Федор Константинов

Стефан Цвейг

Я завидую историкам и критикам литературы, которым предстоит писать о книгах и блеске таланта Стефана Цвейга. Я завидую тому читателю, который каким-то чудом еще не слыхал о Стефане Цвейге и вдруг прочтет «Амок», или «Письмо незнакомки», или «Марию-Антуанетту».

Константин Федин

Жизнь замечательных людей

© Константинов Ф. Ю., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

Ирония судьбы Стефана Цвейга

Перед вами, читатель, первая документальная биография великого Стефана Цвейга, которая выходит на русском языке, хотя потребность в такой книге назрела еще лет пятьдесят, а то и больше назад. То, что она появилась только сейчас, – это всего лишь запоздалое восстановление справедливости, ставшее возможным благодаря упорству и подлинной одержимости творчеством Цвейга талантливого российского литературоведа Федора Константинова.

Стефан Цвейг был, вне сомнения, одним из самых читаемых на русском языке европейских писателей ХХ века, да и сегодня сохраняет свою популярность. Его романом «Нетерпение сердца», новеллами «Амок», «Письмо незнакомки», «Смятение чувств» продолжают зачитываться читатели всех возрастов. На книге его очерков «Звездные часы человечества» училось тому, что такое мужество и благородство, не одно поколение читателей. Его биографии Марии Стюарт, Эразма Роттердамского, Оноре де Бальзака и многих других стали классикой жанра. Его книги выходили огромными тиражами во всех республиках бывшего СССР, его произведения многократно экранизировались. Но когда широкий русскоязычный читатель хотел узнать побольше о личной жизни великого мастера слова, о том, что подтолкнуло его к созданию того или иного произведения, кто был прототипом их героев и т. д., ему остается довольствоваться самыми обрывочными сведениями. По сути, он натыкается на стену молчания.

Именно в этом молчании видится мне горькая ирония судьбы Стефана Цвейга: много лет оставаясь необычайно любимым читателями, он почему-то был не особенно любим работающими на русском языке историками литературы и литературоведами, и этому есть целый ряд объяснений.

Во-первых, Стефан Цвейг был плотью от плоти австрийской литературы, которая традиционно рассматривалась российскими специалистами по зарубежной литературе как некое малозначительное ответвление от столбовой дороги великой немецкой литературы, которой и надо заниматься. Разумеется, это далеко не так, и с каждым годом мы всё яснее понимаем, что австрийская литература самобытна и самоценна сама по себе; в ней работало немало выдающихся поэтов и прозаиков, не говоря уже о таких гениях, как Кафка, Майринк и тот же Цвейг.

Во-вторых, при всей популярности его творчества в бывшем СССР Стефан Цвейг всегда считался писателем если не враждебным, то чуждым коммунистическим идеалам, носителем буржуазных ценностей и морали. Что, кстати, является правдой, но отнюдь не умаляет значения его творчества и не делает его менее увлекательным.

Наконец, в-третьих, в нашем литературоведении многие годы почему-то было распространено несколько высокомерное отношение к творчеству Цвейга. Его книги было принято относить к предназначенной для легкого чтения беллетристике, а никак не к серьезной литературе, и это диктовало отношение к нему авторов учебников по истории зарубежной литературы и литературоведов на протяжении многих десятилетий.

Книга Федора Константинова замечательна уже тем, что разбивает ту самую стену молчания, о которой было сказано выше. Или, если угодно, приподнимает занавес над личной жизнью писателя, в которой, как и в жизни его героев, были свой триумф, своя трагедия и свой, совсем не счастливый финал. Впервые русскоязычный читатель получает возможность узнать о том, как сформировалось мировоззрение Цвейга, кого он считал своими учителями в литературе, где черпал сюжеты для своих произведений, какую роль играли в его жизни женщины и многое другое, включая и неизвестные ранее факты его биографии, и неожиданные трактовки его произведений.

С этой точки зрения книга Константинова – это несомненный прорыв, и думаю, что не ошибусь, если скажу, что она будет интересна не только русскоязычным любителям творчества Стефана Цвейга, но и его поклонникам, говорящим на самых различных языках.

Одним из главных достоинств книги лично мне видится то, что она восстанавливает не только перипетии жизни самого Цвейга, но и то время, в котором ему довелось жить. В результате начинаешь лучше понимать его роль в мировом литературном процессе и общественной жизни своей эпохи, секрет его поистине мировой славы. И, конечно, немало места в книге уделено связям писателя с Россией и русской культурой, его преклонению перед гением Толстого и Достоевского, его дружбе с Максимом Горьким и другими русскими и советскими писателями.

Словом, речь идет о книге, которая будет интересна не только узкой группе «ботаников», любящих тяжеловесные научные биографии и литературоведческие изыски, но и самому широкому читателю.

И все же безумно жаль, что первая популярная биография Стефана Цвейга выходит только сейчас. Хотя, наверное, и в самом деле лучше поздно, чем никогда.

Петр Люкимсон

Вместо предисловия

В августе 1933 года в Берлине в условиях строжайшей секретности Стефан Цвейг приобрел за тысячу рейхсмарок тринадцатистраничную рукопись речи Адольфа Гитлера, произнесенной лидером НСДАП в 1928 году в «саду удовольствий». В том самом излюбленном месте германских политиков, берлинском парке Люстгартен, где в период Веймарской республики нередко проводились пышные военные смотры, парады, митинги, демонстрации. О своем необычном приобретении австрийский писатель никому не сообщил, а книготорговца, организовавшего покупку в антикварном книжном магазине «Hellmut Meyer & Ernst» на Лютцовштрассе, 29, за внушительный чек заставил подтвердить распиской, что он, а вовсе не Цвейг является законным владельцем рукописи. Несомненно, Цвейг давно хотел составить психологический портрет фюрера через «царапающий бумагу» почерк. «Ему нужен был почерк людей, их словесные поправки и искания слова – в этом тоже был ключ для разгадки их личности»{1}.

Надо пояснить, что к роковому 1933 году Цвейг являлся обладателем одной из самых крупных в Европе коллекций автографов и рукописей, предметов искусства и личных вещей величайших гениев прошлого. Свою коллекцию с присущей писателю одержимостью, вооружившись «единственным научным аппаратом – пытливой любознательностью», он начал собирать еще в юности, когда волею судеб однажды в Вене был представлен композитору Иоганнесу Брамсу, превосходному знатоку и ценителю нотных рукописей Баха, Генделя, Глюка, Бетховена, Моцарта, Вольфа, Шумана, Листа. «Благодаря опыту, достатку и все возраставшему увлечению затея пятнадцатилетнего дилетанта превратилась за эти годы из обыкновенного собрания в органичное целое, смею даже сказать – в истинное произведение искусства»{2}, – с торжественным тоном гордости писал Цвейг на закате жизни в мемуарах.

«А поскольку случай всегда на стороне настоящего коллекционера»{3}, то в зальцбургском доме писателя в железном сундуке, защищенном асбестом от порчи, бережно хранились и регулярно пополнялись бесчисленные шедевры. Стихотворения французского поэта Артюра Рембо – Цвейг собрал у себя почти все существующие в мире рукописи этого «разбойника инстинкта». Записная книжка молодого Бетховена, долгие годы считавшаяся утраченной. Первый вариант трактата Ницше «Рождение трагедии», посвященного возлюбленной мыслителя – жене Рихарда Вагнера Козиме. Лист из тетради Леонардо да Винчи с зашифрованными через зеркальное отражение примечаниями к рисункам; оригинал литографии австрийского художника Йозефа Дангаузера «Бетховен на смертном одре»; набросок речи Наполеона Бонапарта к его солдатам под Риволи – «четыре страницы, исписанные в бешеной спешке почти неразборчивым почерком»{4}.

Имелся там и исписанный с обеих сторон лист из второй части «Фауста» Гёте, о котором Стефан выпалил когда-то в сердцах издателю Антону Киппенбергу (Anton Kippenberg,1874–1950), крупнейшему в Германии коллекционеру предметов, связанных с именем Гёте (его многотысячное собрание хранится сегодня в Дюссельдорфе), что только смерть заставит его, Цвейга, расстаться с этой реликвией. Неудивительно, что свое собрание раритетных рукописей в несколько тысяч экспонатов, как и уникальную коллекцию «всех когда-либо написанных книг об автографах», насчитывавшую четыре тысячи изданий, австрийский новеллист считал более достойным внимания и бессмертия, чем собственные произведения!

Излюбленной теме антиквариата, феноменальной памяти коллекционеров и судьбам знатоков редких книг и картин писатель посвятил как минимум две прославленные новеллы. В одной – «Незримая коллекция» – рассказана судьба слепого старика, ветерана Франко-прусской войны, собиравшего на протяжении долгой жизни гравюры и эстампы Дюрера и Рембрандта, бесценную коллекцию которого супруга и родная дочь вынуждены были, не сообщив обладателю, распродать в трудные времена за гроши. Другая новелла, «Мендель-букинист», повествует о трагической судьбе еврейского книжника Якоба Менделя, наделенного поразительной способностью запоминать титульные листы тысяч различных изданий, некогда «красы и гордости кафе Глюк»{5}, утратившего свой дар после интернирования в концлагерь и возвращения в Вену. После самоубийства Цвейга в его записных книжках был обнаружен набросок еще одной задуманной им «повести о музыкальных рукописях». К сожалению, найденный фрагмент, как и множество других его неоконченных произведений, не обрели своей персональной судьбы в напечатанном виде.

Благодаря своему увлечению Цвейг стал прекрасным экспертом-графологом, крупным авторитетом в этой области. Его невозможно было обвести вокруг пальца ни на аукционах, ни в сомнительных антикварных лавках, куда он неуклонно заглядывал в любых портовых городах во время путешествий. С годами он научился безошибочно отличать подлинник от подделки и с первого взгляда с уверенным знанием дела «мог сказать, где находится, кому принадлежит и каким образом попал к своему владельцу любой сколько-нибудь ценный автограф»{6}.

Но даже такой специалист, как Цвейг, восхищаясь, отступал в неуверенности перед непревзойденным фальсификатором и коллекционером, каким являлся французский дипломат и барон Фейе де Конш. Не случайно в послесловии к «Марии-Антуанетте» он подробно остановится на его темной деятельности: «Этот трудолюбивый и достойный признательности человек был одержим страстью, а страсть всегда опасна: он собирал автографы, собирал увлеченно, считался непогрешимым авторитетом в этой области… Но истинно художественными произведениями являются его поддельные письма Марии-Антуанетты. Здесь, как никто другой на свете, знал он содержание, почерк и все сопутствующие обстоятельства. Так, к семи настоящим письмам графине Полиньяк, подлинность которых им первым и была установлена, ему не стоило большого труда добавить столько же фальшивых собственного изготовления, сделать записочки королевы к тем ее родственникам, о которых он знал, что они были близки ей. Обладая поразительным знанием почерка королевы и ее стилистики, способный, как никто другой, выполнить эти удивительные фальсификации, он, к сожалению, решился осуществить подделки, совершенство которых действительно сбивает с толку – так точно повторен в них почерк, с таким проникновением в сущность характера корреспондента воспроизводится стиль, с таким знанием истории продумана каждая деталь. При всем желании – в этом приходится честно сознаться, – исследуя отдельные письма, сегодня вообще невозможно определить, подлинны они или придуманы и исполнены бароном Фейе де Коншем»{7}.

Двадцать четвертого июня 1935 года в Лондоне на книжной выставке газеты «Sundy Times» в рамках своего доклада «Sense and Beauty of Autographs» («Смысл и красота рукописей») писатель сказал: «Рукописи, уступая картинам и книгам по внешней красоте и привлекательности, все же имеют перед ними одно несравнимое преимущество: они правдивы. Человек может солгать, притвориться, отречься; портрет может его изменить и сделать красивее, может лгать книга, письмо. Но в одном все же человек неотделим от своей истинной сущности – в почерке. Почерк выдаст человека, хочет он этого или нет. Почерк неповторим, как и сам человек, и иной раз проговаривается о том, о чем человек умалчивает»{8}.

И вот, «подобно тому как охотник по малейшим следам находит зверя»{9}, после углубленного изучения почерка Гитлера Цвейгу к концу 1933 года стало понятно все. Уже 14 февраля 1934 года он сообщит в письме Ромену Роллану: «Через 10 дней я покидаю Зальцбург на несколько месяцев, а может быть – навсегда. <…> Я предвижу, что Франции предстоит через несколько лет крупное столкновение с Гитлером, оно неотвратимо, и наш идеал гуманизации мира похоронен на десятилетия».

В те же дни, предчувствуя апокалипсис, он начинает тайно переправлять в Еврейскую национальную и университетскую библиотеку{10} важные письма, полученные за долгие годы от Эмиля Верхарна, Ромена Роллана, Зигмунда Фрейда, Максима Горького, Вальтера Ратенау, Томаса и Генриха Маннов… Самое интересно, что в Иерусалим внушительные пачки корреспонденции отправлялись на вполне определенных условиях – документы должны были оставаться «под замком» на протяжении десяти лет после смерти Цвейга.

На страницах этой книги мы в дальнейшем коснемся всех малоизвестных сторон биографии и творчества великого австрийского писателя и коллекционера. Ответим на вопрос, почему он, будучи обеспеченным, здоровым, энергичным, жизнерадостным человеком – «выделялся не только своим дарованием, но и жизнелюбием»{11}, – подозрительно часто строил сюжеты своих произведений на душераздирающих сценах мучительной смерти, суицида, предательства, одиночества, безответной и неразделенной любви. С особым энтузиазмом и тщательностью он описывал сцены насилия над душой и телом несчастной жертвы, брошенной «из неожиданного богатства в нищету окраинной улички».

Что двигало Цвейгом, когда он, заканчивая очередное произведение, вместе с последней страницей завершал и жизнь главного героя – несчастным случаем, добровольным уходом, насильственной кончиной, покушением? С какой целью он наделял своих выдуманных персонажей новелл и рассказов неустойчивым психическим состоянием, бременем финансовых обязательств, диагнозами неизлечимых болезней, психологическими противоречиями в характерах? Да чем только не наделял – и как врач изучал, исследовал, ставил диагнозы, делал выводы. «В этом мире психологических наблюдений Цвейг был дома: это была его жизнь… Он, как врач, определял их недуги и психические повреждения… Он походил на врача, может быть, на делового человека и меньше всего на писателя. Только в его умных темных глазах была глубина и та лирическая теплота, которая сразу определяет натуру художника»{12}.

Удивителен и другой феномен этого человека. При всей его открытости миру и заботе о юных дарованиях – «находил время быть открывателем, советчиком, помощником, меценатом для молодых поэтов многих европейских стран»{13}. При полном отсутствии тщеславия, гордыни, малейшего намека на звездную болезнь и хандру – «это проявлялось даже в его внешнем облике. Он любил носить простые костюмы и очень неохотно смокинги, фраки, а их приходилось надевать по торжественным случаям»{14}. При его бескорыстной заботе о финансовом положении коллег – «нет второго писателя, который бы с таким великодушием и щедростью помогал своим коллегам, как он» (Франц Верфель), – при всем этом Стефан Цвейг был абсолютно закрытой личностью. Если была возможность избегать визитов и встреч, он обязательно их избегал, если принимался работать и ни на что не хотел отвлекаться – то уезжал из дома, из семьи на два-три-четыре месяца, и в незнакомом городе, где его не узнают на улицах, арендовав скромную зашторенную квартирку, писал очередную книгу любимыми фиолетовыми чернилами.

Вот что пишет знавший его советский писатель Владимир Лидин: «Цвейг жил на маленькой улочке где-то возле Гольстенваль-Ринга. Он жил один в большом Гамбурге. Он любил писать свои книги в чужих, незнакомых городах: слишком много людей знали его в Вене и Зальцбурге. Здесь в квартирке какой-то вдовы, сдавшей ему на месяц жилище со всей обстановкой, его не знал никто»{15}. А это из письма самого Цвейга Максиму Горькому 10 марта 1927 года: «Я уединился в маленькую деревушку около Канн и поселился в скромном отеле, чтобы спокойно работать и любоваться сверкающим лазурным морем».

Поразительно, но «его не знал никто» не только во время работы над новыми новеллами и жизнеописаниями. По утверждению Фридерики, первой супруги писателя, его совершенно не знали, не понимали самые близкие ему люди. В письме от 18 июля 1930 года она ему скажет: «Думая вчера о твоих друзьях, меня беспокоила мысль, что никто, кроме меня, действительно тебя не знает и что однажды о тебе будут написаны невероятно глупые вещи. Но когда ты позволяешь очень немногим людям приблизиться к тебе и когда дело доходит до тебя настоящего, ты – закрытая книга – и это понятно. В конце концов, твои произведения – лишь треть того, кем ты являешься, и никому не удалось извлечь из них даже самое необходимое, чтобы понять остальные две трети».

Что ж, «закрытая книга» под условным названием «жизнь Стефана Цвейга» впервые открывается русскому читателю в полной и подробной биографии великого австрийского новеллиста. Несмотря на то что сам писатель в своих мемуарах «Вчерашний мир» ни словом не обмолвился о женщине, с которой прожил почти тридцать лет. Ни разу не упомянул и свою вторую супругу Шарлотту, а ведь именно с ней он отправился в Бразилию и с ней же в итоге покончил счеты с жизнью двойным самоубийством… Биографы, получив доступ к источникам, в том числе новейшим, предоставляют поклонникам любимого писателя в разных странах право узнать о малоизвестных перипетиях жизни Цвейга. О его триумфальном «карьерном» взлете, к которому он, собственно, сам никогда не стремился. О его бескрайнем (точнее подходит определение «кругосветном») литературном наследии, ибо произведения Цвейга давно перевели во всех странах от «А» до «Я» – от Аргентины до Японии.

Постараемся шаг за шагом пройти по его припорошенной временем дороге, ведь что ни говори, а более чем вековой рубеж с двумя мировыми войнами, утратой документов, мемуаров, ценных первоисточников в любом случае отделяет нас от героя. Тем не менее в процессе погружения в книгу мы станем внимательно оглядываться по сторонам, исследуя сохранившиеся крупицы информации. Надеемся, нам повезет и среди блеклых страниц чьих-то воспоминаний на поверхность проступят неизвестные эпизоды из жизни великого человека, имя которому Стефан Цвейг. Книга раскроет и истинные мотивы добровольного ухода гения из жизни, из его уютного мира, так стремительно очерствевшего и почерневшего после 1933 года. Мира, ставшего не только для него одного, но и для миллионов его современников миром чужим, «вчерашним»…

Первые переживания

О детство, ты, о тесная темница,

Как часто за решеткой я в окне

В слезах следил Неведомого птицу,

Златившуюся в синей вышине!{16}

«Эдгар был, судя по всему, очень умен, не по возрасту развит, как почти все болезненные дети, которые проводят больше времени со взрослыми, чем с товарищами в школе, и отличался необычайно обостренным чувством любви или ненависти. Ни к чему у него не было спокойного отношения; о каждом человеке, о каждом предмете он говорил либо восторженно, либо с таким отвращением, что лицо его перекашивалось и становилось злым и некрасивым.<…> Это был застенчивый, физически плохо развитой, нервный мальчуган лет двенадцати, с порывистыми движениями и темными, беспокойными глазами. Как многие дети в этом возрасте, он казался чем-то напуганным, словно его только что разбудили и привели в чужое место. Он был миловиден, но черты его еще не определились, борьба между детством и зрелостью, по-видимому, только начиналась; все было лишь намечено, ни одна линия не завершена в его болезненно бледном, нервном лице»{17}.

