются в Люберцах. Оставлять главу закопанной в землю на зиму опасно. Тогда Олсуфьев посвящает в тайну ещё одного человека — Павла Александровича Голубцова — молодого художника, сына профессора Московской Духовной академии. Они были знакомы ещё в Посаде, но для главного общего дела встретились в Москве, вместе занимались реставрационными работами.

Посвящённому в тайну Голубцову предстояло незаметно приехать с Софьей Владимировной в Посад, выкопать в саду главу и привезти её Олсуфьеву в Люберцы.

Копали глубокой ночью. Благоговейный страх от соприкосновения со святыней сменялся страхом быть замеченными. Кажется, вот-вот в соседних домах зажгутся окна или остановится у сада случайный свидетель. Софья Владимировна под пристальным наблюдением органов: ей ехать в Люберцы нельзя. Так что Голубцов — единственный, кто может перевезти святыню. Главу он положил в обычную хозяйственную сумку, плотно обернул газетой.

Ранним утром уже был на вокзале. Поезда ещё не ходили. Чтобы не привлекать внимания, пошёл пешком. Дошёл до Хотькова или Абрамцева. Оттуда уже поехал. Но по-прежнему хотелось идти, хотелось быть паломником. Казалось бы, святыня у тебя в руках, но ты должен до неё дойти — своей душой, своей молитвой, всей своей жизнью. Потому не садился, а шёл от вагона к вагону, через весь состав, словно пытался ускорить прибытие. «Садиться нельзя, нельзя главу класть на лавку, ведь кругом скверна. Десятки глаз пристально, с каким-то подозрением смотрят. А вдруг сейчас кто-то выхватит сумку. Или преградит дорогу чекист, арестует, и я, недостойный, загублю богоугодное дело». Но Бог миловал. Голубцов доехал благополучно. Глава вновь оказалась у Олсуфьева.

Началась Великая Отечественная война. Олсуфьев к тому времени расстрелян на Бутовском полигоне. Флоренский, как многие ещё думают, в заключении, хотя на самом деле тоже расстрелян. Софье Владимировне тоже грозит арест. Павла Голубцова не сегодня-завтра призовут на фронт. Оставлять главу в Люберцах в надежде лишь на Васильчикову, с которой тоже может случиться всё что угодно, Голубцов не решается.

Он отвозит святыню в церковь Владимирской иконы Божьей Матери в селе Виноградово под Москвой. Настоятель храма — схиархимандрит Иларион (Удодов) принял великую схиму на Афоне, где ему явилась Богородица и сказала о его особом предназначении. Служивший в Виноградовской церкви с 1936 года, отец Иларион в какой-то момент по неведомой никому причине стал строить придел в честь преподобного Сергия. Так старец готовил обитель для святого, храм-ковчег для его честных мощей. Приняв главу из рук духовного сына, схимник сказал, что Бог сбережёт его на фронте, а святыня непременно вернётся в свою обитель.

Всю войну глава хранилась под престолом в алтаре церкви. Прихожане чувствовали, что службы в ней стали особенно благодатными, будто неведомый ходатай слышит все молитвы и доносит их до Вседержителя. В первый год войны село оказалось в 8 километрах от линии фронта. Но враг не одолел той духовной обороны, на рубеже которой встал «игумен земли русской».

Близ линии фронта оказались и остальные мощи Преподобного. Их в итоге никуда не вывезли, не уничтожили. Не мощи попали в музей, а музей промыслительно обустроился вокруг мощей. После Дервиза и Свирина новый директор музея Троице-Сергиевой лавры организовал специальный антирелигиозный отдел «Культ Сергия», где рака с мощами стала главным экспонатом, привлекающим посетителей, потому её берегли как зеницу ока.

В начале войны мощи вместе с главными ценностями музея эвакуировали через Москву в Соликамск. Вне родной земли рака пробыла с 25 июля 1941 по 19 ноября 1944 года. После возвращения мощей отдел «Культ Сергия» уже не восстанавливали. А 20 апреля 1946 года, накануне Пасхи и возрождения Лавры как действующего монастыря, мощи вернулись на своё историческое место в Троицкий собор для почитания православными.

Тогда же схиархимандрит Иларион (Удодов) как один из богоизбранных хранителей святыни возложил честную главу к мощам по благословению патриарха Алексия I. Патриарх тоже был посвящён в тайну. После войны, как и предрекал духовный отец, вернувшийся целым и невредимым Павел Голубцов забрал из церкви в Виноградове главу и передал её Екатерине Васильчиковой. А та отвезла патриарху, и он велел без огласки вернуть главу к остальным мощам. Стигматы в основании главы и на позвонке, оставленные Флоренским, совпали. Главу же Трубецкого, что послужила в таком богоугодном деле, совершив панихиду, похоронили близ алтаря Духовской церкви в Лавре.

Тайна сия для широкого круга могла остаться нераскрытой. Все посвящённые в неё связали себя обетом молчания до той поры, когда о содеянном можно будет говорить свободно. Завесу тайны уже в старости, путаясь в фактах и последовательности событий, рассказывая всё же с некоторой опаской, приоткрыли Павел Голубцов и Екатерина Васильчикова. Но непосредственных участников изъятия главы — Флоренского и Олсуфьева — к моменту её возвращения уже не было в живых, хотя именно отец Павел оставил самое ценное свидетельство.

Он всё подробно изложил — видимо, от изъятия до переправки главы в Люберцы — в записке на греческом языке, надеясь, что такая шифровка не позволит разгадать тайну посторонним. Эту записку Флоренский вклеил в Канонник и отдал его сыну Кириллу. В 1950-е годы тот попросил в общих чертах перевести записку Елену Митрофановну Григорову — духовную дочь епископа Антония (Флоренсова), знатока греческого. Обстоятельный перевод, тем более письменно, делать не рискнули. Но из отрывочных сведений Кирилл Павлович понял, что о месте нахождения главы знает Голубцов, который при встрече с сыном Флоренского сказал, что она уже несколько лет пребывает в раке. В 1980-е годы Кирилл Павлович решил сделать обстоятельный перевод, но Канонника в семейном архиве не нашёл. А ведь только та записка могла открыть все подробности, в точности рассказать, когда именно, как и кто изъял главу из раки.

Это изъятие стало одним из главных деяний Флоренского. Как, наверное, тяжело было ему находиться в заключении и ничего не знать о судьбе честной главы! Быть может, в лагере отец Павел кому-нибудь молодому и живучему передал сокровенную историю и она хранилась ещё в чьей-то памяти, продлевая жизнь хранителя, уберегая его от смерти.

Мощи не уничтожили и вернули верующим благодаря тому, что нашлись подвижники веры. Те, кто, рискуя и свободой, и жизнью, сохранили часть святыни. Бог вознаградил их райскими чертогами, благодарной памятью потомков, духовными откровениями. А Отечеству дал силы одолеть фашистского врага и возродить главную обитель.

Наверное, записка отца Павла потеряна неслучайно. Преподобному Сергию угодно, чтобы на том, что стало явным, сохранился хотя бы один покров тайны.

Промыслительно и то, что каждый потрудившийся для спасения главы, прожил свою жизнь как подвиг. Иные — Флоренский, Олсуфьев, Олсуфьева — взошли на Голгофу. Иные стали монашествующими: Екатерина Павловна Васильчикова в день памяти святого Сергия приняла постриг с именем Елизавета и в преклонных летах упокоилась в Малоярославском Никольском женском монастыре; Павел Голубцов возрос в духовного светоча, весьма почитаемого архиепископа Новгородского и Старорусского Сергия и завершил свой земной путь в Троице-Сергиевой лавре, завещав похоронить себя неподалёку от главы князя Трубецкого.

Свой талант художника архиепископ Сергий тоже употребил на богоугодные дела, создавая иконы и светские картины на церковные темы. Есть в его наследии особый иконописный портрет преподобного Сергия, на котором автору долго не удавался лик. И однажды во сне пред ним предстал святой со словами: «Смотри и запоминай». Наутро кистью по холсту, казалось, водил небесный художник. Портрет, оригинал которого теперь хранится в московском музее Флоренского, поражает зрителей неотмирным изображением Радонежского чудотворца, его иконными, несмотря на светский портрет, очами.

На Пасху 1946 года к раке преподобного Сергия подходили с особой радостью, осознавая это как второе обретение мощей Преподобного, как подлинное их открытие. В череде молящихся видели двух светлоликих мужей, очень похожих на Павла Флоренского и Юрия Олсуфьева.

Высшее требование искусства

Всё, что делал Флоренский для спасения Лавры, восхищает мужеством, крепостью веры. Но не менее восхитительны глубина и широта знаний, с которыми он обратился к церковному искусству. Ведь в отличие от математики и богословия, что постигал он в университете и Академии, искусствоведению отец Павел нигде не учился. И тем не менее как к непререкаемому авторитету к нему обращались за помощью лучшие художники и музейщики того времени.

Искусствоведческий талант Флоренского подпитывался несколькими источниками. Генетическая, родовая чуткость к цвету. Серебряный век с его диалогом искусств и эстетическими поисками, где каждый в той или иной степени становился специалистом в области искусств. Послереволюционные контакты с самыми разными по стилю художниками. Педагогическая деятельность во ВХУТЕМАСе, окунувшая Флоренского в самое пекло творческих баталий авангардистов и традиционалистов. И наконец, цельное знание, когда и математика, и богословие помогают постижению художественного мира.

Если до революции важнейшим из искусств для Флоренского была литература, то после Октября на первый план вышло именно изобразительное искусство, в котором он видел возможность разгадки главных категорий бытия — пространства и времени: «Вопрос о пространстве есть один из первоосновных в искусстве и в миропонимании вообще».

Таким постижением стала статья «Обратная перспектива», написанная в октябре 1919 года для Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой лавры. Тогда по разным причинам в виде доклада она заслушана не была, но через год прозвучала на одном из заседаний Московского института художественных изысканий и музееведения, где Флоренский специализировался на византийском искусстве.

В статье с опытом математика, геометра отец Павел всматривается в древнерусскую икону. Первое, что на ней бросается в глаза, — нарушение законов перспективы. Например, «лицо изображается с теменем, висками и ушами, отвёрнутыми вперёд и как бы распластанными на плоскости иконы, с повёрнутыми к зрителю плоскостями носа и других частей лица, которые не должны были бы быть показаны». Но при этом икона для взирающего остаётся притягательной. И дело здесь не в «детской наивности» изображения, о которой, заблуждаясь, часто говорят искусствоведы и художники, а в возможности увидеть мир совершенно по-иному.

На нарушение перспективы в иконе работает всё: краски, светотени, линии, — а значит, в этом не неумение, а определённая творческая задача, значит, так называемая «обратная перспектива» — «не терпимая слабость, а положительная сила иконописца».

Флоренский последовательно доказывает, что перспективное изображение не единственная «орфография мира». Например, египтяне сторонились перспективы, хотя уровень их культурного развития наверняка позволял к ней прибегнуть. Не знают перспективы и детские рисунки: ребёнок не видит перспективу, а научается ей в результате кропотливой педагогики, в результате принуждения собственного глаза, руки и сознания. И даже художники Возрождения — теоретические и практические поборники перспективы — часто нарушают на своих картинах и фресках провозглашённые законы. Тот факт, что для выработки перспективного зрения Дюреру пришлось сконструировать несколько приборов-тренажёров, убеждает, что это насилие над физиологической и психологической природой человека.

По Флоренскому, перспектива впервые появляется в декорациях греческого театра, то есть не собственно в изобразительном искусстве, а в театральной «технике». Если живопись — «живое соприкосновение с реальностью», то театральная декорация — это стремление «заменить реальность видимостью реальности». Задача декорации — приковать зрителя к иллюзорному пространству, сделать зрителя неподвижным на время театрального действа. Декорация — ширма, обман, а не «символическое знаменование первообраза через образ».

Но с IV века до эпохи Возрождения перспектива исчезает из изобразительного искусства. Средневековье в ней не нуждается. Оно стремится художественно выразить тот мир, пространство которого не соотносимо с пространством действительности. Возрождение же, напротив, объединяет, уравнивает сакральное и житейское, горнее и дольнее пространство. Так, зритель «Тайной вечери» Леонардо да Винчи из-за перспективы, на плоскости углубляющей пространство, становится дерзновенным соучастником священнодейства, он вхож в горницу, принявшую Христа и апостолов, как в соседнюю комнату. Иначе со средневековой «Троицей» Рублёва. Здесь трапеза — тайна, до поры недоступная человеку. Ангелы, стол, чаша — иное пространство, иное бытие, неслиянное с земным.

Кроме того, глаз художника-перспективиста порывается стать центром мира: «мир только такой, каким увидел его я, расположившись за мольбертом». И если художник сдвинется с места, уловленное, как в объектив, пространство исказится: перспектива не отпускает. Самостийный, провозгласивший тотальную свободу художник Возрождения и Нового времени становится рабом перспективы. Этот «пассивный гордец», возведший в абсолют натурализм и антропоцентризм, в итоге предал и природу, и человека.

Перед художником-неперспективистом, иконописцем, — «онтологическая массивность мира» при «активности познающего духа — живущего и трудящегося». Он своими очами способен объять сразу весь мир, увидеть одновременно все стены величественного собора, прозреть шестикрылого Серафима. Перспектива, убеждает Флоренский, лишь одна из техник, она не монополизировала изобразительное искусство. Но не это главное для отца Павла.

Разговор, начавшийся с искусствоведческой проблемы, перерос в разговор о двух типах культуры, о двух типах мировоззрения: средневековом и возрожденческом. Возрождение — иллюзия, раздробленность, отвлечённость, поверхностность, субъективизм, самость (Я в мире). Средневековье — духовная реальность, органичность, конкретность, самособранность, объективность (Мир во мне).

Так, в «Обратной перспективе» математическое знание стало отправной точкой для разговора об искусстве и привело к онтологическим обобщениям. С иного, с богословия, начался искусствоведческий разговор в книге «Иконостас».

«Иконостас» — не только научное исследование, это поэма о русской иконописи, гимн русской иконе, каждое слово которого наполнено благоговением перед чудом церковного творчества. «Иконостас» — это «иконодицея», «оправдание иконы», утверждение её необходимости, отстаивание иконопочитания, без которого невозможна полнота русской жизни.

Работа писалась в пору, когда одни иконы продавались за рубеж, другие, не признанные церковным антиквариатом, уничтожались: их жгли, рубили, превращали в крышки погребов и двери чуланов; в пору, когда просвещённая творческая интеллигенция смотрела на икону как на порождение «тёмных веков», воспринимала её как неумелость, отсталость в изобразительном мастерстве. Флоренский возвращал икону в русский мир или, по крайней мере, пролагал путь, по которому через годы она смогла бы вернуться.

При жизни автора «Иконостас» опубликован не был, но основные его идеи прозвучали в цикле лекций «Философия культа». Впервые в конспективном виде под названием «Икона» работа увидела свет в «Вестнике Русского западно-европейского Патриаршего экзархата» в 1969 году в Париже. Хотя можно утверждать, что полный текст «Иконостаса» в узких учёных кругах в рукописном варианте был известен и до этого.

Как бы там ни было, именно «Иконостас» оказался работой, вернувшей Флоренского в культурное поле. Именно «Иконостас» прекратил замалчивание отца Павла и открыл его широкому читателю. Для многих его имя до сих пор ассоциируется прежде всего с этим философско-поэтическим трудом. До сих пор из всего наследия Флоренского эта книга — самая переводимая. В ней кроется и загадка, и разгадка Флоренского, его стиля, образа мыслей, его прозрений. Ни один серьёзный разговор об иконописи сегодня не обходится без упоминания «Иконостаса». Ни один современный иконописец не может пройти мимо этой книги, хотя посвящена она, скорее, не иконографии, а иконологии.

Издаваемый обычно как самостоятельный труд, «Иконостас» тем не менее неслучайно возник в контексте «Философии культа». Икона, как и обряды и таинства, мыслится лествицей между землёй и небом, тонкой мембраной, одновременно разделяющей и соединяющей дольний и горний миры. В иконе воплощена не только обратная (обращённая) перспектива, то есть обратное пространство, но и обращённое время. Через икону как через богоугодное творчество возможно не только движение от прошлого через настоящее к грядущему, но и движение вспять, преодоление линейного точения времени, а стало быть, можно идти не только от причины к цели, но и от цели к причине, не только от человека к Богу, но и от Бога к человеку. Взирающий на икону всегда ещё и взираемый, обозреваемый.

Такая же связь горнего и дольнего живёт в устройстве храма. Это продвижение от оболочек, зримого и осязаемого к ядру, к духопостигаемому: церковный двор — притвор — сам Храм — Алтарь — Престол — Антиминс — Чаша — Святые Тайны — Христос — Бог Отец. Алтарь в этом пространстве — область невидимого, неотмирного. Алтарь — Небо. Если храм представить как тело, то алтарь — душа в нём. Иконостас же — непосредственная граница земного и небесного, тела и души, но это не только преграда, это ещё и вход: «Иконостас есть явление святых и ангелов, явление небесных свидетелей, и прежде всего Богоматери и Самого Христа во плоти, — свидетелей, возвещающих о том, что по ту сторону плоти. Иконостас есть сами святые… если бы все молящиеся в храме были достаточно одухотворены, если бы зрение всех молящихся всегда было видящим, то никакого другого иконостаса, кроме предстоящих Самому Богу свидетелей Его, своими ликами и своими словами возвещающих Его страшное и славное присутствие, в храме и не было бы».

Иконостас не заменяет святых, а указывает на них, крепит эту связь земли и неба. Потому икону нельзя свести к произведению древнерусского искусства. Икона гораздо больше творческого акта и материи — дерева и красок, больше стиля. Икона — «написанное красками Имя Божие». «Если есть „Троица“ Рублёва — есть Бог» — эта знаменитая формула Флоренского подтверждает, что истинное художество принадлежит святым отцам, окормлявшим иконописцев.

Складывание иконописных канонов — это как раз стремление сохранить связь со святыми и с теми образами, которые были явлены им. Для иконописца канон, как бы ни заблуждались многие, не помеха, а, напротив, точка опоры: «…на нём ломаются посредственности и укрепляются гении». Каноническая форма связывает иконописца со всем человечеством, передаёт ему опыт, уже достигнутый предками, освобождает от необходимости самостоятельного одоления уже пройденных другими путей. С высоты опыта предшественников становятся достижимы новые вершины. Новаторство для истинного творца не самоцель. Настоящий художник жаждет воплощения Истины, а не задумывается, «первым ли он говорит об Истине».

С XVI века, по мнению Флоренского, в икону проникает светское стремление к новаторству: «человеческий аллегоризм начинает противостоять духовным символам». Отсюда «светская фривольность» и попытки заставить иконопись жить по законам мирской живописи, где «Я» художника в ущерб духовной первооснове выходит на первый план.

Финальная часть «Иконостаса» — диалог в духе ранней работы Флоренского «Эмпирея и эмпирия». Но здесь двое собрались уже не ради спора, а ради того, чтобы свидетельствовать об Имени Божием. Беседующие — единомышленники, соработники; их разговор подобен поэтапному сотворению иконы. Всё, о чём говорят они: холст, краска, свет, символика цвета, техника, надписание на иконе — метафизично. Всё в иконе превыше земной природы и материального естества.

Главное — связь между изображением и изображаемым, между образом и Первообразом. Лик святого — это победа праведности над грехом. И если связь святого и его иконы разорвётся, то этот разрыв будет продолжаться и дальше, затрагивая все стороны церковной жизни, разрушая саму Церковь.

О роли художника, канона, связи горнего и дольнего Флоренский размышлял, говоря и о светском искусстве, особенно в период преподавания во ВХУТЕМАСе.

Производственный мистик

Высшие художественно-технические мастерские были образованы в 1920 году слиянием Московского училища живописи, ваяния и зодчества и Строгановского художественно-промышленного училища. Пять следующих лет ВХУТЕМАС структурно представлял собой два отделения: художественные факультеты (живописный, скульптурный, архитектурный) и производственные (полиграфический, текстильный, керамический, деревообделочный, металлообработки).

Деление на «художников» и «производственников» во многом определило будущее идейно-эстетическое противостояние в Мастерских. Но, несмотря на это, преподавателям и студентам удалось создать особую среду уже новой эпохи, уникальный творческий мир, где рождались направления, разгорались споры и намечались «странные сближения». Жизнь здесь бурлила не только на занятиях, но и вне учебных аудиторий. Любой диалог, любая затея оказывались актом творчества. ВХУТЕМАС наводнили разноликие и дерзновенные студенты: эстеты и мастеровые, неуёмные и отрешённо сдержанные, в элегантных костюмах и солдатских гимнастёрках. В такой атмосфере возникли и Дейнека, и Кончаловский.

Как и во всякой творческой среде, многое определял поиск своего учителя, наставника. И у студентов Мастерских был богатый выбор. ВХУТЕМАС собрал ярчайших живописцев, графиков, скульпторов и архитекторов того времени: Фаворский, Архипов, Павлинов, Митурич, Бруни, Купреянов, Веснин, Львов, Татлин, Родченко, Голубкина, Ефимов… И среди них — загадочный теоретик, философ искусства Флоренский.

В апреле 1921 года его утвердили профессором печатно-графического факультета. Имевший богатейший опыт преподавания, здесь Флоренский впервые получил возможность глубоко и обстоятельно говорить непосредственно об искусстве. Если раньше мысль об искусстве была разлита в его философских и богословских курсах, часто служила наглядным примером, проявлением культа в той или иной эпохе, то теперь стала самоцелью. Теперь, напротив, предстояло говорить об искусстве и сосредоточении философии, религии, науки в нём.

Специфичность разговора заключалась ещё в том, что в аудитории собрались не теоретики или историки искусства, а художники — те, кто на личном опыте постигал загадочные, нерациональные законы творчества. Как можно и нужно ли вообще объяснять художникам то, что они сами порождают? В чём главная задача преподавания искусства? Вот вопросы, которыми задавался отец Павел, приступая к работе во ВХУТЕМАСе.

Учить художника, считал Флоренский, невозможно. Ведь он подобен физику, который не придумывает законы природы, а открывает, выявляет их. То есть художник обращает внимание на то, мимо чего прошли все остальные, делает это упущенное явным и явственным. А значит, художник — сам учитель. «Чистое око человечества», взирающее на мир, дано художнику от природы; оттого учить художника — большая «дерзость». Но она окажется не столь велика, если уподобить учителя няньке. Ни одна нянька не способна сотворить глаз, но она может содержать в чистоте, промывать глаза своего подопечного. Учить художника — значит очищать его всевидящие очи от сора: «ложных взглядов и теорий», что растворены в атмосфере эпохи; по большому счёту не «учить», а «философски оберегать». Помимо этого, для Флоренского было очень важно и самому поучиться у молодых талантов, приглядываясь к живому художественному процессу, сверить свои философские часы с их творческими часами.

Чтобы выполнить такие задачи, требовалась особая точка обзора искусства, в которой одновременно виделись бы все его грани. Дисциплина, преподаваемая Флоренским во ВХУТЕМАСе, называлась по-разному, но из всех вариантов названий ясно, что отец Павел вновь концентрировался на проблеме пространства в изобразительном искусстве.

Сохранившиеся конспекты лекций, сделанные студентами, и монография «Анализ пространственности и времени в художественных произведениях» (1924) позволяют представить круг проблем, волновавших Флоренского в то время. Работа стала для автора во многом этапной. В ней он развивал идеи, обозначенные в «Обратной перспективе» и «Иконостасе». Её анонсировал в предшествующих сочинениях, говоря, что обстоятельные размышления о пространстве в изобразительном искусстве будут изложены в отдельном исследовании. При жизни Флоренского были опубликованы лишь некоторые главы «Анализа пространственности», но в виде лекций труд оказал большое влияние на слушателей.

Начинает отец Павел с того, что к постижению пространства подходят с разных сторон и силами разных наук. Если речь идёт о пространстве реального, объективного мира, то это область физики. Если о восприятии пространства — это уже физиология, психология, теория познания. А если об изображении мира — геометрия. Но при этом само реальное пространство остаётся неизменным, потому только в единстве названных дисциплин возможно постичь его суть.

Сформировать иное пространство, отличное от объективного, природного, способна лишь культура, где техника определяет наглядное пространство жизненных отношений, а философия и наука — «мыслимое пространство». Но особая пространствообразующая миссия возложена на искусство. Пространство искусства и в случае с техникой (наглядно), и в случае с философией и наукой способно к созданию мыслимых моделей действительности.

Пространство в каждом отдельном виде искусства определяется тем, чем оно заполняется, а также тем, какова плотность смыслового заполнения образа. Звуки — в музыке, слова — в поэзии, жесты и движения — в театре. В плане заполненности образа музыка даёт человеку наибольшую свободу: услышанное каждый может воплотить в самом широком образном спектре. Здесь возникает «алгебраическая многозначность», когда в формулу можно подставить бесконечное число конкретных величин. Театр, в свою очередь, обладает «принудительной властью» над зрителем, у которого уже гораздо меньше возможностей образотворчества. Зритель, в отличие от слушателя, как бы на всём готовом.

