Светлана Лаврова

Семь дней до сакуры

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «КомпасГид».

© Лаврова С. А., текст, 2023

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2023

Пролог

Сакура будет позже

Если я не могу приехать в Японию,

то Японию нужно придвинуть ко мне.

(Глубокое убеждение автора)

И почему в весенние каникулы всегда такая мерзкая погода? Солнце отсутствует как таковое, и вполне возможно, что оно уже погасло в какой-нибудь космической катастрофе. А Ксюха, занятая тестовой контрольной по математике, просто не заметила этой катастрофы – пусть Cолнце взрывается, лишь бы математику написать. Снег не до конца стаял и лежит теперь серыми неопрятными кучками. А где стаял, так лучше б он этого не делал. Из-под него показались липкая грязь и мусор самого неприглядного вида – от почти невинных шоколадных обёрток до собачьих какашек. Лужи мутные, с осклизлым дном и сомнительными краями. Ксюха в такую уже падала недавно, когда вырядилась на дискотеку в мамины ботинки на шпильках. Это кончилось вполне предсказуемо: шпильки завязли в грязи и отломились. Самое обидное, что шпильки уже даже не модны.

Урны от мусора не спасают, они в основном валяются на тротуаре – земля их, что ли, сильнее притягивает, чем остальные предметы? На Ксюхином пути в школу на две стоячие урны приходится пять лежачих, с разбросанным мусором. С неба сыплется нечто среднее между снегом, дождём и манной кашей – тоже какой-то мусор, только небесный. Серые унылые коробки пяти– и девятиэтажных домов ограничивают квадраты таких же серых и унылых дворов. Фу. И ещё раз фу.

Это место не твоё, это время не твоё…

– Осторожно перепрыгивай. Это очень глубокая лужа, я её с детства знаю. Она втягивается в разлом между тектоническими плитами до самой Америки, – сказала Ксюха. – Только протекая мимо ядра нашей планеты, она немного испаряется.

В ответ неуверенно хихикнули.

– Вот она!

Между двумя пятиэтажками по улице Громова показалось что-то зелёное. Трава? Точно трава. Потом стал виден край небольшого домика, скрытого ветками деревьев – ещё без листьев. Перегородки-сёдзи[1] из планочек, затянутые квадратиками бумаги, были раздвинуты, чтобы тёплое весеннее солнце лилось в комнаты и золотило свежие чистенькие татами. Над этим домиком солнце было, а дождя и снега не было. За домиком виднелись другие, похожие, – это окраина города, а дальше, на невидимой отсюда скале, будто бы висел в воздухе зáмок – изящный, причудливых линий, он парил над городом и совсем не был похож на тяжёлые каменные нашлёпки на холмах – средневековые замки Европы. Ещё дальше простирались поля и уже совсем невнятно, тенями – горы. Или облака.

Сбоку от домика с клетчатыми перегородками-стенками чуть отстранённо стояло дерево – изысканно-кривое, как на японских гравюрах. Махровый тёмно-розовый цвет плотно обтягивал ветки пушистым футляром. Футляр был не сплошной – некоторые цветы висели отдельно и вроде даже сами по себе, вопреки земному притяжению. Запах перелетал улицу Громова и таял между домами номер 136 и 138.

– Это сáкура?[2]

– Балда, это ýмэ, – поправила Ксюха. – То есть японская слива. Сакура будет позже.

Глава первая

Гости летят, весна пришла

(воскресенье, первый день каникул)

Когда мама сказала, что на весенние каникулы к ним приедет троюродная сестра и её надо будет развлекать, то Ксюха вовсе не пришла в восторг. У неё были совсем другие планы на каникулы.

– Твоя сестра, ты и развлекай, – буркнула она.

– Моя сестра осталась у себя в Петербурге, – возразила мама. – Приедет именно твоя сестра, её дочка, – посмотреть на нашу Японию. Я работаю, бабушка тоже, а тебе всё равно делать нечего.

Взрослые почему-то всегда считают, что детям на каникулах нечего делать.

– Не кривись, это твоя единственная кровная родственница, – сказала мама, правильно расценив Ксюхину гримасу. – И надо быть благодарной. Мы у них в Питере две недели гостили перед тем, как ты в первый класс пошла. Все музеи обошли.

Вот-вот! Ксюха не забыла этой пытки. Они с утра до вечера ходили по бесконечным залам и комнатам, где нельзя было ни бегать, ни кричать, ни даже порисовать немножко. С ними вместе ходила и эта самая троюродная сестра, она почему-то называлась по-старинному – кузина. Ксюха её тут же переназвала Кузькой, на что кузина обижалась и ревела. Но маме не ябедничала, так что Ксюха её наполовину простила. Полностью простить Кузьку Ксюха не могла. Во-первых, кузина была старше на год и выше на голову, что Ксюху очень раздражало. А во‐вторых, на Кузьке были потрясающие зелёные бархатные штаны, усыпанные рубинами и алмазами! Ксюха-то по причине тёплой погоды была в жёлтых шортиках и чувствовала себя несчастной замарашкой на фоне столичной принцессы. Нет, такое не прощают. Ксюха до сих пор не знала, откуда Кузька взяла бархатные штаны с алмазами (ну, наверное, со стразами, но тогда-то она была уверена, что это алмазы). В сущности, штаны с алмазами так Ксюху потрясли, что весь остальной Петербург она вообще не запомнила.

И вот теперь эта расфуфыренная Кузька в своих алмазах в три слоя прибывает к ним и портит Ксюхе долгожданные весенние каникулы! Но мама права, выкрутиться невозможно. Если кто приезжает в гости, его надо принять так, чтобы он думал, что о нём тут всю жизнь мечтали, – это был семейный закон, уходящий во времена первобытно-общинного строя.

– Я понимаю, что тебе иногда захочется побыть одной, – примирительно сказала мама. – Я постараюсь часть мероприятий взять на себя. Оперный театр, картинная галерея, что там ещё полагается? Тем более тогда, шесть лет назад, вы как-то не очень поладили.

Ого! Мама это заметила! Определённо мама умнее, чем Ксюха привыкла думать.

– Ещё я могу повести её с собой на работу и показать операционную, – придумала мама.

Она была уверена, что их операционная – это самый крутой аттракцион в городе и всем безумно интересно её посмотреть.

– А если кузина упадёт в обморок от вида крови, то тут же, прямо в обмороке, уедет домой! – обрадованно продолжила Ксюха.

– Глупости, – неуверенно возразила мама. – С чего это она упадёт? Она же не барышня в кринолине.

– В четверг я могу сводить её на экскурсию в нашу библиотеку, – радостно предложила бабушка. – У нас будет Зайкин праздник на дошкольном абонементе. Я уже сшила восемнадцать ушей.

– Ага, тринадцатилетней девице будет безумно интересно, – фыркнула Ксюха.

– Ну и ладно, – обиделась бабушка. – Тогда сама развлекай. Музеи, выставки, хи-хи, как раз то, что ты любишь. Неизъяснимое наслаждение.

– Мя-а-а-а! – это О-Цю́ру решила выяснить, что такое интересненькое обсуждают на кухне и не выйдет ли из этого обсуждения какое-нибудь внеочередное «пожрать». – Мя-а-а-а! – басом повторила она.

Мама погладила О-Цюру и сказала:

– Да, это тоже проблема. Гости как-то не выживают в этом доме, потому что О-Цюру орёт по ночам и не даёт им спать.

– Ура! – обрадовалась Ксюха. – Кузька… то есть эта девица помучается ночку-другую, а потом улетит к себе в Питер, где никто не кричит по ночам.

– Нет, это нехорошо, – возразила мама. – Придётся мне гладить О-Цюру всё время, пока гостья у нас, прерываясь только на работу.

Когда её гладили, О-Цюру, конечно, не кричала – кто будет кричать, когда его гладят? Однажды мама сказала, что, наверное, у О-Цюру что-то болит, вот она и жалуется. Ещё она вспомнила, что, когда Ксюха была маленькая, она тоже кричала по ночам, потому что у неё «пучил животик».

– Это как? – уточнила Ксюха, уже забывшая свои проблемы трёхмесячного возраста.

– Это газы, – деликатно объяснила мама.

– О-о-о, у О-Цюру внутри газ! – восхитилась Ксюха. – Она взлетит, как аэростат, и будет парить под люстрой! Все ребята обзавидуются. Ни у кого из наших никто дома не летает.

Мама почему-то не вдохновилась такой перспективой, и они с Ксюхой потащили О-Цюру к ветеринару. Как О-Цюру понравилась поездка в маршрутке – это отдельный вопрос, и мы его касаться не будем.

– Она просто старая, – сказал ветеринар. – Шерсть тусклая, свалявшаяся, глаза слезятся, зубы стёрты. Восемнадцать лет для кошки – это как девяносто для человека. И старческие немощи, и изменение личности – всё при ней. Возможно, начинается маразм, вот она и кричит, привлекает к себе внимание. Если вас сильно беспокоят её крики по ночам, можно её усыпить.

– Ага, щаз! – возмутилась Ксюха. – Лучше вас усыпить. Посмотрим, как вам это понравится.

– Мне-то точно понравится, – устало вздохнул ветеринар. – Хоть высплюсь. А то пашу на трёх работах.

Ветеринар выписал О-Цюру успокоительное лекарство. Успокоительное О-Цюру так воодушевило, что она стала орать в два раза громче и безостановочно бегать по квартире с задранным хвостом. Она вообще была очень бодрая кошка, молниеносно взбиралась на книжные полки и занавески до самого потолка, а с пола на стол прыгала без разбега. Непонятно, с чего ветеринар взял, что она дряхлая. Ну, шерсть – это да, шерсть уже не лоснилась сплошным шёлковым покровом, а распадалась тусклыми пучками. Да и ладно, это как будто новая причёска.

– Успокоительное явно пошло О-Цюру на пользу и вдохновило на подвиги, – сказала мама, снимая О-Цюру с люстры. – Может, мне тоже это лекарство выпить? Вместе с О-Цюру будем висеть на люстре и думать о вечном.

– Тебя люстра не выдержит, тебе для этого похудеть надо, – сказала бестактная Ксюха.

– Тогда отпадает, – отказалась мама, худеть не любившая.

В общем, О-Цюру оставили в покое, чем она и пользовалась каждую ночь.

– Мя-а-а-а!

– Надо выдать гостье беруши, – предложила бабушка.

– Залить ей уши воском, как аргонавтам, – придумала Ксюха, вспомнившая прошлогодних древних греков по истории. – Раскалённым воском.

– Расплавленным, – поправила мама. – Раскалённый воск – это что ещё за зверство?

– Нет, просто надо гостью так энергично водить по достопримечательностям, чтобы она к вечеру падала и засыпала независимо от Цюрькиного крика, – сказала бабушка. – А главная достопримечательность нашего города – это Япония. Так что основная нагрузка всё равно ляжет на Ксюху. Она у нас в семье главный спец по Японии. Хай, со дес? Да, не так ли?

– Хай, – вздохнула Ксюха. – И когда приедет эта столичная штучка?

– Завтра, – преувеличенно радостно сказала мама. – Я работаю, так что встретишь ты. Я попрошу дядю Серёжу привезти вас из аэропорта.

Глава вторая

Принц без штанов под нецветущей сакурой

(понедельник, второй день каникул)

Ксюха стояла в зале прилёта и чувствовала себя очень глупо. Рейс U6 389 из Санкт-Петербурга уже давно висел на табло, пассажиры выходили и выходили из полупрозрачных дверей, волоча за собой чемоданы и сумки, а Ксюха только сейчас сообразила, что совершенно не представляет, как выглядит та, кого она встречает. За шесть лет она, наверное, изменилась. Рядом стояли люди с табличками «Унипромедь», «Медтроник», «Иванов Каргаполов», «ССПДТЗ» и даже «Драбадан» – интересно, это фамилия или название фирмы?

Ксюха высматривала высокую, сильно накрашенную девицу с большим чемоданом на колёсах, полным нарядов. Так должна была выглядеть кузина из самого Питера. «Жаль, что она не наденет те знаменитые зелёные брюки, – усмехнулась Ксюха. – Я бы её сразу узнала. Надо было мне тоже табличку написать. А на табличке – её имя… ой!»

Ксюха осознала, что она не помнит имени сестры – так привыкла называть её Кузькой.

«Ага, вон подходящая красотка в сапогах до пупа и с английским чемоданом, – отметила Ксюха. – Фу, какая противная. Лицо злющее. Сейчас она подойдёт ко мне».

– Извините, пожалуйста, – раздался слева робкий голосок. – Вы случайно не Ксения?

– Случайно Ксения, – кивнула Ксюха. – Я планировала назваться Елизаветой, но бабушка перепутала и случайно зарегистрировала меня Ксенией. А что?

– Наверное, я ваша сестра из Питера, – предположила та. – Или нет?

Красотка в высоких сапогах и с чемоданом с нарисованным Биг-Беном бросилась к лысому дяденьке с табличкой «Драбадан» и стала с ним обниматься. А рядом с Ксюхой стояла девочка ниже её, Ксюхи, на полголовы, с рюкзачком за плечами и во вполне себе затрапезных джинсиках.

– А где бархатные штаны с алмазами? – вырвалось у Ксюхи.

– Что?

– Ну, шесть лет назад у тебя были бархатные штаны, все в алмазах, – пояснила Ксюха, чувствуя себя полной дурой.

Девчонка захохотала так звонко и весело, что все обернулись и заулыбались. И та драбадановая девица тоже улыбнулась доброй счастливой улыбкой. Девчонка смутилась и, давя в себе смех, сказала:

– Они же были не мои! Я их спёрла у бабушки в костюмерной! Это были штаны Золушкиного принца, они в школе спектакль ставили. А я стащила у принца штаны, чтобы произвести впечатление на гостей!

– Ну, тебе это удалось! – заржала Ксюха. – Я все шесть лет только эти штаны и помнила, весь остальной Питер на фиг забыла.

– Мне за них знаешь как влетело? Спектакль пора начинать, а принц без штанов! Бабушка и две другие учительницы в шесть рук срочно нашивали на принцевы джинсы новогоднюю мишуру от ёлки – а в это время дровосек на сцене уже жаловался на злую жену, – вспоминала девчонка. – Я после того случая театр просто возненавидела.

– Да? А мама собирается тебя в оперный повести, – сообщила Ксюха.

– Ну… если надо… – протянула девчонка.

– Не надо, – решительно возразила Ксюха. – Оперу будешь у себя в Питере слушать. У нас есть поинтереснее штучки.

– Япония? – с восторгом и страхом выдохнула сестра.

– Япония, – кивнула Ксюха. – Япония – это самое интересное, что есть в Екатеринбурге. Ага, вон и дядя Серёжа.

– Я думал, ты будешь долго получать багаж, и машину отогнал, – сказал дядя Серёжа. – А у тебя только ручная кладь. Идём.

– А можно я поведу машину? – попросила Ксюха, не особенно, впрочем, надеясь.

– Нет, – решительно отказал дядя Серёжа. – Ещё угробишь гостью.

И никого бы Ксюха не угробила. Водила она уже прилично. Просто у неё по малолетству ещё прав не было, и дядя Серёжа правильно её за руль не пустил. В прошлом году Максим, её одноклассник и сосед по подъезду, похвастался, что отец научил его водить машину. Он-то хотел произвести на Ксюху впечатление, а вышли для него сплошные неприятности. Потому что Ксюха вцепилась как репей: научи да научи, а если не учишь, значит, сам не умеешь, а только хвастаешься. Максим стащил у отца ключи и показал, что куда нажимать и как поворачивать. Слава богу, на этом этапе обучения их застал его отец, дядя Серёжа. Сыну он влепил мощный подзатыльник, Ксюха ожидала себе такого же, но дядя Серёжа кинул ей на колени растрёпанную книжку «Автодело» и сказал: «Выучишь матчасть – приходи. Покажу, как и что».

Ха, он думал, Ксюха не выучит! У неё фотографическая память, раз взглянула – и всё, запомнила навсегда. Ксюха освоила теорию в неделю, а когда дядя Серёжа взялся её проверять, продолжала наизусть с любого места. Дядя Серёжа крякнул, хмыкнул, кашлянул и стал её учить – на окраине, на безлюдном автодроме. Теперь Ксюха ездила неплохо, только парковалась слишком лихо. Нужно дождаться шестнадцати лет и сдать на права, но годы идут очень медленно. Однако Ксюха знала, что у неё всё будет: и права, и машина.

На машину надо было ещё заработать, но это тоже после шестнадцати лет.

– Это моя кузина, – представила Ксюха гостью. – То есть по-нормальному троюродная сестра.

– Инна, – сказала та.

«Уф, слава богу, теперь понятно, как её называть», – вздохнула с облегчением Ксюха.

– А это дядя Серёжа, мой друг и учитель по автоделу, – продолжила она.

– Очень приятно, – произнесла гостья. – Я рада с вами познакомиться.

Дядя Серёжа слегка обалдел от такого политесу, но поддержал светскую беседу:

– На сакуру приехали? Ещё рановато, в этом году всё запоздало.

– А Японию видно? – встревоженно спросила Инна. – Хотя бы без сакуры.

– Конечно видно, куда она денется, – хмыкнул дядя Серёжа. – Хорошо, что в понедельник прилетела, а то в выходные там толпы туристов толкутся, в ворота заглядывают. А сейчас хорошо, народу нет. Сакуры, правда, тоже нет. Ксюха, прямо сейчас покажем или сперва разместишь гостью?

– Сначала шмотки отвезём, – распорядилась Ксюха, которая сама хотела показывать свою Японию. А если ехать сразу, то главным рассказчиком непременно станет дядя Серёжа. Ксюха любила быть главной даже в мелочах. – Ты же была выше меня, – сказала она сестре.

– Наверное, ты росла быстрее, – предположила та. – Мама тебе каких-то подарков там в рюкзак положила. Вот, наверное, с размером не угадала.

– Всё, приехали. Спасибо, дядя Серёжа.

– Максу привет передать? – спросил дядя Серёжа, которого слегка забавляла безответная страсть его сына к Ксюхе. Взрослые иногда бывают очень чёрствыми.

– Передайте, – равнодушно согласилась Ксюха.

– Горячий?

– Нет, средний. Остывший. Чтоб не обжечь. Инка, идём, вот наш подъезд. Кидаем твой рюкзак и бежим смотреть Японию.

– А почему бежим? Она что, закроется? На перерыв?

– Нет, кто ж её закроет. Просто жизнь такая короткая, надо всё успеть.

Глава третья

Зеркала и сантиметры

(понедельник, второй день каникул)

Бабушка оказалась дома!

– Это катастрофа, – прошептала Ксюха. – Сейчас нас будут торжественно кормить.

Нет, Ксюха любила поесть, но торжественное кормление гостей обычно растягивалось надолго, а хотелось поскорее похвастаться Японией.

– Действительно катастрофа, – погрустнела гостья. – Я рассчитывала у вас похудеть.

– Это ещё почему? – оскорбилась бабушка. – Твоя мать думала, что я тебя кормить не буду?

– Нет, мама рассказывала, что в вашем городе всегда было плохо с продуктами. И в детстве они посылали посылки из Питера с сыром, конфетами и копчёной колбасой.

– Ой, так то когда было! Тогда Питер был Ленинградом, Россия – Советским Союзом, а Екатеринбург – Свердловском. Всё мимолётно и изменчиво, как цветы сакуры. Особенно еда. Сейчас еды много, – и бабушка обвела широким жестом стол, на котором громоздились салаты, пироги, колбасы, пирожные, апельсины и только что не маринованные павлиньи язычки. На плите в непарадной кастрюльке скромно исходила паром картошка с мясом.

– Ой! – пискнула Инка. – Я не могу столько! Я же толстая, не то что некоторые!

– Ты?! – удивились хором бабушка и Ксюха.

– Ну да, у меня вон какое пузо, это ужасно для женщины, – и Инна звучно хлопнула себя ладошками по тому месту, которое у человека обычно называется живот.

– Кто тебе сказал такую глупость?

– Я сама вижу. В зеркале.

– Возможно, у вас кривое зеркало. – И Ксюха поволокла Инну в мамину комнату к трюмо.

Обе сестры встали перед трюмо и хором хмыкнули – Инна озадаченно, Ксюха весело. В стекле отражались девчонки с совершенно одинаковыми фигурами. Только Инна чуть-чуть пониже.

– Так… – зловеще протянула Ксюха. – Ты, значит, толстая. А я, значит, худая. Бабуля, где у тебя сантиметр?

Измерили талии. У Ксюхи талия оказалась на полтора сантиметра толще.

– Ну-ну, – сказала Ксюха. – А я, между прочим, вторая красавица в классе. И только потому вторая, что Лерка ходит на курсы манекенщиц, а то я была бы первая. И за мной бегает треть мальчишек. Вторая треть бегает за Леркой. А третья треть – застенчивые, они обожают издалека. Поэтому непонятно кого.

– А за мной никто не бегает, – вздохнула Инна. – Я толстая. И у меня ноги короткие.

– Про то, какая ты толстая, мы уже выяснили, – фыркнула Ксюха. – Теперь с ногами разберёмся.

Сантиметром измерили длину ног от бедра до тапочек. Оказалось, что на полсантиметра ноги у Инны действительно короче, чем у Ксюхи. Но Инна ниже, так что относительная длина вышла такая же и даже больше.

– Ничего не понимаю, – растерянно сказала Инна, глядя на сантиметровую ленту. – Может, меня лицо портит? Слишком круглое?

Сравнили лица. Обе девочки были похожи – сразу видно, что родня. Только у Ксюхи – круглая среднестатистическая мордашка, такая обычная на Урале, с отнюдь не впалыми щёчками и славным, совсем не голливудским румянцем. А у Инны лицо тоже округлое, но поуже и подлиннее, черты тоньше, носик поострее – сказалась отцовская питерская порода. И волосы у Инны другие – тонкие, длинные, почти белые, с крупными завитками на висках. А у Ксюхи – толстые, прямые, непонятного коричневого цвета, небрежно забранные в хвост, чтобы не мешались.

– Мы здорово похожи, – подвела итоги Ксюха. – Только волосы разные. А если обе выкрасимся, например, в зелёный, то вообще не отличить будет. И если я считаюсь красавицей, то и ты тоже должна считаться красавицей.

– У нас в классе на меня вообще никто не смотрит, – призналась Инна.

– Всё ясно, ты учишься в школе для слепых, – сказала Ксюха. – Ничего, мы это исправим. Переодевайся наконец в домашнее, и пошли есть. А это что? Хорошенькая какая подвесочка.

Инна сняла джемпер, и на шее стала видна подвеска – на чёрном шнурке небольшая жемчужинка. Наверное, китайская, искусственно выращенная.

– Это мы с мамой летом в Китае были. Там всякие талисманы продавали: на здоровье, на долголетие, на любовь.

– Этот, конечно, на любовь? – понимающе уточнила Ксюха. – Нормально. Не люблю, когда много брюликов-стразиков, а тут строго: белая жемчужина на чёрном шнурке. А почему не помогает? Ну, насчет любви.

– Не знаю, – вздохнула Инна и тронула пальцем белый шарик. – Может, фальшивая. Я её всё время ношу – и хоть бы какая завалященькая любовь приключилась.

– Девчонки, хватит перед зеркалом вертеться, пироги уже покрылись льдом! – крикнула из кухни бабушка.

И ничего не покрылись, пироги по-прежнему были горячие и вкусные. Инна их уплетала, утешенная тем, что её талия на полтора сантиметра тоньше сестричкиной, Ксюха по мере сил не отставала. И тут на кухню пришла О-Цюру. Она спала в бабушкиной комнате и не сразу заметила, что на кухне что-то происходит. Как? Гостью кормят, а её нет?!

– Мя-а-а-а!

– Ой, какая кошечка! – обрадовалась Инка и погладила О-Цюру. Та сразу заурчала и решила, что гостья – порядочный человек. – А можно я ей дам немножко начинки из пирога? – попросила Инка. – Это же мясо, ей понравится.

– Ещё бы ей не понравился мой пирог! – почти оскорбилась бабушка. – О-Цюру, тебе крупно повезло. В честь гостей тебя обкормят вусмерть.

Инна дала О-Цюру немного начинки. О-Цюру заурчала ещё громче и решила, что гостья – не просто порядочный, а на редкость порядочный человек.

– Я люблю кошек, а у мамы аллергия, и мы не можем завести котёночка, – объяснила Инна и опять погладила О-Цюру. – Ты уже всё съела? Бедненькая голодная киска. Тебя никто никогда не кормит, да? Хочешь колбаски?

– А то! – почти по-человечески сказала О-Цюру и решила, что гостью любой ценой надо оставить в доме навсегда.

– А почему её так странно зовут? – спросила Инна, делясь с О-Цюру колбасой.

– О-Цюру – это по-японски журавушка, журавлик, – сказала бабушка. – Почему-то Ксюха её так орнитологически назвала, хотя лично я склонялась к Мурке.

– Ты лично к Мурзику склонялась, – возразила Ксюха. – Орнитологически – это как?

– Орнитология – это наука о птицах, – пояснила бабушка. – О-Цюру подобрали уже большой, и как её раньше звали – никто не знал. Я решила, что она кот. Потому что у неё был по-мужски решительный вид. Вот и назвала Мурзиком. Красивое имя. Главное – редкое.

– А я тогда совсем маленькая была, – перебила Ксюха. – И я хотела дома держать большую птицу. Очень большую.

– Зачем? – поразилась Инна.

– Чтобы летать, конечно, – объяснила Ксюха. – Я понимала, что настоящий летательный самолёт дома держать не разрешат, а птицу – почему бы и нет? Вон в «Детях капитана Гранта» птица кондор унесла Роберта. И гуси-лебеди тоже кого-то катали. Гуси-лебеди – это враньё, это я понимала, а кондор – это по правде. Но бабушка почему-то отказалась держать дома кондора.

– Он в кухне не поместится, – пояснила бабушка. – Видишь, какая у нас кухня узкая. Курица не поместится, не то что кондор.

– Ну да, кондору в кухне тесно, орлу в туалете не понравится, лебедю в ванне неприятно плавать, особенно когда воду отключают на опрессовку, а аисты вообще детей приносят, и куда потом этих детей девать – непонятно, – сказала Ксюха. – Я теперь понимаю, что это просто были взрослые отговорки, и если бы мы даже жили в огромном японском замке Химедзи, бабушка всё равно не согласилась бы на кондора.

– Конечно, – подтвердила бабушка. – Ты бы стала на нём летать, свалилась бы и разбилась. Поэтому мы подобрали на улице бездомную драную кошку банальной серой окраски, и Ксюха назвала её Журкой. Потому что не Кондором же её называть и не Аистом. А по-японски Журавушка – О-Цюру, это мы в сказке прочитали. Вот и сделался наш Мурзик О-Цюру. А теперь она старенькая, капризная, крикливая. Мы же вроде про Японию собирались рассказать? Так вот: Японии раньше не было…

– Нет, ты не так рассказываешь, – перебила Ксюха. – Япония была всегда, но не здесь.

– Мяу! – тоже перебила О-Цюру. – Я уже всё съела, вы не заметили? Какие невнимательные.

Словом, бабушка, Ксюха и О-Цюру всё время перебивали друг друга, и получалось сумбурно. Вот примерно так.

Инна. Я в интернете прочитала, что у вас в Екатеринбурге есть портал прямо в Японию. Это сделали на вашем самом засекреченном заводе оборонной промышленности. Потому что у вас таких заводов много, а делать им сейчас нечего, потому что мир. Ужас до чего вкусный пирог с мясом.

Ксюха. С вишнями ещё вкуснее. Вишни были замороженные, а теперь в пироге разморозились.

Бабушка (в сторону зловещим шёпотом). Мир, ага. Оборонке делать нечего, ага.

Инна. И чтобы не простаивать, ваши заводы сделали такой портал. Это получился вид транспорта.

Бабушка (в сторону, ехидно). Ага, стоимость проезда до Японии 32 рубля. Билеты сохраняйте до конца маршрута – на линии работает контроль.

Ксюха. Ну, Инка, ты не верь всему, что в интернете пишут. Наши заводы, конечно, самые лучшие, но они ни при чём.

Бабушка (в сторону зловещим шёпотом). Самые лучшие, ага.

Ксюха (хватает бабушкину газету и разрывает её на две части). Вот сейчас я тебе объясню про Японию.

Бабушка. Я ещё газету не дочитала! Зачем рвать-то?

Ксюха. Бабуля, почитаешь в интернете. Газета – это пережиток. Тем более она позапозавчерашняя.

Бабушка. Это традиция, а не пережиток. Я специально газеты выдерживаю по три-четыре дня, чтобы не волноваться. Читаю про всякие катастрофы и думаю: всё уже было, всё уже прошло четыре дня назад, все уже умерли, всё хорошо.

О-Цюру. Мя-а-а-а! А рыбку?

Бабушка. О-Цюру, ты объешься, и у тебя заболит живот. И ты будешь орать всю ночь.