Les fails parlent![1] В новелле «Жгучая тайна» подробно описана внешность болезненного Эдгара – «бледный мальчуган в черном бархатном костюме», «рукава и брюки болтались на слишком худых руках и ногах», «комнатный, с этой книгой под мышкой». Не менее подробно описываются душевные волнения мальчика – «чувство неполноценности, бессилие проявить свою любовь приводили его в отчаяние», его «с трудом подавляемый страх перед собственной страстностью», да и к тому же «в горячности, с какой он говорил, было что-то необузданное, порывистое…».

За очевидным проявлением страха мальчика перед строгой, упрямой, волевой матерью – «мама была необыкновенно строга», нежеланием взрослых вступать с ним в какую-либо беседу – «до сих пор его никто знать не хотел» – скрываются физическое состояние, характер, психологический портрет самого автора. Первые детские переживания Стефана Цвейга, многократно испытанные (и благополучно подавленные на десятилетия) дома и во время поездок на курорты с родителями, тетушками, гувернантками.

Этого мнения придерживались не только Фридерика Цвейг («Печально, что Стефан не написал свои детские воспоминания, хотя частично отразил их в ранних рассказах и стихах»), но и самый первый биограф писателя, австрийский журналист и переводчик Эрвин Ригер{18}. Ригер был ближайшим его другом со времен Первой мировой, его самоубийство в ноябре 1940 года в Тунисе Цвейг переживал особенно болезненно и трагично. Так вот, Эрвин Ригер еще в 1928 году по просьбе Фридерики написал и издал в берлинском «J. M. Spaeth-Verlag» первую биографию Цвейга, рассказав в ней как раз о детстве, гимназическом периоде, неуемной страсти к путешествиям и коллекционированию рукописей, феноменальном литературном успехе и культурной атмосфере, эпохе, в которой расцветал талант этого художника.

Ригер подтверждает (к сожалению, сам писатель об этом нигде не говорит), что Эдгар на самом деле «двойник»{19} Стефана. И если это так, то и отношения мальчика со своей матерью на курорте Земмеринга, подробно описанные уже на первых страницах новеллы, стоит рассматривать как истинные отношения Цвейга с его матерью. Внимательно еще раз обратимся к тексту: «Несомненно, это была женщина, пресыщенная поклонением, уверенная в себе и в своих чарах. Тихим голосом она заказывала обед и делала замечания мальчику, бренчавшему вилкой. <…> Вдруг он [барон] услышал позади себя шелест платья и голос, проговоривший укоризненно и жеманно: – “Mais tais-toi done, Edgar”[2].<…> Она никогда не упоминала в разговоре о своем муже и, в сущности, чрезвычайно мало была посвящена во внутреннюю жизнь своего ребенка. Выражение скуки, завуалированное меланхолией, туманило ее миндалевидные глаза и лишь слегка приглушало таившийся в них огонь…»

«Сказала почти сердито: “Sois sage, Edgar. Assieds toi!”[3] (Она всегда говорила с ним по-французски, хотя владела этим языком далеко не в совершенстве и при более длительных разъяснениях частенько садилась на мель). <…> И вдруг – точно нож, сверкнув, упал перед ним – его мама сказала, взглянув на часы: “Neuf heures! Au lit!”[4].<…>Эдгар побледнел. Для всех детей слова “иди спать” ужасны, потому что это самое ощутимое унижение, самое явное клеймо неполноценности, самое наглядное различие между взрослыми и ребенком. <…> Все сильнее терзался он сознанием своей незрелости, сознанием, что он еще только полчеловека, только двенадцатилетний ребенок; никогда еще не проклинал он так бурно свой детский возраст, никогда не испытывал такой жажды проснуться иным, таким, каким видел себя во сне: большим и сильным, мужчиной, таким, как все взрослые»{20}.

До рассказа о большом и сильном мужчине, каким будущий писатель «видел себя во сне» и, разумеется, стал им в реальности, мы с вами дойдем позже. Сейчас, раз уже столько было сказано о матери Эдгара – пусть и вымышленной, все-таки речь идет о художественном произведении, – подробнее остановимся на настоящей биографии матери Цвейга. После чего попытаемся найти сходство с ее прототипом не только в «Жгучей тайне», но и в других новеллах и рассказах писателя.

* * *

Ее звали Ида Бреттауэр. Родилась она 5 мая 1854 года в портовом городе Анкона, административном центре итальянской области Марке, сплошь покрытой мягкими зелеными холмами, романскими церквями и цитаделями. Анкона граничит с известной на весь мир провинцией Урбино, «приютом муз», где родился художник Рафаэль Санти, и городком Мачерата, в котором в 1290 году при участии папы римского Николая IV основали университет, считающийся одним из самых старых в Европе.

За свою долгую историю земли региона Марке – Анкона, Пезаро, Урбино, Мачерата, Фермо и Асколи-Пичено, удачно расположенные на адриатическом побережье и называемые «ворота на восток», переходили от древних греков к римлянам, от вторгшихся на их территорию готов – к германским императорам, при которых и получили свое название{21}.

Мать будущего писателя была второй, младшей дочерью еврейского банкира и финансиста Самуэля Бреттауэра (Samuel Ludwig Brettauer, 1813–1881), одно время состоящего на службе у римского папы в Ватикане. О могуществе предков своей матери, их высокомерии и гордости за собственный влиятельный род Стефан напишет в мемуарах: «Бреттауэры, которые испокон веку занимались банковским делом, разбрелись (по примеру крупных еврейских банкирских семейств, но, естественно, в масштабах гораздо более скромных) из Высокого Эмса, небольшого местечка на швейцарской границе, по всему свету. Одни отправились в Санкт-Галлен, другие – в Вену и Париж, мой дедушка – в Италию, дядя – в Нью-Йорк, и международные связи дали им больше блеска, больший кругозор и к тому же некое семейное высокомерие. В этой семье уже не было мелких торговцев или маклеров, но сплошь банкиры, директора, профессора, адвокаты и врачи, каждый говорил на нескольких языках, и я вспоминаю, с какой непринужденностью за столом у моей тетушки в Париже переходили с одного языка на другой. Это была семья, которая серьезно “заботилась о себе”, и когда девушка из числа менее состоятельных родственников оказывалась на выданье, то всей семьей собирали ей приличное приданое, лишь бы предотвратить “мезальянс”. Моего отца, правда, уважали как крупного промышленника, но моя мать, хотя и связанная с ним счастливым браком, никогда не потерпела бы, чтобы его родню ставили на одну ступень с ее. Эта гордость выходцев из “приличной” семьи у всех Бреттауэров была неискоренима, и когда в дальнейшем кто-нибудь из них желал выказать мне особое расположение, он снисходительно произносил: “Ты выбрал правильный путь”»{22}.

Выходец из старинной еврейской общины, Самуэль Бреттауэр был родом из австрийского городка Хоэнемса, входящего в федеральную землю Форарльберг, самую западную альпийскую глубинку Австрии. Он был на несколько лет старше своего предприимчивого земляка Августа Брентано (August Brentano,1828–1886), ловкого разносчика газет, эмигрировавшего в Нью-Йорк и построившего там книжную империю магазинов «Brentano’s». До переезда в Италию, куда Самуэль отправился по приглашению старшего брата Германа (Hermann Ludwig Brettauer, 1804–1883), владевшего в Анконе торговым домом «HL Brettauer», специализируясь на оптовом сбыте текстиля, отец Иды занимал разные административные должности. Среди прочих стоит отметить и важный пост учредителя Государственной музейной ассоциации (Landesmuseumsverein) Форарльберга, ассоциации провинциальных музеев искусства и культуры, существующей по настоящее время.

Седьмого октября 1850 года в возрасте тридцати семи лет Самуэль Людвиг женился на баварской пышногрудой красотке Жозефине Ландауэр (Josefine Landauer, 1830–1894) и вскоре переехал с ней в Анкону, где спустя одиннадцать месяцев (15 сентября 1851 года) у счастливой пары родилась первая девочка Фанни, единственная родная тетка Цвейга по линии матери. Пройдет два с половиной года, и 5 мая 1854 года на свет появится вторая дочь, будущая мама писателя.

Жозефина Ландауэр происходила из древней еврейской семьи выходцев из немецкой деревни Хюрбена, присоединенной к соседнему городку Крумбах только в начале ХХ века. Дедушка Жозефины, Рафаэль Лёб Ландауэр (Raphael Löb Landauer, 1775–1843), приходившийся Стефану прапрадедушкой, занимался в Хюрбене торговлей лошадьми, а разбогатев, осуществил давнюю мечту и открыл в городе антикварную лавку на Хюрбенерштрассе, 15. Из вышесказанного следует, что Фанни и Ида, получая в Анконе домашнее образование, чаще слышали от гувернанток, родителей и родственников, приезжавших к ним в гости или присылавших открытки к празднику, все-таки немецкую речь. Хотя связи Бреттауэров, как мы обнаружили, простирались на все четыре стороны и точно не ограничивались ни Германией, ни Италией, ни Австро-Венгерской империей.

Первые шестнадцать лет жизни Ида провела на берегу Адриатического моря, наслаждаясь красотой ночных праздников в красиво освещенных гондолах, долгими одинокими прогулками по берегу, чтением итальянских романистов и поэтов. Ее страстная любовь ко всему итальянскому (ландшафту, солнцу, живописи, музыке, кухне, языку) передалась с молоком матери младшему сыну Альфреду, пронесшему через всю свою жизнь любовь к этому солнечному краю и повторявшему: «Когда я позднее приезжал в Италию, то с первой минуты чувствовал себя там как дома».

Стефан безупречно говорил на итальянском языке, отлично знал и понимал итальянскую культуру – даже пытался подражать стилю Данте и писать терцинами. Разбирался в гастрономии, в особенностях архитектуры, чтил и понимал традиции, имел в разных регионах Италии много надежных друзей, литературных, любовных, родственных связей. До и после Первой мировой войны он приезжал в Милан в гости к редактору и литературоведу Джузеппе Антонио Боргезе. Гостил у Максима Горького в Сорренто и у Бенедетто Кроче в Неаполе. Близко дружил с веронским художником Альберто Стринга (Alberto Stringa, 1881–1931), с гениальным венским скульптором итальянского происхождения Альфонсо Канчиани (Alfonso Canciani, 1863–1955). Когда в 1897 году в Берлине шестнадцатилетний Стефан попал на художественную выставку и увидел скульптуру группы Данте, по возвращении домой в Вену он написал самый восторженный отзыв{23}.

В тот же зачаточный для всего прекрасного и волшебного в искусстве период юности, впервые открыв для себя «Божественную комедию», Стефан попал под энергетику и обаяние терцин любимого поэта на десятилетия. «О нем не скажешь: его время прошло или пришло; его время было всегда, но никогда удары, возвещавшие его час, не совпадали с боем часов человечества. <…> В искусстве нет ничего более прочного, чем четырнадцать тысяч стихов, составляющих его творение. Памятники, которые выросли – камень в камень – в ту же пору на той же земле, где выросла – стих в стих – его поэма: белокаменный собор во Флоренции и Палаццо Веккио, – рухнут, картины Джотто и Чимабуэ, его друзей, потускнеют раньше, чем его собор разрушится, раньше, чем его музыка отзвучит. Чем глубже врастает его поэма в ландшафт эпох, тем больше кажется она созданной самою природой и нерушимой, как утес, который неколебимо вздымается к вечному небу над преходящей землей. И все величественнее представляется Данте глазам поколений, чьи замыслы становятся все мельче»{24}.

А в скольких своих произведениях малой и крупной формы, включая поэзию, Цвейг описывает пейзажи Италии, красоту городов, природу, наблюдаемую им за полвека путешествий по обе стороны береговой «окантовки» сапожка! Я пока намеренно умалчиваю о блистательной галерее таких его портретов, как эссе о Тосканини, жизнеописание Казановы, не переведенный на русский язык очерк «Легенда и правда Беатриче Ченчи». Несмотря на то, что отношения между героями новеллы «Письмо незнакомки» происходят в Вене, поток воспоминаний несчастной женщины относит ее на берег Адриатического моря к курорту Градо, где она была счастлива, гуляя по пляжу со своим сыном, мальчиком, которого больше нет…

Или вспомним «Летнюю новеллу», ее героя, ежегодно проводившего отпуск в Каденаббии, «одном из тех местечек на берегу озера Комо, что так укромно притаились между белых вилл и темных деревьев». Чудесным вечерним августом Стефан Цвейг приглашает читателей прогуляться вместе с ним по цветущему благодатному берегу. Попробуем представить себе эту райскую красоту вокруг и почувствовать аромат невидимых в темноте приозерных растений: «Мы пошли по чудесной дорожке вдоль берега. Вековые кипарисы и развесистые каштаны осеняли ее, а в просветах между ветвями беспокойно поблескивало озеро. Вдалеке, словно облако, белело Белладжио, мягко оттененное неуловимыми красками уже скрывшегося солнца, а высоко-высоко над темным холмом в последних лучах заката алмазным блеском сверкала кровля виллы Сербелони. Чуть душноватая теплота не тяготила нас; будто ласковая женская рука, она нежно обнимала тень, наполняя воздух ароматом невидимых цветов»{25}.

В новелле «Закат одного сердца» старик, подавляя свой гнев, направленный на родную дочь, избегает откровенного с ней разговора и, дабы ненадолго отвлечься от мрачных мыслей, отправляется к озеру Гарда. Только там глазами, полными набежавших слез, несчастный старик сможет забыть о предательстве, насладиться прелестью мирного ландшафта, обнаружив, что, оказывается, природа-матушка улыбается человечеству, призывая всех «быть добрым и счастливым», улыбается всем и всегда. «За серебристой дымкой лежали мягкие зеленые волны холмов, словно заштрихованные тонкими черными линиями кипарисов, а за ними круто поднимались горы, строго, но без высокомерия, взирая на красоту озера, как суровые люди наблюдают игры горячо любимых детей. Так ласково и радушно цветущая природа раскрывала объятия, призывая каждого быть добрым и счастливым, так божественно сияла вечная улыбка благословенного юга!»{26}

Лавируя, как парусник по волнам Адриатического моря, стремительно меняя направление вслед за ветром, то уносящим меня к просторным берегам биографии писателя, то вновь проникающим в беспредельные глубины его творчества, я упрямо продолжаю держать курс в заданном направлении. Раз уж я пообещал читателям в полной мере раскрыть характер матери писателя (а он был, мягко говоря, деспотическим), то вот вам ее истинное поведение не на курорте в окружении лишних глаз и ушей, а дома, при полном контроле и всевластии; поведение, описанное в новелле «Гувернантка»:

«После обеда мать, как бы между прочим обращается к фройлейн:

– Зайдите, пожалуйста, ко мне в комнату. Мне нужно с вами поговорить.

Фройлейн молча наклоняет голову. Девочки дрожат, они чувствуют: сейчас что-то должно случиться. И как только фройлейн входит в комнату матери, они бегут вслед за ней. Приникать к замочной скважине, подслушивать и выслеживать стало для них обычным делом. Они уже не чувствуют ни неприличия, ни дерзости своего поведения; у них только одна мысль – раскрыть все тайны, которыми взрослые заслоняют от них жизнь.

Они подслушивают. Но до их слуха доносится только невнятный шепот. Их бросает в дрожь. Они боятся, что все ускользнет от них.

Но вот за дверью раздается громкий голос. Это голос их матери. Он звучит сердито и злобно.

– Что же вы думали? Что все люди слепы и никто этого не заметит? Могу себе представить, как вы исполняли свои обязанности с такими мыслями и с такими нравственными правилами. И вам я доверила воспитание своих дочерей, своих девочек! Ведь вы их совсем забросили!..

Фройлейн, видимо, что-то возражает. Но она говорит слишком тихо, и дети ничего не могут разобрать.

– Отговорки, отговорки! У легкомысленной женщины всегда наготове отговорки. Отдается первому встречному, ни о чем не думая. А там – что бог даст. И такая хочет быть воспитательницей, берется воспитывать девочек! Просто наглость! Надеюсь, вы не рассчитываете, что я вас и дальше буду держать в своем доме?

Дети подслушивают у двери. Они дрожат от страха; они ничего не понимают, но их приводит в ужас негодующий голос матери; а теперь они слышат в ответ тихие, безудержные рыдания фройлейн. По щекам у них текут слезы, но голос матери становится еще более грозным.

– Это все, что вы умеете, – проливать слезы. Меня вы этим не возьмете. К таким женщинам у меня нет жалости. Что с вами теперь будет, меня совершенно не касается. Вы сами знаете, к кому вам нужно обратиться, я вас даже не спрашиваю об этом. Я знаю только одно: после того как вы так низко пренебрегли своим долгом, вы и дня не останетесь в моем доме»{27}.

Под грустными, испуганными, заплаканными лицами двух девочек, родных сестер, у которых «будто молния ударила в двух шагах от них», забрали любимую фройлейн, Стефан, безусловно, скрывает себя и своего старшего брата. Не по этой ли причине, а быть может, даже причинам в раннем детстве у Стефана и Альфреда будет несколько разных гувернанток – в том числе словацкая няня Маргарет, с которой Стефан запечатлен в возрасте девяти месяцев на самой первой своей фотографии. Заметьте, не с матерью, а именно с няней. Общего детского снимка с Идой Бреттауэр в горячих радостных объятиях в семейных альбомах писателя что-то не наблюдается… Или швейцарская гувернантка Гермина Кнехт (Hermine Knecht), сопровождавшая мальчиков утром в школу, или Жозефина Ландауэр, их бабушка, овдовевшая в 1881 году (за месяц до появления на свет Стефана) и жившая в Вене в соседней с внуками квартире на Ратхаузштрассе, 17. Альфред вспоминал их бабушку Жозефину как «очень способную баварскую хаусфрау старой школы, [которая] знала все, что нужно было знать о том, как ухаживать за детьми, особенно когда они болели».