Живопись и графика занимают между этими крайними точками музыки и театра срединное положение. С одной стороны, как и в музыке, материал изобразительного искусства (краски, тушь, бумага, холст…) не являет конкретной, материальной связи с образами. Но с другой стороны, живопись и графика порождают образы, в которых «мы узнаём предметы внешнего мира и их функции».

При таком изображении предметов задача художника — преодолеть случайное и проявить в действительности устойчивое и обобщённое, то есть «переорганизовать пространство». «Переорганизация» возможна лишь тогда, когда произведение искусства имеет внешнюю и внутреннюю организацию. Без этого зритель теряется перед обозреваемым, оказывается даже не перед «алгебраической множественностью» образов, а перед необходимостью создания образов с нуля, будто художник оставил зрителя наедине с чистым холстом и красками и предложил самому написать картину.

Флоренский разграничивает понятия «композиция» и «конструкция». Первое — схема изобразительного произведения с точки зрения формы, второе — схема с точки зрения содержания. Композиция — это слово художника о действительности. Конструкция — слово действительности о себе через произведение. В идеале композиция и конструкция должны быть в гармонии. Примеры гармонии Флоренский видит лишь в изобразительном искусстве древних греков и в древнерусской иконописи. Дисгармония приводит к натурализму, превращению образа в вещь, а значит, к сближению пространства искусства с пространством действительности и к проникновению в произведение случайного, второстепенного, к разжижению в нём символической густоты смысла.

У художника при этом намечаются три варианта действий. Во-первых, создавать объекты природы, но это лучше него может сделать зоотехник или садовод. Во-вторых, создавать вещи, которых нет в природе, но это поле деятельности инженера. И в-третьих, создавать вещи невещественного порядка — магические, как это делает реклама или агитационный плакат, задача которых — принудить к действию. Плакат — «машина внушения», где на зрителя влияет не смысл, а форма. Внушение же — низшая ступень магии. «Супрематисты и другие того же направления, сами того не понимая, делают попытки в области магии; и если бы они были удачливее, то произведения их, вероятно, вызывали бы душевные вихри и бури, засасывали и закручивали бы душевный организм всех вошедших в их сферу действия и оказывались бы центрами могущественных объединений», — писал Флоренский.

Поражаешься прозорливости этих суждений отца Павла, когда видишь сегодня, как маркетинговые технологии сопрягаются с приёмами сектантского внушения или когда встречаешь рассказы тех, кто побывал в тоталитарных сектах. В одной из таких сект юной девушке велели нарисовать чёрный квадрат в духе Малевича и произносить, пристально глядя на него, заклинательные слова. «Очень скоро я почувствовала, как из этой черноты на меня вырвался ад», — признавалась жертва.

Это очень конспективное изложение «Анализа пространственности», но и оно позволяет убедиться в глубине и оригинальности идей отца Павла. Это одна из лучших отечественных работ по морфологии искусства, эстетике, философии творчества. В совокупности с «Иконостасом» она оказала влияние на те сферы, которые разовьются через десятилетия после гибели Флоренского.

Так, инженер, математик академик Борис Раушенбах стал продолжателем Флоренского, решая проблему ручной стыковки космических аппаратов. Пилот корабля видит всё, что перед ним, не как в лобовое стекло автомобиля, а на экране. На плоском мониторе объёмное пространство выглядит искажённым и управление становится очень рискованным. Передать изображение должным образом помогла идея обратной перспективы, которую Раушенбах воспринял как гениальное открытие отца Павла. Искусствоведы в своё время поверили математикам, обосновавшим линейную перспективу Возрождения как единственно верную. Но они тогда просто не знали принципов работы мозга, потому и не смогли обосновать средневековую обратную перспективу. Во многом благодаря работам Флоренского Раушенбах обратился к гуманитарным наукам, истории искусства, богословию. В своих книгах и статьях «Логика Троичности», «Предстоя Святей Троице», «Пространственные построения в древнерусской живописи» он размышлял о «Троице» Рублёва, математическими методами доказывал истинность идеи Троичности.

Но в 1920-е годы работы и лекции отца Павла поставили его в эпицентр эстетических баталий. «Производственными мистиками» назвали его, Фаворского и Павлинова в журнале «ЛЕФ» за 1923 год: «Эта небольшая компания объявила войну всем группам и только себя считает подлинными художниками производственного искусства. Водятся они на графическом факультете и талмудят учащимся голову проблемами вроде: „Духовный смысл буквенной фигуры“ или „Борьба белой и черной стихий в графике“». К этому же времени относится саркастическая кричалка, приписываемая Маяковскому: «Во ВХУТЕМАСе — Флоренский в рясе».

Несмотря на то что друг и единомышленник отца Павла Владимир Фаворский в 1923 году стал ректором Мастерских, Флоренский после трёх лет преподавания уволился. Его дружба с этим талантливым графиком определила многое в становлении ВХУТЕМАСа: учебные программы и саму педагогическую концепцию они продумывали вместе. Но, как признавался Флоренский, говоря о своём лекционном курсе, «повторять то же самое мне стало не интересно».

И всё же более существенно, пожалуй, то, что разгоревшееся идейно-эстетическое противостояние не было борьбой Флоренского. В эту пору он боролся за другое: за духовное наследие, за чистоту веры, что было для иерея Павла, конечно, гораздо важнее.

Да и слишком много возникало вокруг противодействующих и очень мало оставалось содействующих. Копилась усталость от неимоверной нагрузки в разных сферах. Внешне бодрый, стойкий, неунывающий Флоренский писал тогда в своём дневнике: «Усталый прихожу домой, но есть почти не могу, ничто не лезет в горло. Ложусь спать, мгновенно от усталости засыпаю, а через короткое время просыпаюсь и не сплю или полу-сплю всю ночь. Сознаю, как быстро тают мои силы и, главное, душа. Сознаю, что умираю, если не физически, то душевно. И в агонии бьюсь о стены, ища отклика. Смертельная тоска овладевает мною, но некому понять это».

Однако уход из ВХУТЕМАСа не ослабил контактов отца Павла с художниками.

Портрет вечности

С ними Флоренский был связан не только во время работы во ВХУТЕМАСе, но и на протяжении всей жизни. Родители, дружившие с тифлисскими живописцами и прививавшие любовь к изобразительному искусству всем своим детям. Круг символистов, располагавший к диалогу поэтов и живописцев. Грабарь и Дервиз, с которыми Флоренского свела деятельность по сохранению Лавры. Художники, запечатлевшие Флоренского на Соловках. Эти разнообразные контакты порой ограничивались эстетическими спорами, порой перерастали в тесную дружбу и многолетнюю переписку, порой сподвигали к организации выставок, заседаний и журналов. Для кого-то Флоренский становился учителем и духовником.

Художники, которые оказались ему близки, принадлежали к разным школам, по-разному понимали взаимоотношения искусства и жизни, но для всех у Флоренского было общее мерило. Подсознательно, интуитивно оно присутствовало всегда, но наиболее чётко выразилось именно в 1920-е годы, когда на первый план вышли претенциозное «современное искусство», исповедники различных «-измов», среди которых Флоренский не находил единомышленников. Как своих он мог воспринимать только приверженцев всего подлинного, тех, кто в угоду форме не жертвовал содержанием, кто не отрекался от реальности, без которой невозможно выполнение главной задачи искусства — порождение символов.

В 1921 году Николай Чернышёв предложил Флоренскому вступить в недавно образованное сообщество художников и поэтов «Маковец». Отец Павел, даже не вникнув в эстетическую программу, неожиданно решительно ответил: «Мне всё говорит название, я с Вами». Не «Бубновый валет», не «Бескровное убийство», не «Ничевоки», не «Левый фронт», а «Маковец» — холм, на котором утвердилась Троице-Сергиева лавра, духовная вершина России. Избравшие себе такое имя не пустятся в нарочитые эксперименты, будут чужды эпатажа и провокаций.

Это упование оправдалось, когда в первом номере одноимённого журнала, издаваемого «Маковцем», появился манифест «Наш пролог», где говорилось, что новое сообщество видит своей миссией выход из кризиса, который сложился усилиями современного искусства, «исключившего сущность созидающего художника»: «Самый значительный из результатов, какого только достойна человеческая деятельность, требует объективного художественного созидания. Если жизнь и наука исследуют отдельные источники бытия, то только одно синтетически объективное искусство черпает из полной чаши его. Мы объективно переносим соотношение и связь вещей, представляя их именно такими, какими они понятны человеку, зная, что только в своей великой объективности образ не потеряет силы при всей дробности тёмных блужданий индивидуального чувства. Под объективным мы понимаем не безличие, не бесстрастную копию с природы, но искусство, прошедшее через творческое горнило властвующего над нею художника». Флоренский выступил в числе подписавших «Пролог» вместе с прежде знакомыми ему поэтами и художниками: Жегиным, Чекрыгиным, Комаровским, Симонович-Ефимовой, Хлебниковым и Пастернаком.

«Маковец» просуществовал до 1927 года, подготовив за это время пять выставок, цикл поэтических вечеров, издав несколько номеров журнала, где Флоренский опубликовал статьи «Храмовое действо как синтез искусств» и «Небесные знамения. Размышления о символике цветов». Наверняка своей «живостью», вдохновенностью, широтой и глубиной взглядов, устремлением к горнему журнал напоминал отцу Павлу «Богословский вестник» времён его редакторства.

Флоренский называл объединение «Маковец» «средоточною возвышенностью русской культуры, с которой стекают в разные стороны воды творчества». По своей созидательной силе он сравнивал его с тем, кто стал собирателем русской культуры на Маковце в XIV веке. Решительно выступивший против современного искусства, «Маковец» оказался не школой, не направлением, не течением, а непреложной сутью русского искусства, потому отечественная культура той поры вставала перед выбором между «Маковцем» и всем остальным.

Небольшая статья «О реализме», также подготовленная для журнала, была для Флоренского в определённом смысле программной. В ней он писал: «Реализм есть такое направление, которое утверждает в мире и в культуре, в частности в искусстве какие-то реалии или реальности, противополагаемые иллюзиям. Подлинно существующее противостоит в реализме только кажущемуся; онтологически плотное — призрачному, существенное и устойчивое — рассеиваемому скоплению случайных встреч. Закон и норма, с одной стороны, прихоть и каприз — с другой». Подлинность — вот тот критерий, то мерило, с которым отец Павел подходил к каждому художнику. Только реализм оказывался залогом художественного и духовного сближения с живописцами, графиками, скульпторами в разные периоды жизни отца Павла.

Подлинным реалистом в представлении Флоренского был Михаил Васильевич Нестеров. Их общение — это диалог не художника и философа, а философа и философа, художника и художника. На своих полотнах Нестеров изобразил то, о чём Флоренский писал в работах «Православие», «Троице-Сергиева Лавра и Россия». Нестеров восхищался отцом Павлом как мастером слова, внимательно следил за его духовным путём с той поры, когда прочёл «Столп и утверждение Истины», и с большим интересом вник в споры вокруг этой книги. Ещё не зная автора лично, в переписке с их общим другом Розановым он соглашался, что в среде интеллигенции появился небывалый, очень русский по своей сути философ.

Летом 1916 года Нестеров жил в Абрамцеве. Именно тогда благодаря Александре Саввишне Мамонтовой они близко сошлись с Флоренским. Нестеров приехал к нему в Сергиев Посад, чтобы «разведать почву — как бы написать портрет». Художник был радушно принят в доме Флоренских, восхитился уютом и теплотой семейных отношений. Приуготовляясь к работе над портретом, он долго рассматривал фотографии Флоренского.

В эту пору Нестеров уже отошёл от иконописи и признавался, что его призвание — «не образа, а живые люди», явленные через чуткое восприятие художника. «Опоэтизированный реализм» — так назвал это Нестеров, что оказалось очень близко символическому реализму Флоренского. В это время художник завершает полотно «На Руси. Душа народа», на котором жаждущие Божьей правды люди следуют за светлоликим отроком с неотмирным взором. Флоренский как никто прозрел идею картины. Это извечный крестный ход народа, крестный ход русской истории. Это хожение к озеру Светлояр, где до срока сокрыт град Китеж. Он вот-вот откроется, явится как символ преображённой Родины, как небесное, просиявшее в земном. И русская душа чает этого явления.

Среди молитвенников на картине угадываются Достоевский, Соловьёв, несколько отстранившийся от всех Толстой. Уже здесь видно, как Нестеров сосредотачивается на жанре портрета. Панорамность, эпичность станут уходить из его творчества, художник будто начнёт брать крупные планы, ещё пристальнее вглядываясь в лица современников, стараясь угадать в них и время, и вечность, стараясь изъяснить через них душу народа. Флоренский стал одним из тех, в ком Нестерову открылась эта душа.

Знал Нестеров и о художественном даровании рода Флоренского, откликался на творчество его сестёр, занимавшихся изобразительным искусством. Наиболее одарённой была Раиса. Не только сестра, но и крестница Флоренского, она оказалась ему духовно ближе других. Искусство стало той тропой, по которой брат и сестра пошли рука об руку: студентка ВХУТЕМАСа, член объединения «Маковец», сестра, как и отец Павел, была знатоком древнерусской иконописи и катакомбного искусства раннего христианства.

Её талант был очень многогранным: иконописец, церковный реставратор, иллюстратор сказок, автор плакатов, художник, расписывавший стены в детских учреждениях. Во всём, что она делала, всегда жили редкая чистота, простота, искренность, следование завету Спасителя: «Будьте как дети». Тяга к свету, к нездешнему — то, что определило творчество Раисы. Неслучайно незадолго до смерти она увлеклась фаюмскими погребальными портретами, в стилистике которых писала современников. Потусторонний взгляд изображённых на фаюмских портретах, видимо, свидетельствовал Раисе Флоренской о том, что надвигалось на неё неотступно.

Добродушный, искренний человек, нестяжатель, всегда готовый послужить ближнему, она так и не создала своей семьи. «Ей суждено быть рядом с матерью, скрашивать её старость» — таким видел Флоренский удел сестры, но она не одолела «сапаровского рока» — родовой предрасположенности к туберкулёзу.

Раиса умерла в 1932 году. Ощущение тоски и одиночества в жизни Флоренского преумножилось. С уходом сестры ещё явственнее стало, каким редким единомышленником она была, какая прочная духовная нить связывала их. Именно её творчество стало одним из самых ёмких и точных выражений идей символического реализма отца Павла. Теперь сестре раскрылись все символы, открылись все тайны, виденное «как бы сквозь тусклое стекло» прояснилось.

И всё же к женскому творчеству Флоренский оставался особо требовательным. Семейственность, материнство, был убеждён он, гораздо важнее, чем стремление стать художницей, в итоге создав несколько посредственных работ. Возможно, не без этих установок он воспринимал и Нину Яковлевну Симонович-Ефимову, хотя выделял её среди прочих художниц в своём окружении.

С её мужем, художником Иваном Семёновичем Ефимовым, отец Павел познакомился во ВХУТЕМАСе; позже они стали дружить семьями. Флоренский много и охотно позировал Ефимовой, ценил её портреты, умение ухватывать суть изображаемого, но главной её заслугой считал создание в Сергиевом Посаде кукольного театра, идущего от народных традиций. На одном дыхании Флоренский написал предисловие к её книге «Записки петрушечника», где говорил по поводу трудов автора следующее: «Кукольный театр есть очаг, питаемый сокровенным в нас нашим детством и в свой черёд пробуждающий в нас к деятельности уснувший дворец детской сказки. Объединенные когда-то между собою в этом рае, мы разделены теперь друг от друга, потому что скрылся из глаз самый рай. Но через кукольный театр мы вновь, хотя бы и смутно, видим утраченный эдем и потому вновь вступаем в общение друг с другом в самом заветном, что храним обычно, каждый про себя, как тайну — не только от других, но и от себя самого. Сияющий в лучах закатного солнца, театр открывается окном в вечно живое детство». Симонович-Ефимова виделась Флоренскому редким охранителем русской культуры — той, что проникся отец Павел ещё в юности в селе Толпыгино и без которой не видел ни самостоятельной русской философии, ни самобытного русского искусства.

Дружба семьями завязалась у Флоренских и с Фаворскими. Владимир Андреевич, уже упомянутый как ключевая фигура во ВХУТЕМАСе, с 1919 года живший в Сергиевом Посаде, был не только единомышленником и соработником отца Павла. Их сплачивало какое-то тайное, только им двоим ведомое знание, «общие запасы духа и творчества». Теоретик, демиург Флоренский и практик, наделённый редким изобразительным талантом Фаворский. Он мог воплотить, визуализировать любую идею отца Павла, даже если ради неё надо было преобразовать привычное пространство и одолеть бренность материи. Фаворский сделал обложки книг «Мнимости в геометрии» и «Число как форма», обложку одного из номеров журнала «Маковец» (1923, № 3), придуманную Флоренским, обложки книг Розанова, составленных отцом Павлом. И каждая из этих обложек — целое мировоззрение, философская система.

Влияние Флоренского и на теоретические взгляды, и на творчество Фаворского огромно. Их общий коллега Павлинов утверждал, что «искусство Фаворского на восемьдесят процентов выражение взглядов Флоренского», но это нисколько не умаляет таланта художника. Отец Павел считал его уникальным мастером, единственным в своём поколении, кто способен возродить гравюру и поднять её на небывалую эстетическую высоту.

Фаворский сумел воплотить и идею личности самого Флоренского. Таким воплощением стал резанный по дереву экслибрис. Этот книжный знак для отца Павла не был единственным, но предпочтение он отдал изображению Фаворского: ставил на книгах своей домашней библиотеки исключительно его.

Средневековый рыцарь в доспехах, с поднятым забралом стоит в полный рост, опираясь на щит. Грудь его насквозь пронзила стрела, но рыцарь непоколебим, рука тянется к мечу, чтобы вынуть его из ножен. С левой стороны от рыцаря надпись: «Изъ книгъ священника Павла Флоренского». Изображённый воин несёт в себе многое. Прежде всего, это символ Средневековья — идеального, по Флоренскому, типа культуры, где торжествует дух. Это и символ благородства, отваги, доблести, ратного товарищества, готовности к подвигу. Это образ, который возник в его юношеских стихах «Свидание „там“» и «Два рыцаря» из цикла «Звёздная дружба»:

Дни и годы сурово сражались…

Жестоки были честные сечи.

Мы, всплакнув, за оружие брались

после кроткой и ласковой встречи.

Рыцарь — это воин духа, обороняющийся щитом веры и вооружённый мечом молитвы. Но замысел был не только в том, чтобы изобразить отдельную личность. 1920-е годы — пора особенно плотного изучения отцом Павлом семейной истории, и рыцарь, пронзённый стрелой, — это герб рода Флоренских. К тому же фамилия матери происходит от армянского «сапар» — «щит». Потому щит — не только оборона, но и опора для рыцаря. На щите изображено ветвистое дерево: и древо познания, и генеалогическое древо. Вставая в полный рост, воин защищает свой род от напастей, вызывает на себя удар «стрелы летящия во дни», заслоняет собой всех, с кем он и в кровном, и в духовном родстве, спасает русскую историю, русское будущее, русскую культуру.

Это изображение — не просто книжный знак, но один из портретов Флоренского, выражающих его глубинную суть. Ведь портрет, по отцу Павлу, в отличие от фотографии, — не застывший сиюминутный облик, не остановленное мгновение. Это живая совокупность свойств, «движения внутренней жизни», одновременность пережитого и того, что ещё предстоит пережить.

Облик Флоренского всегда был притягателен для портретистов-современников, оказывался испытанием творческих сил художника, сподвигал уловить во внешности отца Павла эпоху. Каждый, конечно, прозревал своё неповторимое сочетание черт и свойств. Да и облик Флоренского с годами менялся. Куда-то исчезло смуглое кавказское лицо, «нос в кудрях» и всё сильнее стало проступать отцовское — русское, костромское.

Усталым и изнуренным изобразил лицо Флоренского Фаворский. Перед нами человек, будто держащий на своих плечах небесный свод, трудящийся один за десятки людей, закрывающий собой множество пробоин, возникших в «корабле современности». Он словно отводит от художника взгляд, не желает остаться запечатлённым именно таким. Неслучайно этот портрет особенно смущал Анну Михайловну: что-то трагическое, безжизненное, как на посмертной маске, виделось ей в облике мужа.

Иначе изобразила Флоренского Симонович-Ефимова. На её полотне он тоже в трудах, но эти труды ободряющие, наполняющие жизненной энергией. Отец Павел в белом подряснике посреди своего домашнего кабинета. Кажется, он только-только оторвался от философской статьи или университетской лекции и встал перед треножником, чтобы провести физический опыт. Комната залита светом — то ли от заглянувшего в окно солнца, то ли от мысли, рождённой учёным. В кабинете тесно, предметы массивны и недвижимы, Флоренский с трудом находит в пространстве уголок, чтобы совершить задуманное, но теснит не только мебель, но прежде всего идеи, что ждут воплощения. Флоренский на портрете загадочен, его уединённый мир сокрыт от посторонних глаз. Мы не разглядим надписей на корешках в приоткрывшемся книжном шкафу, не прочтём ни строчки с письменного стола, угол которого попал на полотно, мы не различим черт лица философа. Нам ещё предстоит сфокусироваться, навести резкость, чтобы прозреть Флоренского.

Кроме того, благодаря Симонович-Ефимовой мы имеем единственное изображение отца Павла во время богослужения. На рисунке Флоренский в золотом облачении служит водосвятный молебен: благоговейно прижал к груди крест, опустил в молитве взор. Омочённое крапило в широком жесте орошает святой водой молящихся. Кажется, благодатная влага долетает и до смотрящего на рисунок.

Вышеславцев и Комаровский оставили портреты Флоренского незавершёнными: прописано только лицо, остальное лишь обозначено контуром. На обоих изображениях взгляд Флоренского отрешён, погружён в себя. Глаза человека, ведущего диалог с самим собой, отстраняются от зрителя, собеседника. Незавершённость здесь промыслительна, в ней особый авторский замысел: изображение Флоренского подобно фреске, что замазали в лихолетье, — и вот вопреки желающим скрыть написанное оно постепенно проявляется, открывается новым поколениям, краски ещё проступят, заполнят очерченный контур.

Комаровскому также принадлежит самый спорный портрет отца Павла, выполненный в жанре парсуны. Флоренский даже составил список принявших и не принявших эту работу, говорил, что она «предмет ненависти некоторых». «Иконографическое» изображение не было поводом для тщеславия отца Павла: ему было дорого, что художник сумел разглядеть в нём человека Средневековья и показать его, отрешившись от линейной перспективы. Как на древнерусской иконе, мы видим одновременно и лицо, и ухо, и затылок Флоренского — такая победа обратной перспективы в ХХ веке была отрадна и изображённому, и изобразившему.

Особый иконный взор поражает на карандашных портретах отца Павла лагерной поры. Они были сделаны художником Дмитрием Иосифовичем Ивановым на Соловках и переправлены Флоренским домой. Тут он чем-то напоминает своего отца на последней прижизненной фотографии. Он уже не здесь, хотя и не подавлен, бодр, сосредоточен. Он понимает, что времени остаётся немного и надо успеть как можно больше: если не воплотить, то хотя бы обозначить — в делах, письмах, беседах. И всё же сколько невысказанного в его глазах…

Из прижизненных портретов Флоренского можно составить целую галерею, подготовить отдельную разноликую выставку. Но главным в этой галерее окажется парный портрет работы Нестерова, где отец Павел изображён со своим другом С. Н. Булгаковым. Тридцать лет эта картина таилась в запасниках Третьяковской галереи, но сегодня именно с ней у большинства ассоциируется облик Флоренского.

Ради этого портрета Нестеров и приехал в 1916 году в Посад к отцу Павлу и наверняка уже тогда уловил основную идею того, что предстояло воплотить. Сложно сказать, как возник замысел именно парного портрета, но художнику, изобразившему погружённых в «тяжёлые думы» одиноких философов Ильина и Дурылина, в случае с Флоренским и Булгаковым важно было показать рядом два мироощущения, две судьбы, два пути.

Писал их Нестеров в июле 1917 года порознь и только потом соединил друзей на фоне абрамцевского пейзажа, в пору заката — любимого времени суток отца Павла: «Родился на закате, на закате и отойти бы ко Господу».