О-Цюру. Мур-р-р! Ну и что? Я хоть с животом, хоть без живота буду орать всю ночь. Так что дайте рыбку! Вон на столе красненькая, симпатичная такая, я же вижу, и не надо её от меня апельсином загораживать.

Ксюха (кладёт один лист газеты на стол, отодвигая Инкину тарелку). Вот на столе лежит лист бумаги, это плоскость, на которой Екатеринбург и всё остальное наше измерение. Возьмём второй лист бумаги – это другое измерение, и там как раз проецируется Япония эпохи Э́до. Эдо, прикинь! Не современная Япония, а лет 250–300 назад! Ваще круто! Приклеим его кончик к середине первого листка. Бабушка, почему у тебя на кухне клея нет! Вечно я должна обо всём думать. Ладно, вареньем приклеим. Теперь приподнимем второй лист так, чтобы совпадали только приклеенные места, а остальные части бумаги разошлись. Вот и будет модель соприкосновения двух миров одним небольшим фрагментом. Приклеенный уголок Японии находится в той же плоскости, что и наш Юго-Западный район. А остальная Япония вся вздрючена и поднята над ним.

Бабушка (в сторону, но не очень зловеще). И как теперь такую деформированную газету читать?

Инна (просовывая палец между тем листом газеты, который лежит на столе и изображает Екатеринбург, и тем, что поднят и изображает Японию). А если вот тут пройти?

Ксюха. Тут прикольно. Идёшь, и вся Япония над тобой. Похоже на низкое пёстрое облако. Но там в основном не ходят – боятся, что когда-нибудь всё обвалится. Там всякие нежилые дома типа складов и несколько дешёвых магазинов. И никто не живёт – потому что кто же захочет жить под Японией? Я, когда была маленькая, всё там ходила и голову задирала: ждала, что какой-нибудь японец сверху провалится или хотя бы его ноги сквозь дырку будут дрыгаться. Но никто не провалился. Дно у Японии прочное. Иногда корни деревьев прорастают и свисают прямо нам на голову. Деревья же не очень понимают про другое измерение.

Инна. А вы переговариваетесь как-нибудь? Ну, с японцами?

Ксюха. Да я вообще японский классно знаю! А бабушка нет!

Бабушка. В моём возрасте японский почему-то не запоминается и сильно смахивает на какой-нибудь ханты-мансийский. А молодёжь ничего, соображает. Сперва народ в основном по приключенческой книжке «Сёгун» японский учил, там много японских фраз написано.

Инна. А можно почитать?

Бабушка. Вон на полке стоит, вся обтрёпанная. Это взрослая книга, детям её нельзя читать. А потом в шестьдесят четвёртой, восемьдесят пятой и сто пятьдесят четвёртой школах ввели факультативы по японскому языку. А затем и в основной курс уроки японского вставили. Но наши японцы тоже стараются, «спасибо» выучили первым, потом легче пошло. Уже «Катюшу» поют на языке оригинала, только Л на Р заменяют.

Ксюха (шёпотом, чтобы бабушка не слышала). Там и про любовь здоровско.

Инна. Где, в «Катюше»?

Ксюха. Балда, в «Сёгуне». Ой, я забыла рассказать! Бабуля, прикинь: у нас на последней географии Данил сказал длину Волги в ри, а не в километрах! Ну, для прикола, не поленился вычислить. А учительница сказала, что это непатриотично. Мы аж офи… ой, то есть удивились: почему непатриотично? Оказалось, потому что в ри Волга получилась слишком короткая, всего девятьсот пять ри, а в километрах она длинная – три тыщи пятьсот тридцать километров. А длинная река, видимо, для страны лучше.

Инна. Ри – это что?

Ксюха. Ри – это древняя японская мера длины, вот в нашей Японии эпохи Эдо как раз в ри всё меряют. Ри – это три и девять десятых километра.

О-Цюру. Мя-а-а-а! Я наелась наконец! Теперь можно немножко покричать, это для пищеварения полезно. А потом вылизаться.

Бабушка. Когда гулять пойдёте, пирожков возьмите, может, Суми́ко встретите.

Нет, какая-то каша получается. Лучше в следующей главе автор тихо и спокойно расскажет про эту самую Японию посередине уральского города Екатеринбурга, а то герои очень мешают своей болтовнёй. Тем более автор живёт на той же улице Громова, что и герои, и всё про Уральскую Японию знает не хуже их.

Глава четвёртая

Милая Уральская Япония

(второе десятилетие 21 века)

На первый взгляд границы нет вообще – вот тут ЮгоЗападный район Екатеринбурга, а вот тут Япония. Ни колючей проволоки, ни пограничников, ни даже заборчика какогонибудь символического. Просто резко кончается бурая грязь и начинается зелёная трава. Пройти нельзя или почти нельзя, а смотреть можно. Вблизи всё чётко видно, а вдали туманно и расплывчато из-за кривизны пространства, в котором та Япония находится. Совсем недалеко стоят домики с перегородками-сёдзи из бумаги, дальше просматривается окраина какого-то города, вдали рисовые поля и то ли дорога, то ли река. А за рекой, уже совсем расплывчато, – тучи.

Или горы. Фудзи не видно. Почему-то жители нашего города думали, что в Японии отовсюду Фудзи видно – вон её художники на всех картинах рисуют. Нет, не видно, наврали художники.

И пройти на ту сторону вообще-то можно, но недалеко, на несколько шагов, а потом словно что-то мягонько отжимает назад, на нашу сторону. Вежливо отжимает, без пинков и тычков. Японцы вообще вежливые. И даже на эти несколько шагов могут пройти только местные – кто рядом с Японией живёт, на улицах Громова, Бардина, Онуфриева. Особенно детям легко: они и двадцать шагов пробегают, и тридцать. И японцы тоже так: брат с сестрой из ближнего домика часто границу переходят, особенно когда у нас снег. У них-то снег – редкость, так если в Екатеринбурге заснежило, то все японцы из ближних домиков подходят, любуются. А дети перебегают и в снежки с нашими играют. И никогда не знаешь, сколько времени человек на другой стороне продержится, иногда даже полчаса удаётся погостить.

Иной раз важные господа из тамошнего города наезжают – на конях или в носилках-паланкинах, со свитой. Наряды чудные: у мужиков доспехи вроде как половички деревенские – из цветных тряпочек, или если штатский, то штаны как юбки и рукава широкие, вот как в кино про самураев. Наши их на телефоны фоткают, но получается расплывчато. А у женщин платья узкие, длинные, неудобные, ходить в них нельзя, так их в носилках и носят, как параличных. Автор, конечно, знает, что эти доспехи называются до-мару и на самом деле они не половички, а сделаны из металлических пластин, переплетённых шёлковыми шнурами. Очень красиво. Но на половички всё равно похоже. Не верите – посмотрите в интернете. А я пока продолжу.

Самое странное, что температура воздуха не смешивается: вот у нас зимой минус 20, а у них тепло, так наши ребята когда гуляют, то погреться заскакивают в Японию на несколько минут. И время не совпадает – там всё происходит раньше часа на четыре: и рассвет, и закат, и всё вообще.

Эта Япония у нас не очень давно появилась. Когда Ксюхина мама была маленькая, Япония в Екатеринбурге уже была. А когда Ксюхина бабушка была маленькая, то её ещё не было, а на этом месте располагался район новостроек из скучных панельных пяти– и девятиэтажек. Эти девятиэтажки и сейчас на месте: в одной автор живёт, в другой – Ксюха с мамой и бабушкой. В середине раньше был пустырь, автор с друзьями там и в войнушку играли, и шалаши строили, и космические корабли. Подразумевалось, что это сквер. Ну или когда-нибудь будет сквер, когда там деревья посадят и всякие скамеечки поставят. И вдруг вместо сквера образовалось вот такое диво.

Одни горожане говорили, что это из-за плохой экологии. Что заводы сильно дымят. Другие говорили, что заводы по всему Уралу дымят, а Япония только у нас образовалась. И то это не из-за заводов, а из-за сибирской язвы. Был такой всамделишный эпизод в истории города в 1979 году:

авария в лаборатории, где делали всякие вакцины и бактериологическое оружие. Бактерии страшной болезни под названием «сибирская язва» из лаборатории сбежали в город, и началась эпидемия. Куча народу погибла. Ну, не куча, а всё равно много. И примерно после этого появилась в городе Япония.

– Да ну, глупости, – возражали некоторые горожане. – Бактерии маленькие, у них лапки слабенькие. Они своими тонюсенькими лапочками не могли перетащить Японию в наш город. Да и есть ли у них лапки – неизвестно.

– Известно, – отвечали другие. – Есть. Но это военная тайна.

– Нет, всё из-за радиации. И Япония из-за радиации.

– Да окстись, баба Маня, радиации у нас в городе отродясь не было!

– Была! Просто нам не говорили!

– Не было! Народ бы знал, если бы была!

Это правда, народ у нас в городе всё знает. Правда, иногда не то, что есть на самом деле.

Поначалу, как только Япония в Екатеринбурге появилась, её очень сильно изучать стали. Сперва военные понаехали. Тамошние крестьяне напугались, из домов не выходят. Решили, наверное, что какое-то большое начальство нагрянуло и новые налоги заставит платить. Или какие-то новые демоны приехали – большинство тех японцев воспринимают Екатеринбург как Страну Демонов.

Наши военные в Японию зайти не смогли, они же не местные. Стрельнули пару раз – исключительно из любознательности, не подумайте плохого. Мы за мир. Пули и снаряды на ту сторону не пролетают, о невидимую преграду рикошетят и обратно летят к тем, кто их пускал. Да не просто так летят, а соображают – попадают не в солдат, что на гашетку нажимали, а в офицеров, которые приказ отдавали. Во какое умное оружие у нас стали делать! Так что стрелять быстро перестали и попробовали танком проехать. Танк туда не едет: стенку продавить не может, и ствол у него дрожит, как будто он к незнакомому запаху принюхивается и не одобряет, чем пахнет. Что? Не верите?! Танки не принюхиваются? Ха, у нас на Уралвагонзаводе в Тагиле такие умные танки делают! Они не то что принюхиваются, они на парадах вприсядку пляшут и даже хокку – классические японские стихи – сочинять могут! О бренности и мимолётности бытия. Конечно, современный Т‐90 как вдарит – сразу бренность бытия получается напрочь. А принюхаться большого ума не надо. Это любая полевая кухня может, их в Ирбите делают. Думаете, я военные тайны выдаю? Ха, это у нас все знают.

Ну ладно, с танками не вышло – попробовали подземный ход рыть: всю улицу Громова разворотили – всё равно не получилось. Зато аккурат напротив автобусной остановки нашли стоянку первобытных екатеринбуржцев времён мамонтов и перенесли её в музей. Не верите? Завтра надо в музей сходить – сами увидите.

Пока тут военные стреляли, с японской стороны самураи понаехали, серьёзные, воодушевлённые, катáнами размахивают, явно посражаться хотят – а никак!

После военных наши учёные приезжали, головами качали. В телескоп смотрели, а может, это не телескоп был, а просто большой микроскоп. Снимали в инфракрасном свете, делали спектральный анализ. Так радовались, просто как ребята в первый день каникул. Ещё бы, для науки это вообще счастье, когда посреди пятиэтажек – и Древняя Япония! Но счастье их было недолгим. Начальство приказало кирпичную стену вокруг Японии возвести и посты военные поставить – солдат с автоматами. Чтобы никто из наших за границу не сбежал. Тогда нельзя было сбегать, а полагалось жить в той стране, где уж родился. А никто и не сбежал – не пускало к себе другое измерение.

Потом началась перестройка – это когда всё старое разрушили и начали всю жизнь перестраивать. Армию тогда разоружили и кучу военных поувольняли. И тех, кто на посту на улице Громова стоял, тоже, наверное, уволили, потому что они куда-то делись вместе с автоматами. Тогда наши, местные, поглядели друг на друга, пожали плечами и потихоньку, без рекламы разобрали стену на кирпичики. А что: у всех дачки, печки, теплички, кирпич пригодится. И опять Японию сделалось хорошо видно, и стали горожане ею любоваться.

Когда перестройка началась, возник свободный рынок. Это значит, все со всеми торговали. И наши тоже пытались аспирин и ампициллин выменивать на гравюры Харунóбу и раннего Хокусáя. В Древней Японии же аспирина нет, а гравюр кучи. Ну, не кучи, но много. Но ничего не вышло. Никакие предметы японские у нас не задерживались, а улетали за стенку или раз-воплощались, прямо как назгулы у Толкина. Особенно сакé – японская водка – красиво испарялась с шипением и свистом, на что наши мужики очень обижались. Местные мальчишки-девчонки заметили интересную закономерность. Ценные вещи – нэ́цке, гравюры, кимоно, расписные зонтики из рисовой бумаги и прочие сувениры – истаивали мимолётным дымком в духе укиё-э. А какой-нибудь драный шнурок, которым японский крестьянин обувку подвязывал, или пуговица от Васькиных школьных брюк оставались на другой стороне невредимыми. Ксюхина мама с детства бережно хранила кокэ́си – деревянную японскую куколку, её подарила девочка Мияко из ближнего японского домика. Мама ей в ответ подарила пластмассового пупса, так тому тоже ничего не сделалось – Мияко ей потом показывала, как она белобрысого курносого расейского пупса в самодельное кимоно обрядила. Кокэси – смешная куколка и даже вроде некрасивая: круглая деревянная головка с нарисованными чёрными короткими волосами и узкими глазами-чёрточками, а вместо всего остального – палочка. А возьмёшь в руки – и поневоле улыбаешься, и теплом от куколки так и веет. Барби так не умеют, куда им.

На эту куколку местный краеведческий музей облизывался – продайте да продайте, ей же 250 лет. Мы в раздел «Народное творчество Уральского региона» поместим. Мама куколку спрятала в диван и наврала, что её привёз из современной Японии знакомый спортсмен, когда был там на Олимпиаде. Отстали. Мама хорошо натренировалась врать, она на работе своим пациентам говорила, что они выздоровеют и будут жить долго и счастливо. Мама в онкологическом диспансере работала. Она так убедительно врала, что многие верили и выздоравливали. И вправду жили долго и счастливо. Но это к Японии не относится.

За все эти годы Екатеринбург со своей Японией сроднился. Один мэр присвоил ей название «Японский район города Екатеринбурга» и даже каждый год выбивал из госбюджета деньги на ремонт японских дорог. Непонятно, как он их на расстоянии ремонтировал. А когда в нашей Японии случилось землетрясение, так он много денег добыл у начальства на восстановление жилого фонда вверенного ему Японского района, пострадавшего от землетрясения. Наши тогда очень рвались помогать и спасать, и детишек к себе звали, и еду носили. Но японцы вылезли из-под сложившихся, как зонтики, бумажных домиков и махали нашим руками: мол, ничего, дело привычное, сейчас быстренько всё восстановим. Правда, быстро восстановили, снова поставили деревянные рамки, натянули на них бумагу, фонарики развесили – красота!

Следующий мэр отремонтировал дома на улицах, пограничных с Японией, и даже засыпал ямы на дорогах около неё. А то перед заграницей стыдно, путь даже древней.

За это горожане были Японии очень благодарны и полюбили её ещё больше.

И туристы в Юго-Западный район потянулись. Раньше в наш город не так уж много туристов приезжало, а главный хит был грустный – церковь на месте дома, где царя убили. Ксюха считала, что нечестно убили, но это опять же к Японии не относится. А теперь народ со всей России и из-за границы ломанулся смотреть на место, где два измерения сходятся. Городские власти подсуетились правильно: в месте, где самый красивый вид на Японию, поставили тóрии – красные ворота-арку, такие делали в японских синтоистских святилищах. Сверху, как положено, толстую верёвку повесили. Потому что верёвка из рисовой соломы – симэнáва – не пускает злых кáми, ну, духов или богов, что ли. Правда, во всём Екатеринбурге верёвки из рисовой соломы не нашли, так повесили списанный канат из спортзала школы номер 85, благо та расположена неподалёку и на перевозку тратиться не надо. Канат уже разлохмаченный был, страшненький, и вполне вероятно, что злые ками его напугаются. Очень стильно получилось.

И вот к этим красным воротам с утра до вечера подъезжали туристические автобусы, и гиды на всех языках говорили любознательным туристам: «Вот вам Япония! Вон там, в воротах. Нет, проходить нельзя по технике безопасности. Штраф 1000 евро. Почему евро, а не рублей? Ну мы же европейская держава. А почему не иены? Потому что иены с вас с той стороны возьмут, если в ворота пройдёте». Видно сквозь тории было плоховато, но туристы всё равно радовались. Ещё больше радовались местные жители: они лепили из манной каши рисовые колобки-мóти, делали бумажных журавликов и змеев, вырезали японские нэцке из родного берёзового капа и вынутых из борща коровьих косточек и продавали всё это туристам за бешеные деньги – якобы «оттуда» сувенирчики, им 250 лет. Народ Юго-Западного района богател и проникался тёплым чувством к Японии.

Раз в год приезжала делегация из японского посольства во главе с японским послом. В первые годы они намекали, что это японская территория, поскольку там Япония и в ней живут японцы. Логично вообще-то. Наши не спорили: ваша территория, так зайдите на неё. Ногой ступите на родную землю, так сказать. Посол ступил… ну, как ступил, так и выступил. А местный Ванька семи лет от роду тут же забежал в Японию, послу ручкой помахал, японскую муху поймал, отпустил и обратно выбежал. Ничего не поделаешь: признало посольство, что Японский район Екатеринбурга принадлежит России. Но на всякий случай визиты ежегодно повторяли: а вдруг что изменится и станет возможно забрать Японию в Японию?

Из уважения к японцам горожане засадили улицы Громова, Бардина и Онуфриева яблонями и вишнями за неимением сакуры. И даже организовывали ханáми – любование сакурой, когда всё это зацветало. Расстилали одеялки, сидели на них, пили-закусывали, прямо как в Японии. С той стороны смотрели, руками махали – явно одобряли. В то время, когда у нас яблони цветут, в Японии сакура уже давно облетела, так что японцам нравится опять цветущими деревьями любоваться. Оказывается, в Японии тоже пельмени есть, что уральскому человеку очень приятно. Они называются гёдза и на вкус вполне себе пельмени. Так во время ханами такой обмен пельменями идёт между нами и японцами – просто душа радуется. Граница пельмени почему-то пропускает в обе стороны – наверное, не видит разницы между нашими и японскими.

Вообще-то про екатеринбургскую Японию можно много рассказывать. Но Ксюха и Инна наконец доели и собрались её посмотреть. Посмотрим и мы – сначала из-за границы, а там как пойдёт.

Глава пятая

Побег в Страну Демонов

(понедельник, второй день каникул)

– Самое красивое место они заняли для туристов, – сказала Ксюха. – Это там, где тории и киоски с сувенирами. Завтра туда сходим, некоторые сувениры очень даже прикольные. Гейша чугунная каслинского литья, прикинь? Она могучая, как сталевар. А в этом месте, где мы стоим, граница не такая непроницаемая и в Японию можно пройти легче и дальше. Видишь домик? Ну вон, за сакурой. Сакура ещё не цветёт, так что сквозь неё всё видно. А то, что цветёт, – это умэ, слива, она уже почти отцвела. Слива у них в феврале зацветает. В домике живёт один бýси, ну, воин, с семьёй.

Он из самурайской бедной семьи, практически слуга. Но всё равно самурай и благородный человек. У него сын и дочка примерно наших лет. Раньше я с ними здорово играла. Зимой мы на нашей стороне снежную крепость делали и сражались. А теперь Иоши́ро ходит в школу Хага, там учат сражаться на мечах и вообще всяким воинским наукам и правилам, как должен себя вести приличный самурай. Он стал такой важный и нос дерёт, что он мужчина. У них мужчина считается первый сорт, а женщина – второй или даже третий. А я ещё прошлой осенью этого «мужчину» в спарринге делала только так, одной левой! И он ещё не настоящий мужчина, ему ещё не дали взрослое имя и не выбрили лоб, как самураю, не сделали взрослую причёску. Это всё обычно в пятнадцать лет делают. А хвастается, будто уже два меча получил и всех побил! А Суми́ко, его сестра, уже помолвлена, это значит, что у неё есть жених. Он уехал в Эдо учиться и вернётся через несколько лет, так что свадьба не скоро. Хорошо бы Сумико вышла погулять. Мы её бабушкиными пирожками угостим. Сумико тоже ходит учиться у монахов, как правильно чай разливать да как гостю поклониться. Ну, всяким наукам, которые нужны жене самурая.

– Это получше, чем наша математика, – позавидовала Инна, жадно вглядываясь в незнакомый мир.

– Нет, что ты, это хуже! Я математику терпеть не могу, но лучше примеры решать, чем подавать гостю чай или сакэ в японском доме. Встала на колени с подносом в руках перед дверью, где сидит гость, поставила поднос на пол, отодвинула сёдзи (это перегородка у них вместо дверей, на деревянные планочки бумага натянута). Да изящно надо отодвинуть, за три раза, а не рывком сразу открывать, это некрасиво и неприлично. Поклонилась, взяла поднос двумя руками (а он тяжёлый, там чайник полный и ещё еда всякая). Проползла на коленках в проём, поставила поднос, обернулась, задвинула сёдзи – опять за три раза, изящно, а они заедают, потому что высокая влажность и дерево бухнет… ну, разбухает. Повернулась, поклонилась, взяла поднос, доползла на коленках с подносом до гостя. Поставила поднос, взяла чайник, налила чай, повернула чашку против часовой стрелки… или по часовой? Но важно не перепутать. И сидишь ждёшь (сама не ешь), пока гость изволит всё выпить и съесть, чтобы сползать за добавкой.

– Да ну, ты всё врёшь, – не поверила Инна. – Ползком? На коленках? Она же не рабыня, а самурайка.

– Она будет жена самурая и должна всё делать по обычаю и изысканно, – сказала Ксюха. – Это не унижение, а просто обычай. Нет, лучше математика. Хотя нашей математичке японские обычаи понравились бы. Прикинь: меня вызвали к доске показать домашнее задание и решить задачу. Я кланяюсь, из-за парты опускаюсь на колени, ползу к доске с тетрадкой, почтительно держа её двумя руками (если одной, то недостаточно почтительно), доползаю, кладу тетрадку на пол, кланяюсь учительнице, опираясь ладонями об пол, беру тетрадку, подаю учительнице, почтительно беру мел, кланяюсь портрету Пифагора над дверью, потом кланяюсь классу…

– Да ну тебя! – засмеялась Инна.

– Да так и было бы! Ладно, смотри дальше: вон туда продолжается этот самурайский район Ёкамáти. Ближе к замку живут те, кто познатнее, а здесь – мелкота. В замке – даймё, князь, он тут главный. А влево – крестьянские деревни, вон там, далеко, где поля. И дорога, по ней ездят в Эдо. Эдо – это главный город, он потом станет Токио. Там живёт сёгýн и его правительство – бакýфу.

– Сёгун – это король?

– Нет, это военный правитель, он самый главный в стране. У них есть и король, называется не король, а император, но он так, для красоты. А сёгун реально правит. Император живёт в Киото, это тоже главный город. Ну вот как у нас Москва и Петербург, так у них Эдо и Киото. Киото – столица императора, Эдо – столица бакуфу, правительства. Всё интересное происходит в Эдо и Киото. А у нас тут захолустье, ничего не происходит. Ну, праздники, Новый год и прочее – это да, это весело.

– А войны?

– Войн нет, спасибо первому сёгуну династии Токугáва Иэя́су. Он уничтожил всех противников и залил Японию кровью, как в боевиках. Голливуд отдыхает.

– И за это ты говоришь спасибо?!

– Зато сейчас мир уже сколько десятилетий. Раньше в Японии всегда были войны. А теперь тихо. Разве плохо? А чтобы князья-даймё не бунтовали, сёгун им приказал полгода жить у себя в княжестве, а полгода – в Эдо со всеми своими придворными. Ты на новую квартиру переезжала когда-нибудь? Когда раз в полгода переезд, бунтовать реально некогда и не на что, все деньги на переезды уходят. В настоящей Японии нашего мира такой покой продолжался 250 лет. Ну, там была парочка восстаний, но это такая малость по сравнению с Эпохой воюющих провинций, когда все воевали со всеми каждый день. А в этой Японии я не знаю, как будет. Но пока довольно хорошо. Воины только тренируются, ни с кем не сражаются, ни за кем не гоняются… что это?

Вдали послышался шум – крики и топот коней. Воины? Здесь, в мирном квартале Ёкамáти?

Из-за ближнего домика выскочил мальчишка и на полной скорости налетел на Ксюху.

– Ой! Глаза дома забыл, так ушами смотри! – в лучших традициях шестого «Б» крикнула Ксюха и осеклась, увидев совсем рядом глаза мальчишки. Они были совершенно безумными.

– Боку-о коку ситэ нэ, – приказал мальчишка повелительно, будто Ксюха была ему служанка.

Крики приближались.

– Коко-э китэ, – Ксюха схватила мальчишку за руку и поволокла назад, в Россию, за сто тридцать шестой дом. Потом вспомнила о вежливости и добавила «кудасай» (пожалуйста), которое вечно забывала.

Мальчишка вырвал руку и затравленно глянул на девочек.

– Ну! Исóги! – крикнула Ксюха, и все трое побежали за дом, затем обогнули какой-то гараж, кусты рябины, залезли в прошлогодний бурьян. – Сюда! Живо! Да помогай же!

Ксюха потянула с земли набухшую от весенней влаги тяжёлую доску, мальчишка после короткого колебания взялся за другой конец. Открылась дыра в земле.

– Скорее лезь, а то унесёт тебя назад! – и Ксюха нырнула в отверстие. Мальчишка – за ней. Вконец обалдевшая Инна залезла тоже.

– Инка, там заслонка сзади. Тьфу, да не здесь. Парень, ты не стой столбом, дальше проходи, в самый конец.

И сказала что-то по-японски. Мальчишка кивнул и залез в самую глубину подземелья. Ксюха задвинула за собой щит-заслонку из досок. Потом достала из кармана фонарик.

Это был довольно широкий проход длиной метров пять, направленный в сторону Японии и явно заходивший на её территорию – под землёй, конечно. Под ногами хлюпало – весенний паводок ещё не совсем сошёл. Но в дальнем конце было сухо и виднелся помост из досок.

– Туда залезай, с ногами, – скомандовала Ксюха. – Там тепло, там уже Япония и тебя не выкинет обратно. Посидишь немножко, я сбегаю одеяло принесу, подстелить.

Она это сказала на той жуткой смеси, которую ребята Юго-Западного района искренне считали японским языком. Но мальчик понял, сел на помост. Потом высокомерно кивнул:

– Дóмо.

– Ты не очень-то важничай. Заявился в мир демонов и ещё наглеет, – проворчала Ксюха. – Видишь, Инка, он из знатных. Перед девчонками шею не гнёт, вместо «аригато» еле процедил «домо». Не очень вежливый.

– Я вообще ничего не понимаю, – призналась Инна, выступая из-за Ксюхи. – Где мы? Почему тут так тепло? Мне даже жарко в шапке. И кто этот мальчик?

Действительно, в подземелье было гораздо теплее, чем на улице. Инна сдёрнула шапку с помпоном. Светлые волосы вывалились из шапочки тяжёлым узлом, узел рассыпался серебристой волной по бледно-зелёному полиэстеру курточки.

– О-о-о! Кицунэ́? Кю´ ба-но Кицунэ́-сáма! – всё высокомерие с мальчишки как рукой сняло. Глаза стали огромноквадратные, прямо как в японских анимешных мультиках, он вскочил с помоста, стукнувшись о низкий потолок, поклонился Инке очень низко и почтительно, сказал что-то длинное и совершенно непонятное, потом поклонился ещё раз.

Ксюха фыркнула, потом сделала серьёзное лицо и ответила длинной непонятной фразой. Мальчик поклонился в третий раз.

– Ну хоть что-нибудь объясни! – взмолилась Инна.

– Сейчас сбегаем домой, принесём шмотки, чтобы устроить этого беглеца, и я всё по дороге расскажу. А пока подай ему пакет с бабушкиными пирожками, который мы Сумико несли. Что там, рыба? Ага, вишни, ещё лучше.

Инна послушно протянула пакет и сказала:

– Угощайтесь, пожалуйста.

Мальчишка испуганно взял пакет и что-то ответил.

– Он вспомнил сказку о дворце королевы кошек на склоне Нэкодакэ, – перевела Ксюха Инне. – Там если что-то съесть в её дворце и искупаться в её бане, то превратишься в кошку. Наверное, он боится превратиться в демона, если съест пирожок из Страны Демонов. Хотя ему это не светит. Бабушкины пирожки не предполагают трансформации. Ладно, идём. Принесём ему одеяло, ещё еды и воды. Неизвестно, сколько ему тут куковать.

– А почему он не уносится обратно в Японию? Ты же говорила, что нам нельзя надолго на ту сторону, а им – на нашу, – напомнила Инна, вслед за Ксюхой выбираясь из подземелья.