Кстати, о болезни в «Жгучей тайне» есть важные подтверждения: «В горячности, с какой он говорил, было что-то необузданное, порывистое, быть может, в этом сказывались последствия недавно перенесенной болезни…» Эдгар (он же Стефан) действительно в детстве часто болел, но его матери никогда не приходило в голову с печальной миной на лице сидеть у детской кроватки. Не случайно самый ранний рассказ Цвейга называется «Скарлатина» (он никогда не публиковался) и повествует об одиноком больном ребенке, которого выходил добропорядочный сосед, а вовсе не мама…

Из этой же обиды на свою мать родился эпизод описания нечеловеческой воли в бессонной борьбе героини «Письма незнакомки» за «хрупкую жизнь» своего больного ребенка. Писатель помнил и, видимо, так и не простил, что с его болезнями и дурным самочувствием боролись в детские годы кто угодно, только не мать. Тут становится предельно ясной и любовь к Оноре де Бальзаку, пронесенная Цвейгом через всю творческую биографию. Изначально Стефан относился с глубоким сочувствием и пониманием к конфликтным отношениям юного Оноре со своей жестокой матерью и только потом уже преклонялся перед его терпением, волей и творческой мощью.

* * *

Вот и получается, что воспитанием и даже лечением юных Альфреда и Стефана занимались в основном гувернантки, тетушки и бабушки, а мама (нередко даже без мужа) блистала на светских раутах и приемах, демонстрируя венскому обществу роскошный образ жизни, фамильные драгоценности, нарядные кружева на платьях последней моды, изысканный итальянский парфюм, прически. Кем же был супруг этой обаятельной, богатой, но гордой модницы, о котором, как мы уже поняли из «Жгучей тайны», она «никогда не упоминала в разговоре» или, как еще сказано, «начинает раскаиваться, что всю жизнь была верна мужу, которого, в сущности, никогда не любила»?

В первую очередь обратимся к мемуарам писателя, считая их объективным и достоверным источником, исходя из той логики, что сын может по-разному относиться к отцу и матери, но память о них для потомков постарается оставить в одинаково приглядном свете. «Семья моего отца происходила из Моравии. Еврейские общины жили там, в небольших деревушках, в добром согласии с крестьянами и мелкой буржуазией; здесь не знали ни забитости, ни льстивой изворотливости галицийских, восточных евреев. Сильные и суровые благодаря жизни в деревне, они уверенно и достойно шли своим путем, как тамошние крестьяне – по полю».

Моравия – это та самая удивительно плодородная земля, древняя территория первого славянского государства Великая Моравия, где просветители Кирилл и Мефодий при лучине создавали свою знаменитую азбуку. В 1526 году вместе с Богемией или Чехией Моравия присоединилась к империи Габсбургов, а спустя еще 250 лет (1782) была объединена и с австрийской Силезией. К 1849 году, когда отцу будущего писателя исполнилось всего четыре года, Моравия была выделена в особую коронную землю Австро-Венгерской империи.

Родословная Стефана Цвейга по линии отца берет начало в 1787 году, когда, следуя наставительному указу императора, обращенному к евреям Моравии, местных жителей заставили взять себе немецкие фамилии. После чего некий Мозес (Моисей) Йозеф Лёви Петровиц (Petrowitz), предприимчивый торговец из городка Просниц, зарегистрировал под фамилией «Цвейг» сначала себя, а затем и свою супругу Сару Шпитцер (Elka Katti Chaja Sara Spitzer).

К этой важной для родословной писателя дате у семейной четы Цвейг уже подрастало двое мальчишек (всего детей будет двенадцать). Следовательно, первенец Михаэль, прадед писателя, рожденный 20 октября 1784 года, успел появиться на свет еще под фамилией Петровиц. Как и второй сын Маркус, о котором стоит сказать дополнительно. Мало того что Маркус (Marcus Mordachaj, 1785–1889) проживет сто три года в полном здравии и ясности ума, так еще и за три недели до семидесятилетия у него родится последний, седьмой сын Густав. Густав Цвейг (Gustav Josef Zweig, 1855–1925), несмотря на то что по профессии был юристом, смог основать в городе Просниц книжный магазин, которым успешно управлял вместе со своей супругой Хелен.

Сохранилась фотография, сделанная на улице Брехергассе города Просниц, на которой просматривается вывеска над входом в книжный магазин Густава Цвейга. Благодаря снимку мы имеем возможность наглядно представить, как к этому двухэтажному каменному домику подъезжали на лошадях богатые буржуа, образованные и интеллигентные прародители Цвейга и приобретали бумагу, чернила, краски, тома классиков, словари и, конечно, Библию.

Двоюродный брат Стефана, Макс Цвейг (Max Zweig, 1892–1992), один из сыновей юриста Густава Цвейга, как и его дедушка Маркус, проживет очень долго, не дойдя шести месяцев до вершины столетнего «пьедестала». Макс Цвейг был успешным драматургом до 1933 года, а после оккупации Австрии вынужден был эмигрировать через Польшу в Тель-Авив, где и прожил большую часть своей жизни.

Еще раз вернемся к судьбе Михаэля Лёб Мозеса, первенца, родившегося до императорского указа о смене фамилий, то есть под фамилией Петровиц. Его супруга Катти Хорн родит Михаэлю восьмерых детей. Первым окажется Герман (Hermann Zweig, 1807–1883), дедушка Стефана, успевший подержать на руках младшего внучка до его двухлетнего возраста. Напомним, Самуэль Бреттауэр умер, когда Ида была на восьмом месяце беременности вторым сыном.

Дед, прадед и прапрадед писателя по отцовской линии поколениями оседло проживали на северо-западе Моравии (Оломоуцкий край, город Просниц), а поскольку их край, да и вся Моравия веками считались центром высококачественной текстильной и швейной промышленности, то его предки профессионально занимались тем, что было им по плечу, – производством и сбытом мануфактурных изделий.

В 1855 году дальновидный и талантливый фабрикант Герман Цвейг принял решение переехать в Вену. Его супруга Нанетта (Nannette Wolf, 1815–1882) поддержала предложение, и уже вскоре вся их большая семья (детей осталось шестеро, четверо из десяти скончались в раннем возрасте) с гувернантками и помощницами по хозяйству переберется в бурно расширявшийся город с твердым намерением дать детям и всем будущим внукам несравнимо другие возможности. Стремительное развитие технического прогресса в области промышленного производства Герман Цвейг, разумеется, хорошо понимал. Не случайно в мемуарах его прославленный внук с чувством гордости писал: «Благодаря различным усовершенствованиям ткацкие и прядильные станки, завозимые из Англии, невероятно удешевили производство тканей, прежде вырабатывавшихся вручную, и еврейские коммерсанты с их деловой сметкой, с их международной осведомленностью были первыми в Австрии, кто понял необходимость и прибыльность перехода на промышленное производство».

К моменту переезда из провинциального Просница в деловитую Вену, население которой в пятидесятые годы XIX века уже составляло полмиллиона человек, пионеры градостроительства Отто Вагнер и Камилло Зитте предлагали свои урбанистические идеи относительно благоустройства города. Широкий, полноводный, могучий Дунай, столетиями досаждавший городу устрашающими наводнениями, наконец-то был укрощен сооружением сети каналов. Тогда же запустили в эксплуатацию систему городского водоснабжения и канализации, что постепенно помогло снизить количество заболеваний туберкулезом и всплесков эпидемий.

Первое либеральное правительство Вены, сформированное в шестидесятые годы, произвело ряд положительных перемен относительно культурных ценностей для среднего класса. По обе стороны от кольцевой Рингштрассе архитекторы, словно наперегонки, проектировали и предлагали возведение новых зданий – банков, театров, музеев, ратуши. За тридцать лет (1840–1870) число экономических предприятий увеличилось вдвое. Всему этому бурному градостроительному всплеску Карл Эмиль Шорске подводит справедливое и точное сравнение: «Благодаря однородности стиля и масштабу застройки “Вена Рингштрассе” сделалась для австрийцев термином, символизирующим эпоху, наподобие “викторианства” для англичан, “грюндерства” для немцев или “Второй империи” для французов». Светлана Бушуева в своей книге «Моисси» пишет об архитектуре венской кольцевой, знаменитых зданий, друг за другом появлявшихся к концу восьмидесятых годов при всем торжественном параде своих нарядных фасадов:

«Здания Рингштрассе – Опера, новый Бургтеатр, Торговая академия, Дом художников, Дом союза музыкантов, ратуша, парламент, Академия художеств, Музей истории искусств – внутри функциональные и комфортабельные, снаружи осанистые и бесстильные, воплотили в себе новую эстетику – эстетику богатства и пустой парадности. Гранит, мрамор, лепнина, позолота, тяжелые пропорции, вот это и был стиль Рингштрассе, и все его попытки подделаться под прочие стили были тщетны, так как “исторический” декор (античность, готика, ренессанс – все равно что!), пущенный поверх объемных форм так, как поверх торта “запускают” кремовые розы, – оставался не более чем отпиской, формальным знаком, свидетельствовавшим об эрудиции его создателей»{28}.

* * *

Морицу Цвейгу, отцу Стефана, на момент переезда семьи было всего десять лет. Получать образование он будет в Вене, но сразу по окончании гимназии, отдавая дань уважения ремеслу своих предков, решит посвятить свою жизнь проторенному направлению и ни много ни мало стать лучшим текстильным фабрикантом города. Уже к тридцати трем годам (1878 год), используя долю семейного состояния и первые деньги, которые Мориц самостоятельно заработал, он приобретает небольшую ткацкую фабрику в богемском городке Райхенберг (современный Либерец), одновременно открыв управленческий офис фабрики и магазин тканей в торговом районе Вены на Эслинггассе, 15. «Мой отец уже без колебаний шагнул в новое время, основав на тридцатом году жизни небольшую ткацкую фабрику в Северной Богемии, из которой он затем неспешно, за несколько лет, создал солидное предприятие»{29}.

К этому периоду чета Бреттауэр уже восемь лет благополучно проживала в Вене. Самуэль Людвиг с супругой и повзрослевшими дочерями переехал в город в 1870 году. Он приобрел просторную квартиру на Фюрихгассе, 6, как и мечтали девочки, недалеко от Музея истории искусств и просторных зеленых парков. В Вене Ида Бреттауэр двадцати двух лет от роду познакомится с Морицем, с согласия строгих родителей будет с ним помолвлена и в сентябре 1878 года, обручившись, переедет с ним в отдельную квартиру на Шоттенринг, 14, – в тот же район, где Мориц намеревался открывать офис и магазин своей богемской фабрики.

Морица Цвейга, не боясь ошибиться в определениях, можно смело назвать мечтой любой женщины. Во-первых, он никогда не выходил из себя, а в быту был абсолютно непритязателен. Старался во всем и со всеми придерживаться порядка, честности, достоинства, благородства. К любым почетным титулам, званиям, членствам в советах не стремился, был лишен тщеславия и чувства зависти – «за всю свою жизнь не принял ни одного звания, ни единого поста, хотя ему, как крупному промышленнику, их предлагали не раз». Вместо шумных застолий предпочитал весь вечер провести в одиночестве за роялем, допоздна читать книгу или раскладывать в понятном ему одному порядке любимые игральные кости и карты. Не имел привычки брать долговых обязательств в банках, при этом, приумножая капитал, одевался скромно и недорого, лишь бы было комфортно. Однажды отсутствием каких-либо эмоций и душевных волнений Мориц сильно удивил своих домашних, когда в декабре 1881 года в окне своего кабинета безучастно наблюдал за чудовищной трагедией театрального мира Вены…

Гром среди ясного детства

Если говорить честно, все мои школьные годы – это сплошная, безысходная, всё возрастающая тоска и нестерпимое желание избавиться от каждодневного ярма{30}.

«И сказал Бог Аврааму: ты же соблюди завет Мой, ты и потомки твои после тебя в роды их. Сей есть завет Мой, который вы должны соблюдать между Мною и между вами и между потомками твоими после тебя: да будет у вас обрезан весь мужеский пол; обрезывайте крайнюю плоть вашу: и сие будет знамением завета между Мною и вами. Восьми дней от рождения да будет обрезан у вас в роды ваши всякий младенец мужеского пола, рожденный в доме и купленный за серебро у какого-нибудь иноплеменника, который не от твоего семени» (Быт. 17:9—12).

Этот важнейший религиозный ритуал в жизни каждого еврейского мальчика, день, когда сыновьям, следуя тысячелетнему закону и традиции, дают имя, не обошел стороной и ассимилированную семью фабриканта Морица Цвейга. 28 ноября 1881 года в понедельник вечером в первом районе Вены в доме на Шоттенринг, 14, Ида Цвейг (Бреттауэр) родила второго ребенка. Миловидного, очаровательного, круглолицего мальчика с широко открытыми большими темными глазами («умные, мягкие, вопрошающие глаза») и каштановыми мягкими волосами.

Как и положено, спустя восемь дней{31} в присутствии отца новорожденного и согласно правилам ритуала в присутствии еще двух свидетелей{32}, будущий гений австрийской литературы прошел процедуру обрезания у той же акушерки и мохеля, что двумя годами ранее, 20 октября 1879 года{33}, совершили аналогичную операцию с Альфредом, старшим братом Стефана. Тогда в качестве свидетелей на ритуале присутствовали муж родной сестры Морица Цвейга Паулины, германский купец Отто Фрейденберг{34} и один из двоюродных братьев Морица Эдуард{35}, старший брат Густава Цвейга, того самого, кто в Проснице стоял у истоков открытия книжного магазина.

Самуэль Бреттауэр не дожил до рождения второго внука всего семь недель – скончался в Вене 2 октября 1881 года. Именно в честь покойного отца матери мальчик получил еврейское отчество Самуэль и нееврейское имя Стефан, не случайно начинающееся с той же буквы. Несомненно, это имело большое значение для матери, все еще пребывающей в трауре по отцу. Двумя годами ранее Альфред получил еврейское отчество Йозеф, данное ему в честь его прадеда Йозефа Ландауэра{36}, отца Жозефины, любимой их со Стефаном бабушки. Рядом с ней мальчики были по-настоящему счастливы, веселы и с замиранием сердца слушали, как она читала им сказки Гофмана, Гауфа, братьев Гримм.

Мориц Цвейг в обоих случаях, пока мохель совершал ритуал обрезания его сыновьям, произносил благословения, выражавшие надежду, что мальчики вырастут серьезными мужчинами, обязательно женятся на еврейках, станут следовать этическим принципам и заветам иудаизма, смогут познать скрытые смыслы и тайны Священного Писания. То, что дома родители никогда не отмечали ни Суккот, ни Йомкипур, ни Хануку, ни Рош ха-Шана, хотя демонстративно посещали синагогу во время еврейских праздников, не помешало Стефану самому пристраститься к чтению Библии, обращаться к ее смыслам, пророчествам и наставлениям. Не случайно в разные годы жизни он будет писать легенды и притчи на библейскую тему. Например, в годы Первой мировой войны выразит призыв к солидарности разобщенных европейских народов в эссе «Вавилонская башня» («Der Turm zu Babel»). Впервые его опубликуют на французском языке в Женеве в пацифистском журнале «Le Carmel»{37}, но на русском языке так до сих пор и не внесут ни в одно собрание сочинений. По мнению американского ученого, музыковеда и доктора философии Леона Ботштейна, громкий призыв, прогремевший с высоты «Вавилонской башни» писателя Цвейга, явился первоначальным выражением его идеи о возможности объединения людей во имя всеобщей борьбы за мир.

В свое время мы поговорим и о легенде «Рахиль ропщет на Бога», «Легенде о третьем голубе» и не так давно впервые изданной в России («Книжники», 2010) еврейской притче «Погребенный светильник». Проанализируем драму «Иеремия», также не вошедшую ни в одно русское собрание его сочинений (не считая перевода Э. С. Войтинской, выполненного в 1924 году специально для Максима Горького). Вечные библейские сюжеты занимали писателя всю жизнь: судьба золотой меноры, голубь из ковчега Ноя, имя ветхозаветного пророка Иеремии, с которым Стефан отождествлял себя, иронично используя псевдоним «Jeremias» в письмах друзьям в годы кровопролитной войны 1914–1918 годов.

«Он почерпнул свое вдохновение в Библии, – писал Ромен Роллан в ноябре 1917 года. – “Иеремия – это наш пророк, – сказал мне Стефан Цвейг, – он говорил для нас, для нашей Европы. Другие пророки пришли каждый в свое время: Моисей говорил и действовал, Христос умер – и в том была его сила. Слова Иеремии были напрасны. Его народ не понял их. Его время еще не созрело. Он мог лишь возвещать разрушение и оплакивать его. Он ничего не смог предотвратить. То же и с нами”»{38}.

Ну и фантазером был Цвейг, подумает читатель, осмелился сравнивать себя с Иеремией! Но давайте посмотрим на это по-другому. Что, если Господу понадобился новый «пророк» в лице этого красноречивого, образованного, обаятельного, энергичного человека, и он сам, Стефан Цвейг, услышав этот призыв, рано понял свой путь и предназначение? Что, если ужасная трагедия, развернувшаяся в столице Австро-Венгерской империи спустя десять дней после его рождения, благодаря Божественному провидению не коснулась его семьи (подчеркиваю – никого из членов семьи ни Цвейгов, ни Бреттауэров), а ведь беда случилась на той же самой улице, в буквальном смысле под окнами их дома на Шоттенринг.

Стефан мог умереть младенцем от угара, дыма, паники, и мир никогда бы не узнал его имени, его восхитительных произведений. Теоретически в театре вполне могли находиться его родители, мама и папа, и десяти дней от роду мальчик остался бы сиротой. К счастью, Господь уберег, оградил от первого и от второго совсем не «театрального» сценария развития драматических событий. Но обо всем по порядку.

Всю первую неделю декабря 1881 года жители Вены приобретали билеты на новое театральное представление – премьеру оперы Жака Оффенбаха «Сказки Гофмана». Двухактная версия этого спектакля с триумфом прошла на сцене парижской Комической оперы еще в начале года{39}, но полноценная премьера всех четырех актов состоялась 7 декабря в зале венского Рингтеатра.

Спектакль в тот вечер прошел грандиозно. Меркантильный директор Франц фон Яунер (Franz von Jauner, 1831–1900) безошибочно рассчитал, что повторный показ представления, заявленный на 8 декабря, то есть на следующий день, будет иметь стопроцентный аншлаг. Так и произошло: 1760 билетов раскупили до обеда, а за десять часов до начала спектакля в вестибюле театра по воле зловещего рока состоялось представление в пользу «Общества поддержки сотрудников полиции Вены для вдов и сирот». Если бы можно было знать наперед, что тем же зимним вечером количество вдов и сирот увеличится в городе многократно! Справа от театра в угловом доме на пересечении Шоттенринг и Хессгассе проживал композитор Антон Брукнер – он тоже приобрел билет на премьеру, но неважно себя почувствовал, а может, что-то предчувствовал; в итоге, ссылаясь на головную боль, решил пораньше лечь спать и никуда не пошел.