Сколько бы ни смотреть на этот портрет, всякий раз видишь что-то новое, открываешь прежде неведомый смысл. Наверное, всё зависит от того, с каким взором, с каким настроением, в каких мыслях подходишь к картине. Порой герои кажутся совершенно разными, кажется, что на общей тропе им тесно. А иной раз — такая неразлучность, нерасторжимость, неотделимость друг от друга. Что меж ними? Молчаливый диалог, разговор двоих, которые давно всё знают друг о друге? Или один исповедуется другому, пытается сбросить камень с души? Флоренский Булгакова утешает или убеждает, как умел только он — ненапористо, тихогласно? Что вывело их на тропу в этот закатный час? Философский спор или тоска друг по другу, когда так мало осталось друзей из прошлой жизни, из затуманившейся молодости. Почему так по-разному одеты они? Один в скуфье, белом подряснике, в руке лёгкий посох, в подарок привезённый Булатовичем с Афона: будто наспех вышел из дома куда-то проводить друга. Другой в сером, каком-то гранитном и, кажется, очень тяжёлом плаще: в какую дальнюю дорогу собрался, к какой непогоде приготовился?

Ещё до Октября и эмигрантских пароходов Нестеров увидел в философах два образа будущей России — эмиграцию и митрополию. Увидел изгнанника и мученика: как только они шагнут за пределы холста, их ждёт развилка. Один увезёт с собой «видение ужаса», другой останется с видением нездешней радости, с победным преодолением всего земного.

Через некоторое время после написания портрета вокруг голов героев образовалось свечение, похожее на нимбы: настолько явственное, что Нестеров взялся его замазывать и очень встревожился за судьбу друзей. Наверняка художник испугался тогда собственного прозрения, в котором запечатлелось и прошлое, и будущее этой таинственной дружбы.

Между Соловками и Парижем

Христианское братство борьбы, общество памяти Соловьёва, Новосёловский кружок, издательство «Путь», имяславские споры, публикация рукописей А. Н. Шмидт — вот те звенья, что сложились в длинную цепь дружбы Флоренского и Булгакова. Но не только совместная деятельность определила её. Булгаков, который был на десять лет старше Флоренского, но при этом всегда просил у младшего друга совета или даже указания, признавался, что после семьи любил его больше всех на свете, что обожал его, как школьник учителя, что ощущал в его отношении отцовскую заботу.

Наверняка Флоренский отвечал равновеликой любовью. Его ответные письма не уцелели: они утрачены вместе с московско-крымским архивом Булгакова. Есть лишь несколько черновиков и неотправленных посланий, которые отец Павел вложил в папку с письмами друга и сберёг в своём архиве. Именно из них известно, например, как восторгался Флоренский одной из главных булгаковских работ «Свет невечерний», говоря, что она «охватывает все стороны живого религиозного сознания» и помогает «кристаллизации чаяний народной души».

В этой дружбе встретились два ярчайших человека своего времени, оба масштабные, многогранные. Но не гениальность, энциклопедизм, мудрость друга стали для Булгакова первостепенными. Он познакомился с Флоренским около 1905 года, когда тот уже воцерковился и поступил в Духовную академию. Булгаков всегда видел в нём человека «прямого и определённого пути»: «Всё больше прозираю в Вас помазанность духом апостола и опаясанность мечом его. Его свобода от местного, способность, если надо, через него перешагнуть и не истощиться на этом, но обрести новые силы, — это черты и Ваши». Свой же путь считал «искривлённым, изломанным, зигзагообразным». Речь идёт прежде всего о булгаковской дороге к храму, которая оказалась зеркальна дороге Флоренского. Если сын инженера-путейшика, воспитанный в нерелигиозной семье, пришёл к священству, то сын орловского протоиерея Николая Булгакова, напротив, оставил духовную семинарию и перешёл в классическую гимназию, а затем поступил на юридический факультет Московского университета и долго блуждал тропами легального марксизма и общефилософского идеализма. «Изменником алтаря» назвал он себя в письме, где поздравлял Флоренского с принятием сана.

Но на «правые стези» Булгаков всё же вернулся. Это окончательно произошло после смерти сына — младенца Ивашека, которую он пережил как религиозное потрясение: не как наступивший мрак и небытие, а как Пасху, победу вечной жизни над смертью.

Булгаков был рукоположен уже в зрелом возрасте, в пятьдесят с лишним лет, в 1918 году. Благословлялся у самого патриарха Тихона. Тот, благословляя университетского профессора, с улыбкой сказал: «В сюртуке Вы нам нужнее, чем в рясе». На церковь уже начались гонения, и с принятием священства преподавательского сюртука Булгаков сразу лишился: из Московского университета его удалили. Но это было только началом испытаний.

Дьяконом Булгаков, всю жизнь размышлявший о Божественных ипостасях, стал на Троицу, священником — в Духов день. Промыслительно, что на Булгакова и Флоренского легла одна и та же архиерейская длань: обоих рукоположил епископ Феодор (Поздеевский) — в 1918 году наместник Данилова монастыря. «Пережил новое рождение», — говорил тогда о себе Булгаков. Вышел из дома в мирской одежде Сергеем Николаевичем, а вернулся в рясе отцом Сергием.

Первые службы Булгакова прошли в храме Иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» на Зубовском бульваре. Отец Павел помогал другу делать первые шаги в сане, сослужил ему, часто задерживаясь ради этого в Москве. Теперь они вместе стояли перед Божьим Престолом.

Но их дружба не была неколебимым столпом, она походила, скорее, на маятник. Ведь в ней сошлись не просто два человека, а две философии дружбы. Флоренский изложил свою в «Столпе», Булгаков — в статье «Моцарт и Сальери». Если, по Флоренскому, дружба триипостасна: Я — Ты — Бог: дружба невозможна без единения друзей в Боге; то, по Булгакову, есть только Я и Ты: «загадочное и чудесное двуединство дружбы, осуществляемая ею двуипостасность». Булгаковская концепция дружбы оказывается вне Бога. А там, где нет Бога, человек не защищён от греха. И если Флоренский говорит в связи с дружбой о ревности как об избирательности, о ревнительности как благой необходимости, то у Булгакова рядом с дружбой идёт зависть: это тоже дружба, но в её болезненном состоянии. А именно в таком состоянии «нередко яснее проявляется природа вещей». Поэтому, считает Булгаков, можно оправдать Сальери: он в своей зависти — тоже друг, он тоже дружит. И беда его лишь в том, что, в отличие от Моцарта, он не наделён гениальностью, которая не только высшая степень творческого дара, но и «благородство духа». Только обоюдная гениальность не допускает вырождения дружбы в зависть. В этом всегда потаённая опасность союза разновеликих людей: зависть одного готовит яд для другого.

Причастившись от общей чаши, Флоренский и Булгаков расстались в Москве после литургии, как потом оказалось, навсегда, в 1918 году. Отец Сергий благословился у патриарха ненадолго уехать в Крым, чтобы решить житейские вопросы. Но из-за разгоревшейся Гражданской войны вернуться в Москву уже не смог. При Врангеле он служил и преподавал в Крыму, но с приходом большевиков был отовсюду изгнан. В своих крымских мытарствах он пережил арест, многочисленные допросы, угрозу окончательной разлуки с семьёй и даже угрозу расстрела.

Все московские друзья Булгакова, пребывавшие в неведении о нём из-за оборвавшейся переписки, горячо за него молились. Горячее всех — отец Павел. В августе 1922-го ему пришло долгожданное письмо. Оно объёмно, поделено на главы — явно это не просто частное послание, а нечто философское или публицистическое, изложенное в эпистолярном жанре. Оно имеет заголовок и подзаголовок «Jaltica (Письмо к другу)» и по стилю временами напоминает обращение к другу в «Столпе». Сам Булгаков называет своё послание «церковной исповедью» и впервые за всю переписку обращается к Флоренскому не «Павел Александрович» и не «отец Павел», а «Ты» — и именно с заглавной буквы.

«Я священник, всё остальное во мне затихло», — начинает отец Сергий. Но какого рода теперь это священство? Какого духовного наполнения?

«Это было в одну октябрьскую бессонную ночь 1921 года в Ялте: в ночной тоске неслись мои тогдашние думы — о России, о православии, о будущем. И вдруг… „была на мне рука Господня“ — иначе я не умею этого определить и понять — налетел на меня вихрь, сердце забилось, и что-то явственно и несомненно проговорило во мне: в Рим!»

Это может напомнить Божий призыв юному Флоренскому: «Павел! Павел!» Но Рим, позвавший Булгакова, — не Рим первых веков христианства, не Рим апостола Петра и первохристианских мучеников, а Рим, где восседает нынешний папа, Рим католиков.

Булгаков пишет, что в последние годы много размышлял об инославии и вот однажды обратил в православие католичку. После того будто нездешний голос стал терзать: «А дано ли тебе на это право?» С того момента у Булгакова необъяснимо нарастает восхищение католичеством: как властью, как прямым преемством папы от апостола Петра. Как силой, что способна навести порядок не только в церкви, но и в миру. В отличие от «хилого» православного пастырства, которое только потакает русской расхлябанности, которое допустило «Совроссию», которое веками упивалось национальной обособленностью, когда нужна была «церковная сверхнародность».

Такое неожиданное уничижение православия невозможно объяснить ни религиозным, ни административным разочарованием отца Сергия. Ещё мирским человеком он был высоко ценим патриархом Тихоном. Тот даже лично хотел его рукополагать, доверил именно Булгакову составить «Послание Святейшего Патриарха Тихона о вступлении на Патриарший Престол Православной Российской Церкви», благословил его на работу в различных комиссиях Поместного собора.

Быть может, Булгаков после своих крымских мучений мечтал о социальной защищенности, о том, что сегодня назвали бы «гражданскими институтами», отстаиванием «прав человека». Оттого «церковность» стала для него важнее церкви, а социальность важнее соборности. Быть может, в Крыму было велико влияние католических священников. Но никакие факты и логические доводы не могут объяснить такого внезапного перерождения, когда православный отец Сергий вдруг «почувствовал себя своим в католичестве».

Это было искушение, соблазн, направленный через Булгакова и на Флоренского, которого тот призывал вместе сделать решительный шаг. И это, по лукавству Булгакова, не стало бы ни обращением, ни экуменизмом, потому что христианского раскола якобы вовсе не было, а многовековое противостояние провоцировала лишь Православная церковь. «Как Ты знаешь… уж Ты-то понимаешь… Ты не станешь отрицать», — после каждой фразы письма нашёптывал Булгаков Флоренскому. И тем не менее искушающий не решился ставить точку в этом вопросе без поддержки адресата письма.

Флоренский не ответил, точнее, не дал буквального ответа, не отправил ответного письма. Но нам неведома природа духовного общения двух друзей. Молитва отца Павла за друга всегда была очень сильна. Возможно, Нестеров на своей картине прозорливо запечатлел эти грядущие мысли Булгакова и молитвенный ответ на них Флоренского.

Отец Павел вновь выступил защитником Православия. Страшно подумать, что бы произошло, искусись он тогда: сколько бы духовных чад, единомышленников, учеников потянулось бы вслед за ним в этом искушении. Но иерей Павел в своей молитве тогда твердо сказал: «Отойди от меня, сатана! Отойди и от друга моего!»

Булгаков остался в Православной церкви. Но все дороги, действительно, вели его в Рим. В декабре 1922 года из третьего Рима через второй он отбыл в первый: из России через Константинополь в Европу — сначала в Прагу, а после в Париж. Из поруганной крымской церкви, в которой служил, он забрал с собой антиминс. Забрал как духовную частицу Святой Руси, чтобы беречь её всеми силами на чужбине. Во Франции он не только служил на православном приходе, но и по проекту, когда-то составленному вместе с Флоренским, организовал Свято-Сергиевский богословский институт, где до конца жизни был профессором.

Но искушение для Булгакова началось ещё до письма. За несколько месяцев до его написания он делает запись в ялтинском дневнике о Флоренском. В ней он по-прежнему восхищается другом, самоуничижается как никогда: «Я так ничтожен и бессилен перед ним, так перед ним склоняюсь и пасую, что я, конечно, не мог бы вблизи его проходить свой путь». Но при этом пишет, что Флоренский для него «перестал быть духовным авторитетом». Когда-то сопереживавший другу после нападок Бердяева на «Столп», со смехом читавший его желчную рецензию, теперь Булгаков сам называет православие Флоренского «стилизованным». Утверждает, что его православие, в котором он якобы пытался сочетать и оккультизм, и платонизм, и гностицизм, не церковное. Якобы голос Флоренского — это «не голос церкви, а свой произвол». Якобы Флоренский гордец — Эльбрус, что «не видит никого наравне с собой», а дружба для него — тоже стилизация, «фикция». Сальери уже подготовил яд, пропитал им страницы, на которых напишет письмо о католичестве. Но у Моцарта оказалось противоядие.

После всего этого друзья не рассорились, они просто отдалились, жизнь расселила их по разным концам света. Показательно, что в письмах с Дальнего Востока и Соловков Флоренский не упоминает Булгакова, хотя не раз пишет в них и о других эмигрантах, и о друзьях более ранней юности.

Но история их дружбы завершилась не на этом. У отца Сергия случилось символическое покаяние. В 1943 году болящий, уже немощный, он узнаёт в эмиграции о смерти отца Павла. Пишет доклад «Священник отец Павел Флоренский», с которым планирует выступить перед русской диаспорой, чтобы явить ей гения и чтобы заново открыть его для себя.

Этот искупительный доклад-очерк — первое жизнеописание Флоренского — точное, ёмкое, проникновенное. В нём всё самое важное, в нём потаённая суть отца Павла, её грядущее раскрытие. Это конспект для всех будущих биографических книг о Флоренском:

«Он отошёл, озарённый ореолом больше чем мученика, но исповедника имени Христова».

«Эта смерть — одно из самых мрачных событий русской трагедии, но она есть и духовное торжество».

«Отец Павел был для меня не только явлением гениальности, но и произведением искусства: так был гармоничен и прекрасен его образ».

«При всей своей церковности и литургичности он оставался совершенно свободен и от ханжества, и от стильного „поповства“, умея интересоваться вещами по существу».

«Вся его жизнь, которая ушла уже безвозвратно из этого века в будущий».

«Ничто истинно ценное не пропадает, но умножается, и дела праведника идут за ним».

«Выносливость и трудоспособность», «железная воля и самообладание», «сила, себя знающая и собою владеющая», «горение огненного духа, хотя и тихий свет».

И самое главное:

«Это было не случайно, что он не выехал за границу, где могла, конечно, ожидать его блестящая научная будущность и, вероятно, мировая слава, которая для него и вообще, кажется, не существовала. Конечно, он знал, что может его ожидать, не мог не знать, слишком неумолимо говорили об этом судьбы родины сверху донизу, от зверского убийства царской семьи до бесконечных жертв насилия власти. Можно сказать, что жизнь ему как бы предлагала выбор между Соловками и Парижем, и он избрал… родину, хотя то были и Соловки, он восхотел до конца разделить судьбу со своим народом. О. Павел органически не мог и не хотел стать эмигрантом в смысле вольного или невольного отрыва от родины, и сам он и судьба его есть слава и величие России, хотя вместе с тем и величайшее ее преступление».

Но «Соловки» для отца Павла начались задолго до самих Соловков.

Сотворение материи

Пореволюционные годы стали для Флоренского и его семьи временем крайней нужды: церковное служение, преподавание в раздробленной Духовной академии были эпизодичны, к деятельности по сохранению культурного наследия Лавры отца Павла привлекали всё реже, читать лекции во ВХУТЕМАСе предложат чуть позже. Спасением оказались университетское образование Флоренского и его ещё с детства тяга к изобретательству. Пригласили на небольшие часы в Сергиевский институт народного образования. Недолго, но весьма продуктивно ему довелось работать с Огневым над созданием сверхточного микроскопа, о чём отец Павел опубликовал статью в «Технико-экономическом вестнике».

Москва в эту пору стала основным местом действия Флоренского. Если в молодости от Москвы он «скрылся в Посаде», то теперь затерялся в Москве, что после спасения главы преподобного Сергия было благом: как птица, притворившись подранком, уводит опасность от птенцов, так Флоренский старался отвести пристальные очи от святыни, от места её хранения, привлекая основное внимание к себе, своей деятельности. Но всё же для хотя бы скромного достатка семьи нужна была стабильная работа.

Однажды в Сергиевом Посаде добросердечная и странноприимная тёща Флоренского Надежда Петровна завела в дом трёх паломников, попросившихся попить чаю после посещения Лавры и скита Параклит. Люди интеллигентного, профессорского вида скромно сели за стол, разложили нехитрые припасы, дождались самовара. Гостей с любопытством начала разглядывать дочь Флоренского Ольга — ещё совсем малютка. Встала перед незнакомцами и вдруг жалобно затянула:

— Я бенная, голонная… Дайте мне покушать…

В ответ улыбки и добродушный смех. Ловкие руки подхватили, усадили на колени, насыпали на столе перед девочкой гору из конфет, баранок, изюма.

В этот момент вернулся домой отец Павел. Заговорил с гостями. Его главным собеседником стал тот, что держал на коленях Олечку. Познакомились, завязался живой диалог. Казалось, они говорили на неведомом простому человеку языке: мудрёные слова — что-то о приборах, технике. Собеседники легко понимали друг друга, попеременно подхватывали общую мысль, кивали, смотрели друг на друга горящими глазами.

Тот, с кем Флоренский завёл такой разговор, оказался инженером, химиком, директором Орехово-Зуевского завода «Карболит» Василием Ивановичем Лисевым. Их встреча с отцом Павлом не была случайной. Узнав, что в Сергиевом Посаде в крайней нужде живёт иерей Павел Флоренский, по светскому образованию математик и физик, преподаватель в местном педагогическом институте самых разных дисциплин: от методики геометрии и топологии до астрономического мировоззрения и истории материальной культуры, Лисев с товарищами специально отправился в город Преподобного, чтобы пригласить Флоренского на «Карболит» — крупнейший производитель отечественной пластмассы.

Осенью 1920 года Флоренский приступил к работе в московском филиале завода: сначала был консультантом, а затем уже заведующим испытаниями заводской продукции и заведующим научно-техническими исследованиями. Профессиональные взаимоотношения Флоренского и Лисева быстро переросли в дружбу. Отец Павел всегда был желанным гостем в его доме близ Ярославского вокзала. Не желая стеснять мать и сестру, живших тогда в Москве, Флоренский, пока не получил служебной квартиры, чаще ночевал именно у Лисева.

Отец Павел увидел в нём особого человека, что соединял, казалось бы, несоединимое и разрушал многие стереотипы. Добрый, хлебосольный, щедрый и одновременно предприимчивый, оборотистый, наделённый административным и коммерческим талантом. Человек, богатевший не от корысти, а по Божьему произволению: «Богу угодно, чтобы Василий Иванович богател — ибо он в Бога богатеет — и сейчас же тратил, ибо он в Бога и тратит».

Убедившись в уникальном уме и редком энциклопедизме Флоренского, Лисев стал хлопотать о введении его в научно-технический аппарат Высшего совета народного хозяйства. В январе 1921-го Флоренский вошёл в Карболитную комиссию ВСНХ, где отвечал за научно-технические изделия. Оперативно разработав план по исследованию высоковольтной изоляции, Флоренский сосредоточился, главным образом, на техническом и химическом отделах Главэлектро ВСНХ. В те годы там можно было увидеть такую картину: огромная комната, в ней за рабочими столами трудятся человек пятьдесят, и среди них, как и прочие, за рабочим столом сосредоточен некто в рясе и с наперсным крестом. Для непосвящённого это изумление, нонсенс, для всех вокруг — дело привычное. Ведь Павел Александрович — незаменимый сотрудник, он решает самые сложные производственные задачи, уважение к нему огромно.

Но ещё сильнее оно возросло после VIII Всероссийского электротехнического съезда. Организованный в октябре 1921 года в Москве, в Политехническом институте, он вёл своё преемство от подобных съездов начала века. Флоренский был заявлен на съезд от Главэлектро. Подготовил доклад «Вычисление электрического градиента на витках обмотки трансформатора». В назначенный день вышел выступать, облачённый в подрясник и скуфью. В зале растерянный шепоток: «Поп за кафедрой…» Но вот — яркие тезисы, стройные доказательства, термины и формулы, удивительная глубина и парадоксальность мышления. Этот «поп» потряс маститых технарей. После выступления у него просят рукопись доклада, его зовут преподавать в Петроградский политехнический институт: обещают достойный заработок и жильё.

Несмотря на то что впоследствии доклад в «Материалах» съезда не опубликуют, в научном сообществе Флоренский будет признан одним из ведущих электротехников страны. Сам он воспримет это как новый жизненный перелом, как новое предназначение, указанное Богом, о чём напишет в дневнике: «В Академию я пришёл ради соединения светского общества с духовным, желая войти в духовное, как представитель светского, а теперь в рясе я выступаю, желая войти в светское как представитель общества духовного — и потому слава эта есть слава Божия».

Электротехнический съезд активно обсуждал план ГОЭЛРО. Это была поистине грандиозная затея новой власти. Да, о подобном грезили ещё в царские времена, но возможность воплощения, государственная воля появились именно теперь. «Электрификация всей страны» — это не просто «лампочка Ильича» в каждом доме. Это революция, прорыв в производстве, экономике, повседневной жизни, новый тип главенствующей энергии, который меняет и научные, и философские представления. Флоренский понимал это как никто другой.

В эти годы Флоренский развивает концепцию «органопроекции» немецкого философа Эрнста Каппа, согласно которой человек, создавая различные орудия труда, приборы, механизмы, берёт за образец организмы живой природы и собственное тело. Например, тиски и клещи подобны челюстям, рычаги — конечностям, телескоп и микроскоп — глазу, мехи в музыкальных инструментах — лёгким, насос — сердцу, железобетонные сооружения — костной ткани, инкубатор — материнской утробе. Этим человек как бы расширяет границы самого себя, проецирует собственное тело в мир, становится способным объять прежде необъятное. Микрокосм человеческого организма становится макрокосмом. И рождение первой природы, и создание второй — культуры — акты творения: «По образцу органов устраиваются орудия, ибо одна и та же душа, одно и то же творческое начало — в инстинкте зиждет подсознательно тело с его органами, а в разуме — технику с ее орудиями». План ГОЭЛРО для Флоренского — это гигантская нервная сеть страны, увеличение скорости и силы каждого советского человека, его прорыв в грядущее.

Но для осуществления такого прорыва предстояло взрастить специалистов, целую плеяду, целую армию высококвалифицированных рабочих, широко образованных инженеров, физиков. Взрастить не только в учебных аудиториях, но и в опытном процессе. Потому съезд сподвиг власть к созданию государственного экспериментального электротехнического института, где от профессора Флоренского зависело очень многое.

ГЭЭИ, организованный в 1921 году, а в 1925-м переименованный во Всероссийский электротехнический институт (ВЭИ), изначально имел в своей структуре физико-технический институт и ряд лабораторий: рентгено-техническую, акустическую, магнитометрическую, радиолабораторию и лабораторию материаловедения. Последней заведовал Флоренский.

Маленькая комната, будто монашеская келья, — кабинет заведующего. В ней человек, и здесь не изменивший рясе и наперсному кресту. Но добиться келейной сосредоточенности ему удаётся крайне редко. Все спешат с вопросами, хотят совета. Грандиозная эпоха будоражит даже обывательские умы: всё больше нарождается кулибиных, «устроителей мира». И все в лабораторию Флоренского: студенты-рационализаторы, ниспровергатели Фарадея, изобретатели вечного двигателя. И каждому нужно отвечать спокойно, взвешенно, убедительно. Но некоторые непризнанные гении грозят «найти управу», «дойти до самых верхов» — приходится тратить драгоценное время на официальные заключения.

Такова неизбежная рутина. Но в главном лаборатория Флоренского — ежегодный прорыв. От неё напрямую зависит реализация плана ГОЭЛРО. Чтобы обуздать ток высокого напряжения, нужны особые изоляционные материалы, диэлектрики. И ждать, что их — доступными и дешёвыми — в готовом виде преподнесёт сама природа, не приходится. Нужно творить человеческим умом вторую природу — вот главная задача Флоренского и его соработников. А ещё испытание полученных материалов, поиск источников тока, создание приборов. Всё это сложилось в самостоятельную область знаний — «материаловедение», а точнее, «электроматериаловедение». Здесь нужно единство химии, физики, биологии, геологии. Здесь тоже происходит преодоление «водоразделов мысли», но по-особому: коллективом, коллективным разумом, который должен быть готов к «всеохватывающему познанию».

В сотрудники Флоренскому, по счастью, в большинстве своём подобрались люди верующие, нуждающиеся в духовном окормлении, многие из «бывших»; работал среди них и брат жены — Василий Гиацинтов. Но при всей своей добросердечности Флоренский был крайне требователен к каждому. Всегда ждал добросовестности, предельной сосредоточенности. Действовал он, как говорят в педагогике, «с опорой на положительное»: «Нужно уметь побуждать в человеке всё лучшее, что ему свойственно, и гасить дурное».