– Так он не у нас! Он в своей Японии. Помнишь, бабушка рассказывала, что, когда эта Япония только-только тут образовалась, военные попытались прорыть подземные ходы на ту сторону? Но у них ничего не вышло, и ходы так и остались заброшенными. Этот ход заходит в Японию метра на два, остальные метра три – наши. И там могут находиться и они, и мы: японцы подальше от входа, мы – поближе. В Японии сейчас тепло, теплее, чем у нас, – вот и в конце подвальчика, где помост, тоже тепло. А доски эти мы с Максимом и другими ребятами настелили, ещё когда маленькие были, в позатом году. У нас там штаб был.

– А чего он мне кланялся три раза?

– Ой, с тобой вообще круто вышло. У тебя светлые волосы – вон какие классные, прямо серебром отливают. В Японии у всех чёрные волосы. И они верят в кицунэ – это лисы-оборотни. Они могут превращаться в красивых девушек и вообще во всё, хоть в чайник. Но в девушек они чаще превращаются. Только не с детства, а когда им исполнится сто лет. Тогда они научаются превращаться в людей, но не умеют прятать хвост. Потом каждые сто лет у них вырастает ещё по хвосту. И они уже умеют во всё превращаться, и искривлять пространство, и делаться невидимыми, и вообще творить чудеса. Чаще встречаются трёх-, пяти– и семихвостые лисы. А самая опасная и могущественная лиса – девятихвостая. Она называется Кюба-но Кицунэ. Ей тысяча лет, и у неё серебряный мех. А у тебя серебристые волосы. Соображаешь?

– Ничего себе! Он решил, что мне тысяча лет? – Инка не знала, смеяться ей или обижаться.

– Ну да! Бежим наискосок, тут ближе к нашему дому.

– А чем кицунэ опасны? Они загрызают людей?

– Могут, но очень редко и только злодеев. Кицунэ – красавицы, и в них влюбляются. Все подряд и на всю жизнь. Такие лисицы-оборотни могут даже выйти замуж за человека, родить детей, а потом уйти, если муж заподозрит, что его жена – лисица. Вот все и боятся с оборотнями связываться. Бабушка, дай нам еды и то старое одеяло, которое…

Никто не ответил. Бабушки дома не было.

– Ага, она опять ушла уши зайцам пришивать, – вспомнила Ксюха.

– Что? – растерялась Инна. – Это какая-то пословица? Означает «сходить в магазин»?

– Да нет. Где же это старое одеяло, мы его подстилаем, когда в лес ездим? Ага, вот оно, и ещё пенку бери, чтобы не подмок наш самурайчик. Бабушка пришивает зайцам уши на работе. Уже восемнадцать штук пришила, ещё штук пять осталось.

– Уральские зайцы линяют вместе с ушами? – догадалась Инна. – Уши сбрасывают вместе с шерстью?

– Балда девятихвостая! Это не живые зайцы.

– Дохлые?! Бабушка пришивает уши дохлым зайцам? Э-э-э… чтобы они прилично выглядели в могиле?

– Тьфу на тебя! Это не заячьи зайцы, это детишки на утреннике в библиотеке. Там костюмы заячьи надо. Утю-тю, усипуси. Кому-то мамы уши шьют, а у некоторых детей мамы такие лентяйки, только работают, а детьми не занимаются, дети ходят без ушей. Вот им бабушка и шьёт уши. Нельзя же, чтобы у кого-то были уши, а у кого-то нет. Так может даже комплекс неполноценности сделаться, и ребёнок будет думать, что он хуже всех.

– Во! У меня есть такой комплекс! – опознала симптоматику Инна.

– Видимо, тебе в детстве вовремя уши не пришили. Нет, пирожки с мясом не клади, они там буддисты и едят только рыбу с овощами.

– Мя-а-а-а? – вышла из комнаты О-Цюру. Она услышала слово «рыба». Мол, куда это вы мою еду уносите?

– Мы идём кормить бездомных кошек… тьфу, то есть бездомных самураев, – объяснила кошке Ксюха.

– Мя-а-а-а! – возмутилась О-Цюру. – Это моя-а-а-а рыба-а-а!

– Не жадничай, – погладила её Инна.

И, оставив негодующую О-Цюру протестовать, девчонки выскочили из квартиры.

Имаслаемнуьркаиимибывают (понедельник, второй день каникул)

Глава шестая

И самураи бывают маленькими

(понедельник, второй день каникул)

– А дальше?

– Дальше на восток, за тысячи рисовых полей, за тысячи горных дорог, за тысячи серебряных озёр лежит Эдо – огромный город. Там правит великий сёгун, там самые храбрые воины, самые мудрые монахи, самые красивые танцовщицы. Когда тебе исполнится пятнадцать лет, Аки-тян, и ты получишь взрослое имя и взрослую причёску, ты поедешь в Эдо служить великому сёгуну. Наш господин, даймё Такéда Коёри, возьмёт тебя в свою свиту, и ты станешь большим человеком.

– Не зови меня Аки-тян! Это имя для маленьких детей! – потребовал ребёнок, хмуря бровки.

– Да, господин, – послушно поклонился старый самурай, но в глазах его мелькнула усмешка. Ребёнок этого не заметил.

– Я – третий сын господина Ниóко, – гордо сказал мальчик. – Когда мои братья умрут, я стану старшим сыном и наследником. А они скоро уйдут на войну, и их убьют. Да, Хизэ́ши-сан?

– Это злые мысли, – спокойно возразил старый самурай. – Пусть живут сто лет твои высокородные братья. Да и войны нет. Уже полтора поколения в стране мир. А злые мысли внушает тебе дед, Ниóко-но Тэкéши по прозвищу Рэйден-Гром-и-молния.

– Дедушка же умер, – растерялся мальчик. – Давно, я его и не видел.

– Ну и что, что умер? Умер и стал кáми, духом. Он и при жизни мутил воду и всех ссорил. И сейчас продолжает. Хотя был великий воин. Великий воин, да. Не слушай его, Аки-тян. Будда не любит такие злые мысли. Ты же не хочешь переродиться комаром или мухой.

На этот раз мальчик не возразил против детского обращения «тян», но последующее перерождение комаром его не напугало. Он и эту-то жизнь едва начал, до следующего перерождения ещё немыслимо долго. Он успеет исправить карму.

– А дальше? – снова спросил он. – Не на восток, а на запад, что там? Вон там, где сейчас темно?

Самурай посмотрел на запад. В саду господина Ниоко было светло, солнце красиво просвечивало сквозь мохнатые пучки иголок маленьких изысканно изогнутых сосен и сквозь свисающие ветви сакуры. Сакура уже давно отцвела, но вокруг веток осталось воспоминание о цветах. А на западе, за Ёкамати, было темно и висела слегка ущербная луна.

– Там окраина Ёкамати, района, где живут самураи, – ответил он. – А рядом дома и лавки ремесленников.

– Я знаю! – топнул ногой мальчик. – А за Ёкамати?

– Там Страна Демонов, – спокойно сказал самурай. – Разве тебе не рассказывали?

– Рассказывали, – растерянно отозвался малыш. – Но я думал… я думал, это сказки. Страшилки, чтобы пугать непослушных детей. Вот придёт демон и тебя съест! Ха-ха-ха, я не боюсь!

– Ты не веришь в демонов? – удивился самурай.

– Верю, но не верю, что они так близко! Прямо за нашим Ёкамати!

Мальчик посмотрел на запад. Солнце там появлялось гораздо позже, чем у них в саду. Иногда можно было видеть сразу два солнца: одно – над городом и второе – над Страной Демонов. Это было красиво. Важные господа из Эдо приезжали любоваться на два солнца и складывали изящные хокку про то, что два солнца – это два разлучённых влюблённых, которые никогда не встретятся. Когда Аки вырастет, он ещё красивее сочинит, все просто ахнут. Практичный Хизэши Изаму говорил, что два солнца – это в два раза жарче, чем одно, так что летом это хуже, а зимой – лучше.

– Я вырасту, пойду в Страну Демонов и всех победю… побежу… как это?

– Одержу победу, – подсказал старый самурай.

– Расколошмачу всех в пух и прах, – выбрал свой вариант мальчик.

– Это простонародное выражение, знатные люди так не говорят, – поправил самурай. – Если ты хочешь, чтобы тебя называли взрослым именем, а не Аки-тян, говори правильно.

Мальчик помолчал, потом продолжил понравившуюся мысль:

– Я пойду с братьями. Демоны убьют братьев, я убью демонов и стану старшим сыном! Потом даймё! А потом сёгуном!

– Замолчи немедленно! – приказал самурай. – Ты говоришь плохие вещи. Скажи наставнику, чтобы тебе назначили наказание второй степени.

– Да, Хизэши-сан, – послушно сказал мальчик. Но смирения в его тоне не было.

«Вот проклятый Рэйден-Гром-и-молния, чтоб его демоны в аду настрогали ломтиками для адского осасими, – ругнулся про себя старый самурай. – Узнаю стариковскую жестокую породу в мальчишке, а ведь ещё год назад был такой добрый, славный малыш. Плакал, когда подстрелили птичку камышовку, подарил игрушку дочке ремесленника… да, это старик-покойник мутит кровь в моём благородном воспитаннике. Не сам же малыш это придумал».

Он взглянул на мальчика. Ребёнок стоял такой хорошенький, такой ещё совсем крохотный, беззащитный, с детской причёской и пухлыми розовыми щёчками. Его жизнь не будет долгой, если он не отбросит эти мысли. Сейчас, конечно, не старые времена, когда великий Токугава Иэясу лил кровь знатных семейств реками, но всё же следует опасаться.

– Послушай меня, господин Акихи́ро, третий сын господина Ниоко-но Тэкахиро, второго советника князя Такеда Коёри, – произнёс он торжественно. – Ты можешь прожить свою жизнь, как захочешь ты и как захотят боги. Возможно, Будда возьмёт к себе твоих братьев и ты станешь старшим сыном и наследником, а возможно, что и нет. Но если когданибудь твоей жизни будет грозить опасность, беги на запад, за Ёкамати, в Страну Демонов. Они тебя спасут.

И замолчал, давя в себе воспоминание далёкой юности – о погоне, о ярких и таких безобидных кружочках крови на снегу, о собственных пальцах, зажимающих рану, и о демоне с нежной улыбкой и золотыми волосами, которая была прекрасней всех красавиц Эдо.

– Я запомню, Хизэши-сан, – кивнул мальчик.

Прошли годы, и всё случилось так, как говорил старый мудрый Хизэши Изаму. Отец что-то совершил там, в столице, в Эдо, – сыновьям не сказали, что именно. Его должны были казнить бесчестно, но заступничество дальней-предальней влиятельной родни Танума и служебные заслуги спасли: отцу разрешили совершить сеппýку, почётное самоубийство. Это очень хорошо, этому полагалось радоваться. И пришёл приказ в замок: всем потомкам изменника Ниоко-но Тэкахиро разрешить совершить самоубийство, дабы пресечь презренный род.

Отец не был изменником, Акихиро знал точно. Отца подставили, как подставили того господина Асáно Такýми-ноКáми Наганóри, о котором теперь играют пьесу «Сорок семь самураев» во всех театрах кабуки. Старший брат, Акáйо, подчинился приказу и совершил сеппуку. Он всегда был послушным. Второй брат, Кэтсýо, возмутился и поднял воинов. Это его подстрекал дедушка, Ниоко-но Тэкеши, известный бунтовщик, даже после смерти будораживший своих потомков и толкавший их на неповиновение. Ему специально дали посмертное имя Мэдóка, что означает «спокойный», – чтобы хоть с того света не баламутил детей и внуков, чтобы обрёл мир и покой. Но не помогло: дед явно посмеялся над хитростью потомков и продолжал подзуживать их на всякие нехорошие мысли и дела. Так говорил когда-то старый Хизэши Изаму. Хизэши тоже уже давно стал ками. Интересно, помнит ли Хизэши-ками смешную и недобрую мечту своего подопечного – убить старших братьев и стать старшим сыном? Акихиро надеялся, что Хизэши-ками забыл эти глупости. Хотя мёртвые помнят всё – так говорят монахи.

И всё исполнилось, как Акихиро мечтал в детстве. Акайо уже нет, и Кэтсуо тоже уже нет, его с немногочисленным отрядом отправили к богам воины даймё, послушные приказу из Эдо. Наверное, дедушка Тэкеши ликует в своём кровавом аду – он всегда любил такие вещи и не любил родственников, предпочитая прореживать их всеми способами. Он, Акихиро, теперь старший сын. И трус. Потому что он не совершил почётное самоубийство и сбежал. Старый мудрый Хизэши-ками и с того света охранял воспитанника, он провёл его сквозь переулки Ёкамати, сквозь какие-то невероятные задворки к границе Страны Демонов. И бросил в объятия демона, принявшего облик девушки с неприятно ехидной улыбкой и резким голосом.

Но мудрый Хизэши-сан был прав. Демоны действительно его спасли. Его спрятали в волшебное подземелье – почему-то из этого места не уносило обратно, как рассказывали мальчишки-приятели, рискнувшие забежать за границу Страны Демонов. Обычно несколько шагов и несколько минут – и тебя выпихивает обратно. Мягко, вежливо, без тычков – демоны в этой стране очень вежливые. И добрые. Они оставили Акихиро волшебную еду, какие-то толстые лепёшки. От лепёшек пахло упоительно, а Акихиро последний раз ел вчера утром, когда ещё не знал, что битва проиграна, второй брат убит и на него открыта охота. Но Акихиро не решался поесть – кто его знает, этих демонов, что они такое наготовили. Околдуют, заморочат. Самурай может долго терпеть голод, это ничего. Гораздо сильнее хотелось пить. Интересно, демоны заперли его? Если нет, то можно выглянуть наружу – там, у входа в подземелье, Акихиро заметил остатки сугроба – серого, грязного. Но это всё же вода, а воину негоже быть брезгливым.

Акихиро взялся за заслонку из досок. Как грубо сделано, не то что наши сёдзи. Он сразу посадил занозу. Зато заслонка отодвинулась – демоны его не заперли. Акихиро оглянулся – погони не видно. Вообще ничего не видно, он прикрыт с одной стороны кустами, с другой – некрасивым низким строением, явно нежилым. Он высунулся из лаза и ладонью отгрёб верхний слой снега на сугробе, совсем чёрный и мерзкий. Потом из более-менее белой середины зачерпнул горстью смёрзшегося колючего льдистого снега и съел. Стало полегче. Та неприятная девчонка-демон, умеющая говорить по-человечески, сказала, что они скоро вернутся. Она плохо говорила – неверное произношение, простонародный выговор, грубый тон, неприличный женщине при разговоре с мужчиной. Та, другая, с нежным голосом и серебряными волосами, была гораздо лучше воспитана.

Акихиро вздохнул. Может быть, она всё-таки не оборотень? Но всё сходилось: серебряные волосы, узкое лицо с заострённым носиком, прекрасный облик. Именно так описывают кюби-но кицунэ, девятихвостую тысячелетнюю лисицу. Жаль, что она такая старая. А выглядит совсем девчонкой. Как та юная госпожа Каё-сан, дочь господина советника Фуямо, на которой должен был осенью жениться Кэтсуо. Хорошо, что не женился, а то госпоже Каё тоже пришлось бы умереть. Теперь она будет жить. Акихиро раньше думал, что прекраснее Каё-сан нет никого на свете. Нет, он ошибся. Эта сереброволосая кицунэ гораздо красивее. Жаль, что она оборотень. Но ведь бывали случаи, что лисицы-оборотни в облике женщин выходили замуж за людей, и за самураев тоже. И даже счастливо жили с ними…

Акихиро покраснел. О чём он думает вместо того, чтобы составлять план побега и мести врагам? А враг – это сёгун, признавший отца изменником, самый могущественный человек в стране, да-да, и это серьёзный противник для пятнадцатилетнего мальчишки. Хотя бывали и такие случаи. Акихиро знал историю: в 14 году Канъэй[3] на полуострове Симабара было восстание, и начал его пятнадцатилетний самурай Амакýса Си́ро (он же Масýда Токисáда)[4]. А Акихиро уже пятнадцать лет и два месяца! И, между прочим, тогдашний сёгун выставил против повстанцев 120‐тысячную армию и целый год не мог их победить! Правда, потом всё равно все погибли. Ну и ладно, главное – отомстить, а смерть – это всего лишь небольшая неприятность для самурая. Так учил старый мудрый Хизэши Изаму.

– А вот и мы! – заслонка отодвинулась, и два демона ввалились в подземелье. Нет, ввалилась одна, та, с неприятным голосом. Вторая, сереброволосая кицунэ, возникла невесомо, как призрак. Не существующий в подземелье ветерок пошевелил серебряные пряди, несмелая улыбка порхнула по лицу куда-то вбок и растаяла, как последняя снежинка зимы на тёплых губах марта.

– Мы принесли тебе воды, ты, наверное, умираешь от жажды, – трещала та, несносная.

Акихиро знал, что про воду, конечно, вспомнила сереброволосая. Вода была сладкая, с тонким запахом не цветущей ещё сакуры. А кувшин странный – прозрачный, но не стеклянный, а как будто из лакированной бумаги.

– И немного еды, и одеяло. Вот эту пенку кладёшь под низ, чтобы не промокнуть на влажных досках, сверху одеяло, – говорила и говорила первая. Она мешала, не давала Акихиро услышать дыхание сереброволосой кицунэ. А вдруг она всё-таки не лиса, а человек?

– Здесь совсем тепло стало, надышали, – сказала Ксюха. – Ты расстегни куртку, Инка, тебе жарко. Вон у тебя лицо какое красное.

Инна послушно расстегнула молнию. У Акихиро дрогнул уголок рта. Сомнений не осталось: на шее девушки поблёскивал белый шарик, всем известный лисий талисман, хóси-но тáма, «звёздная жемчужина», которую лисы не снимают, чтобы не лишиться волшебной силы.

– Как её зовут? – хрипло спросил он первого демона.

– Ах да, мы не представились. Меня зовут Ксения. А её – Инна. А твоё имя как?

Акихиро закрыл глаза. Инна – Инари, имя лисьего божества, отвечающего за урожаи риса и покровительствующего всем лисицам-кицунэ.

Никакой надежды. Это действительно кицунэ-оборотень.

Глава седьмая

Кто летит, руля хвостом?

(понедельник, второй день каникул)

– Сегодня ты отсидишься здесь, – говорила тем временем Ксюха. – Еды и воды хватит. Ночью холодно, мы оставим тебе зажигалку, погреешь хоть пальцы и лицо. Инка, где зажигалка? Я вроде тебе её давала нести.

У сереброволосой сам по себе возник в перламутровосветлой ладошке маленький полупрозрачный зелёный предмет. Тихий щелчок – из него вылетел огонёк. Ну да, кицунэ умеют делать огонь. Акихиро даже гравюру видел: много лисиц сидит вокруг большого дерева, и у каждой – огонёк[5].

Сереброволосая Инари вложила ему в руку зелёный домик огня. Её ладонь была тёплая и совершенно человеческая. Но Акихиро уже знал правду.

– Вот на это колёсико надо нажать, – показала она. Акихиро не понял про колёсико, он просто слушал звуки неземного голоса.

– Вакаримáс ка? Ты понял? – переспросила настырная девчонка-демон.

– Хо, – нехотя отвлёкся на неё Акихиро.

– А мы сходим в разведку. Ты знаешь Касýга Нобýо? Это воин из замка.

– Хо, – сказал Акихиро. На самом деле он не знал этого Касуга Нобуо. Но не мог же он потерять лицо перед девчонкой, будь она хоть трижды демон, поэтому ответил «да». Простых воинов много, всех не упомнишь. Хотя отец знал всех – и воинов, и имена их жён и сыновей. Отца уважали и любили. А теперь отца нет. И те же воины охотятся на его последнего сына. Акихиро проглотил комок в горле.

– Он живёт в соседнем доме, я дружу с его детьми. Я расспрошу его, что там у вас происходит и как тебе лучше сбежать.

– Нет! – повысил голос Акихиро. – Ты не сделаешь этого! Воины замка охотятся за мной. Ты поставишь Касуга Нобуо в сложное положение.

Не хватало ещё, чтобы эта сереброволосая узнала, что его отец и братья – изменники, что на него лёг их позор. Пусть думает, что он – принц, лишённый престола из-за интриг завистников. А что? Так бывало в старину.

– Хай, – кивнула темноволосая демонша. – Ты прав, ему придётся выбирать: или изменить долгу, или изменить нашей старой дружбе. Хорошо. Мы просто погуляем вдоль границы, посмотрим, стоят ли посты.

На самом деле Ксюха решила расспросить Сумико. Если она дома, конечно. К учителю она ходит с утра, сейчас уже вечер, вон у них в Японии уже совсем стемнело. Должна быть дома.

– Станьте невидимыми, – посоветовал Акихиро как знаток воинской стратегии. – Тогда воины на постах вас не заметят.

Ксюха фыркнула:

– Ага, вот прямо щаз станем невидимыми, обзаведёмся крыльями и, руля хвостами, облетим боевые позиции.

«По крайней мере, они не отрицают, что у них есть хвосты, – совсем загрустил Акихиро. – Оказывается, крылья тоже есть. Эх… ками неблагосклонны ко мне».

Он машинально попытался выгрызть занозу из пальца – рука ныла и уже немного дёргала вокруг занозы. Заноза не вылезла. Акихиро не удивился – сегодня у него вообще плохая карма.

– Ты чего немытые пальцы в рот суёшь? Заболеешь дизентерией, возись потом с тобой, – заметила вредная демонша.

Да, крайне неуважительно доставать занозу зубами в присутствии кого-то. Но Акихиро думал, что демонам всё равно.

– Покажи. Фу, какой грязный палец. Ты им землю рыл, что ли?

«Я падал в грязь, когда бежал из замка», – подумал Акихиро, но не сказал, чтобы не позориться.

– Инка, посвети фонариком, тут заноза, я достану.

– Лучше ты свети, а я достану, у меня маникюр и ногти длиннее.

Ксюха направила фонарик на «зону интереса», как писала мама в своих медицинских заключениях. Инна взяла протянутую ладонь, измазанную землёй. Потом отстегнула булавку с куртки, поддела иголкой занозу, пошевелила.

– Потерпи, сейчас будет больно, – сказала она.

– Он же самурай. Ему сеппуку совершить – раз плюнуть, а ты иголочкой еле гладишь. Ему даже приятно, – насмешливо ответила Ксюха по-русски. Нагловатый мальчишка ей не нравился. Но она оказалась права: Акихиро было очень приятно. Тёплые тонкие пальцы держали его ладонь, иголка совсем неслышно подцепила надоевшую занозу. Двумя острыми розовыми коготками кицунэ перехватила кончик занозы и ловко выдернула её. Всё!

– Йодом надо смазать, – озабоченно сказала она.

– За йодом не побегу, – отказалась Ксюха. – Сперва в разведку, а то совсем стемнеет. А ты заметила, что наш гость упорно не называет своего имени? Ничего, сейчас мы всё узнаем.

Девочки дошли до границы, переступили с грязи на зелёную траву. У Инны внутри всё пело: она в Древней Японии! Она идёт к настоящему японскому домику в гости к средневековым японцам! Вот балда, надо было хоть несколько японских фраз выучить. Ксюха-то вон как лихо чешет по-японски. Тогда она могла бы поговорить с этим удивительным мальчиком в старинном костюме и с двумя мечами, как на гравюрах Хокусая. Ой! Каменный фонарь, заросший мхом! Каменная дорожка, утопающая в короткой траве. Темнеет, но ещё всё видно. Уже совсем рядом клетчатая стенка-дверка, как она… сёдзи. И тепло, воздух такой тёплый. Под сливой – круг белых пятнышек, лепестки уже почти все опали. А вон жёлтые нарциссы между двумя замшелыми камнями. Может, ей удастся не только зайти в дом, но и посмотреть сад?

Ой. Ой-ой-ой.

– Ксюха, – жалобно позвала Инна. – Ксюха, меня тянет назад. Ой, задержи меня!

Ксюха схватила сестру за руку, вместе они продвинулись ещё на два шага. Хлоп!

И Инна оказалась по нашу сторону границы. Ксюха тоже, потому что держала её за руку.

– Ты очень далеко прошла для чужой, – похвалила Ксюха. – Обычно чужаки, даже дети, могут сделать только несколько шагов, а ты почти дошла до дома. Ладно, жди меня здесь. Да не стой столбом, сделай вид, что любуешься сакурой. Жаль, что она не цветёт, такое алиби было бы.

И Ксюха зашагала обратно. А Инна, чуть не плача, осталась на границе. «Хочу в домик! – думала она. – Хочу в японский садик! И как я буду тут любоваться сакурой, если даже не знаю, где она?»

Тем временем Ксюха подбежала к веранде-энтáве и крикнула: «Я пришла!» Так было в обычае, звонков-то не было. Ксюха скинула кроссовки и в носках, как положено, взошла на ступеньку, с которой начиналось внутреннее пространство дома. Потом встала на колени, открыла сёдзи и проползла внутрь.

– О-хáйе-годзиемáс! – протяжно сказала она и поклонилась. Ей поклонились Сумико и Мия́ко-сан – хозяйка дома. – Гóмен насáи, я прошу прощения за свою невежливость, мне трудно долго находиться в вашем прекрасном доме, – сказала Ксюха фразу, с которой всегда начинала визиты.

Хозяйки закивали – они это знали, сами не раз пытались пройти на ту сторону, в Екатеринбург. Ксюха была своя, её принимали не так церемонно, как остальных гостей, ей прощались погрешности против обычаев и вежливости – что взять с демона? Тем не менее госпожа Мияко-сан ответила как полагалось:

– Наш дом слишком убог, чтобы достойно принять такую высокую гостью.

– Мияко-сан, моя бабушка кланяется вам и просит оказать честь её пирожкам, – продолжила Ксюха, протягивая пакет с вишнёвыми пирожками. Мияко-сан поклонилась:

– Аригатó, аригатó годзиéмас-шта.

– Мияко-сан, могу ли я попросить отпустить Сумико-сан поговорить со мной поближе к границе? Высшая Сила снова призывает меня в мой мир.

И опять поклонилась. Она никак не могла запомнить, когда надо кланяться, а когда не надо, и на всякий случай предпочитала лишний раз поклониться. Поэтому в домике Касуга Нобуо Ксюха считалась очень порядочным демоном, и ею гордились и хвастались перед соседями.

– Мы все подчиняемся Высшей Силе, как бы её ни называли, – склонила голову Мияко-сан. Последовал ещё короткий обмен любезностями, но скоро Ксюха почувствовала, что её словно тянет за шиворот. – О-о-о, как жаль, – сказала Мияко-сан, заметившая знакомые симптомы. – Мы так надеялись, что вы окажете честь отужинать в нашем доме. Скоро придёт мой господин, он расскажет новости из замка.

– Я была бы счастлива услышать мудрые слова уважаемого господина Касуга Нобуо, но… ой…

И Ксюха очутилась на границе рядом с Инной. Следом прилетели кроссовки.

– Если бы можно было не тратить драгоценные минуты на реверансы и извинения, я бы уже всё узнала, – пожаловалась она сестре. – Кошмарно вежливые люди. Ничего, Сумико сейчас расскажет, что знает.

Сумико уже шла от домика. Девочки встали на границе, прячась от нескромных глаз за рябиновыми кустами.

– Отец говорит, что я уже взрослая девушка и мне неприлично бегать на границу болтать с демонами, – сказала она, мешая японские слова с русскими, так что Инна почти всё понимала. – А мама не возражает, она говорит, что до замужества можно. Ой, прошу простить мою невежливость, конбáнва, демон-сан!

И поклонилась Инне, которую сперва не заметила из-за рябины.

– Это Инна, моя сестра из другого города, – представила Ксюха. – Инка, конбанва – это добрый вечер. Знаешь, Сумико, давай не тратить время на извинения и поклоны, мы и так знаем, что мы обе жутко вежливые. Что тут у вас происходит? Мы гуляли вдоль границы, я показывала сестре Японию. Вдруг шум, грохот, всадники скачут. Мы напугались и ушли на свою сторону. А они пошныряли тут в кустах и уехали. Может, посты расставили, не знаю. Война, что ли?

– Сохрани нас от войны одиннадцатиликая Каннон! Ты же ничего не знаешь! У нас такой скандал! Господин Ниоко-но Тэкахиро, второй советник князя, объявлен в Эдо изменником, он уже совершил сеппуку! Его старший сын тоже совершил сеппуку, а второй сын собрал своих воинов и ушёл мстить. Его объявили лишённым чести и не позволили бы сделать сеппуку, а предали бы позорной казни, но он всех перехитрил и погиб в бою. Отец говорил, что это хорошо. И вообще – только ты никому не рассказывай! – отец говорит, что все жалеют о семействе Ниоко. Никогда он изменником не был, это какой-то обман. Отец не знает подробностей, но сказал, что всё равно узнает. А то, что вы слышали, – это была погоня за Акихиро, младшим сыном Ниоко-но… Видимо, он хотел укрыться в Стране Демонов. Ты не знаешь, угодно ли было богам помочь ему?