К 19.00 зрители заполнили все пространство. Занавес был еще опущен, когда один из рабочих заметил, что четвертый ряд газовых светильников не горит, и попытался зажечь его дополнительно. Произошел взрыв, и огненный газовый шар, сметающий все на своем пути, сквозь декорации и занавес обрушился на людей, сидящих в партере. Загорелись деревянные кресла, вся сцена, реквизит, напольные ковры, платья и костюмы на зрителях.

От взрыва газовый регулятор (счетчик) вышел из строя, погасло освещение. На узких винтовых лестницах, ведущих к балкончикам, началась безумная паника. В коридорах и на всех этажах нарастало столпотворение. «Всякое сочувствие и сострадание к ближнему исчезло, – вспоминал один из артистов театра. – Я пробиваюсь через груды стонущих тел, теряю последние силы, падаю и не могу встать. Но ужас близкой смерти придает мне новые силы, расталкивая людские тела, рвусь к выходу…»

В считаные минуты все помещения заполнились гарью и дымом, от удушья люди стали терять сознание, падая друг на друга. Но и те, кто по трупам доползал до дверей, никак не могли их распахнуть на улицу. Дело в том, что все двери (центральные, выходившие на Шоттенринг, служебные на Хессгассе и отдельный вход для членов императорской семьи на Мария-Терезиенштрассе) открывались только вовнутрь, а следовательно, были заблокированы теми, кто до них добежал и, навалившись своим весом, лишил возможности открыться.

Пожарная команда приехала поздно, и все же с помощью натяжного полотна удалось спасти 130 человек, в панике прыгавших с крыши театра. Еще 70 чудом спустились по выдвижной лестнице и были доставлены с ожогами разной степени тяжести в главную городскую больницу. В 21.45 с грохотом обрушился купол Рингтеатра; к этому часу обезображенные, обугленные, изрезанные битыми оконными стеклами несчастные люди, дети и взрослые, грудами лежали на снегу посреди перекрытой улицы.

Все это «представление» наблюдали с окон своей квартиры на Шоттенринг, 14, из дома, стоящего напротив объятого пламенем театра, родители новорожденного Стефана. Более того, Альфреда, которому было два годика, мама поставила ножками на подоконник, и мальчик, так и не понявший, почему взрослые плачут, плакал вместе с ними, но по какому-то своему поводу. Жуткая сцена хорошо отложилась в его сознании. Спустя много лет Альфред скажет, что образы горящего здания стали его самыми ранними воспоминаниями.

Ведущие европейские и американские издания, включая «The New York Times», отдавали центральные полосы под венскую трагедию. Спустя четыре дня, 12 декабря 1881 года, в Санкт-Петербурге в журнале «Всемирная иллюстрация» вышла самая первая публикация на русском языке об этом богами проклятом представлении. Сохраняя дореформенную орфографию, согласно оригиналу текста, процитирую только один абзац: «Вѣнскiй Рингъ-театръ сгорѣлъ до основанiя, вспыхнувъ во время самаго представленiя, и подъ горящими развалинами погибла масса несчастныхъ, число которыхъ простирается до 1,000 человѣкъ! До сихъ поръ Вѣна не можетъ еще придти въ себя отъ этого ужасного несчастiя, и пройдутъ многiе годы, прежде нежели оно изгладится изъ памяти населенiя…»

Австрийский врач Эдуард фон Гофман (Eduard von Hofmann, 1837–1897) смог идентифицировать останки многих зрителей только по стоматологическому признаку – столь сильно, до неузнаваемости обгорели их лица. Среди жертв оказался восемнадцатилетний юноша, родной брат будущего австрийского социолога Рудольфа Гольдшайда Альфред (Alfred Goldscheid, 1863–1881). К всеобщему ужасу, в списках были и совсем маленькие дети, а 126 детей-сирот, чьи родители сгорели в театре, распределили по приютам. Пособия, выделенные императором Францем Иосифом, составили 6 тысяч гульденов на человека.

Директор превращенного в пепелище театра Франц фон Яунер, отсутствовавший на представлении, в ходе судебного разбирательства был обвинен «в халатности и небрежности». Он застрелится в своей квартире 23 февраля – по странному совпадению в этот же самый день спустя много лет покончит жизнь самоубийством и Стефан Цвейг…

Интересно, что Цвейг ни разу не говорит о роковом пожаре ни в дневниках, ни в мемуарах. Он не посвящает этой теме ни одного психоаналитического исследования, ни одного сюжета новеллы или романа, как, например, его современник Артур Шницлер в рассказе «Фритци». Очень жаль, ибо из-под пера Цвейга могла выйти поистине будоражащая душу история. Печально и то, что он не воплотил идею, которую точно планировал реализовать и даже имел набросок. Он собирал материал для составления жизнеописания австрийского архитектора Эдуарда ван дер Нюлля (Eduard van der Nüll, 1812–1868), создателя знаменитого на весь мир здания Венской оперы. Писателя особенно волновала психологическая драма этого несчастного архитектора, который за свою работу, выдающееся творение в камне, был осмеян властью и в итоге, не выдержав публичной унизительной травли, повесился.

* * *

Жизнь венских буржуа после пожара постепенно возвращалась в привычное и спокойное русло. Архитектор Фридрих фон Шмидт (Friedrich von Schmidt, 1825–1891), построивший в готическом стиле ратушу (мэрию), получил за нее звание почетного гражданина Вены и в 1884 году приступил к проектированию на месте сгоревшего театра нового здания. Этот Зюнхаус, или «Дом искупления», состоял из двенадцати квартир, доход от аренды которых по указу императора предназначался для выплат пострадавшим. 29-летний приват-доцент Венского университета Зигмунд Фрейд, на тот момент пока еще не сделавший своих революционных открытий в области психиатрии, арендовал в этом доме одну из квартир на первом этаже для проведения первых практических сеансов. В этом же доме поселились и сам архитектор, и журналист Виктор Зильберер (Viktor Silberer, 1846–1924), и граф Бинерт-Шмерлинг (Richard Bienerth-Schmerling, 1863–1918).

В то время по улицам и переулкам, составлявшим первый район города, неторопливо ходил важный и серьезный доктор Фрейд, недавно вернувшийся из Парижа после стажировки у психиатра Шарко. И рядом в этот же полуденный час, возможно даже под окнами квартиры Фрейда на Шоттенринг или со стороны Мария-Терезиенштрассе, бегал, пуская по лужам бумажные кораблики, капризный, романтичный, сентиментальный мальчик Стефан. Пройдет три десятилетия, и увлечение психологией, гипнозом, психиатрией станет страстью мальчика и сделает из двух неординарных «соседей по духу и дому» идеальных собеседников. Разница в четверть века не помешает им стать самыми близкими друзьями, и Цвейг писал Фрейду: «Для меня психология (вы понимаете это, как никто другой) ныне является, собственно, единственной страстью моей жизни. И я бы хотел тогда, если я достаточно далеко продвинусь, проверить ее на труднейшем объекте – на мне самом»{40}.

Ненадолго отправимся с вами в беззаботное и безоблачное с точки зрения внешних факторов детство Стефана, когда в теплые солнечные дни весны и лета он прогуливался с отцом по аллеям главного парка города, играя в мяч и напевая любимые мелодии Рихарда Вагнера. Поясним, что Вагнер являлся музыкальным культом отца будущего писателя. Однажды Мориц Цвейг в Вене побывал на живом исполнении гением его оперы «Лоэнгрин» и потом вспоминал об этом незабываемом вечере десятилетиями. И вот они вдвоем, отец и сын, гуляют по зеленеющим аллеям Пратера. Мориц в компании с Вагнером, «самым серьезным и самым замечательным художником эпохи», а сладкоежка Стефан – с мягким, растаявшим в кармане шортиков шоколадом.

Приближаясь к Рингштрассе, мальчик без всякой на то причины закатывает отцу истерику, да так громогласно, что проезжающий мимо экипаж членов императорской семьи велит кучеру немедленно остановить фиакр, дабы лично успокоить заплаканную взъерошенную кроху. Памятный день общения Стефана с представителями императорской династии долго потом вспоминали в доме Цвейгов, а красотам Пратера писатель впоследствии посвятит стихотворение «Предчувствие» и опишет любимый парк в «Фантастической ночи»:

Свершает солнце круг небесный.

По парку мы идем с тобой

Под звук мелодии чудесной,

Что наполняет лес окрестный,

Нас увлекая за собой.

Как будто все должно свершиться,

Что в нас еще не расцвело,

По чьей-то воле воплотиться,

Любовь в опущенных ресницах

Дрожит молитвенно, светло{41}.

«Все люди казались веселыми и словно влюбленными в праздничную пестроту улицы, многое радовало глаз, и прежде всего пышный зеленый наряд деревьев, росших прямо посреди асфальта. Хотя я здесь проходил почти ежедневно, эта воскресная сутолока вдруг восхитила меня, мне захотелось зелени, ярких, сочных красок. Я невольно вспомнил о Пратере, где в эту пору, когда весна переходит в лето, густолиственные деревья как исполинские слуги в зеленых ливреях стоят по обе стороны главной аллеи, по которой тянется вереница экипажей, и протягивают свои белые цветы нарядной, праздничной толпе»{42}.

Из предыдущей главы читатель узнал, в каких новеллах («Гувернантка» и «Жгучая тайна») писатель предпочел сохранить память о своей деспотичной матери. Но говорит ли он в каком-нибудь произведении о своем отце, тихом, медлительном, не выставляющем напоказ эмоции и чувства; преданном больше детям, Альфреду и Стефану, нежели материальным благам? Однозначно, Мориц Цвейг был запечатлен сыном в образе Фрица Вагнера в новелле «Страх». Во-первых, обратите внимание на схожесть имен Мориц – Фриц и на фамилию героя Вагнер – главная любовь Морица в мире музыки. Во-вторых, внимательно присмотритесь к фотографии отца писателя и лишь после этого и всего того, что вы уже прочитали о характере и поведении Морица Цвейга выше, войдите в дом Цвейгов-Вагнеров через входную дверь под названием «Страх».

«Так как словами он не выдавал своих затаенных помыслов, то теперь, когда он с книгой сидел в кресле, ярко освещенный электрической лампой, она пытливо вглядывалась в него. Как в чужое лицо, старалась она проникнуть взглядом в лицо мужа и по этим знакомым чертам, ставшим вдруг чужими, узнать его характер, который не раскрылся перед ее равнодушием за восемь лет совместной жизни. Лоб был ясный и благородный, как будто вылепленный мощным и деятельным умом, зато рот выражал строгую непреклонность. Все в его мужественных чертах дышало энергией и силой. Неожиданно для нее самой ей вдруг открылась красота этого волевого лица, с удивлением созерцала она его вдумчивую сосредоточенность и ясно выраженную твердость. Но глаза, в которых таилась главная разгадка, были опущены в книгу и недоступны ее наблюдению. Ей оставалось только испытующе смотреть на профиль мужа, как будто в его смелых очертаниях было запечатлено слово прощения или проклятия…»{43}

* * *

Традиционно каждый июнь и начало июля родители проводили в отпуске на лечебных горных курортах Мариенбада в Богемии (Чехии), куда брали с собой не только сыновей, но и гувернанток, а при хорошем самочувствии приглашали и вдовствующую бабушку Жозефину, которая с удовольствием соглашалась отправиться на свежий воздух вместе с любимыми внуками.

В Мариенбаде Цвейги обычно снимали номера в роскошном отеле «Гютт» или в отеле «Фюрстенхоф», где Ида ежегодно должна была проходить обязательный курс терапевтических процедур. Дело в том, что после вторых родов в ее организме диагностировали гормональный дисбаланс, давший осложнение на среднее ухо. Воспаление барабанной полости постепенно нарушило работу хрупкого механизма ушных косточек и привело к ослаблению слуха, а затем и к окончательной глухоте. Достижения медицины конца XIX века еще не могли похвастаться эффективными методами терапевтического лечения или операций, чтобы вернуть слух молодой женщине с подобным диагнозом. Поэтому Ида могла найти спасение и частично вернуть себе потерянный слух только при помощи специальной слуховой трубки.

Рискну предположить, что одной из причин, по которой Стефан изначально попробует себя на поприще литературы, станет подавленное им глубокое чувство вины перед матерью. Без сомнения, его терзало и беспокоило то, что именно из-за него, из-за тяжелой беременности им мать утратила слух, кардинально поменявший ее привычный образ жизни. Очевидно, пытаясь доставить матери радость, Стефан оставляет идею отца научиться играть на рояле и спешно начинает сочинять стихотворения и рассказы. Мама ведь не могла слышать музыку, а видеть публикации сына в газетах было в ее силах. Как выясняется, она даже собирала и приклеивала на большой картон вырезки его ранних произведений из всех венских изданий. Не случайно любовником Ирены Вагнер (супруги Фрица Вагнера из новеллы «Страх») станет талантливый пианист, для которого она «как целительница и советчица» столь много значила, а он ей одной, для нее согласился сыграть свою новую вещь у себя дома…

* * *

Июньскими процедурами на лечебно-оздоровительных курортах Мариенбада семейство Цвейг не ограничивалось. По мере взросления сыновей родители посещали бельгийские курорты Бланкенберга, путешествовали по Рейну, посещали древний религиозный комплекс Инникен в Южном Тироле и живописный швейцарский Зелисберг на берегу Люцернского озера.

Примерно за год до поступления Стефана в начальную школу, в 1886 году, родители пригласили в дом венского художника Эдуарда Кройтнера (Eduard Kräutner) и заказали ему портрет младшего сына. Стефана нарядили в новую модную матроску с вышитыми якорями на груди и на рукавах, велели запастись терпением и в течение нескольких часов постараться неподвижно сидеть на стуле. Нечего и говорить, что тот вечер показался ему вечностью, ведь за пять часов работы художника мальчишка успел поворчать, поплакать, утомиться и невообразимо заскучать от ничегонеделания. Но вот что любопытно – с портрета смотрит улыбающийся, счастливый ребенок, на лице которого нет ни усталости, ни раздражения. Складывается ощущение (добрый взгляд и улыбка этому способствуют), будто малышу дали кусочек любимого торта, а не велели позировать и сидеть смирно длительный период времени. Все дело в том, что опытный мастер Кройтнер во время работы не обращал внимания на переменчивое настроение юнца и решил «дорисовать» ему улыбку и позитивный настрой во взгляде. Так семейный альбом Цвейгов пополнился жизнерадостным портретом Стефана.

«Он хорошо учился, болтал по-французски, как сорока, его тетрадки были самые опрятные во всем классе, и как он был хорош в своем черном бархатном костюме или в белой матросской курточке!»{44} Что-то от Цвейга есть в образе умершего сына героини новеллы «Письмо незнакомки», кроме болезненного состояния, о котором мы говорили, есть и во внешности (матроска) и в любви к французскому языку и к ведению порядка в школьных тетрадках.

Наступила осень 1887 года, и в неполные шесть лет мальчик был определен в Общую народную школу на Вердерторгассе, 6, где уже два года учился его брат и куда через пять лет после Стефана поступит учиться будущий знаменитый писатель Герман Брох. В год поступления младшего сына в школу родители решили переехать в более просторную квартиру, в дом 1 на Конкордиаплац, светлой прямоугольной площади, названной так в честь независимой ассоциации австрийских писателей и журналистов{45}, со штаб-квартирой на той же Вердерторгассе, параллельном площади переулке.

В школьные годы круг общения Стефана в основном состоял из его кузенов, детей и внуков многочисленных родственников. Им, «чрезвычайно гордясь каждым экземпляром своей коллекции», он любезно демонстрировал марки, которые к этому времени уже охотно собирал и раскладывал по альбомам.

Школа, куда он с каждым годом и даже месяцем все неохотнее волочился – «я с нетерпением учился в школе», – смогла дать будущему писателю лишь один ценный навык: мальчика научили читать и, главное, любить чтение. Отныне приключенческие романы Фенимора Купера и Даниеля Дефо, составлявшие скромную школьную библиотеку, с первых страниц уносили Стефана в далекие чужеземные страны, заокеанские земли и острова, куда он грезил и мечтал обязательно когда-нибудь отправиться. «Неведомая страна, Калифорния, о ней никто ничего точно не знает, а о сказочных богатствах ее рассказывают чудеса; там реки млека и меда к твоим услугам, только пожелай, – но до нее далеко, очень далеко, и добраться туда можно, лишь рискуя жизнью»{46}.

Несмотря на то что по дисциплине «общее поведение» у него всегда была твердая «четверка», своим однокашникам будущий писатель ничем особенным не запомнился. Не продемонстрировал ни каких-то спортивных результатов на физкультуре, ни на уроках рисования, ни тем более в музыке и с видимым недовольством участвовал в любых обязательных капустниках и концертах. «Смутно помнится, как лет семи нам пришлось разучить и петь хором какую-то песенку о “веселом и счастливом” детстве. Я и сейчас слышу мелодию этой примитивно-односложной песенки, но слова ее и тогда уже с трудом сходили с моих губ и уж менее всего проникали в мое сердце»{47}.

А все потому, что мальчик в своих окрыляющих мыслях следовал от романа к роману за первыми кумирами от литературы, а не скучными учителями и ленивыми сверстниками. До глубокой ночи его невозможно было оторвать от рассказов немецкого романиста Фридриха Герштеккера, чье полное собрание сочинений он прочитал с карандашом в руках. Стефана возбуждали истории о золотоискателях в Калифорнии (свидетельством чему станет миниатюра «Открытие Эльдорадо»), легенды о необитаемых островах Южного океана, пиратах и разбойниках на Миссисипи, превратностях кругосветных плаваний. Закрыв последнюю страницу последнего романа Герштеккера, он открыл для себя еще одну «необитаемую» планету – исторические романы Чарлза Силсфилда, а затем и мир приключенческих сюжетов Карла Мая.

Стефан достаточно легко построил в своем воображении целую Вселенную, следуя в ней по пятам за благородным индейцем Виннету, преодолевая моря и пустыни, устремляясь на поиски «сокровища Серебряного озера», чудес затерянных тропических лесов и пустынь. Однако жесткий авторитарный стиль преподавания в школе ежедневно разрушал его хрупкий, красивый, увлекательный мир, которым он дорожил и который ночами строил с помощью своей неуемной фантазии и картинок со страниц любимых романов. «Не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь был “весел и счастлив” в этом размеренном, бессердечном и бездуховном школьном распорядке, который основательно отравлял нам прекраснейшую, самую беспечную пору жизни, и, признаюсь, по сей день не могу побороть зависти, когда вижу, насколько счастливее, свободнее, самостоятельнее протекает детство в новом столетии»{48}.