Несмотря на постоянные конференции, командировки, заседания ВСНХ, а с 1930 года ещё и исполнение должности помощника директора ВЭИ Карла Адольфовича Круга, Флоренский никогда не бросал своей лаборатории: организовывал вечерние лектории, не раз выводил сотрудников в «ударники труда». При многократных переездах и реорганизациях сохранить ядро коллектива было непросто: помогали душевное братство, особые отношения, когда, как в семье, каждый в ответе за каждого, когда никто не выпячивает личных заслуг, когда всё — плод общего труда. Так осуществлялось и издание научных трудов.

В 1924 году вышла в свет книга Флоренского «Диэлектрики и их техническое применение». Книга, в которой отец Павел использовал наработки, начиная ещё с гимназических естественнонаучных опытов и наблюдений. Для современных физиков и инженеров она остаётся столь же ценной и дискуссионной, как для философов «Столп и утверждение Истины». Во многом сформировавший представление о Флоренском как знатоке точных наук, этот труд рассказывает и о возможности, как выразились бы сегодня, «импортозамещения» — о создании материалов, более качественных и доступных, чем зарубежные аналоги. «Диэлектрики» задумывались автором как начало целого цикла работ, воплотить который он планировал уже усилиями всей лаборатории. Но следом удалось выпустить лишь один коллективный труд — «Карболит. Его производство и свойства» — о пластмассе отечественного производства, из которой впоследствии были сделаны все советские настольные лампы.

В 1920-е — начале 1930-х годов научная мысль Флоренского буквально фонтанировала. Перед ним робели даже профессора с десятками лет исследований за плечами. Естественно, что он оказался незаменимым при издании «Технической энциклопедии». Эта грандиозная, 26-томная, ставшая высокотиражной и весьма популярной энциклопедия выходила с 1927 по 1934 год. Она охватывала историю техники и являла новейшие достижения, фиксируя их буквально по горячим следам. Её редактор Людвиг Карлович Мартенс с первого тома пригласил Флоренского в редколлегию. Редактор отдела материаловедения, соредактор отдела по горному делу, автор 134 статей — таков деятельный вклад Флоренского в «Техническую энциклопедию». Здесь вновь поражает его эрудиция. Статьи «Диэлектрики», «Карболит», «Аспидные сланцы», «Асфальтовые лаки», «Вар», «Вата», «Волос растительный», «Воски», «Гниение древесины», «Губка», «Дерево», «Дерматин», «Животный уголь», «Замазки», «Сусальное золото», «Измерение», «Изоляторы», «Изолента», «Калька», «Китовый ус», «Кость», «Линолеум», «Мастики», «Пластические массы»… и ещё множество материалов, процессов, приборов.

Как один человек мог знать всё это?! К тому же практически одновременно читавший лекции о философии культа и изобразительном искусстве! Только статьи из «Технической энциклопедии» составили бы увесистый том в собрании сочинений отца Павла. А если присовокупить к ним все остальные физические, математические, инженерные работы, нам явится особый Павел Флоренский — учёный не из прошлого, а из будущего.

Двенадцать патентов на научные изобретения как результат работы в ВЭИ и на соловецком Йодопроме. И ещё более пятидесяти отклонённых заявок. Многое переоткроют позже и запатентуют другие. Отечественная и мировая научная мысль догонит Флоренского лишь через десятилетия. Неслучайны его слова, звучащие как неколебимая жизненная установка: «Нужно всегда идти впереди века, даже если век идёт назад». Нужно опережать свой век, чтобы определять его пути, по мере сил сводить его с губительных троп и направлять на спасительные.

Сегодня поражаешься тому, что сумел прозреть отец Павел в своём опережении века. В статье 1932 года «Физика на службе математики» он, будто вспоминая свой университетский «роман с математикой», преподносит ей дары всех наук: «Пусть разнообразные физические факторы лягут в основу построения математических приборов, пусть откровенно и свободным жестом математика возьмет от техники, от физики, от естествознания то, что она вправе брать и что частично она всегда брала оттуда, но украдкою. В математику должны быть введены физические модели, физические и, может быть, химические приборы, биологические и психологические пособия». В ответ математика одаривает своего рыцаря открытием, которое предвосхитило компьютер: электроинтегратор — «универсальный прибор для интегрирования любой функции, притом безразлично, данной ли аналитической формулой, кривою или таблично».

Можно утверждать, что во многом благодаря этой идее возникли гидравлический интегратор В. С. Лукьянова — первая в мире вычислительная машина для решения дифференциальных уравнений (1936) и первая в Европе ЭВМ (1951), разработанная С. А. Лебедевым, который в начале 1930-х годов, также с опорой на Флоренского, занимался в ВЭИ автоматизацией расчётов работы электростанций.

А семью годами раньше статьи «Физика на службе математики» опубликована статья «Запасы мировой энергии», где Флоренский говорит о Солнце, движении Луны и Земли как о неисчерпаемых источниках энергии. Но главный энергоноситель — атом: «Один грамм радия при полном превращении энергии дает столько же энергии, сколько 250 килограммов угля при горении». Осознавал отец Павел и разрушительность этой силы. Сейчас известно, что в ВЭИ он размышлял в том числе над трансформацией водорода, упоминал в рапортах Главэлектро «секретную работу № 7», осуществляемую на средства военного ведомства.

Детская память дочери Ольги сохранила такой эпизод: «Мы с папой гуляли вдвоём в окрестностях Сергиева Посада. Он начал говорить: „Я мог бы изобрести оружие, которое завоевало бы весь мир, — он сжал кулаки, желваки заходили (так, когда скрипят зубами), — но я не буду этого делать, нет, не буду“. Мне стало смешно, о чём он говорит — папа и оружие несовместимо! — но я не стала возражать, я понимала, что он говорит это себе, а не мне „не буду“».

Проблема ядерного оружия была для Флоренского не только нравственной, но и религиозной: человек посягает на разложение материи, на мир, созданный Богом, на тайну Творения. Это был тяжелейший выбор: на одной чаше — служение Родине, её оборона, на другой — отказ от дерзновенного приближения Апокалипсиса.

Время необратимо, и всё же порой представишь, насколько иным мог быть русский ХХ век с Флоренским, шагнувшим в его вторую половину. Великая Отечественная война могла бы закончиться гораздо раньше: как пригодился бы гений отца Павла советским военным конструкторам. Человек прорвался бы в космос раньше и дальше, на Марсе бы, действительно, уже «яблони цвели», будь рядом с Королёвым и Гагариным Флоренский.

Его ум сам по себе был оружием, которое отец Павел сохранил как духовный меч. Посягнуть на этот ум, обратить его в свою личную пользу порывались многие. К этому мечу присматривались, им хотели вооружиться те, в чьих руках был властный жезл. С ними Флоренский встречался на заседаниях ВСНХ и в лабораториях ВЭИ.

Мифами окутаны отношения Флоренского с Троцким. Нередко степень их знакомства слишком преувеличена. Неясны причины, неведомы подробности возможных встреч. Одни эпизоды — свидетельства из первых уст, иные — рассказы о рассказах, воспоминания о воспоминаниях. Факты и легенды порой дополняют друг друга, порой противоречат друг другу. В тумане истории отчётливо виднеется лишь один достоверный эпизод.

…Троцкий в лаборатории Флоренского. Приглашает выступить на конференции:

— Только не в этом костюме, — указывает на подрясник.

— Я сана с себя не снимал — не могу в штатском, — отвечает отец Павел.

— Да… Ну тогда можно в этом костюме.

Сложно судить о том, насколько эти призрачные контакты повлияли на дальнейшую судьбу отца Павла. Тем более что в ту пору Троцкий уже был смещён со всех ключевых постов. Ни оказать серьёзного покровительства, ни инициировать жёсткого притеснения он уже не мог. Хотя времена для Флоренского вскоре наступили суровые.

Был в ссылке, вернулся на каторгу

Работа в электротехническом институте, сопричастность ГОЭЛРО и ВСНХ стали для Флоренского на какое-то время «охранной грамотой», советской «осанной». Но за этим всё же последовали свои «страсти».

1928 год ознаменовал смену политических вех: отношение к «бывшим» в стране заметно ужесточилось, и те, кто после Революции устремился под спасительный покров Преподобного, стали выгодным объектом гонений для неистребимой породы властных карьеристов. В своём «головокружении от успехов» к десятилетию Октября выслужливые партийцы и газетчики обнаружили целое «гнездо черносотенцев под Москвой». «Ископаемые образчики», «рассадник мракобесия», — писали тогда посадские газеты о городе и неугодных его жителях; «гнездом дармоедов и паразитов» называли Лавру. «Бывшим» в подобных статьях приписывались несуществующие должности и мнимые злодеяния.

Катализатором так называемого «сергиево-посадского дела» стал загадочный выстрел в окно заведующего агитпропом уездного комитета ВКП(б). Над головой агитатора, занятого в вечерний час чтением, просвистела вражеская пуля, потревожив его домашний покой. Жертва нападения чудом уцелела, но возмездие для стрелка должно было быть неотвратимо.

В город не замедлил приехать представитель московской прокуратуры, и хоть стрелявшего в итоге так и не нашли, все нити, безусловно, вели к «черносотенцам». При этом местным жителям было хорошо известно, что атакованный агитатор зарекомендовал себя как большой охотник до женского пола, и вполне возможно, что стрелял либо чей-то «осчастливленный» муж, либо лишившаяся терпения жена агитатора. Возможно, что выстрел и вовсе стал провокацией.

Но как бы там ни было, всё случившееся послужило стремительной раскрутке «посадского дела». Участились доносы, усилилось «очищение от „бывших“», ужесточилась антирелигиозная пропаганда.

В череде разоблачительных газетных публикаций Флоренский был впервые упомянут в связи с книгой «Амвросий Оптинский, резчик XV века», написанной совместно с Олсуфьевым в пору работы в Комиссии по сохранению наследия Лавры. Книга была «разоблачена» в статье как религиозная пропаганда, массово распространяемая под маркой государственного учреждения, авторы этого «псевдонаучного» труда охарактеризованы как «ловкие нахалы», что «состоят в связи с господом богом», а непосредственно Флоренский назван «знатной птицей с хорошим черносотенным стажем и черносотенной головой».

В мае 1928 года Посад пережил три дня и три ночи массовых арестов, санкционированных тогдашним зампредом ОГПУ Ягодой. Компетентные органы задержали порядка ста пятидесяти человек, восемьдесят из которых были в результате осуждены. Среди них оказались церковные старосты, монахи, зажиточные крестьяне, торговцы и производственники, порождённые НЭПом, бывшие дворяне, царские офицеры, служащие. Из особо близких Флоренскому — профессор МДА С. С. Глаголев, охранитель лаврской ризницы иеромонах Диомид (Егоров), хранительница Абрамцева Александра Саввишна Мамонтова. Олсуфьеву удалось избежать ареста благодаря командировке, а затем отъезду из Посада. То есть не столько были важны тогда конкретные личности, сколько число арестованных, и если человек во время непосредственных обысков и задержаний оказывался вне юридической зоны действия посадских органов, то специального розыска никто не организовывал. В этой связи ещё более странен арест Флоренского, ведь он в тот период как работник электротехнического института должен был курироваться московскими органами.

21 мая, после обыска в доме, отца Павла задержали. Ночь он провёл в местной пересыльной тюрьме. В восемь утра арестованных посадили в несколько вагонов и отправили в Москву. Затем Ярославский вокзал. «Чёрные воронки». Бутырка — через двадцать два года после ареста за проповедь «Вопль крови». В тюрьме Флоренский просидел с 22 мая по 8 июня. Не падал духом, поддерживал ближних, непрестанно молился, даже там носил подрясник.

Сохранилась объяснительная записка отца Павла к допросу, где он воспринимает своё задержание и заключение как ошибку, уверяя, что никогда не вёл антисоветской пропаганды, не имел связи с эмигрантами, а напротив, трудился на благо Отечества как физик, был постоянно занят: «Совершенно сознательно я встал на путь дисциплины мысли и подчинил свои интересы и влечения не своему хотению, а ближайшим практическим нуждам государства, и знаю, что в этом отношении делал нечто полезное». И здесь нет никакого стремления оправдаться, оградить себя от опасности. Всё изложенное — биографические факты, тем более что в той же записке отец Павел прямо говорит, что у него есть свои философские взгляды, не совпадающие с нынешней идеологией, «чуждые всем или почти всем».

8 июня Особое совещание при Коллегии ОГПУ постановило освободить Флоренского из-под стражи и лишить его права проживания в шести городах страны — в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове-на-Дону — сроком на три года: так называемая, «высылка минус шесть». 13 июня Флоренский дал подписку выехать в Нижний Новгород и через месяц, получив приговор на руки, отправился к месту высылки.

«Первые три дня ночевал в канаве», — вспоминал он начало своего нижегородского периода. После удалось найти съёмное жильё — полуподвальную комнату «ниже земли». Постоянно, покрывшись нарывами, болели ноги. Неустроенный быт, невозможность работать в полную силу в отрыве от домашней библиотеки, кабинета, институтской лаборатории. А ведь надо продолжать исследования, писать для «Технической энциклопедии». Но самое мучительное — тревога за семью: младшие болеют, старший Василий выдерживает судьбоносные экзамены в университет, жена, дорогая Аннуля, всё время плачет в разлуке.

Но и теперь отец Павел не ропщет. Гений всюду найдёт единомышленников. В городе действует радиолаборатория М. А. Бонч-Бруевича. Тот всеми силами пытается принять Флоренского на работу, но не успевает оформить пропуск, и в итоге, вопреки расхожим биографическим сведениям, в нижегородской лаборатории отец Павел задействован так и не был.

Ободряли коллеги из ВЭИ. Прислали однажды коллективное письмо: «Шлём Вам привет и горячие пожелания на скорейшее возвращение назад к нам. Работа в Лаборатории идёт, конечно, уменьшенным темпом — не хватает Вашего руководства».

Регулярно писали жена и дети: «Как мы без тебя скучаем, тоскуем и каждую минуту вспоминаем дорогого любимого папу, которого отняли у нас недобрые люди. Тоскливо, как без солнышка, идут дни без тебя. Не радует нас и сад, и хорошая погода, стоявшая эти дни». Нижегородская переписка с семьёй оказалась горькой прелюдией к дальневосточной и соловецкой. Для каждого отец семейства искал слово ободрения, каждому давал наставления.

И всё же ссылка не тюрьма и не лагерь. Отец Павел находил силы любоваться городом, Волгой, Нижегородским кремлём, кремлёвским садом, цветущими липами. На пару дней в конце июля приехали сын Василий и ученик по Академии Сергей Голованенко. А 18 августа — жена и дети: Кирилл, Ольга, Михаил, Мария.

Удалось всем разместиться в съёмном жилье отца. Какое счастье! Снова вместе! Ходили в церковь, много гуляли, купались в Волге, загорали, путешествовали на пароходе. Две недели будто «дачной приятной жизни», «около папы отошли все заботы» — так вспоминала то время Анна Михайловна. Даже думали о переезде в Нижний всей семьёй. Как это ни странно, ссылка оказалась для Флоренского краткосрочной передышкой, в которой он почувствовал себя «свободнее, чем когда бы то ни было».

Уже в первые дни ссылки родные и близкие обратились в Политический Красный Крест (Помполит), где ключевыми фигурами тогда были Горький и его жена Екатерина Павловна Пешкова. В 1920-е годы им удалось многих вызволить из заключения, многим сократить сроки ссылок. Именно от Пешковой в начале сентября Флоренский получил телеграмму: «Приговор отменён. Разрешено свободное проживание». Она первой узнала о том, что 31 августа состоялся пересмотр дела и приговора. Справку об этом из нижегородского ОГПУ Флоренский получил 14 сентября.

На следующий же день он выехал в Москву, и когда добрался, какое-то время жил у Лисева, опасаясь продолжения преследований в Посаде. И в самом деле, в эту пору в доме Флоренских произвели два обыска. Пытались найти оружие и переписку с заграницей, опечатали кабинет.

Возвратился отец Павел уже в совершенно иную атмосферу: интеллигенция в стране была подавлена, запугана, кругом царили подозрительность, разобщённость, доносительство. Один из сотрудников лаборатории материаловедения, прежде уволенный Флоренским за абсолютное профессиональное несоответствие, воспользовавшись ссылкой отца Павла, попытался восстановиться на работе и ради этого всячески клеветал и интриговал. Но авторитет Флоренского оставался по-прежнему велик, и клеветник ничего не добился.

В 1929 году развернулась травля Василия Флоренского. Против него, потратившего немало сил для поступления в университет, была направлена статья в «Комсомольской правде» с подзаголовком «Дополнительный набор для детей… попов»: «Среди принятых оказался сын „спеца“ Флоренского, который по совместительству работает священником». Возникла угроза отчисления. Отец стал отчаянно вызывать удар на себя. Обратился за помощью к партийному руководству Электротехнического института. В официальном заявлении написал, что он — истинная причина травли своего сына, что через сына хотят навредить ему: «Я полагаю, что принеся в жертву современности свои интересы и способности ради работы в области, которая прежде всего сейчас требуется государству (экономика и проч.), советский гражданин может заслуживать доверия и защиты от лиц, которые не хотят даже открыть своё лицо, когда нападают. Иначе самые добрые намерения служить государству останутся неизбежно невыполненными, так как появляется апатия и усталость».

ВЭИ вступился: дали две положительные характеристики Павлу Александровичу Флоренскому, подготовили опровержение статьи в «Комсомольской правде». Свою рекомендацию приложил и «большевик ленинского призыва», редактор «Технической энциклопедии» Мартенс: «Я считаю проф. Флоренского одним из наших крупнейших ученых, которому Советская наука многим обязана и который еще больше даст ей впереди. Крайне важно создать для него нормальную обстановку для его научной работы». Все материалы отправили в партийные органы и в газету. Открытое письмо «Комсомольская правда» так и не опубликовала, но Василия Флоренского отстоять удалось — учёбу он продолжил.

Примерно в это же время стали подвергать сомнению производительность труда и качество работы отдельных лабораторий ВЭИ, куда вернулся отец Павел. Неуёмные газетчики в своих статьях призывали проработать или вовсе сменить руководство. Особенно доставалось лаборатории Флоренского: «самотек и бесконтрольность — вот, что гуляет по лабораториям материаловедения». На этой волне негатива на институтской проходной отца Павла дважды лишали пропуска, якобы за опоздания. Его пытались обвинить в гибели четырёх человек в результате взрыва, произошедшего в ходе лабораторного эксперимента. Свою невиновность Флоренскому удалось доказать с большим трудом.

«Был в ссылке, вернулся на каторгу», — скажет он тогда, изнурённый всем происходящим.

Не избежал он травли и за статьи и книги. Больше других здесь усердствовал Эрнст Кольман. Ушлый человек, всю жизнь остававшийся на плаву, водивший дружбу с виднейшими людьми своего времени, в 1930-е годы фанатичный марксист-ленинист и в точных, и в гуманитарных науках, а в брежневские времена эмигрировавший как «инакомыслящий».

С особым рвением он ополчился на статью Флоренского «Физика на службе математики». Не очень-то вникая в научные идеи, Кольман в 1933 году клеймил автора, не стесняясь в выражениях: «дипломированный лакей поповщины», «учёнейший воин черносотенного православия, махрового идеализма, беспросветной мистики», приспособившийся к «духу времени».

Так же оголтело атаковал Кольман работу Флоренского «Мнимости в геометрии», которая вышла ещё в 1922 году. Основная часть этой книги написана в начале века, в годы учёбы автора в Московском университете. Но через двадцать лет был добавлен последний параграф — самый парадоксальный и дискуссионный. В нём Флоренский представил «Божественную комедию» Данте как особую модель мира, как воплощение средневекового понимания времени и пространства. Движение Данте с его проводником Вергилием — это путь нисхождения, который после преодоления узловой точки — Голгофы — становится путём восхождения: «Двигаясь всё время вперёд по прямой и перевернувшись раз на пути, поэт приходит на прежнее место в том же положении, в каком он уходил с него. Следовательно, если бы он по дороге не перевернулся, то прибыл бы по прямой на место своего отправления уже вверх ногами. Значит, поверхность, по которой двигается Дант, такова, что прямая на ней, с одним перевёртом направления, даёт возврат к прежней точке в прямом положении; а прямолинейное движение без переворота — возвращает тело к прежней точке перевёрнутым».

Это сложное перемещение Флоренский объясняет, привлекая современную науку. Теория относительности Эйнштейна, убеждён отец Павел, подтверждает средневековую мысль о конечности земного пространства и «самозамкнутости» времени. Но «на границе Земли и Неба длина всякого тела делается равной нулю, масса бесконечна, а время его, со стороны наблюдаемое, — бесконечным. Иначе говоря, тело утрачивает свою протяженность, переходит в вечность и приобретает абсолютную устойчивость».

Только как возможен этот дантовский переход? Как возможны эти мнимые, отрицательные, величины в геометрии, это минус-пространство? Они возможны при скоростях, превышающих скорость света. Да, непредставимых в условиях Земли и недоступных рациональному сознанию, но не несуществующих. Это не земные, а небесные величины. При таких скоростях пространство ломается, как ломается воздух при скорости выше скорости звука, тела меняют свои свойства, становятся идеями, лишёнными объёма. Дантовская онтология — царство идей, царство не целей, а причин. Причины здесь первичны, и Первопричина, лежащая в основе всего, — Бог.

«Разрывая время, „Божественная Комедия“ неожиданно оказывается не позади, а впереди нам современной науки» — так завершаются «Мнимости в геометрии». Набравшись смелости, можно сказать, что эта книги не только в наследии отца Павла, но и во всей мировой культуре нагляднее других показывает, что между наукой, искусством и религией нет противоречий, что для гениального ума это взаимодополняющие области.

Также важно подчеркнуть, что Флоренского, обратившегося к Данте и католическому представлению о Божественном мироздании, никаким образом нельзя заподозрить в филокатоличестве. Для отца Павла здесь первостепенен общесредневековый тип культуры с его ориентацией на духовное. Студентам Академии он даже прочёл однажды лекцию на показательную в этой связи тему: «Преподобный Сергий — русский Данте и начало русского Средневековья». О границе земного и небесного мыслил он, когда, одновременно с «Мнимостями», говорил о русской иконе, обратной перспективе, писал «Иконостас».

Удивительно, но «Мнимости в геометрии» повлияли в первую очередь не на математиков, а на поэтов и писателей. Мотивы девятого параграфа «Мнимостей» можно уловить в финале «Мастера и Маргариты» Булгакова, когда воландовская свита, скачущая над землёй, меняет свой облик. Или в главе «Космос» поэмы «Путями Каина» Максимилиана Волошина:

Земля была недвижным темным шаром.

Вокруг нее вращались семь небес,

Над ними небо звезд и Первосилы,

И все включал пресветлый Эмпирей.

Из-под Голгофы внутрь земли воронкой

Вел Дантов путь к сосредоточью зла.

Бог был окружностью, а центром Дьявол,

Распяленный в глубинах вещества.

Неистовыми взлетами порталов

Прочь от земли стремился человек.

По ступеням империй и соборов,

Небесных сфер и адовых кругов

Шли кольчатые звенья иерархий

И громоздились Библии камней —

Отображенья десяти столетий:

Циклоны веры, шквалы ересей,

Смерчи народов — гунны и монголы,

Набаты, интердикты и костры,

Сто сорок пап и шестьдесят династий,

Сто императоров, семьсот царей.

И сквозь мираж расплавленных оконниц

На золотой геральдике щитов —

Труба Суда и черный луч Голгофы.

Вселенский дух был распят на кресте

Исхлестанной и изъязвленной плоти.

Но доля «беспощадной критики» досталась Флоренскому за тот труд ещё в 20-е годы. Удар нанёс Сергей Городецкий — акмеист, хлыст, а в итоге марксист, который отрецензировал «Мнимости» вскоре после прочтения ленинской работы «Материализм и эмпириокритицизм», которую воспринял как свой «подлинный университет». Это во многом объясняет язвительную риторику Городецкого: «Достаточно перекувыркнуться, и вы попадете на тот свет, „в царство идей Платона“. На подобном мракобесии Главлит поставил свою визу…»

Подобная риторика прозвучала спустя десять лет и в статье Кольмана. Всем естеством ненавидевший идеалистов — и математиков в лице учителя Флоренского Бугаева, и философов в лице Лосева, — он разносит отца Павла именно в их контексте, в качестве аргументов приводя: «…у Флоренского прямо сказано, что мнимое даёт нам возможности такой интерпретации, что в 4-мерном пространстве есть направление, по которому прямиком из нашей земной юдоли можно попадать в преисподнюю, направление, по которому Данте совершил описанную им в „Божественной комедии“ экспедицию. Здесь перед нами не только анекдот, хотя бы и действительно имевший место. Ведь эта книжка вышла при советской власти, и Флоренскому удалось совмещать её написание с пребыванием на руководящей научно-исследовательской работе в органах ВСНХ».

Почему же именно «Мнимости в геометрии» так привлекли в 20–30-е годы внимание недоброжелателей Флоренского? Привлекли настолько, что те забыли прежде более популярные работы — например, «Столп и утверждение Истины», — за которые можно было развернуть и не такую травлю.