И она хитро посмотрела на подружку. Они давно дружили, и Сумико знала Ксюху как облупленную. Не из пустого любопытства та пришла за новостями.

Ксюха улыбнулась и сказала, благочестиво подняв взор вверх:

– Кто же знает, что угодно богам? Уж никак не мы, бедные простые демоны Юго-Западного района. Но рассказывай дальше. Ты рассказываешь очень красиво, прямо как дочь хатамóто из столицы, а не дочь простого воина.

Сумико хихикнула, похвала ей польстила. В её мире умение красиво говорить и правильно себя вести ценилось куда выше банальной красоты.

– Что может знать младшая дочь бедного самурая? Только то, что веет в воздухе, как запах нецветущей сакуры. Они установили посты. Посты будут стоять всю ночь, а утром их снимут, потому что ни один человек не продержится столько времени в Стране Демонов, его непременно вышвырнет обратно. Если Ниоко-но Акихиро жив, он уйдёт в горный монастырь и там под сенью Будды продолжит свои дни.

– Если Ниоко-но Акихиро жив, он захочет отомстить врагу, погубившему отца и братьев, – возразила Ксюха. – Но звёзды нашептали мне, что он считает своим врагом великого сёгуна.

Сумико глянула на мутное небо Екатеринбурга, сплошь затянутое тучами, и лукаво спросила:

– Как же моей сестре из Страны Демонов звёзды смогли нашептать это? Ведь звёзды скрыты за толстыми футóнами из облаков.

– Ну… звёздам пришлось очень громко орать, чтобы я услышала, – выкрутилась Ксюха. – Прямо как наша кошка О-Цюру.

– Как здоровье уважаемой госпожи О-Цюру?

– Она стареет и кричит по ночам всё громче, – ответила Ксюха. – И хвост у неё сделался немного лысый. Но она ещё вполне шустрая. Я передам, что ты о ней справлялась, ей будет приятно. Так что там о врагах Ниоко?

– Я не так мудра, как моя сестра-демон, – скромно сказала Сумико. – Но иногда звёзды мне тоже что-то говорят. Совсем недавно звёзды намекнули, что вовсе не великий сёгун виноват в истреблении семьи Ниоко. Это какой-то другой враг. Господина Ниоко подставили. Но если ты кому-нибудь расскажешь, у отца будут большие неприятности.

– Хай, вакаримасу, – кивнула Ксюха. – И всё же – когда господин Нобуо вернется из замка, спроси у него имя. Только имя того, кто убил отца и братьев Акихиро. А то этот бешеный мальчишка попрётся с катаной наперевес прямо в замок сёгуна, в Эдо. И сгинет на радость тому самому врагу. Это несправедливо.

– Это нарушит гармонию мира и отразится на карме будущих поколений, – согласилась Сумико. – К тому же сёгун расценит это как мятеж и ещё ужесточит меры против князей, они возмутятся, и может быть война. А война, может, и приятна самураям-воинам, но нам, женщинам, она совершенно не нужна. Я спрошу у отца имя. Только имя и ничего больше. Потому что ты – демон из Страны Демонов и не сможешь назвать это имя никому в Японии. Ты даёшь слово?

– Я даю слово, – твёрдо сказала Ксюха. – Никому в ЯПОНИИ я не повторю имени врага семейства Ниоко, виновного в их гибели. Но на Страну Демонов эта клятва не распространяется.

– Кого интересует это имя в Стране Демонов? – с деланым равнодушием ответила Сумико. – Имя – это ветерок на губах. Губы не виноваты, если ветерок отнесёт имя куда-то ещё… может, в Ёкамати или даже в Эдо. Это вина ветерка, а не губ. О-о-о, отец возвращается. Когда я узнаю имя, я прикреплю журавлика к третьей ветке. Как в детстве, когда мы вызывали друг друга поиграть в куклы.

– А какая ветка теперь третья? Рябина так разрослась, что непонятно, – спросила Ксюха.

– Это неважно. Какая-нибудь из них точно третья, – засмеялась Сумико. – У нас уже совсем темно, мне не выйти. Может быть, завтра утром.

– Аригато, – кивнула Ксюха. – Спасибо. Ты моя самая лучшая подруга. Жаль, что мы живём в разных мирах.

– Разные миры – это ничего, это довольно близко, – улыбнулась Сумико. – Вот меня выдадут замуж – это будет подальше, чем в разных мирах.

– Но говорят, что господин Дороми́то – хороший человек, – утешила Ксюха.

– Какая разница, хорош муж или плох, – равнодушно возразила Сумико. – Всё равно он муж и господин. И чтобы в доме была гармония, жене надо будет забыть, что она – человек. Хай, со дес?

И Сумико пошла к дому красивыми мелкими шажками, как подобает воспитанной дочери самурая, стараясь не запачкать в траве беленькие носочки-тáби и край простого домашнего кимоно.

– Вообще не буду замуж выходить, – решительно сказала Ксюха. – Знаешь, тут замужней женщине можно спать только на спине с вытянутыми вдоль тела руками и сложенными вместе ногами. Потому что она даже во сне не должна терять контроль над собой и должна вести себя прилично. По-другому спать – жуткое неприличие и скандал. Девочек учат так спать – ноги вместе связывают куском полотна, представляешь? Идём, Инка, сообщим новости нашему пленнику. Вот он, значит, кто. Важная птица, знатный господин. Не князь, но немногим ниже. Поэтому и задавался. Неприятный мальчишка.

Инна почему-то вспомнила, как этот неприятный мальчишка смотрел на неё, когда она вытаскивала занозу.

Глава восьмая

В плане на завтра – месть

(понедельник, второй день каникул)

– Завтра, – сказала Ксюха, залезая в подземелье.

Акихиро как сидел на помосте, так и сидит, не шелохнувшись.

– Завтра мы назовём тебе имя твоего врага, – пояснила Ксюха.

– Я его знаю, – презрительно ответил Акихиро. – Это великий сёгун.

– Ха, знает он! Великий сёгун, безусловно, очень великий, но его подставили точно так же, как твоего отца, господина Ниоко. Сёгун был вынужден отдать такой приказ, потому что поверил вранью. Ну, этой… клевете. Твой враг – другой.

– Кто?

– Я же японским языком тебе говорю: завтра! Завтра всё узнаешь.

– Японским языком ты говоришь очень плохо, – не удержался Акихиро.

– А ты вообще не знаешь ни слова на моём языке, – парировала Ксюха. – В общем, так. Ночью делай что хочешь: спи, ешь, сочиняй хокку, выглядывай подышать свежим воздухом, но лучше не покидай своего уголка в подземелье, чтобы не утянуло на ту сторону. Там расставлены посты. Мы пойдём домой – и так весь день на тебя угробили. А утром, не очень рано, мы придём и скажем имя врага.

– И я отправлюсь мстить.

– Да. Если ты дурак. Но если ты действительно Ниоко-но Акихиро, сын умного Ниоко-но Тэкахиро, то ты отправишься в горы и там, в монастыре, затаишься и наберёшь воинов. Монастыри в ваше время иногда не слушались сёгуна, я ничего не путаю? Энрякýдзи, например.

– Храм Энрякудзи за непослушание сжёг ещё óдо Набунáга, – поправил мальчик. – Более двухсот лет назад.

– Да? Уже прошло столько времени? А кажется, только вчера было. Ну всё равно, найдёшь кого-нибудь. Монахи школы Сингóн точно не ладят с бакуфу. И ты отомстишь. Лучше одному врагу, а не всей Японии. Другие-то не виноваты.

Мальчишка промолчал. «Наверняка сделает по-своему, – забеспокоилась Ксюха. – Может, и не стоило его спасать – взбаламутит всю страну, там другие недовольные присоединятся, начнётся война, будут гореть города, как в Эпоху воюющих провинций, в бою убьют Нобуо и Иоширо, вытопчут рисовые поля, начнётся голод – и всё из-за того, что две глупые девчонки пожалели невоспитанного наглого мальчишку. Сёгун не дурак – железно давит любые бунты, лишь бы в стране было тихо. Ну да, демократией тут не пахнет. Ладно, ничего не поделаешь. Не сдавать же его стражникам».

– До завтра, – сказала она и потащила за собой Инну.

– Всё это очень странно, – сказала Инна. – А может, он преступник? Я не всё поняла, когда Сумико рассказывала.

– Нет, он попал в эту кашу вообще безвинно. А теперь обязан отомстить, потому что иначе его все будут презирать. Это как у нас: Максу перед географией Башмак дал в глаз, и если бы Макс смолчал, то его бы все считали ботаном и чмо.

– А он ответил?

– Он плохо дерётся, не умеет. Поэтому он учительским стулом со всего размаху врезал Башмаку в морду. Тот улетел в угол и размазался по стене широким мазком толстой кисти каллиграфа, как сказала бы Сумико. Она и вправду красиво говорит.

– А из-за чего драка?

– Да как всегда, глупости всякие. Из-за меня, – скромно сказала Ксюха. – Ты слушай дальше. Очень плохо, если за Акихиро пойдут воины князя, такие как Нобуо. Я беспокоюсь за Нобуо. И брат Сумико, Иоширо, тоже уже почти воин и тоже пойдёт. Как всё это грустно.

– Может, мы зря вмешались? – робко спросила Инна.

– Наверняка зря, – согласилась Ксюха. – А что нам было делать? Все на одного, тем более взрослые на ребёнка. Нельзя было не помочь, дело чести, хотя мы напрочь не самураи. Ладно, дома ничего не говори.

– Понятное дело, – кивнула Инна. – Ух, ну и денёк был. А этот самурай такой…

– Противный, – подсказала Ксюха. – Наглый.

– Ну да… но я хотела сказать, довольно красивый, – неуверенно поправила Инна. – Глаза такие…

– Да? – удивилась Ксюха. – Ну не знаю. Мне кажется, блондины симпатичнее. Но глаза у него есть, это точно. Вон как он на тебя пялился. Ты ему до ужаса понравилась. Тем более ты кицунэ-оборотень, в таких все влюбляются по традиции.

– Знаешь, мне начинает очень нравиться Екатеринбург, – произнесла Инна. – И почему мама говорила, что он серый и скучный?

Глава девятая

Ночь с О-Цюру, или Принимаете ли вы кредитные карты?

(уже практически вторник)

Дома девочек встретила встревоженная бабушка:

– О-Цюру опять ничего не ест! Такие симпатичные кусочки минтая, белые, пушистые… нет, не пушистые, но всё равно хорошие, сама бы съела, а она не ест. Её вырвало. И она лежит под креслом тихая и безучастная.

– Что значит «опять не ест»? – удивилась Ксюха. – Когда мы виделись в последний раз, она уплетала всё, что не приколочено. Наверное, она объелась утром, её Инка обкормила. О-Цюру, ты где?

– Мя, – жалобно мявкнули из-под кресла.

– Видишь, всё в порядке, – Ксюха погладила тихую вялую кошку. – А вот не надо лопать, как экскаватор!

– Никогда не слышала, что экскаваторы хорошо кушают, – отметила бабушка. – Впрочем, я с ними не общаюсь.

– Ну что, Инна, как тебе понравилась наша Япония? – вышла из своей комнаты мама.

– Мы дошли почти до домика Сумико, – похвасталась Ксюха. – Потом, конечно, пришлось вернуться.

– Мне очень понравилось, – искренне сказала Инна. – Я ничего подобного никогда не переживала.

Это была правда: за все свои тринадцать лет Инне ещё ни разу не приходилось спасать самураев и выступать в роли оборотня.

– Завтра я могу сводить Инну в краеведческий музей, – предложила героическая мама. – У меня нет операции, и после 15:40 я свободна.

– Нет, мамочка, завтра мы снова Японию посмотрим, – возразила Ксюха. – Мы ещё к ториям не ходили и сувениры не покупали.

– Ну как хочешь, – обрадовалась мама. – Если передумаете – я на подхвате. Сакура-то не цветёт? Надо же, как неудачно. Неужели так и не зацветёт до Инниного отъезда? Сейчас бабуля вас накормит – и спать. Вы сегодня припозднились.

Спать Инне не хотелось – на её внутренних часах было питерское время, на два часа меньше, чем в Екатеринбурге. Поэтому, когда после короткой болтовни Ксюха отключилась, Инна открыла в своём сотовом соответствующую программу и начала заучивать японские слова. Спать ей захотелось только после двух часов ночи.

Но именно в это время О-Цюру полегчало, и кошка решила, что ночь слишком затянулась.

– Мя-а-а-а, – негромко сказала она для пробы.

Никто не ответил. О-Цюру обиделась: она вся такая больная, а на неё никто внимания не обращает, не гладит, не кормит и даже тапком не швыряет. О-Цюру очень любила эту игру: она орёт «Мя-а-ау!», а в неё кидают тапок. Бабушка, видимо, тоже любила эту игру, потому что её тапки утром валялись по всей квартире. О-Цюру всегда жалела, что у бабушки всего две ноги, а не четыре, – игра была бы в два раза интереснее. В конце концов, тапки можно было надеть и на руки, и тогда их было бы четыре. Но бабушка не догадалась, хотя О-Цюру намекала. Люди вообще не очень сообразительны. Но О-Цюру их всё равно любила и прощала их недостатки.

– Мя-а-а-а! – погромче закричала она.

– О-Цюру, замолчи! – послышался сонный мамин голос из-за двери.

О-Цюру обрадовалась, что мама наконец начала с ней общаться, и повторила уже совсем громко и выразительно:

– Мя-а-а-а-а-а!

Из бабушкиной двери вылетел долгожданный тапок. О-Цюру возликовала, сделала три круга по коридору вокруг тапка, тяжело взобралась по книжному стеллажу до потолка, мявкнула ещё раз и спрыгнула. Бабах! Похоже на маленькое японское землетрясение. В животе что-то сдвинулось и заныло, но О-Цюру сделала вид, что это не её живот – пусть болит сколько хочет, она тут ни при чём.

Инна тихо, чтобы не разбудить Ксюху, слезла с дивана и выглянула в коридор. Мама в ночной рубашке стояла в дверях своей комнаты и трагическим шёпотом говорила:

– Кис-кис-кис! Иди сюда, О-Цюру, мерзкое животное, я тебя поглажу!

– Ме-а-а, – отказалась О-Цюру. – Мне-е-е и так весело. Мямяв! Дайте рыбку. Мой животик почти не болит. Пока снова не заболел, надо успеть всё съесть!

– Ой, Инночка, мы тебя разбудили, – огорчилась мама. – Бедная девочка, тебе не даёт спать это отвратительное животное.

– Ничего, я ещё не спала, – сказала Инна. – О-Цюру, иди сюда, я тебя буду учить японскому языку.

О-Цюру замерла – такое ей ещё не предлагали.

– Например, кошка по-японски «нéкко», – сказала Инна.

О-Цюру с интересом наклонила голову.

– А как будет по-японски «противная вечно орущая кошка с гнусным голосом и дурными манерами»? – поинтересовалась мама.

– Не знаю, это я ещё не дочитала, – растерялась Инна.

– Если её попытаться поймать, то она спрячется под диван и будет орать там, – сказала мама. – Надо подманить.

– О-Цюру, иди сюда, – позвала Инна.

О-Цюру сделала шаг, остановилась вся в сомнениях и вылизалась.

– Кýрэ дзи́тто кáдо дэ ха раэ́мас ка? – запинаясь, прочитала Инна по разговорнику в телефоне. – Принимаете ли вы кредитные карты?

О-Цюру потрясённо замерла. Кредитные карты ей ещё никто не предлагал. Они вкусные? Тогда она их принимает. Внутрь. Пожалуй, стоит выяснить подробности. Кошка решительно направилась к Инне. Та схватила её и стала усиленно гладить. О-Цюру заурчала.

«Мр-р-р… пожалуй, ну их, эти загадочные кредитные карты, – решила О-Цюру, подставляя животик. – Лучше пусть эта новая девочка меня погладит. У неё мягкие добрые руки и приятная манера поглаживания – ровно, очень нежно, а не рывком, как Ксюха. Ксюха норовит поскрести мой бедный больной животик, аж все кишки бурлят. А эта девочка гладит тихо, и боль уходит, уходит… мур-р-р… Ну теперь можно и поспать, если она будет и дальше меня гладить. А вдруг живот пройдёт и не будет болеть никогда-никогда…»

И Инна в обнимку с О-Цюру наконец заснули. А Ксюха даже не проснулась, несмотря на все эти события. Она привычная была – такое каждую ночь повторялось.

Глава десятая

Есть ли в Питере самураи?

(вторник, третий день каникул)

Она вскочила. Десять часов, ничего себе! Она проспала! Правда, в Питере в это время только восемь утра, так что неудивительно. Ксюхи в комнате не было, О-Цюру тоже. Инна выскочила в коридор.

– Мя-а-а-а! – обрадовалась О-Цюру. – Будем завтракать? Ты дашь мне сыру? Рыбку я уже съела.

– А кто себя плохо вёл? – и Инна погладила О-Цюру по серой худой спинке. – Кого вчера тошнило? Кто орал ночью? Кто съел самурая?

– Мяп! – перепугалась О-Цюру. – Самурая я не ела! Это клевета! А надо было съесть, да? Он вкусный? Дай сыра, раз самурая отобрали.

– А тебя тошнить не будет? – спросила Инна, отрезая ломтик сыра, совсем крохотный.

– Не будет! – глядя честными глазами, заверила О-Цюру. Живот у неё уже начинал побаливать, как всегда после еды, но это не повод, чтобы отказаться от сыра. Живот отдельно, а сыр отдельно! Это две совсем не связанные категории.

– А где Ксюха? – спросила Инна кошку.

– Мяу, – О-Цюру тяжело залезла на стул и ткнула носом в записку на столе. «Все на работе, я пошла к Сумико, она повесила журавлика на рябину, а ты всё спишь, а в Японии на 4 часа раньше, чем у нас, – прочитала Инна. – Сиди дома, я скоро вернусь, а то разминёмся. К Акихиро одна не ходи, вдруг он взбесился от переживаний и тебя загрызёт». Подписи не было, но и так ясно, что писала Ксюха.

«Жаль, что я проспала, – огорчилась Инна. – Пропустила что-то интересное. А почему Акихиро должен взбеситься? Какая странная тут у них жизнь».

Инна машинально сунула в рот ломтик сыра, отрезанный для О-Цюру, и сразу пришла Ксюха.

– Ты позавтракала? Быстро пошли, я всё узнала. Я виделась с Нобуо. Наш пленник там уже с ума сходит от нетерпения.

– А почему он взбесился? Дай хоть зубы почистить, я только что проснулась. Ты зря меня не разбудила.

– Зачем? О-Цюру орала, спать тебе мешала, хоть утром подольше поспи. Тем более каникулы. Ой, кто-то звонит!

Тьфу ты, это Макс. Вот некстати. Ага, привет. Нет, я завтра занята, Максим, просто вздохнуть некогда. Нет, я не пойду с тобой, у меня куча дел. Всё, отбой. Вот надоеда. В центре «Россия – Япония» завтра фестиваль, им 25 лет, так он звал вместе сходить.

– А что там будет?

– Всякие мастер-классы, фуроси́ки – это как из платочков сумочки делать, каллиграфия, тэмáри – это вышитые шары. Наверное, будут показательные выступления кюдó и иайдó. Кюдо – это путь лука, но не когда зелёный лук куда-то идёт, а стрельба из стрелятельного лука. Ничего так себе, занятно. Иайдо круче – это искусство разрубить противника мечом одним ударом. Потом по программе настоящая японская танцовщица, но не из нашей Японии, а из современной, прямо из Токио. Танец с веером, я это видела. Ни одному русскому человеку и в голову не придёт назвать это танцем. А потом кино из жизни самураев.

– А я бы сходила, – неуверенно сказала Инна. – Наверное, интересно. Это дорого?

– Конечно, интересно, и мы непременно пойдём, тем более это вообще бесплатно. Просто я не хочу тащиться туда с Максом. Весь учебный год торчит в классе перед глазами, так ещё и на каникулах от него не отдохнёшь. Он меня раздражает. Толстый, скучный, говорит всё время не то. Мы вдвоём с тобой сходим. Но это завтра. А сегодня надо разобраться с Акихиро. Вот навязался на нашу голову! Послушай моего совета, сестричка, никогда не спасай бегущих самураев – от этого одни проблемы.

– Я думаю, в Питере мне вряд ли удастся это сделать, даже если я захочу, – хихикнула Инна. – У нас в Питере намного меньше самураев, чем у вас в Екатеринбурге.

– Это да, – согласилась Ксюха. – Мы явно круче.

Глава одиннадцатая

Имя врага

(вторник, третий день каникул)

– Имя, – сказал Акихиро.

Он сидел в подземелье в той же позе, на том же месте. Складки кимоно идеально разложены. Хаори выглядит безупречно. Не человек – статуя. Хотя вчерашняя еда исчезла. И вода в пластиковой пятилитровой бутыли заметно убыла.

– Очень вежливый мальчик, – заметила Ксюха. – А говорят, что японцы – самая вежливая нация в мире. Доброе утро. Как спалось на новом месте?

– Имя, – повторил Акихиро почти без выражения.

– Кóга, – ответила Ксюха.

Вся невозмутимость тут же слетела с Акихиро.

– Что?! – вскочил он. – Ты лжёшь, презренная женщина! Кога Хидéо – друг моего отца! Он пытался спасти отца и лично виделся с сёгуном! Он помог собрать воинов для моего второго брата! Это ложь! Все демоны лгут!

– Я думала, что самураи вежливы даже с демонами, – заметила Ксюха. – Ты потерял лицо, малыш.

Акихиро ужасно покраснел, сел обратно на свой насест, принял позу императора и выдавил:

– Суми́масэ́н.

– Ну и на том спасибо, – пожала плечами Ксюха. – Слушай сюда, бедный обманутый мальчик: Кога Хидео подбивал твоего отца возглавить мятеж против сёгуна. Но Ниоко-но Тэкахиро не был изменником. Тогда Кога оклеветал его и подставил перед всем бакуфу. Когда твой отец погиб, остались три его сына. Старшего Кога не боялся – старший законопослушен, он убьёт себя сам и облегчит задачу Коге. А вот второй мог сбежать в горный монастырь, пересидеть какое-то время, разузнать правду и отомстить. И тогда Кога помог Кэтсуо собрать горстку воинов и подтолкнул немедленно выступить против сёгуна с этой горсткой. Сёгун, кстати, вообще не виноват, его обманули. Конечно, Кэтсуо разбили. Остался ты. И если в твоей голове под самурайской причёской есть хоть капля мозгов, ты сбежишь в монастырь, выждешь время, соберёшь друзей и уничтожишь врага. Не бедного обманутого сёгуна, а коварного Когу! Не сейчас. Сейчас ты проиграешь. Через некоторое время ты победишь. А пока Кога получит награду – должность твоего отца и, может, земли на севере. Для того он всё и затеял.

Акихиро слушал потрясённо. В голосе девочки-демона переливались раскаты такого знакомого голоса старого Хизэши-ками, его интонации, его выражения. Конечно, пользуясь обликом неприятной демонши, с ним сейчас говорил его покойный наставник. Откуда было знать Акихиро, что Ксюха с её феноменальной памятью почти слово в слово повторила речь Касуга Нобуо, который в своё время тоже учился у Хизэши – и воевать, и красиво говорить.

– Почему я должен тебе верить? – пробормотал Акихиро, думая про себя: «Если это и вправду Хизэши-ками, он скажет: „Ты и не должен. Ты должен проверить“».

– Ты и не должен. Мало ли что болтают все воины в замке и в Ёкамати. Ты должен проверить. Когда будешь у монахов, спросишь других, кому поверишь. Ты их найдёшь. Твой отец умел находить преданных людей, а ты – его сын.

Это Ксюха тоже повторила фразу Нобуо: «Его отец умел находить преданных людей. Потому что сам никого не предавал. А мальчик – его сын». Только потом Нобуо добавил: «Правда, куда ему до старшего Ниоко! Хизэши Изаму, старый самурай, учивший Акихиро в детстве, говорил, что мальчик хороший, но глуповат и наивен. Впрочем, Хизэши-сан винил деда, Ниоко-но Тэкеши по прозвищу Рэйден-Гром-и-молния. Якобы тот время от времени возвращается в мир живых и сеет смуту в семье».

– И не слушай деда, – добавила Ксюха. – Ниоко-но Тэкеши развлекается, стравливая людей друг с другом, ему весело, а вы гибнете.

– Откуда ты знаешь про деда? – удивился Акихиро.

Ксюха напустила на себя непроницаемый вид. У Инны вид тоже был непроницаемый, потому что разговор вёлся по-японски и она из всего потока слов поняла только «сумимасен» – «извините», которое запомнила после вчерашнего ночного чтения разговорника.

– Да, демоны знают всё, – вздохнул Акихиро.

– Да! – вспомнила Инна. – Я йод у вас из аптечки захватила. Скажи ему, чтобы показал то место, где была заноза. А то вон Базаров умер от заражения пальца. Нет, про Базарова не переводи.

– Какой ещё Базаров, – проворчала Ксюха, русскую классику не жаловавшая. – Ничего с ним не будет, мама говорит, что у них иммунитет, не испорченный антибиотиками.

– Сумимасен, – неуверенно сказала Инна и взяла Акихиро за руку. – Я только помажу йодом, хорошо?

Акихиро безропотно замер и, вытаращив глаза, смотрел, как Инна мазала йодом его слегка покрасневший палец. Рука была чистая – видимо, Акихиро её помыл питьевой водой.

– Кусýри, – пояснила Ксюха. – Лекарство.

– Наверное, щиплет, – пожалела Инна и подула на палец Акихиро. Тот вообще расцвёл.

– Прекрасная госпожа испачкала пальчики, – тихо сказал он. – Как жаль. Они такие белые и чуть розовые, как цвет сакуры.

– Прекрасная госпожа сейчас их вытрет гигиенической салфеткой, и её пальчики снова станут такими же белыми и розовыми, как цвет сакуры, которая упорно не цветёт, зараза, – фыркнула Ксюха, доставая из кармана куртки пакетик. – А вообще кончаем базар. Слушай, Акихиро-сан, что мы надумали. Ты переоденешься в одежду демонов, и мы пойдём прямо по границе – будто гуляем. Три демона гуляют, ждут, когда зацветёт сакура, хе-хе-хе. Потому что постов сегодня не видно, но кто-то по приказу из замка вполне может приглядывать за границей. Какой-нибудь местный вариант полицейских. Мы дойдём до самого безлюдного места, где уж точно никого нет, и дальше ты отправишься один. Может, они не обратят внимания на одинокого демона, пробирающегося в горы в гости к коллегам. На корпоративчик.

– Но одежда – она же растает, как исчезают все вещи демонов в Японии.

– Может, не сразу растает, – неуверенно предположила Ксюха. – У меня есть оби́-дзимэ Сумико, ну, такая верёвочка, которая поддерживает пояс-оби. Так она уже года три у меня целёхонька. А если одежда растает – переоденешься в свою.

– Лучше идти вечером, – сказал Акихиро.

– Вечером и пойдём, – кивнула Ксюха. – У вас темнеет гораздо раньше, чем у нас. Так что поскучай до вечера, вот тебе ещё еда. А если кто-нибудь из наших малышей сунется в подземелье поиграть, скажи что-нибудь по-японски и скорчи свирепую рожу. Они подумают, что ты демон, и убегут.

– Я демон? – растерялся Акихиро.

– Ну да, а ты кем себя воображаешь? Прекрасной Ян Гуйфэ́й? Для нас ты демон, для тебя мы демоны, всё справедливо. Инка, пошли, у нас сегодня ещё много интересного.

– А Яна эта самая – это кто? – спросила Инна.

– Это легендарная китайская красавица. Она жила в восьмом веке – прикинь, больше тысячи двухсот лет назад! – и была возлюбленной императора Сюаньцзуна. Аж до Японии её слава докатилась. И с тех пор, как девчонка посимпатичнее, японцы её сравнивают с этой самой Ян Гуйфэй.

– И как ты такие непроизносимые имена запоминаешь, я вообще не могу, – пожаловалась Инна.

– У меня классная память. Один раз страничку посмотрю – и урок можно отвечать. Идём-идём, сколько можно время терять с этим типом.

Уходя, Инна оглянулась. «Этот тип» сидел в прежней позе и смотрел ей вслед.

Глава двенадцатая

Сувениры родной Японии

(вторник, третий день каникул)

– Знаешь, у него почти нет шансов, – серьёзно ответила Ксюха. – Мне объяснил Касуга Нобуо давно, ещё в детстве. Это очень жестокое общество. Вся эта красотища – сакура, хокку, гравюры, веера – это сверху. Но в основе – очень жёсткие правила жизни. И если ты их хоть в чём-то нарушил, наказание одно – смерть. Поэтому они так яростно любуются цветами, снегом, луной – потому что в любой момент всё может кончиться. Жизнь мимолётна, как цвет сакуры.

– Но мы же помогли ему?