К сожалению, для мальчишек поколения Цвейга (пусть кто-то скажет, что это не относится и к каждому из нас) школа являлась «воплощением насилия, мучений, скуки, местом, в котором необходимо поглощать точно отмеренными порциями “знания, которые знать не стоит”, схоластические или поданные схолатически сведения, которые мы воспринимали как что-то не имеющее ни малейшего отношения ни к реальной действительности, ни к нашим личным интересам»{49}. Мало кто из нас не согласится и с другим определением, которое в мемуарах он с грустью вспоминал в отношении школьных будней: «Это было тупое, унылое учение не для жизни, а ради самого учения, которое нам навязывала старая педагогика. И единственным по-настоящему волнующим, счастливым моментом, за который я должен благодарить школу, стал тот день, когда я навсегда захлопнул за собой ее двери»{50}.

К окончанию школы его главными друзьями становятся приключенческие романы первоклассных немецких писателей того времени. Промчится жизнь, и Стефан Цвейг подарит подрастающему поколению книги, теперь уже написанные им самим.

Братство гимназистов

К лежащим передо мною листам я присоединю еще одну, скрытую страницу – исповедь чувства к ученой книге: я расскажу себе самому правду о моей юности{51}.

Осенью 1871 года в девятом районе Вены распахнула свои дубовые двери новая государственная школа, спустя пять лет преобразованная в гимназию{52} для сыновей состоятельной еврейской буржуазии. Это престижное учебное заведение и по настоящее время{53} остается для Вены и Венского университета настоящей «кузницей кадров». Коридоры гимназии помнят шаги будущих директоров Венской оперы{54}, шахматистов, лауреатов Нобелевской премии{55}, писателей, театральных драматургов, поэтов, психоаналитиков, музыкантов, номинированных на статуэтки «Грэмми» и «Оскар»{56}. А ведь когда-то все начиналось с первого звонка на первый урок…

Четырехэтажное здание из сырцового кирпича, спроектированное Генрихом фон Ферстелем (Heinrich von Ferstel, 1828–1883) в районе Альзергрунд, первоначально представляло собой четыре учебных класса. Выше первого этажа дети и учителя никогда не поднимались; там находились жилые квартиры. Несмотря на то что архитектор украсил вестибюль первого этажа бюстами бессмертных греков и римлян, а гимназия на момент поступления в нее Стефана в 1892 году пребывала в относительно новом состоянии, тем не менее «запах натопленных, переполненных, никогда как следует не проветриваемых помещений, который пропитал сначала одежду, а затем и душу»{57}, раздражал безусого франта на протяжении восьми лет обучения. «Эта “учебная казарма” с холодными, плохо побеленными стенами, низкими потолками в классах (ни единой картинки, ничего, что радовало бы глаз), с уборными, от которых разило на все здание, чем-то походила на старую дешевую гостиницу, которой уже пользовалось множество людей и которой такое же множество так же безропотно и безучастно еще воспользуется».

Что касается сравнения с дешевой гостиницей, ее типичной австрийской казенщиной, спертым запахом в аудиториях «угрюмого здания» и столбами пыли на дощатом полу в спортзале, писатель Цвейг, видимо, нисколько не преувеличивал. Как уже говорилось, дом и вправду был проходным, жилым, «типичной постройкой целевого назначения». Но разве это имело отношение к налаженному учебному процессу, к талантливым учителям, многие из которых блестяще выполняли свой профессиональный долг, были заслуженными академиками, писали научные книги, совершали открытия и самое главное – имели призвание учить, воспитывать юное поколение?

В мемуарах Стефан беспощадно обрушивается молотом слова на все составляющие своего гимназического периода обучения. В первую очередь на систему в целом – «сухой и бездушный метод воспитания», когда измученные дети «подтрунивали над учителями, но с холодной любознательностью учили уроки». Он утверждает, что профессора на кафедре к ним «не питали ни любви, ни ненависти – да и с какой стати, ведь они о нас ровным счетом ничего не знали, лишь очень немногих называя по имени». Критикуя, но прекрасно понимая положение педагогов в австрийской монархии того времени, он говорит: «Государство использовало школу как орудие для поддержания своего авторитета». Он окрестил их «бедолагами, рабски привязанными к схеме, к предписанной свыше учебной программе», но в то же время с пониманием отнесся к условиям их работы. Не предъявляя претензий, подытожил: «Они должны были выполнять свое “задание”, как мы свое – это мы явственно ощущали, – и как мы были счастливы, когда после полудня раздавался звонок, который дарил свободу, как нам, так и им».

В своих мемуарах Цвейг откровенно пройдется и по тем невыносимым условиям, в каких провел вместе со сверстниками годы интенсивной зубрежки. Выяснится, что их занятия проходили в холодных классах, «сидели по двое, как невольники на галерах, за низкими деревянными партами, которые искривляли позвоночник, и сидели до тех пор, пока не затекали ноги». Двенадцатилетний гимназист помнил, как в зимние месяцы «над учебниками трепетал голубоватый свет открытой газовой горелки, а с наступлением лета окна тотчас же занавешивались, дабы мечтательный взгляд не смог восхититься маленьким квадратом голубого неба». Испытав вдоволь унижений, он не забыл, как ребят заставляли прочувствовать границу «между учителем и учеником, между кафедрой и партой, зримым верхом и зримым низом», где всегда «находился невидимый барьер “авторитета”, исключавший любой контакт».

Даже спустя сорок лет после гимназии, на закате жизни, писатель мог зримо представить «небольшую красную записную книжку, в которую заносились предварительные замечания, и короткий черный карандаш, проставлявший цифры». Сам себя честно уверял, что разбуди его хоть ночью, расскажет, как выглядели те «тетради и учительские поправки в них, сделанные красными чернилами». Но вот главный парадокс – он признает, что вспомнить об этих временах «бездушной обучающей машины», которая «никогда не настраивалась на личность», он способен все детали, кроме одной. Удивительно, но Цвейг, посвятивший жизнь изображению психологических портретов великих людей прошлого, обладавший фотографической резкостью и памятью на лица, подкупавший собеседников «какой-то глубокой, светившейся в нем задушевностью» (Владимир Лидин), хоть убей, не мог вспомнить лиц своих преподавателей, сам себе объясняя это тем, что «перед учителем мы всегда стояли с опущенными или невидящими глазами».

С грустью представляю, как, «едва переступив порог ненавистного здания», мальчик с невероятно богатой от природы фантазией, чутким сердцем и душой поэта вынужден был, надев форму с твердым воротничком, ходить с повинной головой по коридорам и сидеть в классах, дабы «не стукнуться лбом о незримое иго» грозных хранителей покойницкой духа. Вот откуда в зрелые годы его любовь к простой и мягкой одежде. Не строгие брюки, а кожаные ледерхозе, за которые он получил прозвище «альпийский турист», не накрахмаленные рубашки с бабочкой, а свободные пиджаки, в которых можно работать в купе поезда, отдыхать в санатории, путешествовать с лекционным туром.

Тут мы вправе отложить в сторону воспоминания главного героя и задаться вопросом: справедливую ли характеристику дает Стефан Цвейг относительно условий и процесса обучения в их гимназии? На самом ли деле все было так, как он утверждает, и правда ли, что «педантичная заданность и черствый схематизм делали наши школьные уроки ужасающе унылыми и неживыми»?

Остановить хотя бы на время кипящую лаву его красноречия в адрес ненавистного учебного заведения вправе, пожалуй, те выпускники, кто вместе с ним там учился и в буквальном смысле сидел за одной неудобной партой. Такие люди есть – например, австрийский историк и драматург Феликс Браун{58}, с которым Стефан, правда, подружится уже после гимназии, но будет поддерживать отношения все последующие десятилетия{59}. Начиная с 1895 года Браун учился в этой же гимназии и у тех же учителей спустя три года после поступления в нее старшего товарища. В своих мемуарах «Свет мира» («Das Licht der Welt», 1949) он высказывает противоположную точку зрения, рисует не черно-белыми, а благородными тонами густых цветных красок картину гимназических воспоминаний.

Феликс искренне благодарит профессора Лихтенфельда, их со Стефаном учителя немецкого языка и литературы, который познакомил его с основами классической и современной литературы, привил любовь к Гёте и, самое важное, указал направление будущей карьеры. В какой-то степени Феликс Браун пойдет по стопам профессора – станет преподавать историю искусств и немецкую литературу в колледжах при университетах Дарема, Ливерпуля и Лондона. После Второй мировой войны будет читать курс на семинаре Макса Рейнхардта, напишет многочисленные романы и драмы. Получит членство в Немецкой академии языка и поэзии, будет удостоен правительственных наград и премий, его имя заслуженно впишут золотыми буквами в историю австрийской литературы и культуры, один из переулков Вены переименуют в его честь – Феликс-Браунгассе. Многого добьется Браун, и случится это отнюдь не без влияния чуткого профессора, научившего его любить литературу и процесс познания.

Но Цвейг этому же человеку, заслуженному профессору Лихтенфельду дает в мемуарах определение «бравый старикан», язвительно подчеркивая, что тот никогда не слышал фамилий Стриндберга и Ницше, а на занятиях «невероятно нудно» рассказывал нам о «наивной и сентиментальной» поэзии Шиллера. Обратим внимание, что в новелле «Смятение чувств», посвященной, между прочим, именно Феликсу Брауну, Цвейг описывает историю студента и пожилого профессора (ради приличия имя профессора-филолога скрыто и обозначено как «NN»), у которого Роланд перенимает знания, домашнее пространство, а потом и… тело супруги.

«Случалось, что, входя в его комнату, всегда с робостью ребенка, приближающегося к дому, в котором обитают духи, я заставал его в глубокой задумчивости, мешавшей ему услышать мой стук; и когда я, не зная, что мне делать, стоял перед погруженным в свои мысли учителем, мне казалось, что здесь сидит только Вагнер – телесная оболочка в плаще Фауста, – в то время как дух витает в загадочных ущельях, среди ужасов Вальпургиевых ночей. В такие мгновения он не замечал ничего вокруг. Он не слышал ни приближающихся шагов, ни робкого приветствия. Придя в себя, он пытался торопливыми словами прикрыть смущение: он ходил взад и вперед, старался вопросами отвлечь внимательно устремленный на него взгляд. Но долго еще витала тень над его челом, и только вспыхнувшая беседа разгоняла надвинувшиеся тучи»{60}.

О «надвинувшихся тучах» в сюжете произведения мы поговорим дальше; все-таки новелла раскрывает перед читателями не трагедии Шекспира и Гёте, а гомосексуальную страсть пожилого профессора к студенту. Сейчас, пока возраст наших героев (и Стефана, и Феликса) невинен и еще долго будет девственно-чист, обратимся в «Смятении чувств» к тем описаниям, где автор воскрешает с новой силой свои старые воспоминания об учебе: «При первом же беглом посещении аудитории затхлый воздух и проповеднически-монотонная, поучительно-широковещательная речь вызвали во мне такую усталость, что мне пришлось сделать усилие, чтобы не опустить сонную голову на скамейку: ведь это была опять та же школа, из которой я был так счастлив вырваться, тот же класс с высокой кафедрой и с пустым крохоборством. Мне невольно почудилось, что из тонких губ тайного советника сыплется песок так мелко, так равномерно текли в душный воздух слова из потертой тетрадки»{61}.

Непосредственно одноклассник Цвейга Эрнст Бенедикт (Ernst Benedikt), чей отец Мориц Бенедикт возглавит в 1908 году редакцию ведущей либеральной газеты Европы «Neue Freie Presse»{62}, в своих воспоминаниях пишет о том, как Стефан незлобно «подтрунивал над комичностью нашего учителя латыни», над его ляпами и перлами, над «коренастым, похожим на сатира телосложением». Речь идет о филологе и антропологе Карле Пенке (Karl Penka, 1847–1912). Из воспоминаний Бенедикта следует, что хотя бы на лекциях этого чудного педагога мальчикам было забавно и интересно. Кто-то из ребят копировал его походку, пародировал тембр голоса и характерные привычки. Вряд ли несовершеннолетних юношей можно было заставить осилить заумные книги Пенки, хотя время от времени он подкладывал им на стол свой труд «Древние народы Северной и Восточной Европы и начало европейской металлургии», рекомендовал «Лингвистико-этнологические исследования древнейшей истории арийских народов и языков». Что-то подсказывает, что неглупый профессор понимал: подобное чтение не в состоянии занять умы четырнадцатилетних подростков. За исключением (во всех правилах они есть) Альфреда Каппельмайера, еще одного выпускника этой гимназии, защитившего в Венском университете докторскую диссертацию о римском поэте-сатирике Ювенале. Каппельмайер серьезно изучал римскую литературу и писал на эту тему научные исследования.

Но что же хотели читать они, «подростки, мальчишки, робкие, пытливые новички», если им до рвоты, до отвращения не нравились истории древнего арийского народа и языков, скучные математические расчеты и формулы? Ответом на этот вопрос служит «послесловие» Стефана Цвейга, написанное в 1925 году к очередному немецкому переизданию самого знаменитого романа датского писателя Йенса Петера Якобсена. Вот на страницах какой книги проходили счастливые часы досуга и отдыха измученных гимназистов: «“Нильс Люне”! Как пламенно, как страстно любили мы эту книгу на пороге юности; она была “Вертером” нашего поколения. Несчетное число раз перечитывали мы эту горестную биографию, помнили наизусть целые страницы; тонкий истрепанный томик издания “Реклам” сопровождал нас утром в школу, вечером – в постель, да и теперь еще, когда я наугад раскрываю его, я могу слово в слово продолжить дальше с любого места: так часто и так пылко вживались мы в созданные им картины. Наши чувства формировались этой книгой и наши вкусы; она наполняла образами наши мечты, она подарила нам первое лирическое предчувствие истинного мира; наша жизнь и наша юность немыслимы без нее, без этой удивительной книги, нежной, чуть болезненной и почти забытой в шуме наших дней. Но именно за эту кротость, за эту затаенную лирическую нежность мы и любили тогда Йенса Петера Якобсена, как никого другого».

* * *

В 1896 году, в год выхода в Вене брошюры «Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса», вблизи гимназии, на Вазагассе, 15, поселится автор этой книги Теодор Герцль, на тот момент фельетонный редактор, юрист и парижский корреспондент «Neue Freie Presse», которую вскоре как раз и возглавит отец Эрнста Бенедикта. Мориц Бенедикт, будучи единственным журналистом, назначенным указом императора Франца Иосифа депутатом в верхнюю палату рейхсрата{63}, по воспоминаниям Цвейга, был человеком «необыкновенного организаторского таланта», вложившим «всю свою прямо-таки фантастическую энергию в то, чтобы превзойти все немецкие газеты в области литературы и искусства».

Своевременный переезд Теодора Герцля в Вену и судьбоносное для Цвейга знакомство с ним в редакции «Neue Freie Presse», дружба с семьей Бенедикт и последующие многолетние публикации на страницах престижной газеты, где каждая статья «становилась предметом бесед в просвещенных кругах», покажут Цвейгу, что скрипучее колесо фортуны, «звездные часы» обстоятельств (это будет происходить на протяжении всей жизни писателя) притягивают к нему знаковых личностей, важных людей, от которых зависели те или иные, но всегда ключевые решения в его пользу.

«Все, что сформировало меня, было даровано мне провидением и судьбой помимо моих усилий и воли», – скажет он в 1917 году при работе над книгой об Эмиле Верхарне. Главное, и в этом первый секрет его феноменального успеха, Цвейг никогда не стеснялся и не робел предлагать свои поэтические опусы окружающим, вполне логично рассуждая: «В конце концов, ничего более страшного, чем отказ, произойти не могло». Однажды, размышляя о способах достижения мечты и поставленной цели, метафизике претворения в жизнь любых творческих замыслов, он напишет короткое стихотворение, которое и в XXI веке могло бы претендовать на то, чтобы стать «гимном» современных тренингов успеха:

Отдайся во власть твоих смелых мечтаний,

Однажды постигнешь их смысл потаенный.

Как звезды, сияют они в мирозданье

И тают, в небесной тиши растворенные.

А если тебя по ночам одаряют

Страданьем, волнением или слезами,

Как листья, сплетаясь, твой лоб увенчают,

Прими сей венец с дорогими цветами.

Отдайся во власть их игры, наваждений,

Великая истина в этом таится —

Прекрасные цели твоих устремлений

Сумеют однажды в дела воплотиться{64}.

Весной 1902 года Теодор Герцль, «первый человек всемирно-исторического масштаба, с которым я столкнулся в жизни», согласился опубликовать на первой странице фельетона апрельского номера «Neue Freie Presse» его рассказ «Странствие»{65}, вошедший потом в сборник «Любовь Эрики Эвальд». Тираж номера «печатного органа высокого ранга» составлял в тот год 55 тысяч экземпляров – в один день малоизвестное имя Цвейга приобрело в Вене нестираемый «оттиск в мраморе». Стефан с благодарностью (и это еще одно правило его успеха – умение быть благодарным) писал: «Я всегда воспринимал как особую честь, что Теодор Герцль, человек столь исключительной значимости, первым публично отметил меня с высоты своей заметной, а потому ответственной должности».

Мы еще увидим, что привычку благодарить своих учителей Цвейг не утратит и в зрелые годы. Более того, в письме Максиму Горькому от 22 марта 1928 года он будет утверждать: «Я признаю лишь один долг – долг благодарности по отношению к учителям. Нельзя прожить жизнь, не сказав слов признательности тому, кого чтит ваше сердце. Не обязательно говорить много, но хоть раз в жизни такие слова надо найти».

* * *

Пока на календаре истории мирно «тикали» девяностые годы XIX века, музыкальная столица Европы Вена сосредотачивала в своих границах великого, имперского города «все очарование, весь блеск уходящего мира»{66}. Ностальгируя в мемуарах о Вене довоенного кризиса 1914 года, писатель бережно воссоздает культурную атмосферу, в которой легко, беззаботно и благодатно дышалось ее лишенным всяческой суеты и тревоги жителям. «Сказывалась особая счастливая атмосфера, обусловленная художественным “гумусом” города, время политического затишья – то стечение обстоятельств, когда на рубеже веков возникает новая духовная и литературная ориентация, которая органически соединилась в нас с внутренней потребностью творить, что, собственно говоря, почти обязательно на этом жизненном этапе»{67}.

Вопреки монотонному процессу обучения и бессмысленному протиранию брюк на уроках их сплоченное гимназическое братство стремилось после уроков и даже прямо на них восполнять неутоленную жажду литературных новинок. Ребята под партами переписывали стихи Рильке и Рембо, Уолта Уитмена и Поля Верлена. Читали рассказы и пьесы Максима Горького, главный роман Ивана Александровича Гончарова «Обломов». Поочередно, чтобы не вызывать лишних подозрений, мальчишки внезапно «заболевали» и не приходили на занятия, дабы побежать пораньше в театральную кассу и успеть приобрести для себя и друзей билеты на премьеру постановок Рихарда Штрауса и Герхарта Гауптмана. Вспоминая это, Цвейг в очередной раз кольнул учителей: «Будь они повнимательней, то могли бы обнаружить еще, что под обложками наших латинских грамматик лежат стихи Рильке, а в тетради по математике переписываются замечательные стихи из одолженных книг».