«Мнимости в геометрии» могли осуществить ту самую «смену парадигм», которая всегда сопровождает великие эпохи. Эта работа Флоренского предлагала небывалую картину мира, где сопрягались дух и знание, религиозные прозрения и технические прорывы. Последовав ей, советская страна могла породить уникальный пример цивилизации и человека, равновеликий средневековому идеалу Флоренского. Этого не произошло. Тот, кто борется с Богом в сердце человека, не дал этому произойти.

За такое прозрение отцу Павлу отныне предстояло всё глубже и глубже спускаться по кругам ада. Но он знал, что за этим ждёт таинственная грань, а за ней — небесное восхождение.

Пока несём свои кресты

Ночь с 25 на 26 февраля 1933 года. В служебной московской квартире Флоренского обыск. Изымают книги, рукописи «У водоразделов мысли» и «Воспоминания о детстве», родовые армянские клинки — делают в протоколе грозную запись «холодное оружие». Среди свидетелей — старший сын Василий: он навсегда запомнит, как уводили отца, всю жизнь будет одолевать в себе страх рокового ночного вторжения.

В справке на арест:

«Флоренский Павел Александрович… Поп-профессор, по политическим убеждениям — крайне правый монархист. Член центра к-р организации „Партия Возрождения России“. Уличается показаниями обвиняемых проф.: Гидулянова, Остроухова и чл. к-р организации Жирихина».

Что за «Партия Возрождения России»? Что за «обвиняемые», совершенно неведомые Флоренскому?..

Можно сколько угодно твердить о «тоталитарном режиме», кровожадности «кремлёвского горца» и запущенной им «репрессивной машине», но в каждом деле очень и очень многое зависело от конкретных людей — и от следователей, и от подследственных: от их совести, порядочности, стойкости.

Молодой сотрудник ОГПУ Шупейко мечтал о карьерном росте, но ничего масштабного, влекущего за собой громкие разоблачения и расстрельные приговоры, во вверенных ему делах не находилось. Не было ни контрреволюционных организаций, ни шпионов, ни террористов. Оставалось всё это только выдумать. Так Шупейко сфабриковал несколько «взлётных» дел, за что, правда, сам был расстрелян в 1939 году с формулировкой «за нарушение законности при ведении следствия, выражающееся в составлении протоколов допросов арестованных с вымышленными показаниями и применение мер физического воздействия».

В 1933 году Шупейко действовал по отработанной схеме. Являлся к уже измотанному подследственному в образе «доброго» следователя и вкрадчиво предлагал ему «разоружиться», то есть оговорить самого себя как можно основательнее, усилив этим чистосердечное признание, что гарантировало выход на свободу. В камеру к подследственному направляли подсадных уток, которые якобы из личного опыта знали о милосердии ОГПУ и давали советы, как провести полное «разоружение». Если подследственный надламывался, все его показания писались уже под диктовку «доброго» следователя. Закручивался целый шпионский роман со множеством действующих лиц и коварных затей, угрожавших советской власти. Так возникало громкое дело.

В начале года Шупейко уже придумал сюжет подобного дела. Оставалось только найти слабое звено, через которое замысел развернётся.

Таким слабым звеном оказался Павел Васильевич Гидулянов — специалист по церковному праву, который с приходом советской власти старался отмежеваться от всего церковного, отгородиться от дореволюционного прошлого. Всей своей деятельностью он как бы говорил большевикам «я ваш», «я с вами». Даже выпустил в издательстве «Атеист» две книги с одиозными названиями: «Церковные колокола на службе магии и царизма» и «Загробная жизнь как предмет спекуляции, или индульгенция в римско-католической и греко-православной церкви». Но это всё равно не уберегло Гидулянова от Бутырки.

Старательно «разоружаясь», он назвал на допросах более семидесяти имён, так или иначе причастных к мифической контрреволюционной организации «Партия Возрождения России». В том числе назвал Флоренского как главного идеолога этой партии.

Когда отца Павла посадили в Бутырку, Гидулянов, по собственному признанию, «утратив всякое гражданское мужество», уже месяц сознавался во всём, что надиктовывал ему Шупейко.

Флоренского арестовали четырнадцатым из девятнадцати проходивших по делу. И поводом стали не его священнослужение, не философские работы, не долгая дружба в прошлом с нынешними эмигрантами, не сокрытие главы преподобного Сергия, о чём по-прежнему знал только узкий круг посвящённых, не взрыв в лаборатории ВЭИ, а оговор Гидулянова, с которым они прежде даже никогда не встречались. Авторитетный советский учёный, Флоренский тем не менее идеально вписывался в «роман» Шупейко: поп, религиозный мыслитель, уже с высылкой за плечами — чем не идеолог контрреволюционной организации!

Конвейер, яркий свет настольной лампы в глаза, ругань, угрозы: «Я могу так сделать, что моча в голову ударит!» Стращали даже расстрелом и расправой над семьёй. Но Флоренский долго оставался непреклонен. Первые протоколы допросов списаны будто под копирку с допросов Гидулянова. В целом показания отца Павла, сохранившиеся в деле, получились очень противоречивыми, но следователей это не смущало. Флоренский то признаёт своё участие в организации, целью которой было «использовать успехи советского строительства страны для иной власти»; то раскаивается, говоря, что подобная деятельность противоречит самому ходу русской истории; то принципиально выступает против какой-либо контрреволюционной борьбы и борьбы с советской властью; то вовсе говорит о недееспособности разоблачённой организации, которая возникла всего четыре месяца назад и состоит лишь из теоретиков.

Коренной перелом в показаниях отца Павла произошёл после смены следователя на «доброго» Шупейко и после очной ставки с Гидуляновым.

Подследственные встретились впервые в жизни. Панически бегающие гидуляновские глаза. Всеми силами пытается изобразить перед следователем давнее знакомство:

— Павел Александрович, что вы упираетесь? Мы же с вами встречались. Встречались же?

— Да, встречались, — после долгой паузы глухо отвечает Флоренский.

— Ну, значит, была и организация.

Потом уже в камере Гидулянову удалось уговорить отца Павла встать на путь «разоружения» и взять на себя основную вину:

— Ну что Вам стоит! Вы мировая величина — Вам всё равно ничего не будет… И нас тогда тоже отпустят.

Отец Павел пошёл на самооговор. Но, в отличие от Гидулянова, который, клевеща на других, рассчитывал выгородить себя, Флоренский и в самом деле надеялся спасти других. «Глава» «Партии Возрождения России» вызвал огонь на себя. Словно об этой ситуации Флоренский однажды занёс в записную книжку загадочное четверостишие:

Пока несём свои кресты —

Мы лучезарны и чисты,

Когда ж заводим хоровод —

Нас мрак и траур обоймёт.

Так, для одного самооговор стал несением креста, а для другого — попыткой затеряться в хороводе лиц и имён.

Обезвреженная «контрреволюционная националистическая фашистская организация» стараниями Шупейко в сумме показаний выглядела просто антисоветским монстром. Свержение власти. Подготовка террористических актов. Планы немецкой интервенции. Встреча одного из членов организации с Гитлером. Контакты с белой эмиграцией. Подготовка унии между Русской Православной церковью и Римом. Сотрудничество с (выдуманным, конечно) иезуитом Штейном, приезжавшим из Германии в Москву под видом техника, чтобы наладить связь папы Римского с православным духовенством. Возрождение русской монархии с императором Кириллом Владимировичем на престоле. И всё это затевал магистр богословия, преподаватель, инженер, отец пятерых детей, мечтавший о размеренной, неспешной жизни в Сергиевом Посаде.

Но жертва Флоренского не была напрасной. Благодаря ей маховик следствия остановился. После того как следователи добились желаемого, новых людей, упомянутых на допросах, арестовывать не стали, а те, кто был осуждён, в основном отделались тремя-пятью годами лагерей или даже ссылками, в том числе Гидулянов, отправленный в Алма-Ату. Расстрелян он, как и некоторые другие осуждённые по делу «Партии Возрождения России», будет уже по другим обвинениям.

Но не только приспособленцами и карьеристами следует характеризовать то время. Самоотверженных, честных, принципиальных людей тоже было немало. Так, за Флоренского вновь вступился Мартенс. Он написал обращение в ОГПУ с просьбой ознакомиться с материалами дела; как и в истории с травлей сына Василия, вновь поручался за Флоренского как гражданина и настаивал на его значимости для советской науки.

Но исход дела был предрешён. Отец Павел это понимал. Для полноты картины следствию не хватало только программы контрреволюционной партии, которую принудили изложить её «идеолога».

26 марта в камере Бутырской тюрьмы Флоренский закончил трактат, известный как «Предполагаемое государственное устройство в будущем». Следователи желали увидеть антисоветскую пропаганду, а получили обстоятельную программу действий для СССР на десятилетия вперёд, содержание которой явно противоречило протоколам допросов отца Павла.

Здесь он был уже абсолютно свободен. Почерк, стиль, лексика свидетельствуют, что автор не испытывал никакого давления, излагал свои подлинные суждения, был предельно искренен. Наверняка писал он с мыслью о том, что это могут быть последние слова в его жизни, и они не только «последний поклон», завет, но и свидетельство, способное обнаружить всю неправдоподобность допросов и протоколов, сохранить доброе имя Флоренского.

Пятьдесят одна рукописная страница. Восемнадцать глав о государственном строе, управленческом аппарате, образовании, религиозных организациях, сельском хозяйстве, добывающей и перерабатывающей промышленности, финансовой системе, торговле, кадрах, науке, здравоохранении, быте, внутренней и внешней политике. Не только практические установки, но и философские размышления о строительстве государства на основе не индивидуальных интересов, а общего дела, не ради личного блага, а ради «делания истории». О задачах государства, которое должно не уравнять всех, а раскрыть особенности и способности каждого. О том, что вовлечение в политику широких масс не полезно и отвлекает большинство от нужной и желанной деятельности. О том, что нет слабых и бесталанных людей, а есть отсутствие мотивов для созидания. О том, что у руля в стране должна быть по-настоящему сильная личность, но сила её — это сила гения, сила «творить государственный строй».

Кто-то разглядит в этой работе традиции платоновского «Государства», «Государя» Макиавелли, «Утопии» Томаса Мора, «Города солнца» Кампанеллы. Иные назовут её «сталинским манифестом», иные — «манифестом абсолютной монархии». Но труд Флоренского больше. Это уклад вечной России, той, что была, есть и будет и при царях и при генсеках, и при президентах. Это Россия, пребывающая в том Средневековье, о котором грезил отец Павел: там, где высота духа, творчество, любовь к ближнему и Отечеству. «Идеологом» только такой России оставался он.

Рукопись, возвращённая КГБ внукам в 1990 году, впервые была опубликована в журнале «Литературная учёба» на самом излёте советской власти. Сколько всего удалось бы сберечь и создать, если бы тогда внимательно вчитались в трактат. Сегодня мы мучительно осознаём, запоздало внедряем и реализуем то, о чём Флоренский говорил ещё девяносто лет назад.

Главенство воспитания в образовании:

«В школе на первом месте должно быть поставлено воспитание. Привычка к аккуратности, к точности, к исполнительности, физическая ловкость во всех действиях, взаимное уважение, вежливость, уважение к высказываниям и чувствам товарища, привычка не рассуждать о том, чего не знаешь, критическое сознание границ своих знаний, половая чистоплотность на деле, не на слове, выполнение своего долга, преданность государству, интерес к порученному делу, наблюдательность, вкус к конкретному, любовь к природе, привязанность к своей семье, к школе, к товарищам».

Выстраивание национальной политики внутри страны как цветущей сложности:

«Индивидуализация языка, экономики, быта, просвещения, искусства, религии каких-либо меньшинств рассматривается не как печальная необходимость или временная тактическая мера, но как положительная ценность в государственной жизни».

Объединительная роль русского языка:

«Национальные культуры и хозяйство автономных республик мыслятся не просто лежащими рядом друг с другом, но заложенными в общегосударственной идее, носителем которой служит и общегосударственный язык — русский литературный язык, язык, рассматриваемый лингвистами как особое наречие».

Поиск творческих личностей как самого главного ресурса:

«Творческая личность — явление редкое, своего рода радий человечества, и выискивать её надо по крупицам. Государственная власть должна выработать аппарат для вылавливания таких крупинок из общей массы населения».

Не движение по западному пути с жаждой уподобления или опережения, а собственный путь. Независимость от внешних ресурсов, внутренняя самодостаточность. Сочетание государственного и частного производства. Индивидуализация хозяйства в зависимости от условий региона. Недопущение «своекорыстно-хищнического отношения к естественным богатствам страны». Рассредоточение научных институтов по всей территории Союза. Социальное оздоровление семьи, её, а не индивида, первостепенность для общества, ибо «здоровое общество предполагает здоровую семью». Старательное созидание культуры повседневности, потому что «нивелировка быта неминуемо поведёт к уничтожению вкуса жизни, радости бытия, а потому и к рабскому труду и ко всяческому обеднению».

Теперь за вовремя не воспринятые смыслы мы расплачиваемся драгоценным историческим временем. Россия умеет навёрстывать упущенное, но ещё очень многое нужно разглядеть, успеть осознать в этой работе Флоренского.

Обратившись к «Предполагаемому государственному устройству в будущем», понимаешь, насколько сотрудникам ВЭИ мог показаться правдоподобным слух о том, что причиной ареста их руководителя послужила публикация за границей на английском языке «Столпа», в издательском предисловии к которому якобы говорилось, что Флоренский — единственный человек, достойный возглавлять Советский Союз.

В реальности же этот человек перед отправкой на этап встретился в общей камере со всеми осуждёнными по делу. Никто не выяснял отношений. У пожелавших отец Павел принял исповедь. Быть может, среди исповедовавшихся был и Гидулянов.

После шести месяцев следствия Флоренского ждала дальняя, мучительная дорога. Свой приговор — десять лет лагерей — он узнал только в пути.

Охотник за льдами

Москва — Свердловск, Свердловск — Тулун, Тулун — Иркутск, Иркутск — Чита, Чита — Урульга, Урульга — Ксеньевская, Ксеньевская — Нанагры. 6700 километров. Полтора месяца, с 15 августа по 1 октября, в пересыльных тюрьмах, переполненных вагонах, в окружении воров и немилосердных конвоиров: «Доехать до Свердловска было нелегко, особенно из-за блатных, то есть воришек, которыми был полон вагон… Всех обокрали весьма сильно и вероятно при дальнейшем следовании дочистят остающееся… Едем в теплушке, темно, ехать трудно».

Но с самого начала этапа Флоренский гнал прочь от себя уныние. Старался воспринимать всё уготованное не как заточение, а как сосредоточение, не как прозябание, а как служение, как научную командировку: «желаю воспользоваться своим путешествием как можно плодотворнее». Возможность отыскать не безжизненное пространство, а место, «где работа будет соответствовать тому, что я мог бы дать государству полезного».

И когда отец Павел в БАМлаге, который обслуживал строительство Байкало-Амурской магистрали, увидел, как рьяно советская империя осваивает новые пространства, вгрызается новым веком туда, где, казалось, невозможна цивилизация, он с неподдельным восторгом написал семье: «Доставляет, кажется, удовлетворение видеть большое и историческое дело в его процессе, а это дается не так-то часто и не столь многим».

Весь год своего пребывания на Дальнем Востоке он самоотверженно вершил «историческое дело», аккумулировал все свои знания и силы, успел создать за это время то, на что нужны целые университеты и десятки лет труда: культмассовая работа, инженерная оценка строительства железнодорожных путей, наблюдение за магнитными явлениями, рацпредложения по строительству и экспертные заключения по предложениям других, организация кружка высшей математики, выступления с докладами в физико-химическом кружке, подготовка лекций, в том числе научно-популярных для всесоюзного радио, написание статей, выпуск стенгазет, экспедиции, сбор материала по этнографии и лагерному быту, запись частушек, преподавание латыни местному медперсоналу, поэтическое творчество, изучение вечной мерзлоты.

Такую многогранную деятельность Флоренского окружающие прозвали «малым МГУ». Какой бы ни возникал вопрос, в ответ всегда звучало: «спросите у профессора Флоренского». Благо что рядом хватало единомышленников, специалистов в разных областях, людей глубоких знаний и высокой культуры. «На БАМе знакомых легче встретить, чем в Москве, и кроме того все оказываются более приветливы, чем в Москве», — признавался отец Павел.

С начала этапа и на протяжении всего дальневосточного заключения рядом был верный друг Павел Николаевич Каптерев — биолог, искусствовед, тот самый, с которым они трудились над сохранением святынь Троице-Сергиевой лавры и созданием «живого музея». Теперь они были осуждены по общему делу: Каптерев полностью «разоружился» и, получив пятилетний срок, тоже был отправлен на Дальний Восток.

Станция Ксеньевская, лагерь близ города с горько-ироничным названием Свободный, Опытная мерзлотная станция в городке Сковородино (Рухлово) — три дальневосточные точки приложения сил отца Павла. Везде были приемлемые условия для жизни и работы, достойная и временами даже избыточная кормёжка, доброе отношение рабочего начальства, взаимопонимание и взаимовыручка заключённых. Так, по крайней мере, Флоренский сообщал домой: «Если бы не постоянное беспокойство за вас, я, пожалуй, ничего не возражал бы против пребывания здесь».

Он, конечно, приукрашивал своё житьё, чтобы успокоить мать, жену и детей. В действительности приходилось переносить и холод, и суровые нравы уголовников. Но самым тяжким, как и во время нижегородской высылки, была разлука с семьёй. Анна Михайловна надрывалась в житейских заботах, дети болели и недоедали, дочь Ольгу из-за осуждённого отца не принимали в школу, и программу восьмого класса она осваивала самостоятельно. Флоренский помогал семье, как мог: копил в лагере сахар, чтобы отправить домой, делал переводы «премиальных», которые удавалось заработать в заключении.

Сильным ударом для отца Павла стало известие об очередном обыске в посадском доме: вывезли всю семейную библиотеку — четыре тысячи книг, не оставив даже детских книжек. Опечатали кабинет: официальную пломбу семья смогла сорвать лишь в 1940 году, всё это время не имея возможности даже прикоснуться к вещам дорогого человека. С неизбывной горечью Флоренский писал в разные инстанции, что его библиотека — это не просто собрание книг, но многолетняя подготовка материала для будущих исследований, без неё у него может пропасть всякий интерес к научной деятельности и он не сможет сделать ничего полезного для своей страны.

От тоски в лагере спасали лишь работа, в которую отец Павел уходил с головой, отрешаясь от всего окружающего, и созерцание неба: «Очень яркие звёзды, вечно светящая луна, около которой нередко гало. Замечательно яркие зори чудных красок. Самое красивое здесь — это сумеречный сегмент, подымающийся высоко, насыщенного сизого цвета и окаймленного яркой пурпурной дугой». Он просил жену и детей почаще смотреть в ночное небо, отыскивать там заветные созвездия, и помнить, что он в эти минуты видит то же самое. Так, через звёздное небо семья, разделённая тысячами километров, соединялась вновь.

Начальник Опытной мерзлотной станции Николай Иванович Быков, узнав, что неподалёку от него находится в заключении сотрудник ВЭИ, физик, математик, инженер, материаловед Флоренский, приложил все усилия, чтобы перевести его на работу к себе. Именно здесь, где человеческий ум пытался разгадать тайну мерзлоты, отец Павел нашёл самое достойное применение своим знаниям.

Всё, что в ту пору происходило на Дальнем Востоке, сводилось к «одолению мерзлоты». Предстояло понять саму её природу. Что есть этот лёд, укрывшийся на несколько метров в глубине земли, — недавнее или реликтовое образование? Что позволило ему распространиться на столь большое пространство — 30 процентов территории Советского Союза? Что сокрыто под этой вечной мерзлотой и как она будет реагировать на дальнейшее вторжение человека? Почему она выталкивает «творения рук человеческих» — фундаменты домов, опоры мостов?

Постижение вечной мерзлоты, поиск возможности строительства на ней и ведения хозяйства в этих условиях для Флоренского были задачей, сопоставимой по своему масштабу с планом ГОЭЛРО. Здесь отец Павел будто увидел живое воплощение многих пунктов своего «Предполагаемого государственного устройства в будущем» — и в экономике, и в политике.

Сковородинская мерзлотная станция в двадцать пять сотрудников с интеллектуальным локомотивом Флоренского фактически положила начало особой научной отрасли — мерзлотоведению. Ради новых знаний предстояло изучить на первый взгляд очевидное: процесс замерзания воды и очень разнородные по строению и поведению виды льда. Флоренский отслеживает образование наледей и бугров, со всем своим художественным дарованием делает зарисовки. Лёд становится для него словно живой материей — коварной, непредсказуемой. Лёд — ускользающая добыча. Флоренский — «охотник за льдами». Так он называет сам себя.

Выясняется, что под вечной мерзлотой сокрыты не только полезные ископаемые, но и жизнь. Каптерев, последовавший за Флоренским на мерзлотную станцию, обнаружил подо льдом организмы, которые после оттаивания ожили. Оказалось, что в замороженном состоянии, в состоянии анабиоза, жизнь может сохраняться до трёх тысяч лет. «Ожила личинка, теперь Каптерев мечтает оживить мамонта», — подтрунивал над другом отец Павел, но тоже включился в исследование проснувшейся жизни. Вскоре была опубликована их небольшая статья, которую прочли за рубежом и загорелись идеей замораживания человека, чтобы так же, как личинку, его можно было пробудить через столетия. Эти фантастические затеи тем не менее способствовали появлению криогенной хирургии. И у истоков стояли двое советских заключённых.

Уже после гибели Флоренского Быков и Каптерев подготовили к печати фундаментальную для мерзлотоведения монографию «Вечная мерзлота и строительство на ней», изданную в 1940 году. Имени Флоренского тогда на обложку поставить было нельзя, невозможно было упомянуть его даже в тексте, но и тот и другой всегда признавали первостепенную роль отца Павла в изысканиях Сковородинской мерзлотной станции. Многое из того, о чём говорится в первых трёх главах работы, Флоренский кратко изложил в письмах сыновьям.

Во многом благодаря ему мы получили целую цивилизацию, целую страну городов, возведённых на вечной мерзлоте. Именно Флоренский укротил её, предложив метод строительства на сваях, которые исторгнуть из себя у мерзлоты не хватало сил. В итоге, смирившись, она приняла человеческую поступь, приняла иное течение времени.

Но для такого смирения мерзлоты недостаточно естественнонаучных знаний. Требовался философский взгляд, творческое постижение, нужна была поэзия, нужен был взгляд символиста. Мерзлоту предстояло осознать как символ, достойный внесения в «Symbolarium».

В одной из мерзлотных экспедиций Флоренский соприкоснулся с жизнью местного племени орочонов. Вник в их язык, быт, верования, запланировал составить словарь и грамматику орочонского языка, записать фольклор племени. Это знакомство вдохновило отца Павла на создание поэмы «Оро».

Спустя много лет после своих символистских опытов он вновь берётся за поэтическое перо, чтобы поведать историю орочонского мальчика по имени Оро — долгожданного единственного сына престарелых родителей, которому шаман напророчил стать воскресителем когда-то могучего племени.

Однажды Оро встречает в лесу обессилевшего человека и приводит его в свой дом. Незнакомец оказывается советским учёным, инженером, у него грузинские корни. Он пришёл не расхищать тайгу, он не охотник за золотом, как многие пришельцы. Он охотник за льдами. Он рассказывает Оро об опытной станции, где изучают мерзлоту. Мальчик загорается познанием, готов идти за таинственным гостем, но родители не пускают его, помня о предназначении сына. Однако видя его томление и неутолимую жажду знаний, отец в итоге сам отвозит его на станцию.

Поэма, которую Флоренский писал с 1934 по 1937 год и пересылал фрагментами в письмах семье, осталась незавершённой. Но эта незавершённость промыслительна, в ней незавершимость самой жизни, как в «Братьях Карамазовых» Достоевского, «Реквиеме» Моцарта, «Руси уходящей» Корина. Сохранился сюжет поэмы, до конца изложенный автором в прозе. По замыслу, в финале Оро должен был стать большим учёным, и именно этим возвеличить свой род, своё племя.

Ритмический строй поэмы, совпадающий с лермонтовским «Мцыри», сюжет, где юная жизнь столкнулась с иным бытием, отсылает к русскому романтизму. Его традиции Флоренский продолжает, являя два мира — природы и культуры, но они не противопоставлены друг другу, не уничтожают друг друга, а напротив, взаимодополняют. Здесь вновь стремление Флоренского к преодолению водоразделов. И единство, цельность мироздания — в символической многогранности мерзлоты.

Это «тройной символ — природы, народа и личности» — расшифровывает сам автор. Но чем внимательнее вчитываешься в «Оро», тем больше символов находишь. Они открываются, как звёзды в ясном дальневосточном небе. Поэму не уложить в размеренный филологический разговор. Каждый символ — повод для отдельного размышления.