– Мы ничего не можем сделать. Если бы можно было привести его к нам домой и пару лет там держать – это была бы помощь. А так… это только отсрочка. Его схватят, когда он пойдёт в горы. На всех дорогах посты, там очень сурово следят за дорогами: кто, куда и зачем едет. Если путники едут в Эдо – пусть едут, там полиция за всеми следит. А если из Эдо на окраины и особенно в сторону гор – ух, тут прямо кошмар. Всех шмонают, проверяют, кто есть кто. У них даже что-то типа паспортов есть: имя и описание внешности. Особенно к женщинам придираются – а вдруг это жена какого-нибудь подозрительного князя, которую можно взять в заложницы? Мне Нобуо рассказывал: у одной путешествовавшей женщины в дороге, на станции тут неподалёку, родился ребёночек, дочка. Так бедная мама намаялась, её пропускать не хотели. Потому что на дочку не было документов с описанием внешности: она же только что родилась, ей пять минут от роду, кто там её внешность описывал? И ещё потому что у этой новорождённой девочки не было положенной формы одежды – путешествовать-то положено в кимоно, а она голенькая!

– Да ну, не может быть! – усомнилась Инна. – Он тебя разыграл, этот Нобуо.

– Нет, это правда[6]. Соблюдение правил – самое главное в их жизни. Акихиро не соблюл правил – не умер, когда ему приказал сёгун. Теперь он вне закона. Может, монахи помогут. Издавна беглецы прятались в монастырях в горах. Вот если бы ты, Инка, и вправду была кицунэ, ты бы набросила на него невидимость – и он прошёл бы хоть куда. Ты не кицунэ?

– Да ну тебя, я серьёзно, а тебе хаханьки, – обиделась Инна. – Жалко парня.

– Жалко, – без особых эмоций согласилась Ксюха. – Но что толку жалеть. Надо действовать. Ладно, действовать будем вечером. А пока посмотрим очень прикольное место.

Они прошли вдоль границы, потом свернули вглубь нашей территории.

– Там самый красивый вид, – сказала Ксюха. – И самая большая толпа туристов. Вот! Это тории!

Огромные красные ворота – прямоугольная, чуть изогнутая арка с перекладинами – отграничивали серый асфальт улицы Громова от зелёной травы Японии. В японской траве тут и там синели незабудки совершенно российского фасона. Красные тории обычно обозначали вход в синтоистский храм, и их полагалось делать из криптомерий, но где же возьмёшь криптомерию на Урале! И тории сделали из сосен. Получилось вполне похоже. А про верёвку из школьного каната читатель уже знает. Ребята из 85‐й школы очень гордились, что их канат оказался самым японским, и даже в школьном физкультурном зале повесили мемориальную доску, сделанную на уроке труда: «Здесь висел волшебный канат, который теперь охраняет Японию от злых духов». Проверяющие из Министерства образования замирают перед доской в остолбенении, а это неизменно приятно.

Напротив торий толпились три группы туристов, которые слушали трёх экскурсоводов. Три больших экскурсионных автобуса ждали их немного подальше, на стоянке, чтобы потом везти к монументу «Европа – Азия».

– Сегодня мало народу, – сказала Ксюха. – А вот когда сакура зацветёт, тут толпы будут. Хотя именно отсюда сакуру как раз видно мало. Но пейзаж красивый: поля, дома, горы.

– Горы – это Фудзияма? – спросила Инна.

– Нет, её отсюда не видно. И не говори «Фудзияма», это невежливо. Так только гайдзины, ну, чужие, иностранцы говорят. Надо называть уважительно: Фудзи-сан. Потому что эта гора – сама богиня. Ладно, идём сувениры смотреть.

Сувениры были замечательные. Дарумы, пятнадцать разновидностей, – им надо было нарисовать один глаз и загадать желание. А второй глаз пририсовывали, только если желание исполнялось, – оплата по факту. Бубенчики с кисточками для отгоняния неблагожелательных и привлечения благожелательных ками-духов. Куклы Барби, одетые в сшитые местными бабушками японские костюмы. Кимоно неуловимо напоминали башкирские халаты. Магнитики на холодильник с розовенькой нарисованной сакурой и надписью «Япония. Екатеринбург». Ещё были чудные нэцке – фигурки из говяжьих и свиных костей. Ни один японовед не смог бы определить, что они означают, но туристы покупали с восторгом. А ребята из художки – из Школы изобразительных искусств – продавали очень старинные гравюры Хокусая и Хиросиге, нарисованные на уроках. На некоторых гравюрах Хокусая под сакурой угадывался силуэт «тойоты», а в небе за традиционными японскими журавлями летели истребители МИГ, увиденные юным художником на параде 9 Мая. Но всё равно гравюры были красивые и очень японские, и их брали влёт даже местные, а не только туристы. Вон у Ксюхи над столом висел очень приличный пейзаж с неизменной сакурой и группой подростков, изображающих любимых героев анимэ про Третий отряд на фоне труб Уралмаша.

– Я тоже хочу что-нибудь купить, – загорелась Инна.

– Да тут фигня всякая, – возразила Ксюха. – Это же не настоящие японские сувениры, а наши подделки. Охота деньги тратить.

– Ну и пусть, а я хочу. Знаешь что? Я хочу гравюру с кицунэ. Это можно? Они есть?

– У Хиросиге есть настоящая гравюра, там лисы собрались вокруг дерева и во рту огонь держат, – вспомнила Ксюха. – У нас в книжке по искусству такая есть. Здесь где-нибудь, наверное, найдём копию.

Нашли, конечно. Качество было не первосортное, но Инна в гравюрах не разбиралась и осталась довольна.

– Ой, а это что? Вот тебе какую надо! Это же прямо про тебя!

Картинка была явно современная, перерисованная из интернета, из статьи «Кицунэ» в Википедии: на дереве сидит девушка в кимоно и лукаво поглядывает сверху на одинокого путника. Путник вполне себе самурай с двумя мечами, с самурайской причёской, в тёмном дорогом хаори. Он потрясённо смотрит на красавицу на дереве. А у красавицы-то хвост! Пушистый лисий хвост высовывается из кимоно. Самураю снизу хвоста не видно.

– Ты смотри, как он похож на нашего беглеца! – удивилась Ксюха. – Особенно глупым выражением лица.

Инна тоже заметила, что нарисованный юноша похож на Акихиро. А вот красавица-кицунэ на неё, Инну, не похожа, а в сто раз красивее. Нет, в двести.

– А кицунэ на тебя не похожа, – сказала Ксюха. – У неё лицо круглое, щёки толстые, взгляд самодовольный. Ты гораздо красивее и гораздо больше похожа на настоящую кицунэ. Ты берёшь?

– Да, – сказала Инна. – Сколько стоит?

Оказывается, одна поддельная кицунэ из интернета стоила дороже, чем десяток поддельных кицунэ Хиросиге. Инна заколебалась.

– Я тебе её подарю, – решительно отдала деньги Ксюха. – А то я тебе ещё ничего не дарила, это безобразие и не в японских традициях. Всё, забирай. Нет, ну надо же, как всё совпало! Прямо для тебя нарисовано. А теперь пошли смотреть каслинское литьё. Это из чугуна у нас в городе Касли много лет делали всяких молотобойцев, рыцарей, собачек и крестьянок. Красиво делали вообще-то. А теперь льют гейш и самураев. Смотри, как круто! Этой гейшей можно гвозди забивать! Нет, даже сваи.

– Да ну тебя! – засмеялась Инна. – Хорошая гейша, и вон веер какой прямо ажурный. Ну, немножечко бюст великоват. А на кимоно какие узоры!

– Ага, вполне японские. У моей бабушки ночная рубашка в таких узорах, они называются «огурец», – засмеялась Ксюха. – А самурай ничего, симпатичный. На дядю Серёжу похож, который из аэропорта нас вёз.

– С него и формовали, – пояснил продавец за прилавком. – Серёга – мой братан, он же из Каслей родом. Мы его нарядили да слепили. Уже третий сезон отливаем. Его хорошо берут. У нас парень один есть, здорово самураев лепит. А начальника цеха в виде императора сделал – вот этот, с бицепсами. А Лильку, жену его, – императрицей.

У императрицы были толстые щёки и потрясающий бюст – куда там бедной чугунной гейше.

– А почему вы… как это сказать… – застеснялась Инна. – Почему вы делаете вашим гейшам и императрицам такой большой размер лифчика? У японок же не так.

– А чтоб красиво было, – объяснил продавец. – Кто их видел, этих японок, они в кимоно запакованы, и непонятно, где, что и какое. А статуэтки красивые должны быть. Людям красота нужна. Молодой человек, купите гейшу! Очень хорошая гейша, прямо из Киото.

Девочки отошли, чтобы не мешать человеку работать. Ксюха оглянулась:

– Сейчас мы пойдём вон в те ряды киосков. Будем есть японские рисовые моти из манной каши и пирожки со сладкой бобовой пастой из зелёного горошка «Шесть соток». На мой взгляд, это несъедобно. По крайней мере, в исполнении моих дорогих земляков. Но все гости города их едят для экзотики, так что идём. Тем более ты не завтракала толком.

Инна не слушала сестру. Она увидела, как из красных торий, увитых канатом 85‐й школы, вышла кошка. С той стороны, из Японии. Небольшая изящная чёрная кошечка переступила передними лапками, огляделась, вспрыгнула на ближайший прилавок, свернулась клубочком и замерла между сувенирами.

Ксюха потянула Инну за рукав к киоскам с едой.

– Погоди, я ещё вон там сувениры посмотрю, – и Инна бегом бросилась к прилавку с кошкой. Где же она?

На прилавке громоздились бубенчики, веера, Будды и кошки манэ́ко некко. Это такой традиционный сувенир, киска с задранной лапкой. В старые времена настоящие японские торговцы её ставили перед своими лавками, чтобы она приманивала покупателей. А в наше время стали говорить туристам, что она приманивает удачу, деньги, любовь, здоровье и вообще всё, что стоит приманить. Здорово же: купил гипсовую кошку – и удача обеспечена! Штук двадцать таких кисок из гипса, глины и подозрительной бронзы стояли на прилавке. Самая крайняя манэко некко была чёрная и покрупнее других. Инна явственно увидела, как она шевельнула задранной лапкой и подмигнула. Инна сморгнула, прогоняя морок.

– Сколько стоит эта кошка? – и Инна ухватила статуэтку – фарфоровую, блестящую, с золотым бубенчиком, вплавленным в белую грудку.

– Эта? М-м-м… – продавец явно не опознал изделие. – Откуда же она взялась-то? Это дорогая манэко, видишь, какая работа. Шерстинка к шерстинке разрисована. И бубенчик – ух ты, он даже звенит! За бубенчик доплата.

– Сколько?

Продавец назвал несусветную цену. Инна погрустнела, поставила кошку обратно. Чёрная кошка посмотрела на продавца и погрозила ему задранной передней лапкой. Потом откуда-то изнутри высунула заднюю лапку и пнула ближайшую гипсовую манэко. Та упала с прилавка и разбилась.

– Ты что безобразничаешь! – рассердился продавец. – Вот плати за разбитую киску.

– А при чём тут я? – возмутилась Инна. – Я далеко стою, и руки в карманах. Гипнозом, что ли, вашу киску сбросила? Это ваша чёрная кошка хулиганит. Смотрите, дяденька, что она вытворяет.

Чёрная фарфоровая манэко некко явно подвинулась вперёд, в гущу кошек, – она же только что с края стояла! И пнула розовую глиняную киску в незабудках, стоящую рядом с ней. Розовая киска по красивой параболе влетела в глаз продавцу.

– Ой! – завопил он. – Ой! Ты что творишь! Сейчас полицию вызову!

– Кошку будете арестовывать? – поинтересовалась Инна. – Эта ваша чёрная кошка, наверное, заводная, вот она и пинается.

Продавец подозрительно глянул на Инну. Одним глазом, второй стремительно заплывал фиолетовым – розовая киска, несмотря на свою гламурность, оказалась твёрдой. Кстати, она не разбилась, а тихо-мирно встала на своё место на прилавке. «Срикошетила об глаз продавца», – поняла Инна.

– Она не хочет стоять у вас, – сказала Инна. – Сейчас весь товар вам перебьёт.

Продавец ещё более подозрительно посмотрел на Инну, потом в его глазах мелькнуло понимание. Он оглядел её светлые волосы и зачем-то заглянул ей за спину.

– Хвост, конечно, спрятала, – пробормотал он. – Ладно, с такими связываться – себе дороже. Я продам тебе эту якобы заводную манэко некко за 200 рублей. – Продавец схватил чёрную кошку и сунул её Инне. – Фу, какая на ощупь ледяная, шершавая, колючая. Ой, уколола прямо как когтем. Как они из фарфора-то когти сделали?

Инна отдала две скомканные сотенные бумажки и опустила покупку в карман. Кошка была тёплая и гладкая, её не хотелось выпускать из ладони.

– Ну куда ты пропала? А-а-а, покупаешь манэко некко. Тут неправильные манэко и очень дорогие, надо было меня спросить. Там подальше и качество лучше, и цена ниже. А здесь первый прилавок около тории, и все туристы сразу сюда бросаются – вот цены и взвинчены.

Инна промолчала. Она знала, что купила то, что надо.

Глава тринадцатая

Три демона на границе

(вторник, третий день каникул)

Почему-то девчонки всех времён и народов обожают переодеваться в разные наряды. Чем необычнее – тем приятнее. А мальчишки – нет. Как страдал Акихиро, влезая в старые Ксюхины джинсы и практически новую водолазку! Джинсы более-менее по размеру, а водолазка жала в плечах. Ещё Ксюха принесла старую ветровку, которую она обычно надевала в лес, на шашлыки и прочие не очень парадные мероприятия. Ветровка Акихиро не подошла: руки торчали из рукавов и в плечах было узко.

– Ничего, рукава закатаешь, плечи подожмёшь, – одобрила Ксюха. – Ишь, плечищи отрастил. Теперь шапку на голову.

– Тепло же, – отказался Акихиро, предвидя новые унижения.

– Надо скрыть твою самурайскую причёску, – убеждала Ксюха. – Какой же ты демон из Страны Демонов, если у тебя самурайский пучок волос с верёвочкой на макушке? Надевай и не вредничай. Другой бы спасибо сказал, а его то размер не устраивает, то фасон не тот.

Фасон действительно был не тот. Инна ойкнула и зажала руками рот. Потому что Ксюха протянула Акихиро белую фланелевую шапочку-чепчик с пришитыми бело-розовыми заячьими ушами – изделие бабушки для мероприятия «Зайкин праздник». Акихиро застонал и решил, что лучше бы его ещё вчера поймали стражники – всё было бы уже кончено.

– Инка, кончай ржать, – скомандовала Ксюха. – Не смущай мальчика. Понимаешь, Акихиро-сан, у нас в доме нет мужских шапок, потому что нет мужчин. Не надевать же тебе мамину шляпку с клетчатым бантом или бабушкин платочек с розами? Это нормальная солидная мужская шапка свирепого демона-зайца. Инка, заткнись, убью. Заяц ведь – положительное животное в буддийских мифах?

– Да, заяц – это благожелательное существо, – слабым голосом подтвердил Акихиро. – Когда-то он спас самого Будду.

– Ну вот видишь! И тебя спасёт. Надевай. Во! Отпад!

Как ни странно, общий вид получился хорошим. Ксюхины джинсы и чёрная водолазка облепляли мускулистую фигуру, сформированную многолетними тренировками, свисающие пушистые уши казались деталью инопланетного шлема, а из-под них сверкали такие чёрные негодующие глаза, что все прославленные герои анимэ тихо плачут в уголочке, сожалея о своём несовершенстве.

– Хорош! – подытожила Ксюха, и Инна кивнула. – Теперь пошли. Итак, даю вводную: мы – скромные екатеринбургские демоны, гуляем, дышим свежим воздухом и высматриваем, не зацвела ли сакура. Эй, Акихиро, а узел с твоей одеждой кто будет нести?

– Ты, конечно, – надменно сказал Акихиро. – Мужчина и самурай не носит вещи, их носят слуги и женщины.

– Вообще-то по их обычаям он прав, – признала Ксюха. – Ладно, я понесу, не переломлюсь. А то ему будет жуткое унижение. Выходим. Боевой порядок: я первая, потом Акихиро, ты замыкающей, Инка.

Акихиро подумал, что он хотя бы напоследок погуляет с красавицей Инари, любуясь луной, – пусть даже и в дурацком наряде. Но прогулка не удалась. Ни одной луны не было на небе – японская луна скрылась за облаками, а для русской было ещё рано и светло. Посты действительно убрали, но вдоль границы и дальше, по дороге на японской стороне, ходили подозрительные личности. Крепкие осанистые мужики, по повадке совсем самураи, но без хакама, только в кимоно, и меч один, а не два, как положено самураю. Вместо второго меча у каждого – железная палка с двумя изогнутыми шипами над рукоятью. Ходили по двое-трое, поглядывали по сторонам. На Ксюху, Инну и Акихиро внимания не обратили – переодевание сработало. Никто в Японии не мог предположить, что знатный самурай будет разгуливать с заячьими ушами.

– Это доси́ны, – прошептал Акихиро. – Самураи очень низкого ранга, стражники. Они следят за порядком, ловят преступников.

– А почему один меч?

– Форма такая. Кимоно без хакáма, один меч и ещё дзи́тто – вот эта палка. Они гордятся своей службой и своей формой. Пусть они низкого ранга, но делают своё дело честно и их уважают. Надо посмотреть дальше вдоль границы.

Но и дальше было то же самое.

– Я смело пройду мимо них, и будь что будет, – сказал Акихиро.

– Ты смело пройдёшь мимо них и окажешься голым, если моя одежда на тебе растает, – охладила его Ксюха. – И тебя узнают и схватят. Тебе это надо? Нет, сегодня ничего не выйдет. Нужно как-то иначе, отвлекающий манёвр… ага! Мы поедем на машине! Опять придётся просить Макса, ох как не хочется. Послушай, Акихиро-сан, я понимаю, что тебе до смерти надоело сидеть в подземелье, но потерпи ещё ночку, а? Завтра ты будешь в Японии. Я придумала потрясающий план.

Домой девчонки завалились усталые, как землекопы. Ещё бы – столько прошагали в поисках лазейки для беглеца.

– Мя-а-а-а! – встретила их О-Цюру.

– Она хорошо покушала, но кричит всё равно, – сообщила бабушка.

Инна взяла кошку на руки, погладила живот. Та сразу замолчала, потом блаженно заурчала.

– Ты сегодня тоже со мной хочешь спать? – спросила её Инна. – Тогда не кричи. Я очень устала и не услышу твоих воплей.

– Ме-а, – проворчала О-Цюру. – Все надеются, что не услышат. А я ещё громче умею. Ну что же ты остановилась? Гладь, гладь меня, гладь мой бедный животик!

– Я сегодня ей дала но-шпу, – сказала мама. – Это спазмолитик, он расслабляет кишки, и боль проходит. Но О-Цюру всё равно беспокоится.

– Но-шпа была горькая, и я её выплюнула, – честно сообщила О-Цюру. – Лучше бы дали сыру. Впрочем, сыру тоже дали. В него завернули но-шпу. Думали, я не замечу. Ха, ха и ещё раз ха!

Инна с кошкой на руках проследовала в их с Ксюхой комнату, сбросила джинсы, переоделась в халатик. О-Цюру терпеливо ждала, когда она закончит эти глупости и снова начнёт её гладить.

– Инка, забери свои гравюры, а то ты их забудешь! – Ксюха положила на диван пакет с покупками.

– Ой! Я точно забыла! – Инна пробежала в прихожую и достала из кармана куртки купленный сувенир манэко некко. Чёрная округлая кошка с поднятой лапкой показалась ей ещё красивее, чем при покупке. Её так и хотелось взять в ладонь.

Подошла мама, оглядела манэко некко, погладила блестящую спинку.

– Хорошее какое качество, – удивилась она. – Фарфор, а не глина, и роспись изумительная. А выражение мордочки не тупо-улыбчивое, как у остальных, а, я бы даже сказала, интеллигентное. Неужели настоящая японская некка? Явно не уральский самопал и даже не китайская подделка. Девчонки, идите на кухню, там покупные пельмени притворяются японскими гёдза… или гёдзями?

Девочки ушли ужинать. О-Цюру слезла с дивана, грузно запрыгнула на стол. «Почему-то раньше я прямо вспархивала на стол, – удивилась она. – А теперь еле залезаю и боюсь свалиться. Неужели хозяева сделали стол выше?»

О-Цюру подошла к манэко некко и понюхала её. Пахла фарфоровая кошка как положено – кошкой. Не стеклом.

– Ты, что ли, настоящая? – недоверчиво спросила О-Цюру.

– А то! – ответила манэко некко.

– А почему так выглядишь?

– Люблю переодевания, – засмеялась манэко некко. – Мне идёт эта блестящая шкурка?

– Идёт, – подтвердила О-Цюру. – Я уже плохо вижу, у меня слезятся глаза. Но я точно вижу, что тебе идёт. А ты кто?

– Я королева кошек, – сказала манэко некко и полизала лапку. – Только ты никому не говори, ладно? Вечером, когда девочки уснут, я тебе кое-что расскажу.

Глава четырнадцатая

Взять на память звезду

(среда, четвёртый день каникул)

– Мы вовсе не такие дурынды, – обиженно начала Ксюха.

– Не такие, а другие, – прокомментировал Макс.

– Заткнись! У него есть полный костюм демона из Страны Демонов: джинсы, водолазка, ветровка и… э-э-э… специальный головной убор.

Она боялась, что Макс будет смеяться над заячьими ушами, но тот кивнул одобрительно:

– Ушки? Отличная деталь. Ни один японец в здравом уме не заподозрит, что знатный самурай бежит от погони в таком виде. Хотя противогаз подошёл бы ещё лучше. И что, вы придумали подвезти его на машине? А потом?

– Мы остановимся и начнём пускать фейерверк, который остался от Нового года. Все отвлекутся, а Акихиро шмыг в кусты – и был таков!

Вообще-то участие Макса не планировалось. Ксюха хотела только позаимствовать у него отцовскую машину. Написала СМС, назначила встречу под рябиной. Макс, конечно, примчался, высунув язык, – решил, что Ксюха передумала и пойдёт с ним на фестиваль «Россия – Япония» и вообще далее по жизни. Он немного скис, когда узнал, что Ксюхе нужен не он, а его «логанчик».

– Я обещал отцу не брать машину, – сказал он.

– Ты вали всё на меня, – велела Ксюха. – Шантажировала, заставила, обещала что-нибудь… ну, сам придумай. Словом, я виновата. Или вот: я коварно назначила тебе свидание под рябиной и в момент страстных объятий выкрала из кармана ключи от машины.

Макс покраснел, но не сдавался:

– Ты можешь хоть трижды страстно обниматься под рябиной, но ключи из кармана выкрасть не можешь, потому что их там нет и сроду не было. Запасные ключи лежат в столе в отцовской комнате. Лучше скажем правду: ты очень попросила, и я, слабак, сдался на уговоры. Только поведу я.

– Нет! – воскликнула Ксюха. – Поведу я. Я лучше вожу.

– Зато, если менты остановят, тебе припаяют угон, а мне – только шалость, желание прокатить девчонку. Машина-то наша.

– Там трудный участок – кочки, бурьян, ты застрянешь, – гнула свою линию Ксюха. – А ментов у нас на улице сроду не бывает. И ещё…

– Знаешь, мы сделаем лучше, – перебил её Макс. – Если свернуть после магазина и немного проехать вглубь Японии, то там есть длинный овраг, он тянется в направлении гор. Если идти по дну – сверху незаметно, он весь в бурьяне. Ты за рулём, я рядом, эти двое сзади. Доезжаем до оврага, на счёт «раз» я выпрыгиваю из машины, ты едешь дальше, японские менты на меня бросаются. Тем временем машина проезжает ещё дальше, на счёт «два» выпрыгивает Инка. Кто не бросился ко мне – бросится к ней, а ты очень быстро едешь дальше, сбрасываешь в овраг своего японского товарища, на него уже некому обращать внимания, все заняты нами. Проезжаешь ещё немного, разворачиваешься – и домой. Если до этого не утянет. Действительно, за рулём должна быть ты, ты дальше всех можешь пройти в Японию.

Это точно: если Макс дальше двадцати шагов не заходил, то Ксюха в удачные дни и пятьдесят шагов делала, и сто. Япония её лучше принимала, чем других. А тут ещё будет машина – скорость перемещения тоже имела значение, чем быстрее движешься, тем дальше зайдёшь.

– И фейерверка не надо, – добавил Макс. – Их этим не удивишь. Вон даже на гравюрах Хиросиге салюты нарисованы.

– Первой спрыгну я, – внесла поправку Инна. – Я же чужая. Значит, меня быстрее всех из Японии вынесет.

– И она оттянет на себя больше стражников, – поддержала Ксюха. – На неё здешние мужики сильнее среагируют, чем на тебя, – из-за волос. И бить её точно не будут – испугаются, что оборотень. А тебя могут и стукнуть.

– И ты будешь рыдать над моей безвременной кончиной, – кивнул Макс.

– Рыдать может не получиться, давно не тренировалась, – засомневалась Ксюха. – Я в последний раз это делала в два года, когда меня не пустили залезть на крышу… Так, теперь всё это надо объяснить самураю – про переодевание, автомобиль и прочие тонкости.

Объяснили.

Акихиро сидел насупленный и недовольный – эти демоны раскомандовались совершенно бессовестно, всё за него решили. К тому же ему сильно не понравился Макс. Почему-то его очень хотелось вызвать на поединок на глазах у восхищённой кицунэ. Но Акихиро подавил в себе это желание (без сомнения, внушённое покойным дедом Тэкеши), послушно переоделся, натянул шапку с ушами.

– Ну и зачем вы его шмотки в пакетик сложили? Вот ему будет удобно прыгать из машины на ходу – в одной руке пакетик, в другой мечи, – ворчал Максим. – Надо рюкзак. У меня есть одноразовый, из целлюлозы, не жаль отдать насовсем. Сейчас сбегаю.

И ушёл за рюкзаком.

– А мечи мы в простынку завернём и привяжем к рюкзаку, – и Ксюха достала большую простыню редкостно позитивной расцветки: всю в красных и синих помидорах в натуральную величину. – Я никогда почему-то не любила спать на помидорах. Наконец я от них избавлюсь. Если они не вернутся обратно, конечно. Давай, Акихиро-сан, заворачивай мечи. А то демон с двумя ушами и двумя мечами – это уже не демон, а просто ушастый самурай.

Акихиро завернул мечи, он понимал, что их надо спрятать. Потом сказал что-то по-японски, обращаясь к Ксюхе.

– Ну ты даёшь! – возмутилась та. – Инка, прикинь, он просит что-нибудь на память о тебе, какой-нибудь мелкий ненужный предмет. Вот наглец! Он получил на память мои джинсы, ветровку, водолазку, заячьи уши моей бабушки и простыню с помидорами – и ему ещё мало! Ну оторви, что ли, какую-нибудь пуговицу, пусть порадуется – всё-таки, считай, на смерть идет. И никогда тебя больше не увидит. Скорее всего, наши вещи вернутся обратно, но никогда не знаешь наверняка.

Инна в панике вспоминала детали своего туалета: ни одной пуговицы, всё на молниях, ни одной заколки в волосах. Булавку, которой занозу выковыривала, – и ту потеряла. Кроссовки без шнурков, на липучках. Ага!

Она развязала чёрный шнурок и протянула Акихиро подвеску-жемчужинку – талисман из Китая.

– Сумимасен, – сказала она единственное запомнившееся японское слово.

– А ты не потеряешь свою волшебную силу? – спросил он. – Если тебе будет плохо, то я не согласен спастись такой ценой.

Ксюха перевела. Инна улыбнулась:

– Ничего, как-нибудь обойдусь. Знаешь, прожить обычную человеческую жизнь – это тоже неплохо после того, как проживёшь тысячу лет лисицей.

Акихиро, совершенно не в себе, надел на шею шнурок, завязал узлом «вечная жизнь», заправил внутрь, под водолазку – к сердцу.

– Пока глаза мои черны, я буду помнить о тебе! – вырвалось у него.

Ксюха перевела.

– Ой! А потом они у него будут какие? Красные? Как в фильме ужасов? – удивилась Инна.

– Да нет! Это поговорка. «Пока у меня чёрные глаза» – это значит «пока я жив». Ведь у японцев всегда чёрные глаза.

Ворвался Макс:

– Всё, девчонки, перекладывайте его шмотки вот сюда. Да что вы застыли, как одиннадцатиликая Каннон? Нормальный рюкзак, хоть и одноразовый, я его уже года три использую. Вот тут дырка, я её пластырем заклеил. Ой, а вот тут не заклеил. Ничего, другого всё равно нет.

Надели на Акихиро рюкзак. Тому было всё равно. Хоси-но тама грела ему грудь и тихо шептала: «Всё будет хорошо».