Цвейгу веришь, читая, что «в десятке соседних венских школ того времени можно было наблюдать тот же феномен не меньшей одержимости и ранних дарований». Веришь и в то, что мальчишки были счастливы, когда «копались в книгах у букинистов, ежедневно отыскивали новинки в витринах книжных магазинов». Но понимаешь, что писатель изрядно преувеличивает, когда нескромно расчищает пьедестал для себя: «Я единственный, в ком творческая страсть не иссякла и для кого она стала смыслом и содержанием всей жизни». А что, если не преувеличивает, памятуя восточную мудрость «Учитель приходит тогда, когда готов ученик»? Именно после эпизодической встречи с композитором Брамсом произойдет окончательная трансформация его личности, внутреннего мира, мировоззрения, закладывание нерушимых свай в основание будущих литературных и художественных устремлений.

«Мы вертелись рядом с актерами и статистами, чтобы первыми – раньше всех остальных! – узнать сюжет пьесы и состав исполнителей; мы стриглись (не боюсь говорить и о наших глупостях) у парикмахера из “Бургтеатра”, чтобы разведать что-нибудь о наших любимых актерах, а одного ученика из младшего класса особенно обхаживали только потому, что его дядя служил осветителем в оперном театре и благодаря ему иногда контрабандой проникали на репетиции, где, оказавшись за кулисами, испытывали страх почище того, что чувствовал Данте, вступая в священные круги Рая»{68}.

Однажды благодаря такой «контрабанде» в кулуарах Королевской оперы двенадцатилетний Стефан уличил момент и подошел к пианисту и дирижеру Иоганнесу Брамсу, заслуженно пребывающему в те времена в ореоле славы первого симфониста Германии и Австрии: «В свои двенадцать лет я, правда, не совсем точно представлял, что именно создал Брамс, но сама его слава, флюиды творчества оказывали потрясающее воздействие». На просьбу Стефана подписать ему и его друзьям открытки с автографом гений, пребывая в благоприятном расположении духа, с улыбкой похлопал смущенного юношу по плечу и, вручая заветные карточки, гордо произнес, что сам много лет коллекционирует автографы и нотные рукописи гениальных музыкантов от Глюка и Моцарта до Вагнера и Оффенбаха.

«Несколько дней голова у меня шла кругом», – с волнением вспоминал Цвейг. Совершенно случайное событие, беседа в шумном и многолюдном коридоре оперного театра посеяла в его голове (не зря она кружилась несколько дней) семя новой идеи, нового увлечения, расцветшего пламенной «неопалимой» страстью – начать собирать собственную коллекцию автографов знаменитостей.

* * *

Мало того что все деньги, сэкономленные на обедах и танцах, Стефан уже давно откладывал на книги, а время, которое удавалось изыскать, регулярно пропуская секции тенниса и плавания, посвящал театру, именно встреча с Брамсом явилась наивысшим «аккордом» его юности. Отныне и навсегда его жизнь, неведомо ему самому, превратилась в классическую симфонию, звуки которой – тексты будущих новелл – этот дирижер человеческих душ всякий раз будет «исполнять» безупречно и органично, управляя словом, как хорошо отрепетированным оркестром.

«Увидеть на улице Густава Малера было событием, которое на следующее утро гордо преподносилось друзьям как личный триумф». Гонка с целью получения заветных автографов продолжалась чуть ли не ежедневно. Цвейг преследовал актеров, режиссеров, певцов у театральных дверей городских и оперных театров. Кто-то посоветовал увеличить шансы (во все двери самому все равно не успеть), отправляя письма известным поэтам, писателям, художникам Вены и Берлина, обращаясь к великим людям с простой, необременительной для них просьбой. Невинно, жалостливо, слезно молить и просить прикладывать к ответному посланию не только автограф, но еще и фрагмент (ненужный, залежавшийся, неоконченный, брошенный не в камин, а под стол) рукописи, любой черновой набросок.

Рассылая «письма счастья» во все концы Вены и за пределы родного города, по истечении трех месяцев стало понятно, что почтовый ящик практически пуст – знаменитости ничего не присылали неизвестному мальчику по имени Стефан Цвейг. Нисколько не отчаиваясь, юноша пошел на психологический эксперимент и придумал подписывать конверты от лица женщины Stefanie Zweig, к тому же пропахшие дорогими духами матери, надеясь, что столь хитрый трюк растрогает суровых мужчин и позволит быстренько пополнить коллекцию «сокровищ».

Как ни странно, даже эти конверты, пропитанные любовью и нежностью, не помогли ему приблизиться к цели. И вдруг, казалось бы, неразрешимую задачу одним-единственным советом решил берлинский балагур и весельчак Юлиус Штетенгейм{69}. Прославленный автор комедий и фарсов, основавший юмористический журнал «Berliner Wespen», посоветовал прилагать к каждому следующему отправленному письму чек с указанием оплаченных почтовых расходов – то есть, обращаясь к властителям дум, ценить не только их время, но и деньги.

Совет оказался верным на сто процентов. На новый адрес родителей Цвейга, Ратхаузштрассе, 17, куда их семья переехала в 1895 году, стали приходить пухлые, приятные на ощупь конверты с открытками, автографами, стихами, черновиками прозы, рисунками от всевозможных знаменитостей. Занятие стало увлекать Стефана все больше и больше. По мере увеличения коллекции он пробует копировать добытые почерки, на потеху упражняется в их подделке, но быстро оставляет эти глупости и сосредоточенно погружается в изучение иллюстрированных энциклопедий по истории литературы. В Вене у местных букинистов ему удается раздобыть поэтический сборник Райнера Марии Рильке – «невероятный стимул для нашей еще не перебродившей энергии» – постепенно станет фанатичным приверженцем огромного дарования поэта, вступит с ним в дружбу и будет неразлучен долгих четверть века, до смерти Рильке.

«Однажды в Вене мне довелось побывать в обществе Лилиенкрона, <…>, мне удалось как-то пожать в толпе руку Демеля; бывало, меня удостаивал приветствия тот или иной поэт». Но встретить Иоганнеса Брамса еще раз ему, к сожалению, не удастся – композитор скончается в Вене в апреле 1897 года. Пройдет ровно 30 лет со дня его кончины, и так получится, что в апреле 1927 года у австрийского скульптора Ильзы фон Твардовски-Конрат (Ilse Beatrix Amalia von Twardowski-Conrat, 1880–1942) Цвейг приобретет в Берлине для своей несметной коллекции рукописей одиннадцать «Цыганских песен»{70} Брамса, собственноручно им написанных на двадцати страницах.

Мы еще не сказали, что все гимназические и университетские годы Цвейг испытывал безудержное, мистическое преклонение перед поэтическим гением великого австрийца Гуго фон Гофмансталя: «Мы знали: он – неподражаемое чудо ранней зрелости, которое не может повториться, и когда мы, шестнадцатилетние, сравнивали наши стихи со стихами нашего кумира, написанными в том же возрасте, нас передергивало от стыда: мы чувствовали ничтожность наших знаний рядом с этим гимназистом, на орлиных крыльях воспарившим в духовный космос».

С тринадцати-четырнадцати лет Стефан многократно пробует писать стихи, признавая, что на свет они пробивались «в детски неосознанной форме». Он критично сравнивал свои меланхоличные творения с «духовным космосом» Гофмансталя, который был старше всего на семь лет. «Не обязательно, значит, быть таким, как Гофмансталь, сложившийся уже в гимназии, можно, подобно Рильке, искать, пробовать, расти, совершенствоваться. Не следует сразу отступать только потому, что написанное тобой недостаточно хорошо, незрело, негармонично, можно попытаться повторить в себе вместо чуда Гофмансталя более скромный, более естественный взлет Рильке».

Однажды он соберется с духом и обратится в редакцию берлинского двухнедельника «Deutsche Dichtung» с письмом на имя главного редактора Карла Эмиля Францоза (Karl Emil Franzos, 1848–1904). С этим выдающимся австрийским журналистом и романистом у Цвейга завязываются крепкие деловые и дружеские отношения. Именно Карл Францоз первым вдохновит Стефана на изучение русской литературы и славянской культуры, ведь родом он был из Подольской губернии и при встречах много рассказывал юноше о своих путешествиях по царской России. Будучи свободомыслящим гражданином, Францоз с уважением относился к культурным особенностям и традициям любых этнических групп, стремился к примирению разных национальностей, сохранению и развитию культурных ценностей каждого народа. Эту непопулярную для многих концепцию мировоззрения, стремление к духовному и культурному объединению Европы, постепенно перенял Цвейг, и произошло это в том числе и под влиянием гуманиста Карла Эмиля Францоза.

Общие взгляды на жизнь и то, что Францоз тоже был давним коллекционером автографов, помогли им быстро понять друг друга и легко выстроить план дальнейшего сотрудничества. Стефан регулярно отправлял в редакцию «Deutsche Dichtung» свои стихи, эссе, короткие новеллы, всякий раз подчеркивая, что на гонорар вовсе не претендует, а может себе позволить писать ради удовольствия и на радость читателям журнала.

В 18–19 лет, когда Цвейг много времени занимался переводами с французского языка стихотворений Эмиля Верхарна, «переводы давали мне возможность упражняться как в языке, так и в моих первых беспомощных поэтических опытах». Одновременно «в стол» он писал историческую драму о шведском короле Густаве Адольфе. И вот рукопись почти готова, но после очередного самокритичного прочтения или чем-то испорченного настроения он не желает продолжать работу и в гневе бросает бумаги в огонь. А первой его «несгоревшей» публикацией как раз в «Deutsche Dichtung» станет восьмистишие «Бутон розы» («Rosenknospen»), напечатанное в последнем декабрьском номере 1898 года{71}.

«Оглядываясь сегодня назад, со всей объективностью должен отметить, что объем наших знаний, совершенство литературной техники, художественный уровень были для семнадцатилетних поистине поразительны и возможны лишь благодаря вдохновляющему примеру фантастически ранней зрелости Гофмансталя, который побуждал нас, желавших хоть в чем-нибудь преуспеть перед другими, к крайнему напряжению всех сил»{72}.

Юность, крепкое братство, подражание кумирам вскоре останутся позади, как и навсегда захлопнутые за собой двери ненавистной гимназии. Наступала новая эпоха, и девятнадцатилетний поэт шагнул в новый двадцатый век без оглядки на прошлое. Он давно хотел почувствовать себя взрослым, и новое, отрезвляющее для всех европейцев время предоставляло такие возможности.

Струны души студента

Для меня высказывание Эмерсона о том, что хорошие книги заменяют лучший университет, остается непреложным, и я и сейчас убежден, что можно стать блестящим философом, историком, филологом, юристом и еще неизвестно кем, вовсе не посещая университет и даже гимназию{73}.

Багаж знаний, полученных за годы монотонной зубрежки – «что знали мы по математике, физике и всем этим отвлеченным материям?», – вылетел из его светлой головы буквально на следующий день после того незабываемого дня 12 июля 1900 года, когда выпускной экзамен наконец-то остался позади и «нас, одетых по этому случаю в черные парадные сюртуки, напутствовал проникновенной речью директор гимназии».

Сплоченное духовным порывом гимназическое братство с последним звонком тоже кануло в Лету: «Мало кого из моих “согалерников” довелось мне встречать с той поры». Писатель больше никогда не посетит «застенок нашей юности» в качестве выпускника на ежегодном вечере встреч, не придет он и когда в 1921 году получит приглашение выступить с речью на юбилее гимназии. Вежливо отказавшись, продолжая держать на душе обиду, он и через двадцать лет со всей определенностью подчеркнет в мемуарах: «Мне не за что было благодарить эту школу, и любое слово в этом духе обернулось бы ложью». А прямо в дни юбилея от имени недовольных выпускников напишет желчный гимн «Wir sagten “Schule”»{74}, где перечислит ассоциации, возникающие в памяти при произнесении слов «школа» и «обучение»:

Мы говорили «Школа», и мы имели в виду «обучение»,

Страх, жестокость, мучения, принуждение и тюремное заключение…

Вторую половину лета 1900 года он планировал провести в Берлине, а из Германии доехать до Франции, на что заранее попросил у отца необходимую сумму денег и даже составил предварительный маршрут поездки. Но вместо путешествия туда, куда так искренне хотелось, вновь вынужден был покорно сопровождать родителей в Мариенбад, а в августе составил им компанию и на лечебном курорте Бад-Ишль в австрийском горном районе Зальцкаммергут. Стоит сказать, что любые поездки с родителями на отдых делали Стефана несчастным. На курорте мать не уделяла ему никакого внимания и не прислушивалась к желаниям и просьбам сына. Длительное совместное времяпровождение с ней на одной территории неизбежно приводило к скандалам. Кроме этого, каждый вечер родители ужинали в ресторанах, тогда как дети, оставаясь под присмотром гувернантки, довольствовались едой в дешевых столовых. Будущая первая супруга писателя Фридерика проливает свет на грустные воспоминания из детства своего великого мужа: «Его неизменно привлекали места, которые он посетил в детстве. Это было тем более удивительно, потому что, как он обычно сообщал мне, когда мы куда-нибудь приезжали, там он вовсе не был счастлив. Возможно, он хотел заменить прежние воспоминания новыми впечатлениями…»

Удалось ли ему это? Во всяком случае, к восемнадцати годам безрадостному детству дома и на отдыхе, унижениям в школе и гимназии определенно наступил конец. С начала нового века Стефан обрел возможность самостоятельно принимать решения.

* * *

«То, что мне предстоит учиться в университете, давно уже было решено на семейном совете. Но на каком факультете?» Посоветовавшись с коллегами и друзьями, родители предложили сделать выбор в пользу юриспруденции или поступить на медицинский факультет, но ни на одном из вариантов особо не настаивали и дали возможность сыну самому взвесить все «за» и «против». «В конце концов, речь шла лишь о том, чтобы поддержать семейную репутацию титулом доктора, безразлично каких наук».

Философия, филология, история литературы, изобразительное искусство, французская поэзия, увлечение автографами – вот основные направления, которые составляли сферу его интересов в отрочестве. Поглощали свободное время целиком, возбуждали и волновали его страстную творческую натуру. До поступления в высшее учебное заведение, в 1896–1897 годах Стефан успел «засветиться» под псевдонимами «Ewald Berger», «Lizzie», «Lisa Braunfeld» и «Stefanie Zweig» в литературно-научном модернистском журнале Мюнхена «Die Gesellschaft». Он вступил в переписку и обменивался литературными идеями с Максимилианом Гарденом и Карлом Эмилем Францозом. Как публицист, поэт, начинающий рецензент нашел на рубеже веков надежный приют сразу в трех изданиях: «Das Literarische Echo», «Deutsche Dichtung» и «Die Zukunft».

Цвейг писал, что, следуя совету Рихарда Демеля, «использовал свое время для переводов, что и теперь считаю лучшей возможностью для молодого поэта глубже и более творчески осознать дух родного языка». В последние два года обучения в гимназии и весь университетский период он будет повышать профессионализм в этой сфере и упражняться в поэтических переводах с французского на немецкий язык произведений Шарля Бодлера, Поля Армана Сильвестра, Поля Верлена, Эмиля Верхарна. Откроет для себя вселенную русских гениев – Тургенева, Аксакова, Гончарова, Максима Горького. На выставках венского Сецессиона заинтересуется работами современных бельгийских художников и скульпторов. Из писателей его увлек Шарль Де Костер, после чего он «целых десять лет напрасно предлагал его “Уленшпигеля” всем немецким издательствам». В эти же годы он зачитывается новеллами шведской сказочницы Сельмы Лагерлеф, высоко ценит статьи критика Вильгельма Бёльше, читает романы Якоба Вассермана.

Пройдет десять лет, и о книгах противника сионизма Вассермана молодой критик Цвейг напишет («Neue Rundschau», август 1912 года): «Углубившись в книги Вассермана, можно даже по первым его работам понять, как болезненно страдал он из-за врожденной двойственности, можно почувствовать его страстное желание найти непосредственного человека. В его книгах мы увидим высший образец жизни чистого, прямодушного человека (подобного князю Мышкину у Достоевского), просто, без комплексов думающего, не подавленного чувственностью, не угнетенного логическими построениями. Во всех образах Вассермана прослеживается эта исполненная страстного ожидания идея освобождения, противопоставления себя миру без оружия, постижение мира без какого-либо посредничества»{75}.

Своевременный совет Демеля о пользе и важности переводов приведет Цвейга к мысли – «ибо в этом скромном содействии высокому искусству я впервые ощутил уверенность, что делаю нечто действительно нужное», – переводить на немецкий язык не только франкоязычных поэтов, но и шедевры английской классики: что-то из Джона Китса, стихотворения и поэмы Уильяма Морриса.

В последние два года обучения в гимназии он активно следил за рецензиями на художественные выставки, афишами театральных премьер, программой филармонических и оперных концертов. Едва получив аттестат зрелости в 1900 году, с волнением открывал июльский номер «Berliner Illustrierte Zeitung», где на пропахших типографской краской страницах – «слаще масел ширазской розы казался в ту пору запах типографской краски» – обнаружил свою самую первую новеллу «Vergessene Träume» («Забытые сны»).

Начавшееся писательство и многочисленные увлечения (учитывая еще обмен письмами со знаменитостями) лишат его свойственной отроческому возрасту беззаботности. Лишат (и слава богу) свободного времени на глупые размышления и дурные поступки. Свой выбор в пользу факультета философии и истории литературы он сделает исключительно по тому критерию, что в Венском университете в тот период это был, пожалуй, единственный факультет, где студенты имели право свободного посещения лекций. Так ему на вполне законных условиях удастся закрыть один глаз на учебный план и «замечательно и насыщенно» распахнуть душу навстречу – «в сутках было двадцать четыре часа, и все они принадлежали мне» – чтению, новым переводам, знакомствам, путешествиям, написанию рецензий на спектакли, разработке новых сюжетов для рассказов и новелл. «Оглядываясь назад, – писал он, – я могу вспомнить лишь немного таких счастливых моментов, как начало этой университетской жизни без университета. Я с самого начала наметил, как распределить время: три года вообще не думать об учебе в университете! Затем, в оставшийся последний год, с полным напряжением сил одолеть всю эту схоластику и быстро накропать диссертацию».