Мерзлота — завеса тайны, но её надо не раздрать, а сохранить, сберечь, как таинства и обряды, в земном для постижения небесного. Подобно тому, как икона является зримым свидетельством о незримом, мерзлота оказывается тусклым стеклом, сквозь которое едва виднеется нечто ещё недоступное человеческому знанию и опыту.

Мерзлота — это небесный купол, сокрытый в земных недрах. Отец Павел словно вспомнил о последней главе «Мнимостей в геометрии» — Оро совершил дантовский путь, прошёл через вечную мерзлоту от земли к небу, преодолел пространство и время:

И выбился из детских сил.

Хрустальный купол проступил,

Заголубев, как небосвод.

Но свод небес — не тот же ль лёд?

Сверкает бездной пузырьков,

Замкнутых в ледяной покров.

Пустоты ль в бирюзовой мгле

Сокрыты в горном хрустале?

Оро пробить старался свод.

Удар кайла другой зовёт.

Мерзлота — покров, что сберегает золото от «скупых рыцарей», от конкистадоров цивилизации. Золото для орочонов — не богатство, могущество и власть, а пламень жизни, душа рода, память земли. И если не сберечь этот огонь, тьма неминуема:

Могучий край, пустынный край,

Свои сокровища скрывай

От алчных западных волков,

От хищных касс и сундуков.

Златые россыпи таи

Под ржавым мусором хвои.

В молчаньи тихом берегись

Двуногих и лукавых лис,

Своим безмолвьем мерно стой.

Огонь, огонь — под мерзлотой!

Но вспыхнут недра древних гор,

Лишь осквернит их жадный взор.

Лишь способный увидеть в блеске золота солнечное сияние достоин коснуться манящего металла.

Мерзлота — хранительница жизни, возникшей ещё тогда, когда не было ни времени, ни смерти. И потревожить эту жизнь доступно только тому, кто не несёт миру гибель. Червь, пробудившийся под толщей мерзлоты, поведает благому уму её тайны, «и скажет, как построен лёд», и откроет, что мерзлота — это вечность.

Флоренский назовёт мерзлоту «эллинством» — мироощущением, в котором живёт «трагический оптимизм»: «Жизнь вовсе не сплошной праздник и развлечение, в жизни много уродливого, злого, печального и грязного. Но, зная всё это, надо иметь пред внутренним взором гармонию и стараться осуществить её». Последние годы жизни отца Павла стали таким «трагическим оптимизмом», жизнью под покровом мерзлоты, когда под лагерным бушлатом только особо прозорливый мог разглядеть рясу священника.

Мерзлота — собирающая линза, в которой сошлись лучи прожитых Флоренским лет, сделанных им дел, всего унаследованного им от отца и дедов. Здесь, на Дальнем Востоке, как отец, трудился он над прокладыванием железной дороги. Здесь, как в костромских сёлах, собирал частушки. Здесь, как в юности, писал стихи. Здесь, как в разные годы, продолжил преподавать. Здесь, как в детстве, увидел невыразимо высокое небо и в нём такой же явственный, по-отечески заботливый взор.

Для автора поэма — и автобиография, и генография: откровение не только о себе, но и о роде, «летопись рода», продолжение семейной археологии, поиск родового предназначения: «Жизнь рода, смысл, порыв и честь — В великой цели, — чтоб процвесть». Флоренский посвятил поэму младшему сыну Мику как напутствие на всю жизнь, передал её сыну как прозрение его пути — пути пытливого учёного и чуткого, благоговейного исследователя природы. Оро — это Мик. Но в каждом персонаже: и в инженере, и в Оро, и в его отце — все сыновья Флоренского, в них отец Флоренского, в них сам Флоренский.

Мерзлоте стала подобна жизни, на которую обрекли семью отца Павла после его ареста: в любой момент действительность могла зашевелиться под фундаментом прежде уютного, стойкого дома. Как никогда Флоренский молился о его сохранении, об укреплении почвы под ним.

Как никогда хотел увидеть отец Павел семью. Общими с дорогой Аннулей усилиями добился разрешения на её приезд с детьми в Сковородино. 1 июля 1934 года, проделав долгий и трудный путь, Анна Михайловна с Ольгой, Миком и Марией-Тинатин приехала в край вечной мерзлоты. Поспели к именинам папочки. Тот заранее договорился о съёмной комнате в доме неподалёку от мерзлотной станции.

С трепетом встречал долгожданное семейство. Увидев отца, дети сразу забыли об утомительном пути, наперебой стали рассказывать, кто чем занимался, что нового узнал, какие события за это время произошли в Посаде. Пришли на съёмное жилье. Дом, как из русской сказки: на возвышенности, посреди леса, невдалеке от речки.

Помогал жене умыться с дороги. Лил из ковша тонкую серебряную струю на её ладони. Она смывала тревогу и усталость, морщины и годы. Впервые за последние месяцы с охотой посмотрела в зеркало. Впервые за последние месяцы на лице просияла улыбка — кроткая, нежная, как в день венчания.

Собирали грибы и ягоды, ловили рыбу. Каждый день Флоренский в нетерпении спешил с работы, оставался ночевать на квартире с женой и детьми. Анна Михайловна, как могла, облегчала быт мужа. Эта быстротечная жизнь напоминала приезд в Нижний Новгород, но здесь, несмотря на сказочную природу и добрых людей, трудившихся на станции, всё было суровее.

Но не только тоска по мужу сподвигла Анну Михайловну проехать тысячи километров. Была весть, о которой невозможно сказать в письме. Духовные дочери отца Павла и бывшие сёстры милосердия Сергиево-Посадского приюта Ксения Андреевна Родзянко и Татьяна Алексеевна Шауфус, что после закрытия обители трижды арестовывались и в 1930-е были высланы в Восточную Сибирь, после завершения срока ссылки получили разрешение выехать в Чехословакию. Они просили благословения духовника на отъезд и готовы были начать хлопоты об эмиграции туда же Флоренского со всей семьёй, но для этого нужно было его согласие. Задать вопрос представлялось возможным только в личной устной беседе.

Выбор, от которого зависел удел всей семьи, был мучительным. Быть может, отец Павел увидел тогда Спасителя, идущего с крестом. — Камо грядеши, Господи? — На Соловецкий остров, чтобы быть распятым второй раз.

«Кто может всё выдержать, пусть остаётся, а у кого нет сил выдержать, пусть уезжает» — так ответил тогда Флоренский. Бог давал ему силы, и, благословив духовных дочерей на отъезд, о себе все хлопоты он велел прекратить.

Чехословакия, вместе с Францией и Сербией, стала центром русской эмиграции. Президент республики Томаш Масарик, организовавший программу помощи эмигрантам из России «Русская акция», нацелился на подъём промышленности, отчего особенно охотно принимал к себе русскую техническую интеллигенцию. Очевидно, он был бы крайне заинтересован во Флоренском.

Масарик, при всём благоговении перед ним наших эмигрантов, был весьма сложным человеком с противоречивым отношением к России. С одной стороны, редкий среди прочих славян знаток русской истории, философии и литературы. С другой — политик, всегда опасавшийся имперской мощи России, не принимавший её мессианства в отношении славянского мира и считавший, что Чехословакии в своём развитии гораздо полезнее ориентироваться на Западную Европу и Америку. Более того, он считал, что задача Чехословакии — сориентировать на это и Россию, для чего надо воспитать несколько поколений демократически настроенных русских эмигрантов, которые впоследствии смогут одолеть советскую власть на родине своих отцов и дедов.

Флоренский наверняка знал о подобных установках Масарика, и оттого эмиграция в Чехословакию для отца Павла была бы предательством не только Родины, но и себя самого. Но в любом случае, кто бы и на каких бы условиях ни предложил Флоренскому покинуть Отечество, он ответил бы словами апостола Павла: «Я научился быть довольным тем, что у меня есть».

С самого прибытия Флоренского в БАМлаг за ним следило вечно бдящее око. 15 августа отца Павла вызвали в Тынду — как всем подумалось, в новую экспедицию. Но через два дня семья узнала, что из Тынды его этапируют в Свободный. Флоренскому удалось уговорить охранника по пути ненадолго заехать на мерзлотную станцию.

С трудом переводя дыхание, на станцию прибежали Анна Михайловна и дети. Флоренский, погружённый в себя, сидит за столом. За спиной — охранник. Жена Быкова хлопочет с обедом, стараясь своей приветливостью разрядить напряжённую обстановку.

Вся семья идёт провожать отца на железнодорожную станцию. Охранник, как тень, следом. Подходит поезд. Объятья. Прощания. Флоренский велит никому не плакать. Заходит в вагон. Стоит в дверях. Охранник всё так же рядом. Кажется, ловит каждое слово. Отец Павел бодрится. Шутит: «Если бы я был богатым, всегда бы ездил с охранником». Все надеются, что папочку увозят в Свободный, чтобы объявить об освобождении.

Дочь Ольга:

— Папа, когда ты вернёшься?

— Вот как только выучишь «Турецкий марш» Моцарта — так сразу и вернусь.

«А я так и не выучила „Турецкий марш“», — вспоминала спустя годы Ольга Павловна.

17 августа — 1 сентября — Флоренский в изоляторе свободинского лагпункта. 1–12 сентября — этап до лагеря Медвежья гора, что между Онежским озером и Белым морем. 12 сентября — 12 октября — изолятор лагпункта Медвежья гора. 13–20 октября — барак Кемского лагпункта. 20–23 октября — пересыльная тюрьма Кемского лагпункта. 23 октября — начало этапа в трюме парохода по Белому морю на Соловецкий остров.

Семья уехала из Сковородина в Москву через два дня после прощания. Всю дорогу Анна Михайловна подавлена, немногословна, в глазах — миллион терзаний.

— Павла Александровича отправили на Соловки из-за нашего приезда? — с болью спрашивала она потом у тех, кто был с ним в заключении на Дальнем Востоке.

— Нет, просто началось общее ужесточение режима — пытались утешить её.

Таинственный остров

Томился в многолюдных бараках, голодал и холодал, очень отощал и ослаб, «сидел под тремя топорами» во время вооружённого нападения в Кеми, лишился вещей, чудом спасся, пережил изнурительную качку в трюме корабля. Таким был путь в Соловецкий лагерь особого назначения.

«Здесь власть не советская — здесь власть соловецкая», — встречали ходовой присказкой вновь прибывших надзиратели. Один из первых советских лагерей к 1930-м годам скопил больше семидесяти тысяч заключённых. Во что-то безликое слились уголовники, интеллигенты, нэпманы, бывшие партийцы. Валили лес, добывали торф, ловили рыбу, охотились на морского зверя, в несколько смен работали на различных заводах, привлекались на дорожное строительство, грузили и разгружали.

Казалось, лагерю не нужны и не важны твои знания, научные идеи, накопленный опыт. Первое время Флоренский выполнял только хозяйственную работу: перебирал и чистил картошку, сеял комбикорм, копал землю, таскал мешки. В камере на пятьдесят человек требовались большие усилия, чтобы написать связное письмо, о каком-то научном или философском труде и помышлять не приходилось.

Но рачительная советская власть внимательно вчитывалась в анкеты, помнила, что ум — драгоценнейший ресурс, и лагерное начальство постепенно добывало из барачных недр золото ума, используя подходящих сидельцев из нового этапа для просвещения и на производстве.

Вскоре Флоренский занялся более привычными, «профильными» делами: стал давать уроки физики в лагерной «школе повышенного типа» — для взрослых, взял на себя руководство местным математическим кружком, организовывал лекции, доклады, курсы, писал статьи в стенгазеты, составлял каталоги для библиотеки, изучал древние монастырские рукописи, сотрудничал с конструкторским бюро. И вроде бы интеллектуальная жизнь закипела, как и на БАМе, отец Павел вновь ощутил свою востребованность, но мерзлота не отпускала. Щемило сердце при мысли, что где-то далеко, на покинутой опытной станции, гибнут его наработки, уходят в небытие замыслы, которые обещали прорыв в самых разных областях.

Сколько раз Флоренского вынуждали остановиться на полпути. Сколько раз прерывалось начатое, обрывалось недоисследованное, недописанное, недосказанное. МДА, «Богословский вестник», ВХУТЕМАС, сохранение Троице-Сергиевой лавры, ВЭИ — всюду трагическая незавершённость. И вот теперь мерзлота, которой уже буквально коснулся рукой, стаяла, испарилась.

Вновь браться за что-то грандиозное, тем более в возрасте, когда нужны не частные исследования, а глобальные обобщения, не было сил. Всё на Соловках казалось чужим, гнетущим. Рождённый в день памяти святителя Филиппа, митрополита Московского и всея Руси, Флоренский даже не утешался тем, что оказался в месте начала его духовного подвига, там, где прежде была Филиппова пустынь. Специалист по храмовому искусству и церковной археологии, он долго не посещал Соловецкий кремль и соборы, долго подступался к соловецким летописям. С детства жившее во Флоренском бессознательное равнодушие к Соловецкому монастырю, когда не хотелось о нём ничего ни читать, ни смотреть, теперь только усилилось. Понимая историческую значимость этого места, отец Павел всё же признавался сам себе, что здесь «ничуть не чувствует поэзии древности», что душа его «почти глуха к этой красоте». Но причина такого неприятия не в остывшей вере, а в новой тревоге за семью, в тоске по загубленному делу, в скорби за свою эпоху, что предстала теперь перед ним поруганным монастырём, где вековая молитвенная уединённость вытеснена лагерной юдолью.

Оттого безрадостным на острове виделось всё: не только монастырь, но и природа, погода, люди. Небо — «унылое», «болезненное». Белое море — «грязно-серое». День не день, ночь не ночь, постоянные сумерки, будто только начался первый день творения, и тьма ещё не отделилась от света. Всё в пейзаже случайно, «словно находишься в засоренной комнате». Так же случайны все человеческие отношения, все соприкосновения с людьми.

Если и попадаются люди интересные, то это «бывшие интересные», интересные своим прошлым, прежней жизнью, а теперь поблёкшие, безликие, «даже не верится, что это те самые люди, которые могли бы быть значительными». Соловки уравнивают всех, сводят интересы каждого к одному: к дневной трудовой выработке, потому что от неё зависит паёк. Остров точно отрезан от всего мира, особенно зимой, когда прекращается навигация. Все впадают в спячку, всё становится ещё более пустым, безмолвным: досаждающего шума хватает, но «не слышишь внутреннего звучания природы, не воспринимаешь внутреннего слова людей». Всё призрачно, как во сне. Порой грезится, что ничего этого нет: сейчас ты завернёшь за кремль и окажешься в Посаде, на вокзале, поспешишь домой, а придуманный остров, окликнув сигнальным колоколом, растворится в тумане.

Если на Дальнем Востоке жизнь Флоренского как бы собралась в линзу, то на Соловках закольцевалась. С горькой иронией скажет он, что здесь воплотились заветные мечты детства, юности и зрелости. Хотел жить на берегу моря, на острове, наблюдать приливы и отливы — вот тебе море, только не южное и остров не тропический. Порывался уйти в монастырь — и вот тебе монастырь, правда, без братии и игумена. Желал жить рядом с лабораторией — и вот буквально за стеной барака химическая лаборатория. Всё сбылось, но настолько запоздало и в таком искажённом виде, что «не узнаёшь своего желания» и не знаешь, куда спрятаться от такого воплощения.

Постепенно подобное восприятие сгладится. И природа с её северным сиянием и белыми ночами станет завораживать, и разорённые храмы повлекут своей молитвенной древностью утомлённую душу, и люди в уникальности судеб откроются не «бывшими», а настоящими: «Какие человеческие документы, какие приключения, какое разнообразие лиц!»

Сохранить «душевное равновесие и ясность» вновь помогла работа. С ноября 1934 года отец Павел трудился над добычей йода и водорослей. Хоть он и не стремился включаться в новые исследования, Флоренский не был бы Флоренским, если бы не «поставил дело живо», не усовершенствовал производство. В условиях «безлитературья», отрыва от современного научного процесса, не имея необходимого оборудования, как в «Таинственном острове» Жюля Верна, соловецкие кулибины под руководством Флоренского в считаные месяцы увеличили производство йода на сотни процентов. И вновь патенты и рацпредложения, возможность помочь семье солидной премией. Такие успехи улучшили условия жизни и позволили больше, чем прежде, отсылать на материк писем.

Водоросли рождают целый каскад идей и промышленных разработок. Флоренский планирует написать книгу по водорослеведению. Из водорослевых продуктов на Соловках начинают добывать клей, краску, бумагу. Освоена желатизация водорослевых продуктов: активно производят агар-агар, используемый для приготовления мармелада, при этом он гораздо дешевле и качественнее американских и японских аналогов.

В пору эпидемии гриппа в лагере Флоренский спасается тем, что придумывает особый способ употребления йода, который необходим организму для укрепления иммунитета. В чистом виде йод губителен для организма, но если добавить его в молоко, белок позволит усвоить именно полезное количество. Об этом открытии Флоренский пишет жене и советует так же оздоравливать детей: это может уберечь от болезней щитовидной железы и укрепить сердце. Лишь через пятьдесят лет учёные сумели повторить это открытие и применить его в фармацевтическом производстве. Каково же было их изумление, когда они прочли о провидческих идеях отца Павла в его соловецких письмах. Открытие Флоренского легло в основу лекарств, с помощью которых спасали жизни ликвидаторов Чернобыльской аварии. Сегодня же «умный йод» — весьма востребованное средство для укрепления здоровья. Потому на упаковках йодсодержащих препаратов можно увидеть портрет отца Павла.

«Водоросли — самое значительное, что нахожу на Соловках», — напишет Флоренский сыновьям. Пришлёт целую серию рисунков разных видов водорослей. Водоросли — такие же таинственные и древние, как мерзлота, в них сокрыта загадка мироздания. Что-то знают они о море, морском дне, жизни на земле, что ещё неведомо человеку.

И всё же водорослеведение — не масштаб мысли Флоренского. Мысль его влекома иным, в пору недолгого лагерного уединения он размышляет о космофизике, об универсальных пространственно-временных характеристиках явлений и объектов. Он грезит своеобразной «энциклопедией Космоса в шесть-семь листов», которая позволит «дать отчёт о целостной картине мира». Рядовому человеческому уму сложно даже представить, что пульсировало в этом лишь обозначенном замысле, каков тот бытийный хронотоп Флоренского, что мог вместить в себя всё мироздание.

Но именно изучение водорослей примирило отца Павла с Соловками. Благодаря им он получил возможность обойти весь остров, ощутить себя не закабалённым сидельцем, а вновь полезным стране человеком. Флоренский вновь педагог, он делится с молодёжью производственными находками, знаниями по физике и биологии. В редкую свободную минуту размышляет с подопечными о литературе и философии, постепенно возлагает на новое поколение ответственность за будущее.

Флоренского безоговорочно признавали первым интеллектуалом Соловков, уважали его не только профессора, но и уголовники. Уважали за стойкость, мужество, собранность. Несмотря на то что в свои пятьдесят четыре он «выглядел как глубокий старик», лишился прежних сил, он всегда был готов отдать нуждающемуся последнее, каждого накормить хлебом, утешить словом. Многих никогда прежде не веровавших он обратил ко Христу. Одному Богу ведомо, сколько исповедей он принял, сколько грехов отпустил за четыре с половиной года соловецкого сидения.

Но были рядом с Флоренским и те, кого всегда стоило опасаться. Они на рационализатора и изобретателя умудрялись писать доносы, обвиняя в том, что он проявляет халатность, якобы «не посещая производственных совещаний». Эти попросту «стукачи», притаившись, выглядывая и подслушивая, ловили каждый жест, каждое слово, каждый разговор, чтобы потом вывернуть всё поизощрённее, донести, не расплескав, и выявить самого неблагонадёжного элемента. «В СССР карают даже ни за что»; «предотвращают преступления, которые и не могут даже быть»; «очень грубая, но довольно меткая политика Гитлера» — такие доносы с якобы прямой речью Флоренского ложились на стол лагерного начальства.

Они, безусловно, сыграли свою роковую роль, но там, где сквозь косноязычие и скудоумие стукачей можно расслышать интонации, различить подлинный образ мыслей отца Павла, эти доносы стали для нас, как ни печально, единственным источником о тех суждениях, которые невозможно было излагать в письмах, что въедливо вычитывали соловецкие цензоры: «Наша жизнь после лагерей будет изломана»; «Сидеть в лагере сейчас спокойнее, так как не нужно ждать, что тебя каждую ночь могут арестовать»; «Не осуждаю и не одобряю оставшегося за границей. Каждый хозяин своей судьбы. Здесь сложно говорить об измене, просто человек всё взвесил и решил жить вне радиуса действия наших лагерей». Тут и милосердие, и осознание исторических закономерностей, и ощущение трагичности эпохи.

Флоренский осознавал это особое внимание к себе, чувствовал этот немигающий глаз слежки, был предельно осторожен. Его постоянно перемещали: из камеры в камеру, из лаборатории в лабораторию, будто боялись допустить какой-либо укоренённости даже в пространстве острова. Притаившиеся коварство и подлость, конечно, коробили, но всё равно и в уме, и в сердце они отходили на второй план, потому что было ясное понимание — «пора подводить итоги».

Итоги отношений с семьёй, в которых чувство долга, необходимость служения часто лишали возможности побыть с детьми, уделить внимание жене и матери. И теперь острое желание в письмах сказать когда-то не сказанное, отдать детям всё, что у тебя осталось, если у тебя хоть что-то осталось. Остались идеи, воспоминания, молитвы.

Итоги собственного труда, который всё-таки позволил «прожить достойно и не быть пустым местом и балластом для своей страны». Этот труд воспримут и оценят во всей полноте, может быть, лет через сто пятьдесят, всё тогда покажется неожиданно актуальным, удивительно прозорливым. Но главное, чтобы «мысль оставалась не только нова, но и истинна».

Итоги отношений с мирозданием, в котором манящая и одновременно пугающая тайна приоткрывается и возвращает тебя в детство, к истокам рода. Во сне ты видишь, как образы братьев и сестёр смыкаются с образами сыновей и дочерей — и все юны, все младенцы. Неразличимы жена и мать, ты, твой отец и дед. И понимаешь, что «всё проходит, но всё остаётся», что каждый шаг в жизни был возвращением к детству, приближением к этому обетованному времени. Оттого прошлое теперь «живей недавнего», оно — «живое ощущение вечности».

В этой вечности ты уже приуготовляешься к небесному суду, слушаешь своё сердце и радуешься, что не находишь в нём «ни гнева, ни злобы». Готовишь последнее слово для этого суда: «Старался не делать плохого и злого, — и сознательно не делал…»

Всё это звучит в письмах семье, ещё более пронзительных, чем дальневосточные. В них продолжается история любви, летопись рода, но здесь уже виднеется Голгофа. От этого мысль Флоренского становится как никогда плотной, афористичной, отдельные размышления о человеке, культуре, истории, гениальности, гневе и ярости, страданиях подобны «Мыслям» Паскаля. Все их объединяет упование на то, что всё было не напрасно, что всё дурное преодолимо, что у Бога смерти нет. Мать Ольга Павловна просила сына обстоятельно записывать возникающие мысли, но он, день и ночь загруженный работой, этого не делал. Однако мысли, как нераскрывшиеся бутоны книг Флоренского, вполне вычленяются из писем, чем его послания семье ещё ценнее:

«Сижу крепко на своём убеждении, что нет культуры там, где нет памяти о прошлом, благодарности прошлому и накопления ценностей, то есть на мысли о человечестве, как едином целом не только по пространству, но и по времени. Живая культура сочетает в себе противоборственные и вместе с тем взаимоподдерживающие устремления: сохранить старое и сотворить новое, связь с человечеством и большую гибкость собственного подхода к жизни. И только при наличии этих обоих устремлений может быть осмысливание нового и доброжелательство ко всему, заслуживающему доброжелательства, на фоне мировой культуры, а не с точки зрения случайного, провинциального и ограниченного понимания».

«Человек везде и всегда был человеком, и только наша надменность придает ему в прошлом или в далеком обезьяноподобие. Не вижу изменения человека по существу, есть лишь изменение внешних форм жизни. Даже наоборот, человек прошлого, далекого прошлого, был человечнее и тоньше, чем более поздний, а главное — не в пример благороднее».

«В человеке есть запас ярости, гнева, разрушительных инстинктов, злобы и бешенства, и этот запас стремится излиться на окружающих вопреки не только нравственным требованиям, но и собственной выгоде человека. Человек неистовствует ради неистовства. Цепи твердой власти до известной степени сдерживают его, но тогда человек начинает ухищряться сделать то же, обходя закон, в более тонкой форме. Конечно, было бы несправедливо утверждать, что все таковы. Но таковы многие, очень многие, и в силу своей активности эти хищные элементы человечества занимают руководящие места в истории и принуждают делаться хищными же прочее человечество».