– Слушай, парень, – сказал Макс по-японски. – Когда пройдёшь границу и пойдёшь по срединной Японии, в горы, простыню накинь сверху, как накидку, она скроет рюкзак. Получится горбатый ушастый демон. Никто не придерётся. Время от времени кричи что-нибудь устрашающее. Что там у вас демоны кричат, я не знаю.

– Я тоже не знаю, – сказал Акихиро. Ему было всё равно, что там советовал этот неприятный демон. Успех неизбежен, как рассвет, – ведь сама Кюби-но кицунэ отдала ему звёздную жемчужину.

– Может, наши вещи исчезнут, тогда переоденешься в своё, но, надеюсь, хоть что-то продержится до гор. Когда найдёшь своих, пошли какой-нибудь знак, что ты дошёл, – сказала Ксюха. – Мы же будем беспокоиться. Пусть кто-нибудь – слуга или бродячий монах – положит вот сюда, под рябину, что-нибудь. Цветущую ветку сакуры, например.

– Пока он дойдёт, сакура отцветёт, – возразил Макс. – Лучше ветку криптомерии. Криптомерии на улице Громова не растут, и будет ясно, что от него.

– Хо, – кивнул Акихиро. – Всё получится.

– Ну да, – согласилась Ксюха. – Мы круты безмерно.

Несмотря на свою уверенность, Акихиро всё-таки замер с напряжённым лицом, когда увидел повозку демонов марки «рено логан» и понял, что ему надо лезть внутрь. Но он был самурай и бестрепетно обосновался на заднем сиденье адского сооружения. Внутри было тесно и противно пахло. Зато рядом села сереброволосая кицунэ Инари, и в салоне сразу повеяло цветущей сливой и почему-то морем.

Вероятно, Балтийским, о котором Акихиро никогда не слышал и не услышит. Ксюха плюхнулась на место водителя, рядом – Макс. Ого, так эта девчонка-демон – повелительница повозки? Ничего себе. Акихиро думал, что главным будет мужчина.

Ксюха рванула с места. Макс поморщился – он любил более плавную езду. Они проехали вдоль границы, потом переехали её в намеченном месте и по бездорожью, по траве ринулись налево, где вдали виднелись зелёные кусты и бурьян над оврагом. Редкие встречные люди оборачивались, но из машины на скорости было не разобрать, кто просто гуляет, а кто – по службе. Не доехав до обрыва метров десять, Ксюха притормозила:

– Раз! Инка пошла!

И сереброволосая кицунэ выпрыгнула из машины. Не сказала ни единого словечка на прощанье, даже не посмотрела. Акихиро стало горько.

– Клюнули! – весело закричала Ксюха.

Действительно, к сереброволосой сразу бросились невесть откуда взявшиеся стражники-досины, она тряхнула серебряными волосами, дёрнула хвостом – всё-таки у неё есть хвост! Стражники оцепенели, кицунэ помахала лапкой и растаяла перламутровым облачком – перенеслась за границу, в Страну Демонов. Всё это Акихиро почти что и не видел – машину трясло на кочках – но то, что не видел, то додумал. Мы смотрим не только глазами.

– Два! Макс пошёл! – крикнула Ксюха, доехав до начала оврага.

Она почти не снизила скорости, чувствуя, что надо торопиться, скоро её утянет домой вместе с машиной, а до запланированного места высадки Акихиро было ещё прилично.

Макс вывалился неловким мешком, зато не расшибся – сконцентрировался, свернулся в нужную позу. На него навалились двое, остальные четверо ещё глазели на место, где растаяла Инна. Макс не сопротивлялся. Всё равно сейчас вернётся домой. Тем временем Ксюха доехала до места, где овраг был уже глубокий и мог скрыть Акихиро. Она развернула машину, чтобы загородить ею овраг, и крикнула:

– Акихиро! Исóги!

Акихиро дёрнул дверь вбок, как привык открывать сёдзи, – не открывалась. Хитрый демонский замок. Ксюха, шипя сквозь зубы, перегнулась спереди, дёрнула ручку на себя, пихнула Акихиро в плечо, где дотянулась. Тот выскочил и сразу рухнул на всю глубину оврага. Бурьян сомкнулся над ним. Только чуть обозначилась волна – Акихиро быстро и незаметно пополз в сторону гор. Ксюха двинулась дальше, отвлекая внимание от места высадки Акихиро, но не успела развернуться к дому… ох, ох, как, оказывается, тяжело перемещаться не одной, а вместе с машиной! Как будто она всю тонну «логанчика» на себе тащит. Ох как заломило плечи, как онемели и побелели пальцы, стиснувшие руль. Теперь лишь бы не нарисоваться с машиной прямо посреди встречки… ф-ф-фух!.. Прибыли. И вроде обе живы – и Ксюха, и машина.

Удивлённый «логанчик» вздыбился под углом сорок градусов над какой-то ямой левее рябины. Слава всем японским богам, независимо от того, есть они или нет, машина очутилась не на дороге, а в кустах. Теперь «логанчик» надо из кустов вытащить, не убить подвеску и не застрять колесом в яме.

– Назад подай немного, – посоветовал Макс. Ага, он уже здесь, отлично. На щеке царапина длиной с остров Сахалин, но вроде цел. А Инка?

– И что, всё получилось? – спросила Инна, вылезая из подземелья (её почему-то забросило туда). – Я ногу подвернула, когда прыгала. Но не сильно.

– Конечно, получилось, – весело ответила Ксюха. – Акихиро теперь машет бабушкиными ушами и шагает к спасению. И машина вроде цела, а, Максим? Проверь.

Макс залез на водительское место, осторожно вывел «логанчик» на асфальт, развернул в сторону стоянки.

– Эй! Погоди! Спасибо тебе большое, – сказала Ксюха. – Ну хочешь, пойдём сегодня вместе на фест «Россия – Япония»?

Макс взглянул на неё серьёзно и строго.

– Нет. Это же ты просто из благодарности зовёшь, что я помог тебе с машиной, – сказал он. – А на самом деле ты этого не хочешь. Мне такого не надо.

И уехал. Ксюха посмотрела вслед немного удивлённо.

– Слышь, Ксюха, а чего ты говоришь, что он тебя раздражает? – спросила Инна. – По-моему, нормальный парень. И симпатичный.

– Он толстый и противный, – ответила Ксюха, но в голосе её не слышалось былой уверенности.

А в это время по предгорьям Арумо шагал горбатый демон с беленькими заячьими ушками. Синие и красные помидоры жизнерадостно сияли на его кривоватом горбе, длинные замотанные травой палки сбоку делали вид, что они палки, а не мечи. Демон шагал совершенно нагло, не обращая внимания на патрули на станциях, – ведь у него на шее под водолазкой сияла звёздная жемчужина, она делала его невидимым и неуязвимым. Это точно, так рассказывали все легенды, поэтому горбатый ушастый демон никого не боялся. Он шёл и думал о сереброволосой кицунэ, пожертвовавшей своим могуществом, чтобы его спасти.

А до монастыря Гокуракудзи оставалось не так уж и много ри.

Глава пятнадцатая

Будем ждать прилета джинсов

(среда, четвёртый день каникул)

На фестиваль «Россия – Япония» они, конечно, сходили. Инне всё очень понравилось. Она с удовольствием рисовала иероглифы на мастер-классе по каллиграфии, сложила из платка сумочку-фуросики, сделала бумажного журавлика, машущего крыльями. Только он крыльями не махал, зато вилял хвостом. Ксюха терпеливо ждала, пока сестричка развлекалась. Её деятельная натура протестовала против складывания фигурок из бумаги и вышивания шаровтэмари, на каждый из которых надо тратить три-четыре дня её единственной и неповторимой жизни. А медленное рисование иероглифа «вечность» в Ксюхином исполнении почему-то превращалось в набросок бешеной битвы между родами Тáйра и Минамóто.

Выступление по кюдо – пути лука – она тоже не одобрила. «Я так понимаю лук: выстрелил – поразил врага, – говорила она. – Наши предки славяне не принимали красивых поз и не думали о высоком, они быстренько попадали в какого-нибудь печенега и оборачивались в поисках следующего. А на Японию сроду никто не нападал, никто не завоёвывал, им можно и повыделываться. Всё ме-е-едленно, красиво, как в балете. Тебя сто раз пристрелят, пока ты красиво встанешь и выразишь на лице стремление к совершенству».

– Ты же рассказывала про те соревнования, где надо очень быстро выпустить много стрел, – напомнила Инна, которой понравился красавец-лучник, задумчиво стрелявший во что-то похожее на сноп прямо перед его носом. – Там какой-то Васька всех победил и выпустил восемь тысяч стрел.

– Не Васька, а Вáса Дайхáти, он в галерее храма Сандзюсангэндо выпустил пятнадцать тысяч стрел, из них больше восьми тысяч долетели до конца галереи, пролетев 120 метров[7], – поправила Ксюха. – Ну и что? Не в цель попал, не врага убил, а дострелил до конца галереи. Нет, это несерьёзно. Завтра я тебя поведу на тренировку катори. Вот это да, это супер. А тут всё ненастоящее.

Танец с веером японской танцовщицы из Токио, впрочем, обе одобрили, хотя и по-разному. Инна, никогда ничего подобного не видевшая, просто восхищалась красавицей в потрясающем кимоно, каждое движение которой просилось на картину. Она понимала, что никогда не видела женщины, которая бы так изящно двигалась. Потом представила, как она, Инна, в кимоно и с веером медленно и изысканно лезет утром в переполненную маршрутку и принимает восхитительную позу, чтобы пропихнуться мимо бабушки с лопатой и ведром, едущей на дачу копать картошку. И что ей на это отвечает бабушка.

Ксюха, уже видевшая подобные танцы на других выступлениях, сказала, что эта танцовщица работает лучше всех, и кимоно у неё сказочно прекрасное и как раз такое, какие Ксюхе нравятся. Но лично она, Ксюха, предпочитает танцы побыстрее, а не такие замороженные.

– Впрочем, что с них взять, – рассуждала она. – Японцы танцуют в праздники, а праздники у них в основном летом – ритуалы плодородия называются, чтобы рис хорошо рос. А летом в Японии жуткая жара. Если быстро спляшешь в плюс тридцать пять градусов, то тут же получишь тепловой удар. Вот и двигаются все медленно-медленно и веером слегка обмахиваются, чтобы прохладнее стало. Хотя танец с вентилятором был бы ещё логичнее. А у нас, у русских, когда в старину танцевали? После уборки урожая, осенью, когда уже похолодает. Да ещё всякие Святки и Масленицы, когда вообще зима. Вот мы и наяриваем в бешеном ритме, чтобы согреться.

– А наши хороводы? – возразила Инна. – Они были летом. Я забыла, как это называлось… Троица, что ли. В июне. Хороводы медленные.

– Хороводы – это от комаров, – быстро придумала Ксюха. – Не так уж медленно и без остановок, чтобы комары не догнали. А танец с веером от комаров не спасёт, потому что танцовщица почти всё время останавливается и замирает красиво. А комар в этот момент её ка-а-ак цап! И её веер от комаров тоже не поможет – она же почти не машет веером, а только красиво показывает его зрителям. Нефункционально. Нет, ты не думай, я не такая тёмная, я понимаю, что это очень красиво – танец с веером. Но я люблю попрыгать пошустрее.

А вот кино про самураев сильно и безоговорочно понравилось обеим. Там всё было как надо: и честь, и предательство, и любовь, и красавицы в кимоно, и поединки на ката-нах, и цветущая сакура, и красные клёны, и японский сад, и замок князя. И даже не всех героев убили, так что конец оказался относительно благополучным.

– Ну вот, – удовлетворённо заметила Ксюха. – Ты хоть в кино на цветущую сакуру поглядела. А то похоже, что в этом году она напрочь уволилась.

– А как снято! – восхищалась Инна. – Нету этих голливудских ухмылок, скрежещущих зубов, насупленных бровей, слёз из накрашенных глаз, ползущих по ещё более накрашенной щеке, закушенных губ и прочей мимики. Героиня просто сидит и смотрит в одну точку – и ясно, что её жизнь кончилась.

– «Моя сакура уже отцвела», – процитировала Ксюха строку из фильма. – Да, круто. И этот её жених сперва казался таким противным, а потом мы понимаем, что он просто классный, и друг верный, и вообще нормальный.

– Прямо как твой Макс, – поддела Инна.

– Ну ты сравнила! – искренне возмутилась Ксюха. – Самурай – и Максим Полетаев из шестого «Б». О-о-о, мы уже пришли? Как быстро. Всё-таки пространство иногда искривляется, Эйнштейн правильно говорил.

– Он разве это говорил? – удивилась Инна.

– Говорил-говорил, только не всем. Бабушка, мы пришли! Кино было здоровское. А почему О-Цюру молчит?

– Мяу, – возразила О-Цюру. Но негромко и вполне деликатно. Ксюха погладила О-Цюру и сказала:

– Вот какая хорошая кошечка. Просто совершенство, когда молчишь. У тебя не болит животик?

– Болит, – вздохнула О-Цюру. – Но не очень. Мяв.

– Мама ей укол анальгетика поставила, – объяснила бабушка. – О-Цюру очень возражала.

– Мяу, – подтвердила О-Цюру.

Из кухни упоительно пахло оладушками. Девчонки с готовностью обосновались за столом.

– Чур, я с вареньем! – воскликнула Ксюха.

– Чур, я со сгущёнкой! – воскликнула Инна.

– Ксюха, поросёнок, ты почему ветровку бросила на бабушкин телевизор?! – послышался из комнаты возмущённый голос мамы. – Я знаю, что ты не любишь смотреть телевизор, но выражать своё отношение к СМИ так – это уже слишком!

– Мой любимый телевизор! – тоже возмутилась бабушка. – А вдруг он от твоей ветровки сломается, как же я буду знать, что происходит в мире?

Девочки переглянулись.

– А какая ветровка – чёрная? Или синяя? – спросила Ксюха, вылезая из-за стола с недоеденным оладушком в руке.

– Чёрная, старая. Вообще непонятно, откуда ты это старьё вытащила. Давно выкинуть пора.

– Вот я и попыталась выкинуть далеко, аж в Японию, – пробормотала Ксюха.

– Погоди, не убирай, я посмотрю, как это выглядит: мой телевизор в ветровке, – сказала бабушка и пошла посмотреть. В коридоре послышалось её «ой!».

– Что? – спросила Ксюха, уже догадываясь.

– Ксюха, ты совсем уже! Зачем ты кинула этой тряпкой в меня? – спросила бабушка, снимая с головы чёрную водолазку. – И главное, как ты это сделала, если я была в коридоре, а ты – на кухне?

– Бабуля, ты не волнуйся, – сказала Ксюха, снова залезая за стол и принимаясь за оладушки. – Сейчас в тебя прилетят ещё джинсы.

– Что?!

– Ну, сначала ветровка влетела в твой телевизор, потому что… э-э-э… потому что в комнате свет не горел и она приняла телевизор за тебя. Чем-то вы похожи.

– Фигурой? – оскорбилась бабушка.

– Нет, учёностью и начитанностью. Ты всё знаешь, и телевизор тоже всё знает. На второй раз оно не промахнулось и влепило водолазку прямо тебе в лицо. Сейчас прилетят джинсы. А потом, возможно, простыня с помидорами. Хотя не хотелось бы.

– А кто это – оно? Которое не промахнулось?

– Это… как его. С иностранной фамилией. Полтергейст. Ну, когда предметы сами себя швыряют.

– А почему в меня?

– Ну, бабуля, ты у нас самый главный медиум и экстрасенс, – объяснила Ксюха.

– Да? – удивилась бабушка. – Что-то я раньше этого не замечала.

– А теперь заметила?

– Заметила, конечно! Трудно не заметить, когда тебе прямо в мор… то есть в лицо – хлобысь! – прилетает половина гардероба. Ну что же, спасибо за предупреждение. Будем ждать прилёта джинсов.

Но джинсы не прилетели. Видимо, остались на Акихиро.

– Я всегда говорила, что джинсы – самая надёжная одежда, – шепнула Ксюха Инне. – Бабуля, не сердись, я пошутила. Эти вещи я оставила в Японии, а они вернулись. Можно ещё оладушек? А то на этой тарелке почему-то все кончились.

Несмотря на заманчивые кухонные запахи, О-Цюру не отправилась за девочками выпрашивать кусочек. Она грузно залезла на стол и свернулась калачиком вокруг манэко некко, стараясь сильно не давить на больной живот.

– Ну что? – спросила манэко некко. – Решилась? Я не понимаю, почему ты не соглашаешься.

– Ты и не поймёшь, – грустно ответила О-Цюру и положила голову на лапки.

– Я уведу тебя к себе в прекрасную страну. Там, далекодалеко, на огненной горе Асо, на склоне одной из её вершин под названием Нэкодакэ, стоит мой дворец. Да, ты будешь жить во дворце королевы кошек. Там всегда вкусная еда, там танцы и развлечения, там тепло от горячих источников и весело от игр и забав. Ты не заскучаешь, ты подружишься с весёлой компанией кошек и котов разных пород. И там ты снова станешь молодой. У тебя никогда больше не будет болеть живот и шерсть сделается яркой и пышной, хвост – пушистым, глаза перестанут слезиться, а лапки опять будут сильными и ловкими, как в юности. Разве это плохо? Почему ты не соглашаешься?

– Это хорошо. Это очень хорошо, ваше величество. Я соглашусь. Но давай не сегодня, а завтра?

– Но почему?

– А вдруг сегодня ночью из подвала придёт большая крыса? Кто её поймает? Ты об этом подумала? А кто будет играть с бабушкой в игру «Кинь тапок»? Бабушка же без меня зачахнет, она старенькая, её нужно ежедневно тренировать. Она ленится делать зарядку, так хоть за тапками побегает – всё польза для здоровья. А эти котятки, эти девочки – разве не интересно посмотреть, какие из них вырастут кошечкидевушки? Они ласковые, они меня гладят, и моя боль утихает. Может, когда-нибудь она совсем пройдёт и не нужно будет уходить, а?

– Ты сама знаешь ответ.

– Да. Я понимаю. Я уйду с тобой. Но давай уйдём не сегодня, а завтра?

– Хорошо. Я подожду тебя ещё один день.

Глава шестнадцатая

Сколько ушей у бабушки, ил Проблемы японских колобков

(четверг, пятый день каникул)

– Эй, люди! Караул! У меня не хватает одного уха!

От этого странного возгласа Инна проснулась и села, моргая. Бабушка влетела к ним в комнату и повторила свою потрясающую фразу:

– Вы поняли? У меня не хватает одного уха!

Инна посмотрела на одно бабушкино ухо, потом на второе. Вроде оба на месте.

– У тебя, что ли, третье было? – сонным голосом спросила Ксюха. – На затылке?

– У меня по списку двадцать четыре зайца, а шапочек с ушами только двадцать три. Куда могла деться двадцать четвёртая шапочка с ушами? – уже более спокойно пояснила бабушка.

Инна с интересом ждала, как Ксюха будет выкручиваться. Но Ксюха редко снисходила до вранья.

– Бабуля, мне срочно понадобились уши для одного знакомого самурая, я их и взяла.

– Я даже предположить не могу, зачем самураю третье и четвёртое ухо, если у него своих два, – задумчиво произнесла бабушка. – А он порядочный человек? Он вернёт тебе уши?

– Он, конечно, порядочный, но не до такой степени, чтобы уши возвращать. Сейчас он шагает через горы по направлению к храму Кукурудзи… или Гокурадзи, я забыла. И уши его развеваются на ветру, как ветви сакуры, которая напрочь не цветёт. Я думала, уши вернутся ещё вчера, как ветровка и водолазка, но они решили эмигрировать в Японию.

– И что мне делать? Одному ребёнку не хватает ушей, а утренник через два часа. Сшить не успею.

– Бабуля, у меня есть маска кошки с прошлого феста, с ушками. Пусть один заяц будет кошкой.

На том и порешили. Бабушка слегка подправила сценарий и ушла в библиотеку со всеми своими ушами.

Недоразумения и накладки на этом не кончились, а равномерно заполнили весь день. Сегодня Ксюха планировала повести Инну на секцию катори и иайдо. Катори, или тенсин ся ден катори синто рю, – это очень древняя техника владения мечом, ей семьсот лет. Из неё вышло и айкидо, и кендо, и иайдо (правда, сложными путями). А иайдо – это искусство разрубить врага одним ударом, пока он не понял, что на него напали.

Вообще-то Ксюхе нельзя было этим заниматься, в секцию принимали с пятнадцати лет, а ей и сейчас-то только двенадцать. Но однажды она забежала в додзё, когда там шла тренировка. Случайно забежала – спасалась от погони. За ней гнались три очень вредных семиклассника. Правда, было за что – одному из них она здорово врезала, чтобы тот на неё не матерился, она этого не любила. Но трое на одну, нежную и трепетную, – это слишком. Пришлось отступать в плановом порядке. Ксюха влетела в зал весьма живописно: волосы дыбом, рукав ветровки полуоторван, под глазом фингал, на скуле кровоточащая царапина.

Сенсей прервал тренировку и с интересом оглядел это явление.

– Откуда ты взялось, прелестное дитя? – почти процитировал он.

«Прелестное дитя» цитату не опознало, у неё были сложные отношения с классикой, хотя про Пушкина она, в общем, слышала. Она стёрла кровь со щеки рукавом и сказала:

– А можно я тут у вас немножко посижу? А то на улице такая плохая погода.

Все так и грохнули.

– Ну посиди, – обречённо разрешил сенсей. – Пока твоя «погода» не устанет тебя караулить, чтобы добить, и не уйдёт. Кроссовки сними – в обуви нельзя в додзё.

– Додзё – это вот это всё? – Ксюха обвела руками зал, застеленный татами – не правильными соломенными татами, а синими синтетическими подделками.

– Сиди тихо и не мешай, – приказал сенсей. – Продолжим.

Ксюха с интересом смотрела, как взрослые мальчики и девочки в кимоно и хакама делали удивительные упражнения с деревянными палками. Потом они взяли настоящие мечи. Тут Ксюха не выдержала и начала в своём уголке повторять упражнения, следя за указаниями сенсея. Заплывший глаз почти не видел, но у Ксюхи очень кстати ещё второй глаз имелся, так что всё было в порядке.

Так она – тихо сама с собою – прозанималась всю тренировку. А когда сенсей сказал «ямэ» и все пошли в раздевалку, она спросила:

– А можно я тоже буду заниматься?

– Тебе сколько лет? – спросил сенсей. Остальные ребята замерли – прислушались, ожидая хохмы от смешной побитой девчонки.

– Целых одиннадцать, – сообщила Ксюха. – Почти.

– Это опасная секция, – сказал сенсей. – К нам можно только с пятнадцати лет.

– У-у-у! – возмутилась Ксюха. – В пятнадцать лет я уже буду старая и с восемью детьми! Мне некогда будет заниматься вашими мечами. С восемью детьми знаете сколько забот?

Один парень заржал, второй – очень длинный, чернявый и носатый – сказал серьёзно:

– Олег Иванович, а давайте её возьмём. Лучше пусть у нас под приглядом будет, чем по подворотням шляться.

Ксюха удивилась. Ей, отличнице и победительнице разнообразных олимпиад, никто ещё не предсказывал подворотню.

– Нет, Боря, это невозможно, это нельзя по технике безопасности, – отказал сенсей.

Он посмотрел на невообразимую мордаху девчонки, которая мгновенно стала очень печальной, и сказал:

– Но ты можешь прийти ещё раз и посмотреть тренировку. Как зритель. Занятие в среду, в семнадцать часов. Я думаю, тебе быстро надоест.

Ксюха пришла и посмотрела в среду. Потом пришла и посмотрела в субботу. А поскольку она не тупо смотрела, а повторяла движения, то, в общем, после нескольких месяцев многое уже умела прилично. Сенсей держал слово – не принимал в секцию, не брал денег, не учил и вообще делал вид, что её нет. И он, сенсей, напрочь не видел, когда она брала бокен – деревянный меч – и работала им. Изредка он говорил:

– Ксюха, которой нет, руку выше! Кисть вывернула!

– Ксюха, которой нет, маэ неверно.

– Ксюха, которой нет, это не ёки-мэн, а лапша китайская!

Зато ребята её признали и, что могли, показывали. Особенно Брамс. Это тот, длинный и чёрный, с невообразимым носом. Он её опекал, следил, чтобы не перегружала руку, не злоупотребляла силовыми упражнениями: «А то будут плечи как у Шварценеггера, тебе это надо?»

И вот на эту тренировку Ксюха привела Инну – похвастаться и показать красотищу. Потому что, когда работают мечники сенсея Олега Ивановича – это надо видеть.

Но день как начался несуразно, так и продолжился не туда.

– Ксюха! Катастрофа! – налетела на девочек Наташа. – Наш фест перенесли на завтра!

– Что? – ахнула Ксюха. – Через неделю же должен быть! Ничего не готово!

– Каникулы, половина народа выбыла. Леська со Стаськой в Таиланде, Кеша тоже куда-то умотал и телефон недоступен, Марат заболел, – перечисляла несчастья другая девочка.

Сенсей подошёл, глянул мрачно:

– Тренировки не будет. Попытаемся спасти хоть что-то из программы фестиваля. Алекс и Юки, марш отрабатывать номер с двумя мечами. Вторая пятёрка берёт к себе Надю и делает то упражнение, которое начинается с кириорóси. Нагината… эх, и что эту Стаську в Таиланд унесло? Кто теперь встанет вместо неё с нагинатой?

– Я, – сказала Ксюха. – Я героически закрою амбразуру врага своей грудью. Ну, чем получится, тем и закрою. Олег Иванович, ну я же умею с нагинатой! Мне Стаська показывала. Это безобидное женское оружие, юные самурайки сплошь и рядом сражались нагинатами, когда взрослые самураи уходили на войну, а враг нападал на замок.

– Ты маленькая, тебе двенадцать лет.

– Так у меня эти двенадцать лет на хакама не написаны, – возразила Ксюха. – А для своего возраста я очень крупная. Просто огромная.

Сенсей фыркнул, обозревая Ксюху, у которой крупными, пожалуй, были только щёки.

– Да ладно, Олег Иванович, пусть девочка порадуется, – заступился Брамс. – Я сам с ней встану, пригляжу. Я её не раню.

– Ты-то не ранишь. Да она войдёт в раж и разрубит тебя пополам! – воскликнул сенсей.

Ксюха приосанилась.

– Это хорошо, – меланхолически сказал Брамс. – Два коротких Брамса в два раза лучше, чем один длинный. Мой дедушка всегда говорил, что два рубля – это в два раза лучше, чем один, значит, к Брамсам это тоже относится. Идём, вольное дитя подворотен, бери нагинату и докажи этому миру, что ты таки не зря тут прыгала в уголочке целый год.

И увёл её строить номер с нагинатой.

– Брамс – это кликуха? – спросила Инна стоявшую рядом девочку.

– Брамс – это фамилия, – объяснила та. – Боря Брамс.

– Так же композитора звали, – удивилась Инна.

– Ну и что теперь, всех остальных Брамсов отстреливать, что ли? Я вот Пушкина, – и девочка убежала в другой конец зала и начала что-то горячо втолковывать печальному рыжему парню.

Всеми забытая Инна стояла у входа и оглядывалась. Вон там Ксюха уже схватила что-то похожее на швабру и с воодушевлением размахивала ею перед носом того загадочного Брамса, который ни разу не композитор. Напротив них красиво, как в балете, который «Танец с саблями», сражались два парня. У каждого – по два меча! Мимо неё прошли две девчонки в хакама и коротких кимоно, что-то горячо обсуждая. Все были заняты, одна Инна никому не нужна. Ей стало грустно и немножко страшно.

– Эй ты! Ты новенькая? – раздалось над ухом очень громко.

Это был белобрысый тощий парень, совершенно не похожий на человека, занимающегося боевыми искусствами.

– Ты кто? – допытывался он.

– Я – Инна, – сказала Инна, не представляя, как обозначить свой статус.

– Что ты умеешь делать? – проорал белобрысый. – У нас острая нехватка кадров. Фест перенесли на завтра, а половина народа в разъезде.

– А почему вы так громко кричите? – спросила Инна.

– Зато меня все слышат, – объяснил белобрысый потише. – Ну?

– Что – ну?

– Что ты умеешь? Сражаться на мечах, метать сюрикены, танцевать, петь, ходить на голове, вышивать крестиком, сочинять бессмертные стихи?

– Бессмертные стихи, – кивнула Инна, которая вдруг перестала бояться и стесняться. – Пожалуй, это то, что мне ближе всего. И чем бессмертнее, тем лучше.

Белобрысый одобрительно хрюкнул и сказал:

– Тогда идём в каморку. Тебе срочно придётся сочинить пьесу в стихах.

Инна так и села на гимнастическую скамеечку у стены.

– Чего расселась? Идём-идём, – проорал белобрысый, содрал её со спасительной скамеечки, завёл в какой-то закуток без окна, но с неким подобием табуретки и сказал: – Сказку «Колобок» помнишь?

– Смутно, – призналась Инна. – Как-то давно не перечитывала.