С такими, надо признать, чертовски смелыми намерениями 3 октября 1900 года будущий доктор философии в неполные девятнадцать лет в качестве студента первого курса переступил порог университета. Альфред, в отличие от брата воодушевленный не французской поэзией, а австрийской «прозой» жизни, окончил в Вене реальную гимназию (Realgymnasium), где зубрил не греческий и классиков немецкой литературы, а формулы математики и предметы естествознания. Он ежегодно сдавал экзамены по химии, физике, астрономии, биологии. По окончании гимназии родители отправят его на технические курсы по мануфактурному делу в Прагу, сделав на Альфреда, рассудительного и серьезного, ставку на будущую замену отца, на должность управляющего семейным предприятием. Мориц Цвейг видел и понимал, что эмоциональный, непрактичный, не имеющий деловой хватки Стефан гораздо меньше подходил для столь ответственного назначения. И в мемуарах писатель с этим фактом не спорит: «Старший брат уже вошел в дела отцовского предприятия, стало быть, другой сын мог не спешить с этим».

* * *

С первого курса университета Стефан предпочел пожертвовать комфортом в доме родителей (лишь бы сбежать от жестких правил и требований) в пользу скромно обставленной дешевой мебелью однокомнатной съемной квартирки. Наконец-то появилась возможность почувствовать себя самостоятельной личностью и побыть наедине с собой и своими мыслями. Наконец-то никто не запрещал работать по ночам и можно было, подражая Оноре де Бальзаку, курить прямо на кухне, круглосуточно предаваться наслаждению распития черного яда – кофе. Никто не заставлял заправлять кровать, не указывал на разбросанную одежду и беспорядок.

Как ни странно, но в этом хаосе Цвейг постепенно создал определенную гармонию. Вот на подоконнике лежит гора свежих газет, принесенных в обед после прогулки. Стефан с жадностью, словно на аппетитные блюда, накидывается на незнакомых для себя авторов, каждого пробует на вкус, требует добавки, снова дегустирует, со многими вступает в переписку… С тяжелой головой до зари корпит над бумагой и переполненной пепельницей, забывает почистить зубы и бросается в постель. Утром (по его биологическим часам – ближе к обеду), закурив прямо в кровати и окидывая взором окружающий бардак, приходит к философскому заключению, что беспорядок в комнате ни в коей мере не влияет на порядок внутренний, на упорядоченность мыслей, их стройное изложение на плотной белой бумаге. Именно тогда он осознает, что писатель должен стремиться к органическому строю изложения сюжета в тексте, а не к порядку в быту, что гораздо лучше иметь за душой захватывающие и волнительные замыслы, а не опрятный костюм, под которым скрываются пустота, «душевное окоченение… жуткая, ледяная бесчувственность», как у героя «Фантастической ночи».

«С тех пор я начал внимательно наблюдать себя… я задаюсь также вопросом, сумею ли я наделить слово надлежащим смыслом, смысл – надлежащим словом, добьюсь ли того равновесия, которое всегда безотчетно ощущаю при чтении хороших книг»{76}. Вот что его по-настоящему волновало. Добиваться «равновесия» в произведениях, достигать мастерства путем «постоянного изъятия лишних пауз или посторонних шумов», чтобы книги захватывали «с первых строк… щедро одаривая радостью узнавания и сопереживания до самых последних страниц»{77}.

Так что быт – он и есть быт, и тратить время на его устройство, с точки зрения Цвейга, было совершенно бессмысленно. Лучшим тому подтверждением являются воспоминания одного из друзей Стефана времен его университетской поры: «Я нашел его в половине одиннадцатого в простой студенческой комнатенке полуодетым, в комнате беспорядок. Позже я понял эту характерную его черту – непритязательность в быту. Я знал, что происходил он из очень богатой семьи, вырос в роскоши. Еще студентом он унаследовал значительную часть родительского состояния. И все же жил в простых меблированных комнатках. Как и тысячи венских студентов. Сейчас могло показаться, что он только что встал с постели. На самом деле, он уже несколько часов основательно поработал. А небрит он был и по-домашнему одет лишь для того, чтобы никто не мог его вытащить из дома, увести от стола, не мешал работать».

Эти воспоминания оставил двадцатилетний Виктор Флейшер{78}, будущий австрийский писатель и художественный критик, с которым Цвейг познакомится в Берлине в 1902 году. Дружба Виктора и Стефана продолжалась сорок лет до последних дней жизни Цвейга. Стефан доверял Виктору во всем и в письмах, нежно называя его «Виктурль», делился самыми сокровенными переживаниями.

«Священным союзом» называли их неразлучное трио – Виктора, Стефана и художника Альберто Стринга. Виктор умел дружить и хранить секреты. Он смог стать прекрасным другом не только Стефану, но и первой его супруге Фридерике, а затем и Шарлотте. Первоначально именно Виктор Флейшер рассматривался главным кандидатом на написание биографии Цвейга, но в конечном итоге Фридерика перепоручила задачу Эрвину Ригеру. С приходом Гитлера к власти Виктор эмигрирует в Англию и после операции на мочевом пузыре несколько месяцев проведет в городе Бат в новом доме Шарлотты и Стефана. Русским читателям его имя, как и имя его старшего брата, юриста Макса Флейшера (1880–1941), малознакомо. Пожалуй, лишь эксперты знают о том, что Виктор Флейшер основал и до 1926 года возглавлял издательство «Frankfurter Verlags-Anstalt» и что на первых этапах его становления Цвейг оказывал ему материальную поддержку.

Двадцать четвертого мая 1940 года Стефан запишет в дневник: «Виктор находится в апогее депрессии, постоянно расстраивается. Всё, что мы можем себе представить, так это то, что мы должны переосмыслить всю нашу будущую жизнь». Цвейгу на «переосмысление» будущего, а точнее сказать, горького настоящего оставалось полтора года. Виктор, похоронив брата по крови Макса и брата по духу Стефана, переживет двух самых близких ему людей на десятилетие.

* * *

Весь первый семестр университета Стефан перечитывает и правит свои ранние – «неопределенных предчувствий и неосознанных переживаний, возникшие не на основе личного опыта, а из книжных страстей» – поэтические произведения, чтобы из двух сотен лиричных, меланхоличных стихов выбрать наиболее проникновенные, имеющие «музыкальность и достаточное чувство формы, чтобы быть замеченными в кругу любителей». На большее он в те годы и не рассчитывал.

Мысль издать целую книжку, поэтический сборник с собственным именем на обложке давно мерещилась его воображению. Еще в марте 1900 года, будучи гимназистом, он расспрашивал Карла Францоза о возможности воплощения в жизнь своей заветной идеи. И вот спустя год, когда все «решила поддержка моих друзей, которые верили в меня больше, чем я сам», в апреле 1901 года берлинское издательство «Schuster & Loeffler» выпускает поэтический сборник «Silberne Saiten» («Серебряные струны»). Графические рисунки для издания выполнит молодой чешский иллюстратор и декоратор Хуго Штейнер-Праг{79}. Этот талантливый выпускник художественной академии Мюнхена будет не раз иллюстрировать книги Цвейга, но прославится рисунками к сборникам стихов Ленау, сказкам Андерсена и роману Гофмана «Эликсиры сатаны».

Мелодичные «Серебряные струны» автор выпустит на собственные средства и посвятит своим «дорогим родителям» («Meinen lieben Eltern zu eigen»), но пять стихотворений цикла «В старом парке», вошедших в сборник, сердечно адресует «моему другу Адольфу Донату с верной дружбой». Книга состояла из шестидесяти произведений, каждое начиналось с новой страницы. Можно назвать их «страницами жизни» поэта, ведь сам он в итоге проживет шестьдесят лет… Название было дано по первым строкам стихотворения «Ноктюрн»:

Слышишь, как на серебряных струнах

Ночь играет в уснувших полях.

За ландшафтом – мерцающим, лунным,

Необъятная ширь и размах

Под дыханием ночи бесшумным.

И руки ее царственный взмах

Тронул струны, в уснувших полях

Зазвучала мелодия нежно…

И души расправляются крылья,

Словно звук серебристой струны.

И холмы ароматов полны.

Все в мерцанье – леса, города,

И душа воспарила, тоскуя,

С лунным светом слилась навсегда.

«Не припомню в своей жизни дней, – вспоминает Цвейг, – счастливее тех, когда маленькие творческие радости и успехи казались огромными». Первую неделю после выхода сборника автор от сильного волнения не мог спокойно заснуть. Он не расставался с книгой даже ночью и непременно убирал ее под подушку, чтобы не дай бог не потерять. Ему абсолютно веришь, когда читаешь, что своим дебютом он «не уставал любоваться». Перелистывал, пересматривал, перечитывал «еще, и еще, и еще».

Книга имела счастливую судьбу, получила положительные рецензии в самых влиятельных изданиях – «Prager Tagblatt», «Neue Freie Presse», «Revue franco-allemande», «Magazin für Litteratur», «Die Zeit», «Das Literarische Echo», «Norddeutsche Allgemeine Zeitung», «Frankfurter Zeitung». Воодушевленный триумфом, Стефан разыскал все отзывы (их оказалось не менее тридцати) и аккуратно приклеил их на огромный картон, подписывая под вырезками имя рецензента, издание и дату публикации. Интересно подчеркнуть, что венские критики разглядели в грустных и надрывных строках поэта отражение его характера, холодную бездну одиночества его израненной и печальной души.

Но, справедливости ради, скажем, что далеко не все восторгались юным дарованием. Например, берлинский анархический поэт и журналист Эрих Мюзам (Erich Kurt Mühsam, 1878–1934) вынес суровый вердикт, заявив, что книга «с ее навязчивой болезненной сладостью и безвкусным преувеличением вряд ли стоила бы упоминания, если бы она не была типичной для претенциозной манеры, которая распространяется благодаря движению “Молодая Вена” и стремится произвести впечатление, просто играя с формой». Видимо, укол отточенным пером богемного драматурга и поэта сильно ранил венского юношу, будто сразил на дуэли, ведь уже спустя полгода он стыдился своего «серебряного» издания: «Через четыре месяца после публикации сборника стихов я уже не понимал, откуда набрался смелости издать эту незрелую книгу; теперь я воспринимал эти стихи как добротное, искусное, отчасти даже достойное внимания изделие художественного ремесла, возникшее от тщеславного умения играть формой, но слишком сентиментальное». Показательно, что, издавая в 1924 году поэтический сборник «Die gesammelten Gedichte» («Избранные стихи»), автор не включит в него ни одного произведения из первой «незрелой» книги.

Подписанные девятнадцатилетним первокурсником «струны» уже в мае 1901 года «зазвучали» в почтовых ящиках его близких друзей – Макса и Виктора Флейшера, Альберто Стринга, Эрвина Кольбенхайера, Феликса Брауна. Оказались они и на столах таких признанных мэтров, как Рихард Демель и Детлеф фон Лилиенкрон. Рильке, получив свой экземпляр с автографом, в качестве ответной благодарности прислал из Бремена одиннадцатистраничный буклет весенних стихов{80}. С этих пор между ним и Цвейгом завяжется переписка.

«Стихи Стефана Цвейга, как, например, красивое стихотворение о Брюгге, я знал наизусть, – пронизывала, дышала в них истинная грусть, меланхолия, но без тяжести. Тяжесть была характерна почти для всех стихов, издававшихся тогда в Вене». Это писал Феликс Браун, правда, уже не о «Серебряных струнах» (четыре стихотворения о Брюгге впервые появятся спустя пять лет в сборнике «Ранние венки»{81}), а обобщенно о поэтическом даровании друга. Когда в 1938 году Браун анонимно (ввиду своего еврейства) будет издавать в Вене у Herbert Reichner Verlag антологию немецкой лирической поэзии «Тысячелетняя роза»{82}, наряду с шедеврами Гофмансталя и Генриха Гейне он внесет в сборник и несколько поэтических шедевров Цвейга.

* * *

Летом 1901 года подписанный экземпляр «Серебряных струн» получил еще один приятель Цвейга – Камилл Хофман. Они познакомились в университете и в качестве альтернативы скучным лекциям решили ходить на все выставки в Музей истории искусств. По воскресеньям читали друг другу французскую поэзию в оригинале. Хофман был истинным ценителем и знатоком французского языка и литературы, великолепно знал (а позже переводил на немецкий язык) романы Бальзака и поэзию Шарля Луи Филиппа. Можно допустить, что увлечение Бальзаком усиливалось у Стефана и под влиянием Хофмана.

Цвейга восхищали не только эрудиция друга, их общие интересы, прогулки по Рингштрассе и беседы у букинистов, но и одержимая целеустремленность этого волевого человека. Камилл Хофман был последним, двенадцатым ребенком в семье чешского еврейского извозчика, воспитанным не матерью, а одной из старших сестер в городке Колин, вблизи современной Праги. Исключительно путем самообразования он сумел достичь уровня эксперта французской поэзии и прозы, увлекался народным чешским фольклором и рано стал хорошим публицистом. Талант дипломата в сочетании с амбициями стать писателем сначала приведут его к посту редактора венского журнала «Die Zeit», а через двадцать лет на должность пресс-атташе в чехословацкое посольство в Берлине.

Камилл и Стефан, будучи фанатичными поклонниками Шарля Бодлера – «в семнадцать лет я не только был знаком с каждым стихотворением Бодлера или Уолта Уитмена, но и знал многие наизусть», – вместе переведут и на свои деньги напечатают тоненький сборник избранных произведений автора скандальных «Цветов зла». Так летом 1902 года брошюра объемом в сорок стихотворений с введением Цвейга окажется в книжных лавках Лейпцига.

Двумя месяцами ранее журнал «Deutsche Dichtung» опубликует литературно-критический этюд Стефана Цвейга о Бодлере, «великом поэте французского декаданса», где автор анализирует индивидуально психологические факторы познавания поэтом окружающего мира, исследует его технику и его стиль, говорит о «слепом сенсуализме» Бодлера. Пройдет немного лет, и коллекция рукописей Цвейга пополнится двумя документами. В его руках окажутся набросок стихотворения «Семь стариков» из цикла «Парижские картины» и рукопись произведения «Старушки», посвященная Виктору Гюго.

Кстати о Гюго: 15 марта 1902 года в литературном журнале «Das Magazin für Litteratur» выйдет трехстраничная статья Цвейга «Виктор Гюго, как лирик». Тогда же, в марте, он допишет новеллу «Любовь Эрики Эвальд» о страстной влюбленности пианистки в избалованного женским вниманием скрипача-виртуоза. Новелла, посвященная Камиллу Хофману, два года пролежит в столе и будет опубликована только после защиты диссертации в 1904 году.

К двадцати годам перед Цвейгом распахнутся двери в мир возможностей, и он этим счастливым шансом правильно воспользуется. Его мир, постепенно ставший «вчерашним», вместит тридцать лет непрерывного восхождения на вершину, начиная от «подножия» Теодора Герцля, еженедельника «Die Welt», где с августа 1901 года выходили его стихи и очерки, заканчивая крушением идеалов, войной, фашизмом и нацизмом, кострами из книг на площадях Европы, запахом гари и пепелища. Будто из пепла возникнут и его нетленные мемуары «Вчерашний мир». Правдивая, откровенная книга о том, как родной дом и Родина на глазах одного поколения превращаются в руины, как от «воздушных замков либерального оптимизма» не остается и следа иллюзии.

«Разочарованный гражданин мира называет себя человеком без родины, которому нигде нет места. Он описывает национализм, эту архимуку, это варварство с превосходящей все догмой антигуманизма. Он сетует на нашу новую общность, снова и снова втягивающую нас в каждое мировое событие, лишая защиты, безопасности, возможности спастись. Он пишет свои мемуары, находясь в чужой стране, лишенный книг, записных книжек, писем друзей, сидя в гостиничном номере… Его цель – передать следующему поколению хотя бы осколок правды»{83}.

* * *

Думаю, есть смысл рассказать малоизвестную историю появления издания Теодора Герцля под нескромным названием «Die Welt» («Мир»). Газеты, на страницах которой робкий студент второго курса Цвейг с августа 1901 года стал периодически встречать свое имя и фамилию. Впервые Герцль задумается о создании печатного органа для сионистского движения после того, как не сможет заручиться финансовой поддержкой своих идей у барона Мориса де Гирша, финансиста и филантропа, основателя Еврейского колонизационного общества, связанного с иммиграцией евреев в Аргентину.

«Идеи в душе моей гнались одна за другой. Целой человеческой жизни не хватит, чтобы все это осуществить…»{84} Заложив все имеющиеся средства, включая приданое супруги и деньги своего отца, Герцль надеялся, что газета, ориентированная на средний класс, приведет к быстрому распространению сионистского движения в обществе, и 4 июня 1897 года накануне Первого сионистского конгресса{85} напечатал дебютный номер «Die Welt». Шутя, писал Максу Нордау: «“Neue Freie Presse” – это моя законная жена. В “Die Welt” я вижу любовницу и могу только надеяться, что она меня не погубит».

В определение «не погубит» Теодор Герцль вкладывал личное переживание, ведь к моменту выхода первого номера газета имела всего две подписки, а спустя год – 280, то есть приобретала меньше одной подписки в день, притом что в Вене на рубеже веков проживало более ста тысяч евреев. Редакция «Die Welt», куда в разное время входили Эрвин Розенбергер, Исидор Шалита, Зигмунд Вернер, Мартин Бубер, писала статьи, рассказывающие об условиях жизни евреев в разных странах, материалы, направленные на возрождение иврита; новости, касающиеся вспышек антисемитизма; подробно освещалось, конечно, и дело Дрейфуса. В «Die Welt» публиковали отчеты, представляемые сионистскими организациями из разных стран, и к Пятому конгрессу в 1903 году газета стала центральным рупором Всемирной сионистской организации.

Несмотря на сравнительно низкие показатели продаж (до 10 тысяч экземпляров), газета выходила раз в неделю непрерывно с 1897 по 1914 год. Сначала в Вене (1897–1905), затем в Кёльне (1906–1911) и, наконец, в Берлине (1911–1914) до начала войны. 2 августа 1901 года в 31-м выпуске «Die Welt» появится новелла Цвейга «В снегу»{86}, где рассказывается трагическая драма бедной еврейской общины в XV веке – общины, мирно жившей в позабытом богом немецком городе у польской границы. Каждый день жители этого безымянного городка, истово молясь, опасались лишиться привычного крова за свою веру. Однажды в их город придут флагелланты и начнут рушить дома, разорять продуктовые погреба и конюшни.

«Страх смерти превратился в отречение и отчаянную покорность». Евреи вынужденно покидают город, направляясь к границам Польши. Рыхлый снег лишает голодных лошадей последних сил. Многие животные, замедляя ход, безжизненно падают на заснеженную землю. Пронизывающий ветер и мороз насильно вырывают из рук тех, кто еще жив – того, или ту, кто только что был жив и вот теперь на глазах остальных умер… «Ледяными руками Жосуэ обнял невесту. Она уже умерла, но еще сама об этом не знает». Так беспомощно и несправедливо, только за свою веру и принадлежность к ней погибают евреи на зимних «полях сражений» (а сколько их было за прошедшие века!). Гибнут на польских землях, где спустя четыреста лет после описываемых событий наспех построят лагеря смерти, где будет отлажен «механизм» геноцида по уничтожению миллионов других невиновных евреев. Цвейг буквально предвидел это за 40 лет!