«История проявляет худшее и лучшее, отстаивает муть и выделяет классиков. То, что современникам кажется почти равного удельного веса, в процессе исторического отстаивания обнаруживает глубокое качественное различие. Сперва все кажется серым, а потом одно становится черным, а другое — белым. Мысль утешительная, что есть высший суд — истории».

«Удел величия — страдание, — страдание от внешнего мира и страдание внутреннее, от себя самого. Так было, так есть и так будет. Почему это так — вполне ясно; это — отставание по фазе: общества от величия и себя самого от собственного величия, неравный, несоответственный рост, а величие есть отличие от средних характеристик общества и собственной организации, поскольку она принадлежит обществу. Но мы не удовлетворяемся ответом на вопрос „почему?“ и хотим ответ на вопрос „зачем?“, „ради чего?“. Ясно, свет устроен так, что давать миру можно не иначе, как расплачиваясь за это страданием и гонением. Чем бескорыстнее дар, тем жестче гонения и тем суровее страдания. Таков закон жизни, основная аксиома её. Внутренно сознаешь его непреложность и всеобщность, но при столкновении с действительностью, в каждом частном случае, бываешь поражен, как чем-то неожиданным и новым. И при этом знаешь, что не прав своим желанием отвергнуть этот закон и поставить на его место безмятежное чаяние человека, несущего дар человечеству, дар, который не оплатить ни памятниками, ни хвалебными речами после смерти, ни почестями или деньгами при жизни. За свой же дар величию приходится, наоборот, расплачиваться своей кровью. Общество же проявляет все старания, чтобы эти дары не были принесены. И ни один великий никогда не мог дать всего, на что способен — ему в этом благополучно мешали, все, всё окружающее. А если не удастся помешать насилием и гонением, то вкрадываются лестью и подачками, стараясь развратить и совратить».

«Времена меняются, отстраиваются, разрушаются и снова отстраиваются дома и улицы, проходят моды и появляются новые, проводятся телефон, трамваи, метрополитен и троллейбусы, а страдания остаются все те же, — были, есть и будут, и не помогут против них удобства и технические совершенствования. Поэтому надо быть бодрым и жить в работе, принимая удары как неотъемлемую принадлежность жизни, а не как неожиданную случайность».

Читаешь том соловецких писем и, даже зная финал жизни Флоренского, надеешься, что вот сейчас перевернёшь страницу и увидишь письмо за 1938 год, надеешься, что жизнь его не оборвётся… Но нет.

Последнее из дошедших лагерных посланий, от 19 июня 1937 года, Флоренский адресовал своим любимым женщинам: матери, жене, дочерям. Конкретно в нём нет предчувствия конца, пропасти: «Я здоров, но работать по-настоящему сейчас невозможно, а отсутствие правильной и напряжённой работы и расслабляет, и утомляет одновременно». Письмо кажется одним из многих, а не финальным: жизнь продолжается, нет последнего слова, а есть вечное слово, которое важно и дорого сегодня и всегда. Будто обнял, поцеловал каждую, привычно благословил на сон грядущий.

Иного бытия начало

В начале 1937 года Флоренского охватили тревожные предчувствия. Об этом он писал детям: «Вот и старый стиль привел новый год. Знамения его дня меня не веселят: видел сегодня бабушку вашу — мою маму, в грустном виде; смотрел на северное сияние, величественное, но над чернейшим, вероятно тучевым, сегментом; слушаю завывания ветра. Да и все как-то тревожно и уныло».

А в это время хлопоты Екатерины Пешковой вот-вот, как в пору нижегородской ссылки, обещали завершиться успешно. Вновь от правительства Чехословакии поступило предложение принять профессора Флоренского и его семью, с обещанием создать все условия для продолжения научной работы. Но вновь принципиальный отказ из уст Анны Михайловны, неколебимая уверенность, что муж никогда не оставит Родину. Тогда Пешкова пишет прошение об «освобождении Флоренского „здесь“». На прошении появляется обнадёживающая резолюция: «4.11.1937 будет переведён на работу в Ленинград». Только в итоге в Ленинград будет не «переведён», а этапирован, и не для работы, а для…

Если всю жизнь Флоренского можно расписать сегодня буквально подённо, то о последних месяцах доподлинно и в деталях известно крайне мало. Это неведение до поры рождало самые разные версии его гибели: разное время, разные места и разные обстоятельства.

Зарезан в лагере уголовниками. Скончался на Соловках от истощения: когда из барака выносили тело усопшего, заключённые в знак истинного уважения встали на колени. Потоплен на одной из соловецких барж в период ликвидации лагеря: поднялся на борт вместо другого сидельца. Расстрелян на Поповом острове Соловков. Расстрелян на Колыме во время войны. Расстрелян сразу после освобождения из лагеря. Умер в Подмосковье в результате несчастного случая. Вызволен из заключения Вернадским и ещё долго работал в засекреченных лабораториях над созданием водородной бомбы.

Действительно, в одном из последних соловецких писем Флоренский говорил сыну Кириллу о «тяжёлой воде» и способах её получения посредством медленного замораживания, просил поделиться этими соображениями с Вернадским. «Тяжёлая вода» впоследствии использовалась при создании атомной бомбы, и за открытия, которые предощущал Флоренский, американский физико-химик Гарольд Юри получил Нобелевскую премию. Но, как уже говорилось, отец Павел знал, как создать оружие, способное уничтожить всё, но никогда бы своими руками не запустил в мир эту смерть.

Все названные версии оказались лишь легендами, но всё же многие из них правдоподобно характеризуют Флоренского: его жертвенность, мужество, провидческий ум, характеризуют отношение окружавших к нему самому.

Флоренский стал символом. Символом духовной стойкости. Родился миф о священнике, который вдруг появлялся то в одном, то в другом лагере и утешал страждущих. Колыма, 1940-е годы. Изнуренный зек падает на колени перед другим лагерником:

— Отче, я знаю, Вы Павел Флоренский. Благословите! Помолитесь о моей семье!

Человек с голубыми глазами и пшеничными волосами, не разуверяя, благословляет.

Восстанавливать последние месяцы жизни отца Павла приходится по скупым документам НКВД, путаным воспоминаниям очевидцев, где образ Флоренского порой смешивается с образами других священников и профессоров, по общим обстоятельствам лагерной жизни и этапов на материк, по хронологии реорганизации Соловецкого лагеря в Соловецкую тюрьму.

Решение об этой реорганизации приняли в июне 1937 года. Одновременно началась подготовка массовой операции по репрессированию «антисоветских элементов» на северо-западе России. Оперативный приказ Народного комиссара внутренних дел СССР гласил: «Перед органами государственной безопасности стоит задача — самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства». В первую очередь расстрелу подлежали «антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, белых бандитов, сектантских активистов, церковников и прочих, содержащихся в тюрьмах, лагерях, трудовых посёлках и колониях». На всю операцию, начавшуюся 5 августа, отводилось четыре месяца. Для Соловков установили расстрельную норму в 1200 человек. Так как остров был непригоден для такого массового захоронения, лагерников, приговорённых к высшей мере, решили несколькими этапами вывезти на материк.

Флоренский был отправлен 3 декабря со вторым этапом. Расстрельный план к тому моменту уже выполнили, но ударники репрессивного труда нацелились на перевыполнение и подготовили дела на ещё 509 человек. На перевыполнение требовалось разрешение лично Ежова, и оно было получено.

«В лагере ведёт контрреволюционную деятельность, восхваляя Троцкого» — таково было обвинение в тюремной справке Флоренского. Уже третье, после «Посадского дела» и дела о «Партии Возрождения России», штампованное, ходульное «дело», но троцкизм тогда был самым надёжным поводом для приговора к высшей мере наказания. Вряд ли кто-то вспомнил о полулегендарных встречах Флоренского и Троцкого в ВЭИ. Вряд ли восприняли как опечатку фамилию «Флоринский» из доноса соловецкого стукача, сокрытого под кличкой «Товарищ»: «Между Флоринским и Шашем зашёл спор о начале войны. Флоринский утверждал, что предположения известного стратега и идеолога партии Троцкого, что скоро начнется война, оправдаются, — говорит Флоринский. — Это закон — война вспыхивает периодически через пятнадцать-двадцать лет…» В то время на Соловках сидел дипломат Дмитрий Тимофеевич Флоринский, от кого рассуждения о начале войны, как представляется, услышать логичнее, чем от отца Павла.

И несмотря на это, 23 ноября на справку наложена резолюция — «ВМН» (высшая мера наказания). 25 ноября особая тройка при УНКВД по Ленинградской области вынесла приговор: «Флоренского Павла Александровича расстрелять».

По-прежнему не хочется верить в эту трагедию, в её неотвратимость, неизбежность. Ужасаешься не только безжалостности, злобе и кровожадности всех претворивших это в жизнь, но даже нелогичности произошедшего. Советская власть — ни партия, ни НКВД — не казалась заинтересованной в смерти Флоренского: она знала цену ему, осознавала полезность его, этого человека-университета. Он не мог оказаться просто цифрой в ужасной бюрократической череде расстрелов. Он оставался персоной особого внимания. Порой кажется, что в ту пору действовала какая-то неведомая сила, потаённая структура, которую ещё не обнаружили в архивных документах, не ухватили учёные, не описали в своих трудах. Кто сумел выстроить события так, что всё и все сошлись в эту роковую череду: доносы, «разоружения», дополнительный расстрел, стукачи, палачи, карьеристы?

Логика, рассудок здесь бессильны. Произошедшее невозможно измерить земной мерой. Удел Флоренского — духовная битва, самоотверженное противостояние врагу рода человеческого. Своим подвигом отец Павел сломал косу смерти, низверг лагеря и закупорил расстрельные подвалы, наложил печать на адовы врата.

Но всё же, собираясь в свой последний путь, он, наверное, не думал о том, что путь последний. Говорили, что предыдущий этап, отбывший на материк, распределили по разным тюрьмам страны. Собирался в спешке, всего два часа на сборы, с кем-то обнялся, попрощался, кого-то успел ободрить словом. Уже было ясно, что труд его последних лет в соловецких лабораториях погублен. Брошенными остаются рукописи, сконструированные машины, разрознен сплотившийся коллектив. В производственных помещениях гуляет ветер. Неужели где-то предстоит снова всё начать сначала?..

Последний раз прошёл по острову, быть может, по той улице, которая через десятилетия станет носить его имя. На мгновение остановился там, где появится музей с отдельной экспозицией, посвящённой учёному и богослову Флоренскому.

Дальше — плотная колонна. Отрешённые взгляды. Посадка на баржу. Путь по Белому морю. Кемь-пристань, пересыльная тюрьма. Прощание с морем, не только с этим, северным, а с морем вообще, со стихией, с загадкой детства: перед глазами солнце, Батум, молодая мама, живой отец.

4 декабря — спецпоезд на Ленинград. Туда, где когда-то мечтал учиться у Соловьёва, куда писал письма гимназическому другу Саше Ельчанинову, куда не так давно звали работать после доклада на электротехническом съезде.

В тесном вагоне сорок два человека. Отчего-то вспомнилось служение в санитарном поезде во время войны. Скольких исповедовал, причастил, утешил тогда. Наверняка исповедовал и утешал и теперь.

Их привезли куда-то под Ленинград. Загнали в здание, похожее на лагерный изолятор…

7 декабря — коменданту Ленинградского УНКВД, старшему лейтенанту госбезопасности Поликарпову дано предписание — «прибывших из Соловецкой тюрьмы — расстрелять». Меньше чем через полтора года, накануне ареста Ежова, палач застрелится. В предсмертной записке начальнику он напишет: «За весь период моей работы в органах НКВД я честно и преданно выполнял круг своих обязанностей. Последние два года были особо напряженные по оперативным заданиям. Тов. Комиссар, я ведь не виновен в том, что мне давали предписания!; я их выполнял, ведь мое в этом отношении дело исполнительное. И я выполнял и отвечать за это конечно было бы неправильно… И вот теперь, когда идут целый ряд разговоров об осуждении невиновных, когда я стал уже замечать, что на меня косо смотрят [и] вроде указывают пальцами, остерегаются, вроде не доверяют, будучи и так в очень нервном состоянии, и болезненном, у меня язва желудка, я совсем морально упал и пришёл к выводу, что дальше я работать не могу нигде… не способный к работе, я решил уйти… Тов. Комиссар, простите за моё малодушие, поработавши столько, конечно, я не человек, я жил только работой, не знал дома. Моя последняя просьба: не обижайте жену, она больная после потери обоих ребят, у неё рак, в служебные дела я её не посвящал и причин смерти она не знает. Прощайте».

…8 декабря 1937 года Флоренского вызвали из камеры с вещами якобы для врачебного осмотра. В комнате с тусклым светом за столом — человек в форме. Людей в медицинских халатах нет.

— Фамилия? Имя? Отчество? Год рождения?

Отрешённо ответил, не слыша самого себя.

— На этап годен.

Тут же подступили двое. Заломили заключенному за спину руки. Третий стал крепко вязать. Запястья перетянула грубая верёвка. Видимо, ожидая сопротивления, сидевший за столом взялся за странный предмет: железную трость с копьём с одного конца и с молотком с другого. Но Флоренский вырываться не стал, внешне казался совершенно спокойным. Вывернули карманы: всё, что нашли, сложили в ящик письменного стола.

Повели в следующее помещение. Там сняли верхнюю одежду, о которой конвоиры потом будут метать жребий. Оставили практически в нижнем белье. Связали ноги, так, чтобы можно было делать лишь мелкие шаги. Таких связанных в комнате собралось несколько десятков. Кто-то в отчаянии рыдал, кто-то, казалось, был не в себе, кто-то, избитый и окровавленный, лежал без сознания. «Господи Иисусе Христе…», «Пресвятая Богородице…», «Царю Небесный…» — повторял отец Павел.

Связанных стали складывать в кабину грузовика. Бросали, как поленья, друг на друга, стараясь, чтобы все оказались лицом вниз. Становилось тяжело дышать, каждое движение доставляло нестерпимую боль. Флоренский попытался поднять голову.

— Если вдруг кто… — пригрозил деревянной дубинкой влезший в кузов поверх людей конвоир. Поймал взгляд отца Павла, нанёс ему тяжёлый, оглушающий удар по голове.

Сознание мутилось. Чувство времени пропало. Двери кузова открылись — внутрь проник слабый свет. Рывками стали вытаскивать людей. Флоренского с трудом поставили на ноги. Куда-то поволокли. Впереди виднелся огонь. Это были костры. Рядом кого-то тащили по земле. Кому-то кричащему заталкивали в рот кляп. Кто-то сумел высвободить руки, пытался вырваться, и конвоиры, повалив, беспощадно били того ногами.

Край глубокой ямы. Слабо освящённая костром, она казалась чёрной дырой, готовой затянуть в себя весь мир. Она засасывала пространство, жизни, времена и сроки. Стал молиться за близких. За всё, что дорого сердцу. Стал молиться и за врагов своих, ибо не ведают, что творят.

— Ложись в яму, — приказали за спиной. — В яму ложись!

Резкий толчок в спину. Упал лицом вниз. Хотел вздохнуть. Но выстрел оборвал жизнь.

А как мечтал умереть, глядя на небо: «И когда возьмусь отсюда, пусть тот, кто вспомнит мою грешную душу, помолится о ней при еле светлой заре, утренней ли, вечерней ли, но тогда, когда небо бледнеет, как уста умирающей. Пусть он помолится на умирающем закате или на восходе, при ещё изумрудном прозрачном небе».

Место захоронения отца Павла до сих пор доподлинно неизвестно. Подобные места были обозначены в секретных делах, уничтоженных по особому распоряжению в июле 1941 года.

Это может быть урочище Койранкангас, известное как Ржевский артиллерийский полигон в районе посёлка Токсово Всеволожского района Ленинградской области. Там скрывали тела репрессированных ещё с 1918 года, туда свезли и часть тел расстрелянных соловецких узников.

Это может быть Левашовская пустошь близ посёлка Левашово Выборгского района Петербурга. Там захоронена основная часть расстрелянных в «Большом доме» в 1937–1938 годах.

Это может быть Лодейное поле (что наиболее вероятно), где после ликвидации Свирлага был организован расстрельный полигон. Туда командировали расстрельную команду в дни, когда был приведён в исполнение приговор для тех, кто прибыл вторым этапом с Соловков. Сейчас на месте предполагаемого захоронения завод.

После оборвавшейся переписки семья несколько лет пребывала в полном неведении. В январе 1939 года Анна Михайловна обратилась в Совет народных комиссаров СССР, а затем в Прокуратуру с жалобой на несправедливое осуждение мужа и с просьбой сократить срок его заключения. Прокуратура на основании заключения НКВД заявление отклонила, и приговоры особой тройки по делам 1928 и 1933 годов оставила в силе.

В марте 1940 года Анна Михайловна отправила письмо Сталину. В нём она говорила о заслугах Флоренского перед Советским Союзом, приложив к письму обширный список научных публикаций, говорила о прервавшейся с ним переписке, просила освободить «немолодого больного человека». Письмо осталось без ответа.

От безысходности Анна Михайловна готова была впасть в отчаяние. «Вам оставили сыновей — будьте довольны», — сказала ей тогда Пешкова. Это было горьким утешением, но детей действительно не стали призывать к ответу за отца. Оба старших сына работали, взяли на работу в Московский университет и дочь Ольгу. Отец оградил их своими молитвами и от арестов, и от высылки, словно в подвале «Большого дома» принял не только смертельную пулю, но и стрелы, летевшие в близких, как тот самый рыцарь на экслибрисе.

Впервые о смерти Флоренского семья узнала в 1946 году. В официальном документе была указана дата «15 декабря 1943 года», видимо, потому, что в этот год истекал срок десятилетнего заключения.

В 1958 году Анна Михайловна пишет Хрущёву. В письме многолетняя боль и одновременно неизбывная душевная сила женщины, которая переживёт смерть не только мужа, но и, позже, двух сыновей — Василия и Михаила: «Я старая и больна гипертонией, мне исполнилось 69 лет и я хочу до своей смерти знать, что с моего мужа снято обвинение, и видеть моих детей полноправными гражданами Советского Союза. Я глубоко уверена, что мой муж по своим убеждениям не мог совершить преступления ни против своей Родины, ни против своего Правительства». Честь, доброе имя мужа, светлая память о нём были для Анны Михайловны святы.

После этого письма Флоренского реабилитируют по делу 1933 года, а в 1959-м — по делу 1937 года. Полной же реабилитации и свидетельства о смерти с сообщением причины, подлинной даты и примерного места захоронения добьются уже внуки в 1989 году: «Расстрел. 8 декабря 1937. Область Ленинградская». В 90-е им дадут ознакомиться со всеми тремя делами.

Анна Михайловна до последнего не желала верить в гибель мужа. Но после официального документа о смерти решила совершить отпевание.

15 декабря 1959 года. Трапезный храм Троице-Сергиевой лавры. На отпевании при закрытых дверях только члены семьи. Чин совершает наместник Лавры архимандрит Пимен (Хмелевский). Нет гроба, нет положенного во гроб. Нет смерти. Да, человек не умирает — рождается второй раз, уже для жизни вечной. Не рыдай мене, мати! Не рыдай мене, жено! Не рыдайте мене, чада!

«Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего иерея Павла, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная». И душа парит над миром. Ей видны горные хребты Кавказа, золотые рязанские поля, лица костромских крестьян с их детскими очами. Дальний Восток… Вечная мерзлота струится из-под земли серебряным ручьём, под ярким солнцем расцветают сады. Соловки… Над Белым морем, наконец, развеиваются тучи, открывается восхитительная лазурь, монастырь вновь населяют монахи. Родной Посад… Зимний Маковец, как пасхальный кулич. К родовому дому Флоренских идут люди, их много. Это потомки. А над ними небесной тропой — отец, дед, прадед, духовные отцы, друзья детства, юности и зрелости раба Божьего Павла — все красивые, молодые, все в возрасте Христа.

А в небесных чертогах ждёт особая библиотека: здесь всё замысленное, но не дописанное, не изданное в земной жизни, завершено. Сотни томов: математика, физика, геология, богословие, искусствоведение, поэзия. Потомкам в свой срок достанутся эти тома как озарения, как плоды их упорных поисков, они найдут для них свой язык, свои жанры, термины и образы, но сохранят живую связь с Павлом Александровичем Флоренским. Ничто не погибло, всё цело и цельно, нерасторжимо.

Душа торжествует! Какой прекрасный восход! Трепещет «иного бытия начало»! Ликует новая жизнь!

Моли Бога о нас

«В мире ничто не пропадает, ни хорошее, ни плохое, и рано или поздно скажется, хотя бы и пребывало некоторое время, иногда долгое время, в скрытом виде. Для личной жизни это убеждение, может быть, и недостаточно утешительно. Но если на себя смотреть со стороны, как на элемент мировой жизни, то при убеждении, что ничто не пропадает, можно работать спокойно, хотя бы непосредственного и явного внешнего эффекта в данный момент не получалось» — таково одно из последних откровений отца Павла.

Деяния Флоренского не пропали. Человеческая памятливость выкосила «траву забвения». Люди, родные и по крови, и по духу, много лет трудились, чтобы Флоренский вернулся к нам во всей полноте своего гения, чтобы содеянное им обрело продолжение, а задуманное — воплощение. Чтобы цветы жизни, веры, любви, насаждённые Флоренским, расцвели и в новом веке.

Культурный центр Павла Флоренского в Сергиевом Посаде. Мемориальный музей-квартира в Москве, где жили мать, сёстры, брат, потом дочь Ольга с семьей и где останавливался сам отец Павел. Историко-культурный музей на родине предков в селе Завражье Кадыйского района Костромской области. Сковородинский районный музей имени Флоренского в Амурской области. Всё это живые музеи, где проводят конференции, круглые столы, снимают документальные фильмы и где, главное, создана пневматосфера Флоренского, которую он, развивая идею Вернадского о ноосфере, определил как «особую часть вещества, вовлечённую в круговорот культуры или, точнее, круговорот духа».

Его имя носят улицы в Завражье, в посёлке Соловецком и в Калининграде. В его честь учреждён Фонд науки и православной культуры, под эгидой которого издаются сочинения отца Павла, проводятся выставки, презентации, устанавливаются памятники и мемориальные знаки. В Костроме создан Межрегиональный центр по сохранению и изучению творческого наследия В. Розанова и П. Флоренского.

Сегодня уже расшифрован, прокомментирован и опубликован весь архив отца Павла, а чтобы собрать библиотеку флоренсковедения, понадобятся сотни книжных полок, и эта библиотека постоянно пополняется.

Такова сила культурной, родовой, человеческой памяти, способной вырвать из небытия всё душеспасительное. Но эта память — земная. А есть нечто большее, не всегда до конца изъяснимое. Обращаешься к отцу Павлу с трепетным словом, просишь совета, вспоможения, смотришь на его портрет и чувствуешь, что мирского языка не хватает, что в фотографическом изображении — неполнота образа. Нужно слово молитвы, нужен образ в обратной перспективе.

Что препятствует уже не первое десятилетие канонизации священника Павла Флоренского? Что смущает её противников?

«Флоренский, размышляя о Православии, использовал термин „магия“», — говорят они.

Архимандриту Иоанну (Крестьянкину), великому подвижнику наших дней, всегда радевшему за чистоту Православия, за верность апостольским заветам, духовный сын протоиерей Сергий Правдолюбов однажды задал вопрос:

— Как относиться к творчеству отца Павла Флоренского, ведь многих смущает употребление им терминов «магизм» и «оккультизм» и использование некоторых фактов из этой области.

— Ничего страшного в этом нет, он пользовался этим для того, чтобы раскрыть какие-то важные стороны духовной жизни, и был по-настоящему православным, — ответил старец.

О понимании, которое вкладывал Флоренский в термин «магия», вспоминал ещё один подвижник веры, философ, младший современник отца Павла Алексей Фёдорович Лосев. На одном из заседаний Общества памяти Соловьёва отца Павла после доклада «Магия слова» спросили, зачем он использует такой сомнительный термин. Флоренский осознавал, что термин себя скомпрометировал и многие под ним разумеют исключительно «чёрную» магию. В понимание же Флоренского «магия» — это «живое общение с живым веществом», нацеленное на обратную связь. Магия — это союз вступающих в такое общение, который может быть и дурным («общение с низшими безблагодатными силами природы») и благим («благодатная христианская магия»). Ведь любая религия — всегда общение. Так, в Православии молитва — «не абстракция, это живое общение». Созерцание икон, прикосновение к ним, обоняние ладана, вниманием певчим на клиросе — всё это общение православного с Богом. Культурный опыт человечества не предложил для этого точного, ёмкого слова: «Волшебство — хуже, а магия — хотя и спорно, но хоть прилично».

«Слово „магия“ в понимании отца Павла Флоренского не противоречит каноническим воззрениям христианства — если правильно понимать то, что он вкладывал в него», — подводит итог Лосев.