– Плевать, вставишь отсебятину. У нас есть пальчиковые куклы для «Колобка» – дед, баба, колобок, лиса, ещё кто-то. Достались в наследство от детского садика, который тут был раньше. Одни головы из пенопласта и отдельно сшитые пятиугольники-костюмы. Куклы облупленные, но ничего, сойдёт. Если приглядишься, то видно, что это дед, а не Красная Шапочка. И занавеска есть, будет театральный занавес. Я в школе в театральном кружке занимаюсь, – похвастался белобрысый.

– И как тебе? – сказала Инна, не зная, что спросить.

– Ругают, что ору сильно, – хмыкнул белобрысый. – А по-моему, так и надо, чтобы все всё слышали. Ты должна сочинить новую версию «Колобка» – с японским колоритом.

Ну, что-то типа «Жили-были дед да баба где-то около Эдо. Работали самураями. Зарплату получали рисом. Испекла баба рисовый колобок моти». И так далее по сюжету. На стихах не настаиваю, но желательно. Валяй! А мы потом в ролях разыграем, прикольно будет. Вот бумага, ручка – твори!

И исчез из каморки, в которой сразу стало очень тихо. Инна в совершенной панике посмотрела на чистый лист. «Сбежать бы, – тоскливо подумала она. – Но я даже не запомнила, где тут выход из этого бывшего садика».

И обречённо вывела первую строчку: «Жили-были дед да баба». Перечитала.

– Оригинально и новаторски, – фыркнула она. – Ладно, сами напросились. Сейчас я вам такой детский спектакль сотворю – мало не покажется. Кровь рекой и сплошные сеппуку.

И принялась строчить на бумаге, обуреваемая мстительными чувствами.

Через какое-то время (Инна не знала какое) белобрысый заглянул в каморку и проорал сочувственно:

– Тяжко? Может, тебе бутерброд принести? Для облегчения поэтического труда?

– Чего его облегчать, – небрежно сказала Инна и протянула исписанный листок. Белобрысый взял недоверчиво, прочитал первые строки, заржал, выскочил из каморки и заорал на весь зал:

– Мы спасены! С нами гений! Братва, слушайте, что за шедевр эта беловолосая красотка сбацала за пять минут!

И начал громко декламировать:

Колобок-сан и честь самурая

Жили-были дед да баба

На окраине Киото.

Оба были самураи,

Служба князя Мамамото.

«Баба-сан, – сказал с поклоном

Дед, надев на ноги тáби, —

Закусить сакэ мне нечем,

Колобок хоть испекла бы».

Баба тоже поклонилась

И, составив икэбану

«Отплывающая лодка»,

Принялась за дело рьяно.

Взяв фамильную тясяку,

Поскребла она сусеки

И, добавив два кусочка

Нежной рыбы Куккуреки,

С рисовой мукой смешала,

И изделие слепила,

И под звуки сямисена

Его чаем окропила.

Колобок остыть поставив

На окошко меж бонсаи,

Баба чем-то отвлеклася,

Что прилично самураю.

Колобок же оглянулся

И, крича: «Банзай-подвинься!», —

Спрыгнул из окна на землю,

Бусидó забыв, как ниндзя.

Сквозь распахнутые сёдзи

Он на волю покатился,

А у бабы в изумленье

Чуть инфаркт не приключился.

Два меча своих фамильных

Доставая из комода,

Баба бедная вздыхала

Громко, аж на всё Киото.

К ней на вздохи дед примчался,

Всё они вдвоём решили

И совместную сеппуку

С удовольствием свершили.

Колобок же покатился

В направленье Фудзиямы.

Встретив Кицунэ-лисичку,

Он сказал лисичке прямо:

– Хочешь, расскажу я хайку

Иль про сакуру спою я?

– Ну конечно, аригато,

Только слушать не хочу я.

Ведь побеги из окошка

Аморальны и бесчестны! —

Это Кицунэ сказала

Своим ротиком прелестным.

Колобок же от жестоких

Слов таких не заслонился,

Тоже совершил сеппуку —

На две части развалился.

Совершать ли ей сеппуку,

Кицунэ засомневалась,

И она на всякий случай

Тоже с жизнию рассталась.

Потому что самураю

Честь дороже жизни тленной

На окраине Киото,

На окраине Вселенной…

Закончил, обвёл всех торжествующим взглядом и сказал:

– Это я её нашёл. Талант.

Инну обнимали, хлопали по плечу, дёргали за волосы:

– Ну ты крута безмерно!

– То, что надо! Ребята, основной текст читает, конечно, Сашка, его с самого дальнего ряда расслышат, остальные изображают героев.

– Чур, я Кицунэ!

– Занавес натягиваем, сразу репетировать будем.

– Сеппуку изобразим, уронив голову деда в зал. Будто он сам себе голову отрезал.

– У Колобка так же сделаем. Я буду Колобок, у меня фигура похожая.

– Фигуру за занавесом не видно, а голос у тебя точно колобковый.

– Ну и девка! Пушкин отдыхает. Причем давно.

– Может, отдохнул уже и переродился этой вот… как тебя зовут?

– Сашка, ты её в каком Голливуде нашёл?

– Это моя сестра, – растолкала всех Ксюха с нагинатой в руках. Оказалось, что нагината – это почти то же, что и катана, только на длинной палке. По крайней мере, так показалось Инне. А на швабру нагината вблизи вообще не похожа.

– И ты молчала, что у тебя такая сестра? – возмутился белобрысый Сашка. – Ну, знаешь!

– Она моя сестра только на шесть дней, – объяснила Ксюха. – В понедельник прилетела, в субботу улетит.

– На Луну?

– В Питер.

– Красивые в Питере девчонки родятся, – грустно сказал белобрысый почти тихо. – Это от сырости, у них там от Балтики влажность высокая. Ладно, у нас есть сегодня и завтра. Ну-ка повернись, сестра сестры моей сестры. На кукольный театр такую красоту тратить грех, кукловодов не видно за занавеской. Волосы – прямо серебро. Сражаться-то совсем не умеешь?

– Нет, – виновато признала Инна, ошалевшая от похвал и комплиментов.

– Жаль. Так и вижу: ты мечешься по сцене с катаной, а волосы серебристыми прядями вьются по ветру, повторяя движения клинка… вентилятор за сценой можно поставить.

Главный злодей тебя рубит катаной, ты падаешь, серебряные волосы взметнулись в последний раз… здорово.

– Санечка, зачем такую красивую девушку рубить на кусочки? – заметил подошедший Брамс. – Её надо использовать в мирных целях. Посмотри, она тебе таки никого и не напоминает?

Вся секция уставилась на Инну. Та аж бордовая сделалась от смущения.

– Такая расцветка тоже ничего, но лучше верни прежнюю окраску, – приказал белобрысый. – Брамс, ты прав, как всегда, аж противно. Это же вылитая кицунэ!

– Причём кюби-но кицунэ, девятихвостая и серебряная, – уточнил Брамс. – Конечно, я прав.

– Хвост серебристо-чёрной лисы у меня есть, – сказал белобрысый. – У матери на воротнике. Ничего, сейчас уже не зима, авось мама не заметит. Итого один хвост имеется. Ещё восемь надо где-то брать.

– Обойдёмся одним, – сказал подошедший сенсей. Он всё это время тренировал шестерых с мечами, не отвлекаясь на происходящее. – Сашка, продумай сюжет. Кицунэ может и спокойно сидеть на дереве, не обязательно ей мечом махать. А вы вокруг устраиваете показательный бой.

Инна сразу вспомнила ту псевдояпонскую гравюру с сидящей на ветке девушкой-лисой.

– Всё! За работу! – приказал сенсей. – Борис, за тобой музыкальное сопровождение согласно фамилии. Аля и Катя делают цветы сакуры из туалетной бумаги, я как раз розовую купил. За ветку отвечает Алекс. Ваня, ты…

– Да знаю, знаю, – проворчал худощавый брюнет с хищной улыбкой, слегка похожий на японца и совсем не похожий на Ваню. – Опять делать сямисэ́н из балалайки.

– Ксенечка, детка, ты таки собираешься сражаться нагинатой или ты собираешься любоваться на свою бесспорно прекрасную сестру до тех пор, пока не зацветёт сакура? – спросил Брамс.

Ксюха тут же встала в стойку, задрав нагинату в небо совершенно неканонически.

В левом углу зала уже натягивали занавес – репетировать кукольный спектакль про Колобка. Белобрысый Сашка учил наизусть воодушевлённо и очень громко: «Жили-были дед да баба на окраине Кио-о-о-о-ото!» Оконные стёкла резонировали в такт со строчками.

– Ужас как орёт, – прошептала Инна. – Хуже, чем О-Цюру.

– У него брат почти глухой, он привык дома кричать, чтоб тот услышал, – тоже шёпотом пояснила та девочка, которая Пушкина. – Ничего, это только по первости раздражает, а мы уже и не замечаем. Он красиво читает, с выражением. Мне нравится.

– Мне тоже нравится, – согласилась Инна. Ей всё тут нравилось, особенно когда её хвалили. – А ещё я могу помогать делать цветы сакуры.

В общем, когда Ксюха и Инна вернулись домой, было уже очень поздно. Их даже поругали, хотя Ксюха честно отзванивалась.

– Ма-а-а! – сказала О-Цюру. – Вы меня сегодня совершенно не гладили. Это совсем мяу с вашей стороны.

– Извини, пожалуйста, – сказала Ксюха. – Видишь, мы поздно пришли, такой день безумный. Я тебя сейчас поглажу.

Ксюха забралась в постель, обняла О-Цюру и заснула мгновенно, будто её выключили. Инна, взбудораженная своим успехом, спать не могла. Какое-то время она лежала в темноте очень тихо. Потом глаза закрылись, под веками замелькали огненные колёса и вспышки… и ей приснился тихий-тихий разговор:

– Ты же обещала. Ты обещала, что мы уйдём сегодня. Дворец королевы кошек ждёт тебя, бедняжку.

– Я обещала. И я собиралась уйти, честное слово. Но не могу же я сейчас вскочить, вырваться из рук девочки. Я же её разбужу, а она устала. Мы уйдём завтра, ладно? Что такое один день, один последний день, когда впереди вечность?

– Хорошо, – вздохнули где-то на столе. – Я подожду ещё один день. Но это твой последний шанс. Потому что дальше луна пойдёт на убыль и мне нужно будет вернуться.

– А если я уйду с тобой в следующее полнолуние?

– Ну ты же умная кошка. До следующего полнолуния целый месяц. А твой живот болит всё сильнее и сильнее. Поверь, я пришла в последний момент.

– Ш-ш-ш… не разбуди девочек.

Глава семнадцатая

Что такое, что творится – с веток сыпятся лисицы

(пятница, шестой день каникул)

У Инны была простая роль: она сидела довольно высоко над полом на какой-то подвешенной к потолку кривоватой палке, изображающей ветку сакуры (каждый цветочек из туалетной бумаги был величиной с Инкину голову). Вся её задача заключалась в том, чтобы демонстрировать распущенные по цветастому кимоно серебряные волосы и лисий хвост. И постараться не свалиться, конечно. Внизу под ней кипела битва, сверкали катаны, гремел зубодробительной громкости киай – боевой клич. По децибелам Инна опознала Сашку. Она никак не могла понять, кто наш, а кто не наш и за кого надо болеть. Она увлеклась, слишком сильно свесилась с «ветки» и брякнулась прямо в гущу сражения.

По залу пронёсся шёпот ужаса – девочка упала прямо на мечи! Но белобрысый Сашка, насмерть не похожий на японца, поднял её и символически куда-то унёс, оставив зрителей в приятной неуверенности о дальнейшем ходе событий. Остальные досражались уже без них. Инна расстроилась, что испортила номер и подвела ребят, но Сашка её оглушительно утешал:

– Да что ты, самое то! Получилась мораль: дураки сражаются, а умному достаётся красавица! Мы за мир и всё такое. Давай сфоткаемся вместе.

С Инной многие хотели сфотографироваться, особенно мальчишки. Инна наслаждалась вовсю. «Эх, вот бы показаться в таком виде тому красивому мальчику, самураю, – подумалось ей. – Вот в этом потрясающем кимоно. Но он никогда больше меня не увидит. Присниться бы ему, что ли». Инна хихикнула – смешная мысль. Невозможно присниться по заказу. Но иногда хочется. Инна поправила край кимоно и встала в красивую позу фотографироваться с незнакомым рыжим мальчишкой.

– А знаешь, – сказал Ксюхе Брамс, единственный не участвовавший в ажиотаже вокруг Инны. – Твоя сестра мне подозрительна. Ты уверена, что она правда твоя сестра?

– Э-э-э… это в смысле, что мы не похожи? Что она красавица, а я так себе? – обиженно уточнила Ксюха.

– Ты бесспорно красавица, но это неважно, – отмахнулся Брамс. – Так я повторяю вопрос: ты таки уверена, что она – твоя сестра?

– Да, – кивнула Ксюха. – Так сказали мама и бабушка. Правда, они не видели её шесть лет.

– А как она появилась в вашем доме?

– Ну… это… а, тётя Лена, мамина двоюродная сестра, позвонила… нет, написала по электронной почте, можно ли прислать дочку на каникулы посмотреть Японию, то да сё.

– То есть она даже не звонила, – уточнил Брамс. – Даже голоса этой двоюродной сестры мама не слышала и не опознала.

– Да ты на что намекаешь?

– Посмотри на неё внимательно. Тонкие черты лица, острый нос, серебряные волосы, невероятная привлекательность для мужчин – все вокруг неё прыгают, хотя ты, например, ничуть не хуже. Не хватает хоси-но тама – жемчужины на шее.

– У неё была жемчужина, – медленно сказала Ксюха. – Она её отдала… одному человеку. Он был в беде и верил, что хоси-но тама ему поможет.

– Вот видишь! А имя – Инна! Это же сокращение от Инари – лисьего божества! Кстати, твою сестру тогда, шесть лет назад, точно звали Инна?

– Я не помню, – пролепетала Ксюха. – Я не видела её шесть лет, я совсем забыла и лицо, и имя. И мама его не назвала.

– Вот видишь.

– А что… а что она сделала с моей настоящей сестрой? Она её съела?! – с ужасом спросила Ксюха. – Кицунэ иногда того…

Брамс засмеялся и сказал:

– Я пошутил. Ты же большая девочка, ну что же ты веришь всяким сказкам. Конечно, Инна – обычная девчонка, просто симпатичная. Ай, не бери в голову всякие глупости. К тому же она завтра уедет. И хорошо.

– Да ну тебя! – рассердилась Ксюха. – Я почти поверила.

– Идём «Колобок» смотреть, – сказал Брамс. – Как раз тебе по возрасту подходит. Ты как младенец, ей-богу.

«Колобок» тоже прошёл на ура. Только дед и баба, совершая сеппуку, так энергично скинули головы с шей – с пальцев кукловодов, что головы укатились далеко в зрительный зал, и зрители радостно полезли под стулья, чтобы их найти. Но это только прибавило смеху, а после спектакля Сашка прокричал Инне:

– Ты можешь уезжать куда хочешь, хоть на Луну, но до отъезда сочини ещё пару таких же стихов. Например, «Теремок». Японский такой теремок, крытый рисовой соломой. Или вот английский стишок есть: «Жил на свете человек – скрюченные ножки, и бродил он целый век по скрюченной дорожке». И вот ещё оригинальный сюжет – «Золушка». В общем, на твой выбор. Мы в Новый год ещё спектакль сделаем.

Забегая вперёд, скажем, что до отъезда Инна, конечно, ничего не успела, но потом прислала из Питера два зака-занных Сашкой стихотворения. Читатель может с ними познакомиться в самом конце книги, где приложение. А сейчас она делилась впечатлениями с Ксюхой:

– Ты представляешь, я выложила свою фотку в кимоно «ВКонтакте», так мои одноклассники чуть с ума не сошли! Такого мне понаписали! Трое предлагают вечную дружбу, двое ведут на дискотеку, один катает на отцовском «роллсройсе» (хотя я точно знаю, что у них «пежо»), и даже самый главный красавец в школе написал, что…

– Они глупые, – перебила Ксюха. – Они смотрят глазами. Надо видеть суть, как японцы. Я-то сразу разобралась, что ты красавица. И этот бешеный самурай с заячьими ушами с первого взгляда в тебя втюрился. Инка, признайся, ты не человек? Ты настоящая кицунэ и тебе тысяча лет?

– Ой, сомневаюсь, – засмеялась Инна. – Если мне тысяча лет, почему у меня трояк по истории? Я никак не могу запомнить даты и события, что, когда и где было и чем закончилось. Даже последние сто лет, не то что тысячу.

– Вот видишь, всё подтверждается: тебе тысяча лет, поэтому у тебя уже склероз, – фыркнула Ксюха. – За тысячу лет хоть кто половину позабывает. Знаешь, всё-таки плохо, что ты так и не видела цветущей сакуры.

– Только из туалетной бумаги, – опять засмеялась Инна. – Из розовенькой.

– Да, наша туалетная сакура была грандиозна, – согласилась Ксюха. – Размерчик особенно хорош. Но знаешь, давай пройдём ещё разок мимо Японии, вдруг она расцвела? Ещё не стемнело, по крайней мере у нас.

Девчонки улизнули от восхищённых Инкиных обожателей и пошли в любимое место за рябину.

– Нет, не цветёт, – огорчилась Ксюха. – Почки набухли, и отдельные цветочки показались. Но не то. Обидно. Ой, Сумико к нам идёт!

Действительно, к ним торопилась Сумико.

– Конбанва, дорогие девочки, – сказала она на своём жутком японско-русском языке. – Я вас целый день караулю. У меня такая странная новость. Отец сказал, что ему десятник сказал, что ему сказал тамошний ёрики… как это по-вашему… полицейский.

– Ой как сложно, ты суть говори, – перебила Ксюха, сразу заволновавшись.

– Суть такова: в лесу за горой Исуду объявился новый демон. Он горбатый и ушастый, у него волшебный плащ, вышитый персиками с горы Куньлунь, дарующими бессмертие.

– Синими и красными? – понимающе уточнила Ксюха.

– Хай. И он идёт, и его никто не видит, потому что у него на шее – звёздная жемчужина девятихвостой кицунэ! Поэтому он невидимый.

– А если он невидимый, то откуда знают, как он выглядит? И про помидоры… то есть про персики? – спросила Инна.

– Ну, не знаю, но так все говорят. Интересно, правда?

И лукаво оглядела сестричек.

– Очень интересно, – подтвердила Ксюха. – Аригато, Сумико. Большое русское аригато.

Сумико засмеялась и пошла к дому своими маленькими шажочками.

– Давай и мы домой, – сказала Ксюха. – Сакура не цветет ни фига. Тебя твоя мама ругает, когда ты говоришь «ни фига»? Меня моя ругает. Безумный был день. Надеюсь, на сегодня неожиданности кончились.

Но они ошибались.

– Бабушка, мы пришли! – крикнула Ксюха. – Уф, ну и денёк! Инна была кицунэ с хвостом, а я делала номер с нагинатой, но это совершенно безопасно, ты не беспокойся, нагинатой просто невозможно порезаться, потому что она длинная и до меня не достаёт. Инка свалилась с ветки прямо на Сашку и расплющила его в лепёшку! И он её унёс… а где О-Цюру? Что-то подозрительно тихо. Не слышу знакомого мява.

– О-Цюру ушла, – сказала бабушка.

– В смысле? Она же не выходит на улицу, – не поняла Ксюха.

– Мама видела, как О-Цюру шла по двору рядом с какой-то чёрной кошкой. Куда-то в сторону Японии. Мама побежала догонять – а кошки исчезли.

Ксюха замерла, ничего не понимая. Инна вспомнила свой вчерашний сон и бросилась в комнату, к столу. Манэко некко на столе не было.

– Ты тоже догадалась? – тихо спросила бабушка, входя следом за Инной. – Да, они ушли вместе. Я не узнала сразу, она принимает разные обличия. Это была королева кошек из дворца на склоне огненной горы Асо. Это далеко, очень далеко. Я читала про неё сказку, давно, в детстве. Королева кошек увела с собой нашу О-Цюру. Теперь у О-Цюру ничего не болит, ведь в волшебном дворце королевы кошек нет ни болезней, ни старости. Это хорошо. Этому надо радоваться.

– Я радуюсь, – сказала Ксюха, стараясь не зареветь.

– А я раньше думала, она превратится в журавлика и улетит, – задумчиво сказала бабушка. – Она всегда хотела летать. Вот и лазала по книжным полкам и занавескам до потолка, а оттуда прыгала на люстру. Не зря же ты назвала её Журавушкой. Может, она иногда будет летать над горой Асо. Может, и к нам прилетит. Надо ждать.

Глава восемнадцатая

Всё правильно

(суббота, седьмой день каникул)

– Всё! Девчонки, спускайтесь, машина у подъезда. Всё! – это кричал дядя Серёжа в Ксюхиной трубке.

Да, всё. Через три часа самолёт оттолкнётся лапками от уральской земли и из Инниной жизни навсегда уйдут весёлая Ксюха, бедная О-Цюру, мудрая бабушка, милая Сумико, невероятный Акихиро, крикливый Сашка, верный Максим и все те чудеса, что случились с ней в последние шесть дней. И никто, никто никогда не станет так восхищаться ею.

– Эх, – сказала Ксюха уже в сотый раз. – Надо было тебе билет на воскресенье брать. На вечер.

– Мама оставила последний день на уроки, – в сотый раз ответила Инна. – Нам на каникулы тридцать задач по алгебре задали.

– Нам тоже что-то невообразимое задали, – кивнула Ксюха. – Но я не буду делать. Это нарушает мои права человека на отдых. По Конституции России. Или по Конвенции прав ребёнка. Я вечно их путаю. И сакура, зараза, не зацвела. Ведь уже вот-вот, ещё один день…

Отсутствие сакуры Инну вообще не волновало – что она, цветущих яблонь не видела, что ли? И вишни от них не особо отличаются, это ерунда, просто распиарили цветение обыкновенного дерева. К тому же говорят, что цветы её почти без запаха, а плоды вообще несъедобные. А вот всё остальное покидать было невообразимо жалко.

Девчонки спустились вниз, сели в машину, дядя Серёжа, весело что-то мурлыча, стронул «логанчик» с места.

– А давайте напоследок ещё разок на Японию взглянем, – попросила Инна. – Это же рядом.

– Раньше надо было говорить, мы бы пораньше выехали, – заворчал дядя Серёжа, считавший, что после атомной войны самое худшее несчастье – это опоздание на самолёт. Но остановился в удобном месте и выпустил девочек, крикнув: – Десять минут! И всё!

Они забежали за дом, обогнули рябину.

– Ой, – сказала Ксюха. – Ну надо же.

Белая пышная масса сплошными пластами висела между небом и землёй. Вдали она была плотная, хоть лопатой копай, а вблизи распадалась на невесомые бело-розовые пряди и отдельные пушистые комки. Белое чудо скрывало полдомика Сумико и текло дальше, вздымалось над улочками и садиками Ёкамати, потом причудливыми застывшими потоками разливалось по долине и карабкалось в горы. Свет, отражённый от белого и розового, стал другим, и весь мир изменил окраску. На земле, на стенах домов лежали лиловатые отблески и причудливые тени. Казалось, что светится то, что никогда не светилось, – камни, трава, лица и ладони людей.

Да, везде были люди. Молоденькие девушки в кимоно сидели на маленьких циновках в позе «сейдза» – на коленках, с прямой спиной, как на гравюрах, и мечтательно глядели на цветущие ветви. Мужчины в парадной самурайской одежде тоже сидели на циновках со строгими выражениями лиц, говорящими: «Сакура сакурой, но долг превыше всего». Другие расположились целыми семьями, с детьми, с едой и напитками, они веселились и смеялись – негромко, чтобы не нарушить гармонию, чтобы у всех был праздник.

Инна и не заметила, когда она перешла границу и зашагала уже не по грязи торфяника, а по зелёной японской траве. Ей кланялись, с ней здоровались – ну и что, что демон, сакура всех уравнивает. Вот ведь демон, а тоже сакуру любит. Вон Сумико и Мияко-сан кланяются, вон, наверное, Касуга Нобуо рядом с ними, а может, и нет – ведь Инна его так и не видела. Вон ещё какие-то совершенно незнакомые люди, они улыбаются и рады, что ей, чужеземному демону, нравится их сакура.

– Мя-а-а-а!

Инна вздрогнула и подняла голову. Между цветущих ветвей, слившихся в плотную нездешнюю сущность, виднелся ярко-голубой кусочек неба. В небе, довольно низко, неловко летела большая серая кошка, растопырив лапы и хвост. Рядом летела кошка поменьше и кричала:

– Рули хвостом! Хвостом рули! Левее бери! Врежешься в сакуру, что я королеве скажу?

Инна засмеялась. Сакура цвела, и всё в мире было правильно.

Не глава девятнадцатая, а нечто вместо эпилога

Сообщение, которое пришло на Инкин телефон через две недели после её возвращения в Питер:

«Под рябиной лежит ветка криптомерии».

Обещанное приложение с Инкиными стихами

О самурае, свернувшем с прямого пути

Жил на свете самурай —

Скрюченные таби,

Он закусывал сакэ

Скрюченным васаби,

И под сакурой кривой

В скрюченном сумаи

Жил он летом и зимой,

Карму выпрямляя.

На рассвете он махал

Скрюченной катаной

(Это летом он скрестил

Штопор с ятаганом).

На закате он лепил

Скрюченные суши,

Ими нэкку он кормил —

Скрюченные уши.

Даже речка для него

В узел закрутилась,

Даже Фудзи для него

Набок покосилась.

Если влево он хотел,

То шагал направо…

Так бывает, коль у вас

Скрюченное дао!

Четыре самурая, или Японский «Теремок»

Это было в эпоху Эдо.

За 120 ри от Киото

Среди рисовых полей Суягавы

Стоял одинокий сумаи.

Он был пониже катаны,

Но значительно выше танто —

Примерно как вакидзаси…

Таким его создали боги.

Это воля Аматерасу.

Сквозь его бумажные сёдзи

Цвета брюшка лежалой рыбы

На восходе светило солнце —

Страна Восходящего Солнца…

однако.

По дороге от вечной Фудзи

Шёл кузнечик-киригирису.

Он трещал: «тёнгису-тёнгису»,

Как трещат все кузнечики в мире.

Как причудлив порой наш дао!

Вот кузнечик видит сумаи,

Он стоит пониже катаны,

Но значительно выше танто

Среди рисовых полей Суягавы.

«Кто живёт вот в этом сумаи? —

Вопрошает себя кузнечик. —

И какой в этом смысл для дао,

И не путь ли он к совершенству?»

Поселился в сумаи кузнечик,

Чтоб предаться в тиши созерцанью,

Но иначе судили боги.

Среди рисовых полей Суягавы

Пролетела вдаль угуису,

А иначе сказать камышовка.

Что же делать! Такая карма,

Надо ж быть кому-то и птицей.

Угуису видит сумаи:

Он стоит пониже катаны,

Но значительно выше танто.

«Кто живёт вот в этом сумаи?

И какой в этом смысл для дао?

И не путь ли он к совершенству?»

– Я живу вот в этом сумаи,

Я кузнечик-киригирису.

– О, пусти меня, добрый кузнечик,

Будь порядочным самураем.

А не то совершу сеппуку

Не по бусидо, а как придётся.

И пустил её жить кузнечик.

Карма знает, кому что треба.

Среди рисовых полей Суягавы

Шла изящная сётенгаи,

А иначе – рыбка золотая.

А кто скажет, что рыбы не ходют,

Пусть съедят от стыда свои таби.

Сётенгаи была самураем,

И стремилась она к совершенству,

Плавники она тренировала

Бесконечными трудными ката,

А особенно тамэси-гири

(Всем знакомым и незнакомым).

Увидала рыбка сумаи.

Он стоял пониже катаны,

Но значительно выше танто

Среди рисовых полей Суягавы.

«Кто живёт вот в этом сумаи?

И какой в этом смысл для дао?

И не путь ли он к совершенству?»

– Я, кузнечик-киригирису.

– Я, пернатая угуису.

– О, а я – золотая рыбка.

Я желаний не исполняю,

Пушкин-сан всё наврал зачем-то.

О, пустите меня в сумаи,

А не то совершу сеппуку

Не по бусидо, а как придётся.

Что ж, пустили её в сумаи,

Хотя это шантаж, конечно.

Среди рисовых полей Суягавы

Шёл учёный барсук Тануки,

Сочинял печальное хокку

О луне над прекрасной Фудзи.

Увидал Тануки сумаи:

Он стоял пониже катаны,

Но значительно выше танто.

«Кто живёт вот в этом сумаи?

И какой в этом смысл для дао?

И не путь ли он к совершенству?»

– Я, кузнечик-киригирису.

– Я, пернатая угуису.

– Я, прекрасная сётенгаи.

– А я есть барсук Тануки.

О, пустите меня в сумаи,

А не то сочиню про вас хокку,

Вам же будет, ребята, хуже.

Что ж, пустили его в сумаи,

Хотя там уже стало тесно,

Как в токийском метро под вечер.

Среди рисовых полей Суягавы

За 120 ри от Киото

Шёл могучий бог Сусаноо,

Брат великой Аматерасу,

Повелитель громов и молний

И сакэ изрядный любитель.

Увидал Сусаноо сумаи,

Он стоял пониже катаны,

Но значительно выше танто.

«Кто живёт вот в этом сумаи

Без прописки и без квартплаты?» —

Сусаноо спросил сердито.

– Я, кузнечик-киригирису.

– Я, пернатая угуису.

– Я, прекрасная сётенгаи.

– Я, премудрый барсук Тануки.

– А я – великий бог Сусаноо!

Щас как сяду на ваш сумаи,

Раздавлю всех вас, мелких, напрочь.

Ничего не сказали звери

И замкнулись в гордом молчанье.

Ибо трусы пощады просят,

А достойный приемлет мудро

Всё, что боги ему посылают,

Даже задницей по макушке.

Сусаноо тогда подумал,

Что они раздавиться не против,

Сусаноо сел на сумаи,

Раздавил всех напрочь, конечно.

Так погибли барсук и кузнечик,

Так погибли птичка и рыбка

Среди рисовых полей Суягавы,

Так прекрасно и так печально

Под тяжёлой задницей бога.

Карма, нех? Карма, не так ли?

Если вы забыли японский…

Акáйо – японское мужское имя, означает «умный человек». Читатель, бесспорно, догадался, что японский и русский – это разные языки. Поэтому звучание японского имени передаётся русскими звуками и пишется русскими буквами заведомо неточно и в разных справочниках по-разному. И имена, приведённые в тексте, по-японски звучат зачастую совершенно не так, как они написаны в книжке. И ударение не всегда правильное. Но тут уж ничего не поделаешь.

Акихи́ро – мужское имя, означает «умный, учёный, яркий».

Аригатó – вежливое спасибо.

Аригатó годзиéмас-шта – очень вежливое спасибо.

áсо – весьма почитаемая в Японии гора на острове Кюсю, вулкан высотой около полутора тысяч метров. Вулкан активно действующий, между прочим, поэтому в народной сказке о дворце королевы кошек называется «огненная гора Асо», а в речи почтительно – Асо-сан. У вулкана несколько вершин, самая знаменитая – Нэкодаке, Кошачья гора. Она же самая активная – потихонечку извергается уже полторы тысячи лет. Почему-то дворец королевы кошек при этом не страдает. Впрочем, людям там тоже нравится – зимой, когда кальдеру покрывает снег, народ радостно катается там на лыжах и санях.

Бакýфу – правительство сёгуна. Что-то вроде боярской думы при Иване Грозном, но совсем не так.

Битва между родами Тáйра и Минамóто – неизвестно, какую из многочисленных битв войны Гэмпэ́й за власть между родами Тайра и Минамото (1180–1185) имела в виду Ксюха при рисовании иероглифа «вечность», но, скорее всего, последнее морское сражение при Данноуре, когда погиб практически весь род Тайра, а результатом стало учреждение первого в истории Японии сёгуната. Император – это для красоты и чести. Сёгун – это реальная власть, опирающаяся на военных. Первым сёгуном был Минамото Ёритомо.

Бокéн – деревянный меч. Удобен тем, что им можно стукнуть не только врага, но и друга (на тренировке) – и он останется жив.

Бонсáи – очень странное искусство выращивать старые деревья маленького размера. Вот растёт могучий дуб, толстый и кряжистый. Под таким дубом бы сидеть Робину Гуду и делить отобранное у рыцарей золото между йоменами… да не поместится Робин Гуд под дуб, старое толстое дерево едва выше кисти его руки. И вообще это не дуб, а непонятно что. Уменьшенные копии настоящих деревьев начали выращивать на подносах две тысячи лет назад в Китае, а потом это умение переняли японцы.

Бýси – воин.

Бусидó, или Кодекс Бусидо – «Что такое хорошо и что такое плохо» по-самурайски.

Вакари́мас ка? – Ты понял?

Вакаримáсу – понимаю.

Вакидзáси – короткий меч, меньший брат катаны.

Гайдзи́н – иностранец в Японии.

Гёдза – японские пельмени.

Гокуракýдзи – один из тысяч храмов секты Сингон (существующей с 1259 года). Монахи этой секты в старые времена не боялись спорить и даже воевать с сёгунами, за что и расплачивались – сёгуны и иные военачальники сжигали храмы (например, Энрякýдзи). Возможно, Акихиро не прав, что выбрал именно этот храм для укрытия – слишком близко к Эдо (впрочем, мы описываем не реальную Японию, а параллельную, так что там может быть небольшое искривление пространства). Но монахи Сингон не выдадут беглеца сёгуну, это точно. А там видно будет.

Гóмен насáи – пожалуйста, извините.

Даймё – обычно переводится как «князь». В общем, крупный землевладелец.

Дарýма – японская традиционная кукла вроде нашей неваляшки. На самом деле это не игрушка, а почти реалистический портрет Бодхидхáрмы, основателя буддийской школы дзен. Он основал монастырь Шаоли́нь и девять лет предавался медитации, созерцая стену. От длительной неподвижности у него атрофировались руки и ноги – поэтому Даруму изображают без конечностей. Ещё он вырвал себе веки, потому что они закрывались (очень уж спать хотелось за девять лет бессонницы), – поэтому Даруму изображают без век. А заодно и без зрачков, потому что современные дарумы исполняют желания. Технология такова: купи Даруму, загадай желание, нарисуй ему один глаз и поставь фигурку на видное место, лучше куда-нибудь поближе к домашним святыням. Если желание исполнится – нарисуй Даруме второй глаз (оплата по факту). Если за целый год желание не исполнится, то Даруму надо сжечь. Это не месть нерадивому богу, а намёк – желающий не отказался от желания, а стал искать другие пути для его исполнения. Возможно, лучше бы он с этого начал. Обычно Даруму раскрашивают красным – этот цвет отгоняет оспу. Если Дарума не выполнит желание, то хоть оспу отгонит – всё польза. Правда, оспы уже нет на планете, но это неважно.

Додзё – нечто среднее между спортзалом и святилищем. Никакой волейболист не будет кланяться спортзалу перед тренировкой. А человек, занимающийся иайдо или катори, непременно поклонится.

Дóмо – спасибо, но очень снисходительное, слегка спасибо, от высшего к низшему.

Досины – самураи очень низкого ранга, стражники времён Эдо, что-то вроде полицейских. Они следят за порядком, ловят преступников. Имеют особую форму: кимоно без хакáма, один меч (вместо двух, как у остальных самураев) и одну палку – дзи́тто.

До-мáру – доспехи из металлических пластин, переплетённых шёлковыми шнурами.

Ёко-мэн – боковой удар в голову в иайдо.

Ёрики – одна из разновидностей стражников.

Иайдо – искусство боя для очень ленивых самураев: как снести голову противнику одним ударом прямо из ножен!

Изáму – мужское имя, означает «храбрый воин».

Инáри – имя лисьего божества, отвечающего за урожаи риса и покровительствующего всем лисицам-кицунэ. И ещё всем, кто хочет разбогатеть.

Иоши́ро – японское мужское имя, означающее «хороший сын».

Исóги – быстрее.

Каё – женское имя, означает что-то вроде «красивое поколение».

Кáми – нечто среднее между богом, духом вообще, духом предка, демоном и домовым. Ками присутствуют везде: в воздухе и воде, в любом дереве и камне. В вашем компьютере тоже есть ками! В ноутбуке автора ками уж точно есть, и характер у него сложный.

Катáна – средней длины изогнутый меч, заточенный с одной стороны, но зато очень хорошо. Обычно самурай ходит с двумя мечами – катаной и вакидзáси. А если эти мечи сделаны одним мастером в одном стиле, то такая пара называется дайсё. Есть ещё совсем длинный меч – нодáти.

Катóри, или Тенси́н ся ден катóри си́нто рю – это очень древняя техника владения мечом, ей семьсот лет. Из неё вышли и айкидо, и кендо, и иайдо (правда, сложными путями).

Киай – то, что орут, когда идут в атаку. Текст на усмотрение самурая.

Кимонó – ну уж это вы точно знаете!

Кириорóси – вертикальный удар сверху вниз.

Кицунэ́ – лиса-оборотень. Предпочитает оборачиваться красавицей, но не брезгует и другими обликами. В женском облике неотразима для мужского пола.

Коёри – имя, означающее «аромат». Есть несколько вариантов написания на русском языке.

Кокэ́си – деревянная японская куколка с чёрными короткими волосами и узкими глазами-чёрточками, а вместо всего остального – палочка. Иногда бывает более тонко проработана и имеет разные детали (например, моя любимая кокэси, которая вот прямо сейчас стоит передо мной на столе, – самурай со щитом).

Кудасáй – пожалуйста.

Конбанвá – добрый вечер.

Кусýри – лекарство.

Кэтсýо – мужское имя, означает «ребёнок-победитель».

Кю́ба-но Кицунэ́-сáма – девятихвостая лиса возрастом в тысячу лет. Считается, что она может почти всё. А почему сáма? Сáма – это весьма почтительное обращение к вышестоящему. К очень вышестоящему. Если обращаешься к равному или чуть выше рангом, то почтительное обращение – сан, если к очень близкому, например однокурснику, близкому приятелю, тогда обращение – кун, если к ребёнку – тян. То есть первоклассник Юра обращается к семикласснику Васе, который помогает ему на тренировках, «Вася-сама», полузнакомый парень из соседней школы говорит «Вася-сан», дружащий с Васей с детского садика Артём обращается «Вася-кун», а мама – «Вася-тян».

Кюдó – это путь лука, но не когда зелёный лук куда-то идёт, а стрельба из стрелятельного лука. До – это вообще путь. Но не тропинка, а стезя. Сравните: бусидó – путь воина, кендó – путь меча.

Манэ́ко нéкко – очень милая кошечка из фарфора, папье-маше, глины, чего угодно, подманивающая лапкой материальное благополучие. В современной Японии перед магазинами тоже стоит и подманивает. Судя по тому, как здорово развивается экономика Японии, все манэко некко страны очень стараются.

Мáэ – альфа и омега иайдо, самая главная катá (ката – это короткая реальная боевая ситуация): убийство одного противника, нападающего спереди.

Мия́ко – женское имя, означающее «красивый ребёнок, рождённый в марте» или «красивое счастье» (по разным источникам).

«Много лисиц сидит вокруг большого дерева, и у каждой – огонёк» – реальная гравюра áндо Хироси́гэ из серии «Сто видов Эдо».

Мóти – рисовые колобки.

Мэдóка – мужское имя, означает «спокойный».

Нагинáта – если взять длинный шест бо и привязать к нему катану, то получится нечто вроде катаны на длинной палке. А если эту конструкцию приделать более качественно, то получится нагината. Несмотря на немаленький вес и громоздкость, нагината почему-то считалась женским оружием.

Ни́ндзя – «разведчик-диверсант, шпион, лазутчик и наёмный убийца в средневековой Японии» – вот как его охарактеризовала всезнающая Википедия. Так что ниндзя – не зелёная черепашка. Впрочем, это всем известно.

Нобýо – мужское имя, означает «преданный».

Нэкодáке – см. Асо.

Нэ́цке – вовсе не маленькая статуэтка для красоты, а полезная вещь. В японской средневековой одежде не было карманов. (Кстати, в европейской средневековой одежде их тоже не было, по легенде, первый карман был пришит к камзолу Людовика XIV.) Всякие мелочи японцы носили в сагэмóно – это нечто вроде кисета или маленькой плетёной корзиночки. Или в и́нро – это маленькая коробочка, закрывающаяся на бусину, скользившую по шнуру. Шнур складывали пополам, связывали и пропускали через пояс. Фигурка нэцке имела два отверстия – химотóси. К одному концу петли шнура крепили нэцке, а узел прятали в одном из двух химотоси. То есть нэцке – нечто среднее между противовесом и закрепляющим элементом. Из этого следует два вывода: 1) если в современном нэцке нет двух отверстий, значит, это неправильное нэцке и 2) залезть в такой карман было нелегко и вору, и владельцу. Впрочем, вор мог разрезать шнурок. Владельцу приходилось труднее.

Оби́-дзимэ – верёвочка, которая поддерживает пояс-оби.

óда Набунáга – совершенно легендарная личность, военный и политический лидер Японии XVI века, один из трёх объединителей Японии (Ода Набунага, Тóётóми Хидэёси и Токугáва Иэя́су). Очень сильная и неоднозначная личность. Безусловно, его деятельность была полезна для страны, но не случайно и его прозвище Демон-повелитель Шестого Неба (одно из воплощений зла).

Осаси́ми – блюдо из тончайших ломтиков сырой рыбы. Автор очень это любит.

О-хайе-годзиéмас – очень вежливое «здравствуйте».

О-Цю́ру – журавушка.

Ри – древняя японская мера длины, 3,9 километра.

Рисовая бумага – бумага не из рисовой каши, а из рисовой соломы.

Рэйден – мужское имя, означает «Гром-и-молния».

Сакé – японская водка.

Сáкура – невкусная, но самая знаменитая в мире вишня.

Самурáи – военно-феодальное сословие средневековой Японии. Самураи внутри делились на разные по влиятельности группы – от могущественного даймё до досинов, которым даже два меча носить не дозволялось, но тем не менее и они, хотя и считались самураями низшего ранга, пользовались уважением. Слово произошло от глагола «служить», то есть предполагалось, что главный долг самурая – служить вышестоящему. Нечто общее с нашим дворянством – тоже ведь сначала была дворовая прислуга княжеская, а потом стало дворянство! Женщины также были самураями, но назывались по-другому: óнна-бугэ́йся (женщина – человек боевых искусств). Назвать женщину самурайского рода самураем было неверно: самурай – это мужчина. А уж «самурайка», как говорит Инна, – это вообще нечто невообразимое.

Сандзюсангэндо – один из самых странных и самых любимых автором буддийских храмов Японии. Это даже не весь храм, а единственное здание храма, сохранившееся с давних времён (построен в 1164 году, сгорел в 1249, восстановлен через 17 лет – вот этот «новодел» XIII века мы и лицезреем сейчас). Представьте себе дли-и-и-и-инный и узкий сарай… нет, не сарай, это непочтительно, а скажем так: павильон. Снаружи вся красота отвалилась и облезла со временем (как ни странно, его это не портит, а даёт ощущение подлинности и благородства). Зато внутри, вдоль всей стены длиной 118 метров, стоят тысяча позолоченных Каннон – богинь милосердия (если примитивно, а если чуть точнее – женских воплощений Будды, а если хотите ещё точнее, то надо лезть в глубины буддизма, одной из самых непостижимых религий). Богини обычного человеческого роста стоят в десять рядов на ступенчатом возвышении – вот как в хоре певцы. И они все разные – в XIII веке произведения искусства не клонировали. Тысяча золотых Каннон смотрят на тебя, пока ты идёшь мимо них… ощущение непередаваемое. Перед богинями стоят охранники – 28 богов грома и молнии. А в центре павильона на цветке лотоса – Одиннадцатиликая и Тысячерукая Каннон с глазом на каждой ладони и в два раза выше остальных Каннон. Вообще-то об этом храме можно много рассказывать, но остановимся только на том, что упомянутый девочками факт стрельбы из лука вдоль наружной веранды и результата Дайити́ро (или Дайхáти, по другим источникам) Вáса в 1696 году – это правда. Дайитиро Васа, самурай из провинции Кии, за день соревнований выпустил 13 053 стрелы, из которых 8153 пролетели всю сто-двадцатиметровую веранду.

Сёгун – первоначально это полководец, которого назначает император, чтобы победить врагов или усмирить варваров. А потом, с 1192 по 1868 год, – главный военный и политический правитель Японии (император не играл большой роли в реальном управлении страной, хотя и считался воплощением божества на земле). Фактически сёгун – это военный правитель страны, передающий титул по наследству (хотя формально он утверждался императором).

«Сёгун» – великолепная книга английского писателя Джеймса Клавелла. Фильм с ней ни в какое сравнение не идёт, хотя тоже хороший.

Сёдзи – перегородка, из каких в основном и состоит японский домик. Сёдзи можно передвигать, меняя количество и расположение комнат. Сёдзи можно рассматривать и как вариант дверей. Строение простое – рисовая бумага, натянутая на деревянные планочки.

Сейдза – поза «сидя на коленях, с прямой спиной». Ну не было в Японии стульев!

Сеппýку – харакири, совершённое по всем правилам и когда надо. Возникает вопрос: а когда надо? А может, вообще не надо?

Симэнáва – верёвка из рисовой соломы. Она не пускает злых духов. Не знаю почему. Может, они риса не любят. Может, рис до того священное растение, что злые духи от него шарахаются, как наши черти от нашего ладана. Самая большая симэнава преграждает вход в святилище Идзýмо-тáйся в префектуре Симáнэ. Её толщина девять (!) метров в поперечнике, а масса три тонны. Видимо, в префектуре Симанэ очень страшные злые духи, если их нужно отгонять такой гигантской верёвкой.

Суми́ко – женское имя, означает «ясный, умный ребёнок».

Суми́масэ́н – извините.

Сюри́кен – японское метательное оружие в виде звёздочек, квадратиков, монет, гвоздей, ножей… в общем, безобидных предметов повседневного обихода и геометрических фигур. Их бросают в противника по одному предмету, но оружие на самом деле страшное.

Сямисэ́н – японская «балалайка», трёхструнный щипковый инструмент, очень знаменитый, потому что на нём играют героини народных сказок, гейши, актёры театра кабýки и бунрáку.

Тáби – носки с отдельным большим пальцем, чтобы было удобно надевать под японские сандалии с перемычкой между большим и указательным пальцами.

Такéда – древний японский род, очень знатный, ведущий свою родословную от императора Сэйва. Прославился созданием боевого искусства áйки-дзю́цу, а также знаменитыми полководцами и влиятельными политиками.

Танýма – в реальной Японии эпохи Эдо влиятельный род, вассалы Токугавы. Особенно известен был Танýма Окицýгу, родзю, то есть глава правительства сёгунáта Токугавы.

Татáми – и не коврик, и не матрасик, и не циновка, и не гимнастический мат, и не пол, и не мера площади… а всё это вместе. Татами имеет строго регламентированный размер, поэтому ими и измеряют площадь. Например, площадь комнаты для гостей обычно 6–8 татами. А Сэндзёкаку, Павильон Тысячи Татами на острове Миядзима, имеет площадь пола тысячу татами. Он прекрасен, особенно осенью, когда золотая листва растущих вокруг гинкго отражается в отполированном тысячами ног деревянном полу, переливаясь розоватыми, лиловыми, золотыми и перламутровыми бликами. Это невозможно представить, и это не получается на фотографии, автор пробовал фотографировать – не то!

Токугáва Иэя́су – знаменитый полководец и правитель XVII века, завершивший объединение Японии.

Тэкéши – мужское имя, означает «жестокий воин».

Тэкехи́ро – мужское имя, означает «широко распространённое благородство».

Тэмáри – это вышитые шары. Просто для красоты. Нет, сначала в Китае, где они возникли, это были вполне функциональные детские мячи для игры ногами (вроде футбола без ворот). Хоть и матерчатые, они были такие тугие, что подпрыгивали. Изобрели их мамы и бабушки для детишек и мастерили из обрезков старых одежд – свернут ткань в комок, сильно-сильно утянут нитками и разошьют узорами для красоты. Уличные жонглёры тоже оценили изобретение – красиво! И недорого! В VIII веке мячики перебрались из Китая в Японию. В XIV веке их стали расшивать шёлковыми нитками дочери самураев – детские игрушки превратились в изысканные бесполезные штучки. А потом стали народным ремеслом – уже ближе к XIX веку. Сейчас в России тоже научились вышивать тэмари – красиво.

Тóрии – ворота перед синтоистским святилищем. Считается, что их прообразом был тот самый насест, на который сел тот самый петух, который своим пением пытался выманить богиню Аматэрасу из пещеры, куда она удалилась в обиде на брата Сусаноо (братец был ещё тот, хоть и бог). Если бы Аматэрасу не вышла из пещеры и сидела там до сих пор, то она не создала бы Японию, что было бы весьма печально (особенно для японцев – где бы они жили, если бы Аматэрасу не создала Японию?).

Тян – обращение к ребёнку.

Тяся́ку – метёлочка для взбивания чая в чайной церемонии.

Русскому человеку трудно смириться с тем, что чай надо взбивать.

Укиё-э – «плывущий мир», «ивовый мир», «изменчивый мир» – направление в изобразительном искусстве Японии периода Эдо. Некоторые понятия японской культуры коротко перевести невозможно. Сначала укиё-э звучало как буддийское выражение «мир скорби» (только записывалось другими иероглифами). Потом укиё-э стало означать «мир мимолётных наслаждений», «мир мимолётной любви» – как раз тогда в Эдо процветал квартал Ёсивара с гейшами и куртизанками (это разные профессии!) и театр кабуки. И наконец укиё-э сделалось «картинками повседневной жизни, мгновенно пойманными кистью художника». Особенно славились гравюры – их можно было напечатать много, не только для богатых, но и для простых горожан – с изображением прославленных актёров и гейш, борцов сумо и куртизанок, с видами города и знаменитыми пейзажами всей страны.

Умэ – слива. Цветет ничуть не хуже сакуры, но менее знаменита. На взгляд автора, умэ даже изысканнее. Впрочем, дело вкуса. И в сезон цветения умэ японцы тоже устраивают церемонии любования ею.

Фýдзи – самая главная гора Японии, одновременно являющаяся божеством (прямо вся гора – это бог). Упоминать положено почтительно: Фудзи-сан.

Фурóсики – умение из платочка сделать сумочку. Для этого в специальных магазинах продают специальные платочки. Полиэтиленовые пакеты, конечно, удобнее. Но фуросики красивее.

Футóн – толстый хлопчатобумажный матрац. Кладётся не на кровать, а на пол. На полу спать вообще довольно удобно.

Хай, со дес? – да, не так ли?

Хакáмá – очень заковыристые и неудобные японские штаны, созданные, вероятно, чтобы в них путаться. Но выглядят эффектно.

Ханáми – любование сакурой.

Хаóри – японский прямой жакет без пуговиц ниже пояса, но выше колена, надевается поверх кимоно. Чтобы хаори не свалилось (или не свалился?), его полы придерживает шнур, завязанный красивым декоративным узлом.

Харунóбу – Судзýки Харунóбу, художник эпохи Эдо, первый стал использовать цветную гравюру. До него в гравюре использовались два-три цвета, Судзуки Харунобу печатал девятицветные гравюры.

Хатамóто – самые знатные самураи. Они были вассалами непосредственно рода Токугава, имели право на встречу с сёгуном и могли носить оружие в его присутствии, а все остальные самураи – нет.

Хидéо – мужское имя, означает «роскошный человек».

Хизэ́ши – японское мужское имя, означает «долговечный».

Химéдзи – самый красивый замок Японии (на вкус автора и не только его). Замок Белой Цапли, названный так потому, что похож на взлетающую цаплю, нисколько на эту самую цаплю не похож. Но это не делает его хуже. Он прекрасен, прекрасны его белые крылья, его переходы и коридоры, его стены и зубцы, его сакура, такая же белая и немного розовая. Эти 83 деревянных здания, слившиеся в один вихрь, построили в XIV веке, и так вышло, что Химедзи – один из немногих сохранившихся замков Японии, а не позднейшее воспроизведение.

Хироси́ге – áндо Хироси́ге, великолепный художник эпохи Эдо, классик укиё-э.

Хо – да. Один из вариантов согласия. Хай – тоже да.

Хокусáй – Кацуси́ка Хокусáй, наверное, самый-самый-самый из всех изумительных художников укиё-э. И как замечательно, что он прожил почти 90 лет! И как жаль, что не 190!

Хóси-но тáма – «звёздная жемчужина», которую лисы-кицунэ не снимают, чтобы не лишиться волшебной силы.

Школа Сингóн – одна из основных и прославленных школ (направлений, сект и т. д.) буддизма в Японии. Чем отличается от других, небуддисту понять трудно. Но мне она симпатична из-за невероятной красоты храмов и боевого характера монахов.

Школа Хáга – брат Сумико ходит в буддийский храм учиться всему, что надобно самураю (сражения, этикет, письмо, основы политики и пр.). Но он живёт в маленьком городке, и, по-видимому, поблизости нет большого храмового комплекса Сингон или Тэндáй.

Э́до – прежнее название Токио. Сначала (в 1457 году) это был замок Эдо. Настоящей столицей государства он не был, столицы были другие: Нара, Камакура, Нагаока, Киото и ещё несколько. Когда в 1590 году замок захватил Токугава Иэясу, он сделал Эдо своей столицей. То есть одновременно была настоящая столица, где жил император и был двор, – это Киото. И «сёгунатская» столица, где были сёгун, бакуфу и реальная власть, – Эдо. В 1868 году сёгунат пал. Во главе страны встал император (насколько реальна была его власть – это другой вопрос, уже XIX век на дворе, всем правят деньги и те, кто их имеет, а император в Японии никогда не имел очень много денег). Император перенёс столицу из Киото в Эдо и приказал называть Эдо не Эдо, а Токио – «восточная столица» в переводе.

Энрякýдзи – буддийский храм на горе Хиэй рядом с Киото. Создан в VIII веке и имел бурную историю. В лучшую пору своего существования это был комплекс из трёх тысяч храмов и армии монахов. Монахи тогда были своеобразные. Монастыри вели между собой настоящие сражения и даже угрожали столице. Ода Набунага не стал такое терпеть. Он вёл политику объединения страны, а тут каждый монастырь – чуть ли не отдельное государство. Ода Набунага взял Энрякудзи приступом (это было непросто), сжёг его и казнил монахов.

Только после смерти Ода Набунага, лет через сорок после поджога, монастырь начали строить заново. Думаете, на этом мятежная история монастыря кончилась? Ещё много чего интересного было. Даже в XXI веке, в 2006 году, был скандал из-за связи Энрякудзи с преступной группировкой якудзи. А вообще-то Энрякудзи очень красивый.

Энтáва – веранда в традиционном японском доме.

Эпоха воюющих провинций, или Сэнгóку – время со второй половины XV века до начала XVII века. Это был ужас с точки зрения мирного жителя и сплошной восторг с точки зрения самурая. Все воевали со всеми. Как ни странно, историки описывают экономический рост и взлёт искусства: поэзия, живопись, театр, музыка, сады камней и чайная церемония начали своё победное шествие именно тогда.

Ян Гуйфэ́й – легендарная китайская красавица. Она жила в VIII веке и была возлюбленной императора Сюаньцзуна. А японцы тогда очень почитали китайскую культуру. И вообще всё китайское было в моде. Даже до сих пор красивую женщину японцы сравнивают с этой самой Ян Гуйфэй. Правда, уже редко.

Примечания

1

Если вы забыли японский язык и не все слова вам понятны, загляните в конец книги, в словарик; там не только приведено значение слов, но и рассказано кое-что интересное про Японию.

2

Мы стараемся ставить ударения в словах, возможно, незнакомых читателю, хотя на самом деле в японском языке ударение довольно условно, а в некоторых словах – по два или даже три ударения, тут уж мы, конечно, ничего не ставим, чтобы не запутать всех. (Прим. ред.)

3

В 1637 году.

4

Да, так бывает: японцы нередко меняют имена несколько раз на протяжении жизни. По крайней мере, в старые времена это случалось постоянно.

5

Описана реальная гравюра áндо Хироси́гэ из серии «Сто видов Эдо», созданная на самом деле значительно позже, чем живёт в повести Акихиро, в 1856–1858 годах, но ведь в искривлённом пространстве этой Японии всё может быть.

6

Действительный факт эпохи Эдо.

7

Это было в 1686 году, по одному источнику, или в 1696 – по другому.

Content

Светлана Лаврова
Семь дней до сакуры

Пролог Сакура будет позже

Глава первая Гости летят, весна пришла

Глава вторая Принц без штанов под нецветущей сакурой

Глава третья Зеркала и сантиметры

Глава четвёртая Милая Уральская Япония

Глава пятая Побег в Страну Демонов

Глава шестая И самураи бывают маленькими

Глава седьмая Кто летит, руля хвостом?

Глава восьмая В плане на завтра – месть

Глава девятая Ночь с О-Цюру, или Принимаете ли вы кредитные карты?

Глава десятая Есть ли в Питере самураи?

Глава одиннадцатая Имя врага

Глава двенадцатая Сувениры родной Японии

Глава тринадцатая Три демона на границе

Глава четырнадцатая Взять на память звезду

Глава пятнадцатая Будем ждать прилета джинсов

Глава шестнадцатая Сколько ушей у бабушки, ил Проблемы японских колобков

Глава семнадцатая Что такое, что творится – с веток сыпятся лисицы

Глава восемнадцатая Всё правильно

Не глава девятнадцатая, а нечто вместо эпилога

Обещанное приложение с Инкиными стихами

Если вы забыли японский…

Примечания