«В последние пятнадцать лет жизни Флоренский не служил в церкви», — продолжают противники канонизации.

Дочь Ольга по этому поводу вспоминала: «Я сказала: „Почему ты перестал быть священником?“ Он как-то передёрнулся весь, сказал, что, во-первых, сана с себя не снимал, во-вторых, всю жизнь стремился к тому, чтобы служить священником, но никогда это не удавалось по разным причинам: „Я понял, что это глас Божий, которому я должен следовать“».

Лишённый возможности остаться штатным священником, лишённый служебной череды, Флоренский тем не менее не оставил иерейского служения как духовник, как исповедник веры, не изменял явным атрибутам священства, пока не заставили надеть вместо рясы вериги лагерного бушлата. Жизнь Флоренского — это сбывшийся сон, в котором он увидел себя служащим литургию перед престолом, стоящим «не в алтаре, а где-то в ином, неизвестном помещении». Флоренский не мог под бдительным оком цензоров открыто изъясняться о вере в письмах с Дальнего Востока и Соловков, иначе оборвалось бы общение с близкими, но послания его полны духовной стойкости, упования на Божию волю. Ведь неслучайно, когда в 1939 году Анна Михайловна обратилась с письмами в НКВД, ей особо указали на то, что её муж «в 1928 году привлекался ОГПУ как служитель культа, не снявший духовного сана».

«Флоренский сотрудничал с советской властью», — упрекали его ещё при жизни, упрекают порой и теперь.

А в чём было это сотрудничество? Разве отец Павел вступил в компартию или стал идеологом марксизма-ленинизма? И что для упрекающих при этом «советская власть»? ВХУТЕМАС, ГОЭЛРО, ВЭИ, Опытная мерзлотная станция, Йодопром? Но там Флоренский служил людям, Отечеству. В поистине грандиозных затеях советской власти он улучшал повседневную жизнь, просвещал, сделал многое из того, что позволило победить нашей стране в годы Великой Отечественной войны и чем мы продолжаем пользоваться до сих пор. И неужели бесплодное прозябание без интеллектуальной работы, зарывание данных Богом талантов в землю были бы больше достойны христианина? Или ликование по поводу любых тягот страны Советов, какое выказывали, например, некоторые эмигранты после нападения фашистов, — это гораздо лучший пример христианского благочестия? А как же святитель Лука (Войно-Ясенецкий), получивший за «Очерки гнойной хирургии» Сталинскую премию?

«Флоренский признал обвинение по делу 1933 года, пошёл на самооговор, а значит, лжесвидетельствовал» — и это на сегодняшний день самое главное препятствие для Синодальной комиссии по канонизации святых не только в случае с отцом Павлом, но и во всех подобных случаях «сотрудничества со следствием».

Важно ещё раз сказать, что «лжепризнание» Флоренского было не выгораживанием себя, а спасением ближних. Кроме того, никаких обвинений, касающихся Церкви, служения, Православия, ему именно тогда не предъявили, так что отец Павел ни в чём не погрешил против веры.

Последние годы его жизни — это Голгофский путь. Флоренский пострадал не за происхождение, не за дореволюционную биографию, не за знакомство с эмигрировавшими, а за исповедничество. Когда в годы его заточения Анна Михайловна искала справедливости в разных властных кабинетах, на вопрос «За что вы арестовали моего мужа?», ей однажды ответили: «За то, что доказал, что Бог есть».

И доказал это всей жизнью, всем своим служением. За это, верится, достоин акафиста и жития.

Да, «на небесах он уже прославлен». А на земле всему своё время. Бог всё управит. Но в сонме русских святых, поминаемый на службах как священномученик, отец Павел, как и в земной жизни, мог бы многих сегодня привести к вере. Особенно скептическую, теплохладную интеллигенцию, тех, для кого сочетание науки и веры представляется невозможным. По молитвам отца Павла им может открыться путь сопряжения. Интеллигенции сегодня, как никогда прежде, нужен ходатай перед Господом, близкий по годам земной жизни пример служения. У врачей, военных, путешествующих такие ходатаи есть, а ученые, философы и даже писатели пребывают в духовном сиротстве.

Отец Павел — пример и семейного благочестия, и беззаветной учительской любви, и радения за русскую культуру и историю. Всё это нуждается в наш век в сугубом небесном попечении.

По келейным молитвам, обращённым к отцу Павлу, уже даются мир и благоденствие ближним, силы для познания и творчества, укрепляется вера. Дай Бог, чтобы однажды келейные молитвы стали соборными!

Молитва священномученику Павлу (Флоренскому)

О премудрости велией образе, священномучениче Павле! Разум, светом веры озаренный нам явивый, Церковь Христову яко столп и утверждение истины охранивый, за святую обитель преподобнаго Сергиа Радонежскаго порадевый, егоже честную главу от гонителей Господа нашего сокрывый, клевету и заточение смиренно претерпевый, за ближних непрестанныя молитвы к Царю Небесному возносивый, помози и нам крепость духовную обрести, сродников наших от бед оградити, богоугодных творений ради силы даруй нам. И сподоби ны труды отцев не расточити, стране Российской достойно послужити, живоносный источник веры и просвещения в ней сохранити. Аминь.

Краткая летопись жизни и творчества Павла Александровича Флоренского

1882, 9 января (21 января по н. ст.) — в местечке Евлах Елисаветпольской губернии (ныне Азербайджан) родился Павел Александрович Флоренский.

13 сентября — семья переехала в Тифлис.

1885, май — переезд семьи в Батум.

1893, 16 февраля — семья вернулась в Тифлис.

1 сентября — Павел Флоренский поступает во Вторую Тифлисскую классическую гимназию. Знакомится с А. В. Ельчаниновым и В. Ф. Эрном.

1897, 10 мая — 20 июля — путешествует вместе с тётками по Германии (Дрезден, Лейпциг, Бонн, Кёльн).

1899, июль — декабрь — время духовного кризиса. Письмо Льву Толстому.

1900, 13 июня — оканчивает Вторую Тифлисскую классическую гимназию с золотой медалью.

20 августа — зачислен на физико-математический факультет Императорского Московского университета.

Сентябрь — знакомится с профессорами Н. В. Бугаевым, Н. Е. Жуковским, начинает посещать лекции С. Н. Трубецкого, Л. М. Лопатина.

1902, 3 октября — открытие «Студенческого математического общества» при физико-математическом факультете. Начало дружбы с Н. Н. Лузиным.

1903, август — публикация статьи «О суеверии и чуде» в журнале «Новый путь».

Декабрь — знакомится с Андреем Белым.

1904, январь — знакомится с Брюсовым и другими символистами.

29 февраля — знакомится с будущим духовником, епископом Антонием (Флоренсовым).

Апрель — публикация в журнале «Новый путь» рецензии «Спиритизм как антихристианство» на поэму «Северная симфония» Андрея Белого.

Июнь — оканчивает Московский университет с дипломом I степени. Не принимает предложение остаться при университете.

4 сентября — принят в число студентов МДА без экзаменов.

Октябрь — начало духовного руководства старца Гефсиманского скита иеромонаха Исидора.

Конец ноября — декабрь — пытается духовно помочь Андрею Белому в столкновении с Брюсовым.

Декабрь — начало дружбы с С. С. Троицким.

1904, 23 декабря — 1905, 12 января — первая поездка на родину С. С. Троицкого в село Толпыгино Костромской губернии.

1905, 5 февраля — составляет записку от лица студентов I курса об условиях продолжения занятий.

22 апреля — отправляет письмо Д. С. Мережковскому и З. Н. Гиппиус, где говорит о готовности вступить с ними в духовное противостояние.

27 августа — 9 сентября — поездка в Оптину пустынь. Знакомство с архивом покойного архимандрита Серапиона (Машкина).

Конец октября — начало деятельности Московского религиозно-философского общества памяти В. С. Соловьёва.

Осень — знакомится с С. Н. Булгаковым.

1906, 20 января — торжественное открытие философского кружка МДА. Произносит программную речь «Догматизм и догматика».

12 марта — произносит проповедь «Вопль крови» в Покровском храме МДА.

23 марта — арестован по причине бесцензурного издания и распространения проповеди «Вопль крови», заключён в Московскую губернскую тюрьму.

30 марта — досрочно освобождён из тюрьмы хлопотами ректора МДА епископа Евдокима (Мещерского).

1907, январь — опубликован сборник стихов «В вечной лазури».

1908, 22 января — смерть Александра Ивановича Флоренского.

3 февраля — кончина иеромонаха Исидора. Составляет его житие «Соль земли».

Весна — оканчивает МДА первым на курсе.

19 июня — защищает кандидатское сочинение «О религиозной Истине».

11 сентября — прочитывает две пробные лекции в МДА.

17 сентября — утверждён исполняющим должность доцента МДА по кафедре истории философии.

Октябрь — начало преподавания в МДА.

6 декабря — первое письмо от М. А. Новосёлова. Начало взаимодействия с представителями будущего «Новосёловского кружка».

1909, апрель — первая встреча с В. В. Розановым.

1909, середина июня — 1910, январь — «тихий бунт»: пьянство, душевные метания, отказ от встречи с духовником епископом Антонием (Флоренсовым).

1910, лето — поездка в Рязанскую губернию к другу В. М. Гиацинтову. Знакомится с его сестрой Анной Михайловной Гиацинтовой.

25 августа — венчается с Анной Михайловной Гиацинтовой.

2 ноября — гибель С. С. Троицкого в Тифлисе.

1911, 23–24 апреля — рукоположен в сан диакона, а затем в сан священника ректором МДА епископом Феодором (Поздеевским).

21 мая — родился сын Василий.

1912, 5 апреля — подаёт в Совет МДА книгу «О духовной истине» в качестве магистерского сочинения.

Сентябрь — начало служения в храме равноапостольной Марии Магдалины Приюта сестёр милосердия Российского общества Красного Креста.

28 сентября — назначен редактором журнала МДА «Богословский вестник».

1913, 10 марта — пишет опубликованное впоследствии без подписи предисловие к книге «Апология веры во Имя Божие и во Имя Иисус» иеросхимонаха Антония (Булатовича).

Ноябрь — выход книги «Столп и утверждение Истины».

1914, 19 мая — защищает магистерскую диссертацию «О духовной Истине. Опыт православной теодицеи».

27 августа — утверждён в учёной степени магистра богословия и звании экстраординарного профессора МДА по кафедре истории философии.

1915, 24 января — 23 февраля — поездка на фронт в качестве священника санитарного поезда Красного Креста.

Сентябрь — пишет предисловие к книге «Из рукописей А. Н. Шмидт».

14 декабря — родился сын Кирилл.

1916, 17–26 марта — покупка дома в Сергиевом Посаде.

26 июля — приезд М. В. Нестерова в Сергиев Посад по поводу написания портрета П. А. Флоренского.

1917, 14 марта — покидает собрание корпорации МДА в знак несогласия с обвинениями в адрес ректора епископа Феодора (Поздеевского).

20 марта — подаёт ректору МДА прошение об освобождении от должности редактора «Богословского вестника».

29 апреля — смерть В. Ф. Эрна.

23 октября — 5 ноября — составляет проект книги «У водоразделов мысли».

1918, 21 февраля — родилась дочь Ольга.

5 марта — почил в Донском монастыре епископ Антоний (Флоренсов).

Март — апрель — привлекается в качестве эксперта во время Поместного собора Православной Российской церкви.

21 мая — 19 июня — прочитывает в Москве цикл лекций «Очерки по философии культа».

22 октября — приглашён в Комиссию по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры.

1919, 5 февраля — смерть В. В. Розанова в Сергиевом Посаде. Разбирает его архив и библиотеку, начинает готовить собрание сочинений.

11 апреля — вскрытие мощей преподобного Сергия Радонежского в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры.

Апрель — подмена и сокрытие вместе с Ю. А. Олсуфьевым честной главы преподобного Сергия.

Осень — закрытие Московской Духовной академии, непродолжительное ведение занятий в Москве.

3 ноября — закрытие Троице-Сергиевой лавры.

1919–1921 — преподаёт в Сергиевском институте народного образования.

1920, октябрь — работает в московском филиале Орехово-Зуевского завода «Карболит».

1921, 22 января — переходит на исследовательскую работу в Главэлектро ВСНХ.

17 мая — закрытие храма равноапостольной Марии Магдалины Приюта сестёр милосердия Российского общества Красного Креста.

1 августа — утверждён профессором Высших художественных мастерских.

Октябрь — участвует в VIII Всероссийском электротехническом съезде.

26 октября — родился сын Михаил.

1922, 21 июля — 11 сентября — диктовка и редактирование работы «Иконостас».

22 сентября — выход книги «Мнимости в геометрии».

Осень — вступает в сообщество художников и поэтов «Маковец».

1924, 5 марта — сослужил патриарху Тихону панихиду в Донском монастыре по епископу Антонию (Флоренсову).

30 сентября — выход монографии «Диэлектрики и их техническое применение».

11 октября — родилась дочь Мария.

1924–1933 — руководит Отделом материаловедения в Государственном экспериментальном электротехническом институте.

1925, январь — публикация статьи «Запасы мировой энергии».

1927–1934 — автор и соредактор «Технической энциклопедии».

1928, 22 мая — арестован по «Сергиево-Посадскому делу», отправлен в Бутырскую тюрьму.

8 июня — постановление о «высылке минус шесть» сроком на три года.

14 июля — отбывает в ссылку в Нижний Новгород.

18 августа — конец августа — приезд Анны Михайловны Флоренской с детьми Кириллом, Ольгой, Михаилом и Марией в Нижний Новгород.

31 августа — Коллегия ОГПУ пересматривает дело П. А. Флоренского, выносится постановление о досрочном освобождении от наказания, разрешается свободное проживание.

16 сентября — возвращается в Москву. Восстановлен в должности заведующего отделом материаловедения ГЭИ.

1929, 23 февраля — начало травли Василия Флоренского как «поповского сына» после выхода статьи в «Комсомольской правде».

1931, 25 мая — 15 июля — командировка от электротехнического института для исследования месторождений полезных ископаемых: Мариуполь, Керчь, Новороссийск, Поти, Тифлис, Чиатуру.

1933, в ночь с 25 на 26 февраля — арестован на служебной квартире в Москве.

26 июля — постановление Особой тройки о заключении П. А. Флоренского в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 лет.

15 августа — 1 октября — этап на Дальний Восток.

1934, 10 февраля — переведён из лагеря «Свободный» на Опытную мерзлотную станцию в Сковородино.

Апрель — начинает писать оставшуюся незавершённой поэму «Оро».

1 июля — 16 августа — приезд в Сковородино Анны Михайловны Флоренской с детьми Ольгой, Михаилом, Марией.

Июль — август — отказывается от предложения начать переговоры по поводу освобождения из лагеря и эмиграции вместе с семьёй в Чехословакию.

17 августа — 23 октября — этап в Соловецкий лагерь особого назначения.

15 ноября — направлен на работу на Соловецкий лагерный завод йодной промышленности.

1936, 7 июня — родился внук Павел.

1937, 4 июля — последнее письмо из лагеря семье.

Июнь — июль — реорганизация Соловецкого лагеря особого назначения в Соловецкую тюрьму особого назначения.

16 августа — директива о расстрельной норме для Соловецкой тюрьмы в 1200 человек.

25 ноября — приговорён к расстрелу Особой тройкой УНКВД по Ленинградской области.

2–3 декабря — отправлен этапом с Соловков в Кемь, оттуда в Ленинград.

8 декабря — расстрелян и захоронен в братской могиле под Ленинградом.

1958, 5 мая — реабилитирован по делу 1933 года.

1959, 5 марта — реабилитирован по делу 1937 года.

15 декабря — отпевание иерея Павла Флоренского при закрытых дверях в Трапезном храме Троице-Сергиевой лавры.

1991, 19 августа — реабилитирован по делу 1928 года.

Краткая библиография

Сочинения П. А. Флоренского

Флоренский П. А. Сочинения. В 4 т. М.: Мысль, 1994–1999.

Флоренский П. А. Собрание сочинений. Статьи и исследования по истории и философии искусства и археологии. М.: Мысль, 2000. — 446 с.

Флоренский П. А. Философия культа. М.: Мысль, 2004. — 686 с.

Флоренский П. А. Богословские труды. 1902–1909. М.: Издательство ПСТГУ, 2018. — 621 с.

Флоренский П. А. Детям моим. Воспоминания прошлых дней; Генеалогические исследования; Из соловецких писем; Завещание. М.: Московский рабочий, 1992. — 559 с.

Флоренский П. А. Дневник «В санитарном поезде Черниговского дворянства. Заметки и впечатления. 1915» // Новый мир. 1997. № 5. С. 146–161.

Флоренский П. А. Изменение имён как священный знак перемен в религиозном сознании. М.: Издательство храма святой Татианы. — 352 с.

Флоренский П. А. Оро: Лирическая поэма, Забайкалье, 1934. Соловки, 1934–1937. М.: Институт учебника «Paideia», 1998. — 220 с.

Флоренский П. А. Проповеди // Богословские труды. 1982. Сб. 23. С. 310–320.

Флоренский П., Ельчанинов А., Эрн В., Булгаков С. История религии. М.: Центр «Руник», 1991. — 255 с.

Переписка П. А. Флоренского

Переписка В. В. Розанова и П. А. Флоренского // В. В. Розанов. Литературные изгнанники. Кн. 2. М.: Республика; СПб.: Росток, 2010. С. 9–412.

Переписка В. И. Вернадского и П. А. Флоренского // Новый мир. 1989. № 2. С. 194–203.

Переписка кн. Евгения Николаевича Трубецкого и свящ. Павла Флоренского // Вопросы философии. 1989. № 12. С. 99–129.

Переписка Н. Н. Лузина и П. А. Флоренского // Историко-математические исследования. М.: Наука, 1989. Вып. 31. С. 185–190.

Переписка Николая Александровича Бердяева с о. Павлом Флоренским (1918) // Начала. 1993. № 4. С. 95–97.

Переписка Ф. Д. Самарина и св. П. А. Флоренского // Вестник РХД. 1978. № 5. С. 251–271.

Переписка священника Павла Александровича Флоренского и Михаила Александровича Новоселова. Кострома: Купина; Томск: Водолей, 1998. — 286 с.

Переписка священника Павла Александровича Флоренского со священником Сергием Николаевичем Булгаковым. Томск: Водолей, 2001. — 223 с.

Переписка П. А. Флоренского и В. А. Кожевникова // Вопросы философии. 1991. № 6. С. 85–151.

Воспоминания

Белый А. Начало века. М.: Художественная литература, 1990. — 686 с.

Волков С. А. Возле монастырских стен: Мемуары. Дневники. Письма. М.: Гуманитарная литература, 2000. — 606 с.

Розанова Т. В. «Будьте светлы духом»: Воспоминания о В. В. Розанове. М.: Blue apple, 1999. — 180 с.

Священник Павел Флоренский в воспоминаниях своих детей Кирилла и Ольги. М.: Ваш полиграфический партнер, 2011. — 208 с.

Фудель С. И. Об о. Павле Флоренском. Paris: YMCA-press, 1988. — 133 с.

Ходасевич В. Ф. Некрополь. СПб.: Азбука-классика, 2008. — 315 с.

Исследования о П. А. Флоренском и его эпохе

Голлербах Е. А. К незримому граду. Религиозно-философская группа «Путь» (1910–1919) в поисках новой русской идентичности. СПб.: Алетейя, 2000. — 560 с.

Дмитриев В. Г. Восхождение «…к низинам» (наука, философия, судьба о. Павла Флоренского). М., 2015. — 269 с.

Игумен Андроник (Трубачев). Биобиблиографический справочник: личность, жизнь и творчество священника Павла Флоренского. Сергиев Посад: Фонд науки и православной культуры священника Павла Флоренского, 2015. — 1055 с.

Игумен Андроник (Трубачев). Закрытие Троице-Сергиевой лавры и судьба мощей преподобного Сергия Радонежского в 1918–1946 гг. М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2008. — 430 с.

Игумен Андроник (Трубачев). Путь к Богу. Личность, жизнь и творчество священника Павла Флоренского. В 6 кн. Сергиев Посад: Фонд науки и православной культуры священника Павла Флоренского; М.: Издательский дом «Городец»; СПб.: Общество памяти игуменьи Таисии, 2012–2020.

Иванова Е. В. «Машкинский вопрос» и мировоззренческие искания священника П. А. Флоренского // Философия, богословие и наука как опыт цельного знания. М.: Макс-пресс, 2012. С. 35–60.

Иванова Е. В. Павел Флоренский и символисты: опыты литературные статьи, переписка. М.: Языки славянской культуры, 2004. — 670 с.

Кейдан В. И. Взыскующие града: Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках. М.: Языки русской культуры, 1997. — 745 с.

Оноприенко В. И. Флоренские. М.: Наука, 2000. — 348 с.

Павлюченков Н. Н. Архимандрит Серапион (Машкин) в жизни и творчестве священника Павла Флоренского // София. Выпуск III: Евразийство и А. Ф. Лосев: миф и эйдос в русской мысли. Уфа, 2013. С. 423–436.

Половинкин С. М. Русская религиозная философия. СПб.: Изд-во РХГА, 2010. — 409 с.

Смирнова Т. В. «…под покров Преподобного»: очерки о некоторых известных семьях, живших в Сергиевом Посаде в 1920-е годы. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2007. — 311 с.

Трубачёв С. Избранное. М.: Прогресс-Плеяда, 2005. — 720 с.

Философия войны. Первая мировая война и религиозно-философская мысль. СПб.: Центр содействия образованию, 2014. — 818 с.

Флоренский: pro et contra: Личность и творчество Павла Флоренского в оценке русских мыслителей и исследователей. СПб.: Изд-во РХГИ, 2001. — 823 с.

Флоренский П. В. Обретая Путь. Павел Флоренский в университетские годы. В 2 т. М.: Прогресс-Традиция, 2011.

Флоренский П. В. «…Пребывает вечно»: Письма П. А. Флоренского, Р. Н. Литвинова, Н. Я. Брянцева и А. Ф. Вангенгейма из Соловецкого лагеря особого назначения: В 4 т. М.: Международный Центр Рерихов: Мастер-Банк, 2011–2017.

Флоренский П. В. Сокрытое чудо // Наука и религия. 1998. № 6. С. 30–33.

Флоренский П. В. «Через подвиг же и крест» // Новый журнал. 2006. № 243.

Флоренский П. В., Ростовцев Ю. А. П. А. Флоренский по воспоминаниям А. Ф. Лосева // Контекст. 1990. С. 6–24.

Флоренский П. В., Чертков С. В. Свенцицкий и Флоренский // Новый журнал. 2011. № 264. С. 120–142.

Хоружий С. С. Миросозерцание Флоренского. Томск: Водолей, 1999. — 160 с.

Шенталинский В. А. Рабы свободы в литературных архивах КГБ: Бабель, Булгаков, Флоренский, Пильняк, Мандельштам, Клюев, Платонов, Горький. М.: Парус, 1995. — 389 с.

Над книгой работали

16+

Редактор А. А. Юрьев

Художественный редактор К. В. Забусик

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор Е. Ю. Толкачева

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Город Преподобного Сергия в своей истории назывался по-разному: «Сергиевский посад», с 1919-го — «Сергиев», с 1930-го — «Загорск». В 1991 году ему вернули имя «Сергиев Посад». В книге, вне зависимости от исторического контекста, он будет именоваться именно так или сокращённо — «Посад», за исключением случаев цитирования.

Content

Михаил Кильдяшов
Флоренский. Нельзя жить без Бога!

Вертикаль рода

Исходное зерно

Павел! Павел!

Москва отзывчива

Роман с математикой

Расчистка души

Ты священным огнём меня разом увлёк

Золотое сердце

Большая келья Преподобного Сергия

Голубиная кротость

Чёрное крыло

Церковь — не партия

Борьба превыше братства

Единственный друг

Вдвоём мы — сила

Живая догматика

Вопль крови

Надеть вериги

Всегда был символистом

Вечная лазурь

Папочка!

Таран

Тихий бунт

Гармоничный человек

Серёжу поглядеть хочется

Афины и Иерусалим

Первенчик Васенька

Приют милосердия

Поставить журнал живо

Столп всего русского

Над лестницей учёных степеней

Тернистый и благодатный «Путь»

Московская церковная дружба

Христолюбивое воинство

Семейное гнездо

Прославит Имя Божие во всём народе

Февраль и Октябрь

Неполированный гений

Быть с эпохой

Лавра — это мы

Открытие мощей

Подвиг спасения

Высшее требование искусства

Производственный мистик

Портрет вечности

Между Соловками и Парижем

Сотворение материи

Был в ссылке, вернулся на каторгу

Пока несём свои кресты

Охотник за льдами

Таинственный остров

Иного бытия начало

Моли Бога о нас

Молитва священномученику Павлу (Флоренскому)

Краткая летопись жизни и творчества Павла Александровича Флоренского

Краткая библиография

Над книгой работали

Примечания