Шестого декабря того же года в 49-м номере «Die Welt» публикуется его стихотворение «Спиноза»{87} о нидерландском философе еврейского происхождения, который был отлучен от своей общины за свободомыслие. Именно благодаря «Die Welt» произойдет заочное знакомство Герцля и Цвейга. Когда позже Стефан будет приглашен в кабинет редактора отдела критики «Neue Freie Presse», по воспоминаниям Цвейга, между ним и редактором состоится примерно такой диалог: «Указав на кресло рядом с собой, он спросил: “Мне кажется, я где-то уже слышал ваше имя или читал. Стихи, не так ли?” Мне пришлось подтвердить. “Итак, – откинулся он в кресле, – что вы принесли?”».

В тот памятный апрельский день 1902 года Цвейг, войдя «в узкую, тесную комнату», положил на стол Герцля рукопись своего рассказа «Die Wanderung» («Странствие»), в котором описано путешествие юноши, узнавшего о скором приходе Мессии. Случайно подслушанный разговор мудрецов заставляет юношу отправиться в Иерусалим, где он надеется увидеть своими глазами грандиозное событие. Трудная дорога утомляет путника; заприметив дом, он из последних сил добирается до его порога и падает в обморок. Это было жилище сирийки, давшей ему кров и накормившей обедом. Вино и кокетство бывшей жены римского центуриона помутили разум юноши, он потянется к сладким губам одинокой женщины и на мгновение забудет о цели странствия. Отрезвление наступит не быстро и, потеряв время в объятиях незнакомки, юноша покинет дом, спешно направляясь в сторону Иерусалима.

При подходе к городу кто-то из прохожих скажет ему, что на высоком холме только что распяли преступников, осужденных Понтием Пилатом. Приблизиться к людскому столпотворению юноша не решится и, стыдясь того, что опоздал по собственной вине, пройдет мимо, так и не увидев лица мученика, висевшего посередине, лица Иисуса Христа. В дальнейшем всю свою жизнь этот молодой человек так и продолжал странствовать по миру в поисках лика Искупителя, но всевидящий Творец так никогда и не предстал перед ним воочию…

* * *

«Он читал внимательно, страницу за страницей, не поднимая глаз. Прочитав последний лист, он неспешно сложил рукопись, вложил ее, все еще не глядя на меня, аккуратно в конверт и синим карандашом сделал на нем какую-то пометку. Лишь после того как этими таинственными манипуляциями он достаточно долго продержал меня в напряжении, он поднял на меня тяжелый, хмурый взгляд и произнес с намеренно замедленной торжественностью: “Я рад сообщить вам, что ваша прекрасная работа принята в отдел критики ‘Нойе фрайе прессе’”. Словно Наполеон приколол на поле брани орден Почетного легиона молодому сержанту»{88}.

Так состоялось «обручение» двадцатилетнего поэта и новеллиста с «печатным органом высокого ранга» «Neue Freie Presse», что имело колоссальное значение для самого Стефана, в первую очередь в глазах его родителей: «Я приобрел неожиданный авторитет в собственной семье». Да и в глазах будущих коллег, единодушно ставивших газету на уровень непререкаемого авторитета.

Наступил подходящий момент испросить у родителей разрешение поехать в Берлин, куда он давно мечтал самостоятельно отправиться на долгое время. «Моя семья изрядно почитала меня – или, скорее, “Нойе фрайе прессе”, в золотой тени которой я пребывал, – и даже слишком, чтобы не удовлетворить мое желание». Лучшим поводом для осуществления этой мечты, так сказать, прикрытием истинных целей мог стать только университет имени Фридриха Вильгельма{89}. Так и произошло: поездку родители одобрили, и с апреля 1902 года у студента начался четвертый, самый бурный и насыщенный с точки зрения получения жизненных «знаний» семестр его университетской поры.

Разумеется, самоуверенный студент не планировал в Берлине тратить время на лекции: «За семестр я, как и в Вене, побывал в университете лишь дважды: первый раз – чтобы записаться на курс лекций, а во второй – чтобы получить зачет за их мнимое посещение». Он поселился в самом центре города вблизи Потсдамской площади по адресу Берлин SW 46, Bernburger Strasse, 20, с одной эгоистичной целью – обрести «еще более высокую, более полную свободу».

Его свобода заключалась в посещении «бродячих» заведений города, таких как «Романское кафе» на Курфюрстендам, 238, где за кружкой пива можно было весь вечер проговорить с малоизвестным художником, проявить живой интерес к его картинам, что называется, залезть в душу и выпросить рисунок в свою коллекцию. Спустя двадцать лет в этом кафе появятся знаменитости из России – В. Набоков, И. Эренбург, М. Цветаева, В. Маяковский.

Весной 1902 года Цвейг многократно посещал и так называемое «Ноллендорф-казино», располагавшееся на Ноллендорфплац, где по четвергам собирались участники творческого союза «Die Kommenden» («Грядущие»). Этот союз, основанный немецким поэтом Людвигом Якобовски и критиком Генрихом Хартом, собрал под одной крышей людей самых разных взглядов, способностей, социального статуса, положения. Цвейг свидетельствует, что за столами заседала «самая разношерстная публика, поэты и архитекторы, просто снобы и журналисты, юные девицы, выдававшие себя за художниц и ваятельниц, русские студенты и белокурые скандинавки, которые хотели усовершенствоваться в немецком языке».

Наблюдая у барной стойки проституток, наркоманов, пьяниц, авантюристов, карточных жуликов и воров всех мастей, приходивших «на огонек», чтобы получить заряд магнетической силы, исходящий от выступлений «законно избранного председателя» союза Рудольфа Штейнера, двадцатилетний студент из Вены, из благополучной, добропорядочной, интеллигентной семьи, чувствовал себя спокойно и с неподдельным любопытством с кем угодно вступал в разговор. «Чем хуже была репутация какого-нибудь человека, тем более сильным было мое желание познакомиться с ее носителем лично. Этот особый интерес или любопытство к опасным людям, между прочим, сопровождали меня всю жизнь; даже в годы, когда пристало быть уже более разборчивым, мои друзья часто возмущались, с какими-де аморальными, сомнительными и по-настоящему компрометирующими людьми я общаюсь».

Свои похождения с «накрашенными женщинами» Берлина, Марселя, Гамбурга, Парижа, Нью-Йорка Цвейг объединит в новелле «Улица в лунном свете», не случайно без уточнения, в каком именно городе это было, ибо «улицы эти – одни и те же и в Гамбурге, и в Коломбо, и в Гаване…».

«Постепенно взгляд мой освоился с обстановкой почти пустой комнаты. Она состояла из буфетной стойки и стола. Все это служило, несомненно, только преддверием к другим комнатам, назначение которых легко было угадать по приспущенному свету ламп и приготовленным постелям, видневшимся сквозь приоткрытые двери… Я заказал пива. Она пошла и принесла пиво, и в ее походке еще яснее выражалось равнодушие, чем в тусклых глазах, едва мерцавших из-под век, словно угасающие свечи. Совершенно машинально, по обычаю подобных заведений, поставила она рядом с моим стаканом второй для себя. Взгляд ее, когда она чокнулась со мной, лениво скользнул мимо меня: я мог без помехи рассмотреть ее. Лицо у нее было, в сущности, еще красивое, с правильными чертами, но, словно от душевного измождения, огрубело и застыло, как маска; все в нем было дрябло; веки – припухшие, волосы – обвисшие; одутловатые щеки, в пятнах дешевых румян, уже спускались широкими складками ко рту. Платье тоже было накинуто небрежно, голос – сиплый от табачного дыма и пива. Все говорило о том, что передо мною человек смертельно усталый, продолжающий жить только по привычке, ничего не чувствуя. Мне стало жутко, и, чтобы нарушить молчание, я задал ей какой-то вопрос…

Она все крепче прижималась ко мне, я чувствовал, как она дрожит, наслаждаясь жестокой игрой, и меня жуть брала от ее накрашенного, пахнувшего дешевой пудрой лица, от запаха ее дряблого тела… Тут меня вдруг охватило отвращение к ее хриплому, язвительному голосу, к этому мерзкому мучительству. На что мне этот закопченный вертеп, эта противная проститутка, этот слабоумный мужчина, этот чад от пива, дыма и дешевых духов? Меня потянуло на воздух. Я сунул ей деньги, встал и энергично высвободился из ее объятий, когда она попыталась удержать меня. Мне претило участвовать в этом унижении человека, и мой решительный отпор ясно ей показал, как мало меня прельщают ее ласки»{90}.

Быть может, ласки захмелевшей от пива женщины с дряблой кожей в том конкретном, описанном им случае его действительно не прельстили. Но в том, что Стефан и в молодости, и в зрелые годы был «ходоком» по подобным заведениям, нет никаких сомнений. Это он сам и подтверждает в новелле «Смятение чувств», со знанием дела описывая «атрибуты возмужалости» времен собственной «учебы» в Берлине. «В числе атрибутов возмужалости неизбежны были, конечно, и женщины, – вернее, бабы, как мы выражались в своем студенческом высокомерии, – и тут оказала мне услугу моя красивая внешность: высокий, стройный, с еще сохранившимся морским загаром и свежестью, гибкий в движениях, я имел большое преимущество перед дряблыми, высохшими, как сельди, приказчиками, которые, как и мы, отправлялись каждое воскресенье за добычей на танцевальные вечера в Галлензе и Гундекеле (тогда еще находившиеся далеко за городом).

Горничная с соломенно-светлыми волосами, изобличавшими уроженку Мекленбурга, с белоснежной кожей и широкими, упругими бедрами, которую я притаскивал в свой угол разгоряченную от танцев, сменялась маленькой, вертлявой, нервной познанской еврейкой, продававшей у Тица (универсальный магазин в Берлине. – Ф. К.) чулки. Все это была в большинстве случаев легкая добыча, быстро передававшаяся товарищам. Но эта неожиданная легкость завоевания опьяняла вчера еще робкого новичка – успехи делали меня смелее, смелость обеспечивала новые победы. Я расширял поле действий: после племянницы моей квартирной хозяйки наступила очередь – первый триумф всякого молодого человека! – настоящей замужней женщины, которую соблазнила свежесть сильного, юного блондина. Постепенно улица и всякое публичное сборище становились для меня местом самой неразборчивой, почти превратившейся в спорт, охоты за приключениями. Однажды, преследуя на Унтер ден Линден хорошенькую девушку, я – совершенно случайно – очутился у дверей университета. Я невольно улыбнулся при мысли, что вот уже три месяца как я не переступал через этот порог»{91}.

Гуляя по дневным улицам Берлина, точнее, прогуливая занятия, он заводил беседы с любым встречным, налево и направо раздавал деньги в долг и нередко оставался «разочарованным, подчас обманутым». Но свободолюбивого студента это не сильно огорчало, он мог позволить себе занять кому-то денег, не требуя их возврата, подарить книгу, купить нуждающемуся пиджак или куртку и таким образом быстро обзавелся полезными и добрыми знакомствами. «Молодой человек из России переводил мне прекраснейшие места в ту пору еще неизвестных в Германии “Братьев Карамазовых”; молодая шведка познакомила меня с картинами Мунка; мистик отвел меня в спиритический кружок – многолико и пестро воспринимал я жизнь и не мог насытиться».

Вероятно, в одной из мастерских он встретил и художника-графика Эфраима-Моше Лилиена, второго в своей жизни после Герцля поборника сионизма, которому вскоре подарит рукопись рассказа «Странствие», а взамен получит рисунок и сделанный на заказ именной серебряный портсигар с дарственной надписью. В этом «сыне бедного ортодоксального еврея, токаря по дереву из Дрогобыча, я впервые встретил еврея Восточной Европы».

Талантливый художник-самоучка Лилиен происходил из бедной галицийской семьи: «Нищета не только стояла на пороге его родительского дома – она бессердечно переступила этот порог». Для специального издания красочного альбома графики художника, выпущенного в 1903 году в «Schuster & Loeffler», Цвейг за гонорар в 50 марок написал предисловие. Позже оно выйдет отдельным текстом в «Magazin fur Literatur» (№ 14 за 1903 год), где будет сказано о безрадостном детстве художника в его родной Галиции, о роли счастливого случая, о достижениях Лилиена в области графического искусства в Германии. «Э.-М. Лилиен сегодня первый и единственный художник – носитель подобной большой новой жизненной мысли. Его творческая идея значительна тем, что она более чем артистична, потому что ее корни глубоко вросли в кровоточащее сердце рассеянного по всему миру народа. Все, что в этих тысячах сердец безмолвно и мучительно борется за становление, умная рука художника-провозвестника выразила ясным символом»{92}.

Вместе с Мартином Бубером и Хаимом Вейцманом Лилиен основал в Берлине еврейское издательство на немецком языке «Jüdische Verlag». Он стал первым художником-евреем – «карандаш всегда должен быть красноречивее слов» – среди участников трех сионистских конгрессов в Базеле. Примечательно, что дизайн круглой монограммы писателя с изображением его инициалов SZ (Stefan Zweig) выполнит тот же Эфраим-Моше Лилиен. С 1908 года вся корреспонденция Цвейга (несколько тысяч писем и открыток на протяжении тридцати лет) скреплялась этой печатью, этим «оттиском дружбы» между венским новеллистом и гениальным немецким художником.

* * *

До сдачи экзаменов и возвращения в Вену он успеет реализовать в Германии еще одну идею: приступит к составлению антологии стихов «короля поэтов» Верлена и все организационные задачи выполнит сам – выступит в роли редактора-составителя, переводчика, автора предисловия, задастся поиском издательства. Обратится к тем немецким коллегам, с кем уже был знаком (Рихард Демель, Франц Эверс, Макс Флейшер), напишет письма нескольким новым (Отто Хаузеру, Рихарду фон Шаукалю, Цезарю Флайшлену). «По стихотворениям Верлена можно шаг за шагом проследить взлет, расцвет, кризис и крушение его жизни, как на ветке – развертывание одного за другим каждого листка». Отобранные произведения Цвейг справедливо распределяет между всеми (сам переводит только три стихотворения) и получает желанное согласие на издание сборника в берлинском издательском доме «Schuster & Loeffler»{93}.

От Петера Хилле, одного из ораторов союза «Грядущие», «который скрывал вконец изношенный костюм и грязную рубашку», Стефан узнал о подробностях богемной жизни Верлена, о его пьянстве и распутстве. Не случайно, повествуя о жизни создателя «Галантных стихотворений», он несколько раз возвращается к его слабостям и порокам: «Верлен всю жизнь был человеком богемы, писателем, отвратительным самому себе, алкоголиком с лирическим похмельем. Трижды, четырежды, пять раз пытался он выбраться из зеленой трясины абсента на берег добропорядочной буржуазной жизни… Слабый, совершенно безвольный человек, не может пройти мимо ни одного кафе, ни одной пивной, чтобы для подбадривания не пропустить рюмочку абсента, опрокинуть стопку водки или стаканчик кюрасо, а хмель превращает мягкого нервного человека в злюку, забияку, грубияна… В молодые свои годы уродливый, словно обезьяна, застенчивый, нерешительный и непристойного поведения одновременно, романтик, так же торопливо находивший удовлетворение своей похоти у продажных женщин, как удовлетворение желания выпить»{94}.

В суете дневных походов по мастерским и домам новых друзей, в ночных посиделках в барах и в обществе женщин легкого поведения семестр «учебы» в университете плавно подошел к завершению. Зачеты и экзамены оказались несложными: «Я и не удосужился заглянуть в расписание, кто преподает в Берлине философию; мне достаточно было знать, что “новая” литература там развивается более энергично, более бурно, чем у нас». Камилл Хофман известил его письмом, что в ближайшее время направляется в Париж, Эфраим-Моше Лилиен остался в Берлине (позже Цвейг пригласит его приехать в Вену), а сам Стефан к концу июня вернется домой и по заведенному обычаю согласится поехать с родителями в Мариенбад.

Догадываюсь, что отцу и матери о своих похождениях по борделям и барам сын не рассказывал. Впрочем, об этом он не рассказывал никому, зато в Вене повсеместно жаловался и повторял, что кофе в Берлине «был жидким и плохим, потому что экономили каждое зернышко», еда была «безвкусной, без сока и силы». Только ту «пищу», которую он жадно вкушал в беседах с отбросами общества, колдунами-мистификаторами, юными художниками и зрелыми грубыми женщинами, бесцельными «мономанами чистого бытия»; только ту подлинную «пищу» для ума и души он разжевал, распробовал по кусочку от каждой необузданной натуры. А это, согласимся, послаще любого десерта и кофе!

По приезде в Вену Цвейг обнаружил потрепанный июньский номер «Prager Tageblatt» со своей рецензией на роман русского писателя Гончарова «Обломов». Рецензия называлась «Торжество инертности», и это была первая его статья, обращенная к русской литературе{95}. За двадцать лет до написания эссе о Достоевском и Льве Толстом молодой австрийский автор попытается постичь отличительные особенности русской литературы через «просторы этой мрачной книги». Публикация рецензии была приурочена к выходу в Вене первого полного перевода «Обломова» на немецкий язык{96}.

«Не знаю, как можно отделять себя от Обломова; лично я редко ощущал столько сочувствия к какому-либо другому персонажу, как к нему, и никогда не было у меня такой потребности прямо-таки вмешаться в действие, чтобы встряхнуть его: “Пробудись, пробудись, счастье пройдет мимо тебя, ты можешь еще его поймать!” И я думаю, большинство читателей ощутили это. Ибо мы полны сочувствия и симпатии, прежде всего к тем обстоятельствам и событиям, которые мы можем понять и которые мы пережили, поскольку отказались здесь от своего эгоизма, ведь и нас может не миновать такая же судьба. И есть ли человек, который, постоянно творя деятельно и целеустремленно, не был бы все же хоть раз в своей жизни Обломовым?»

* * *

В последний летний месяц 1902 года студент держит путь в Брюссель, где благодаря помощи Камиля Лемонье – «превосходного, отзывчивого человека, о котором я навсегда сохранил благодарную память» – и добродушию ван дер Стаппена – «как сердечно принимали меня, молодого человека, он и его крупная, высокая, веселая жена-голландка!» – Стефан Цвейг впервые пожмет руку Эмилю Верхарну. К тому памятному моменту первой встречи бельгийский поэт – «мое влечение к нему являлось в какой-то мере мистическим» – уже был для Цвейга кумиром и учителем. В последующие 15 лет в письмах он будет неизменно называть его «Maestro» и, несмотря на разницу в четверть века, сможет стать «чудесному мастеру жизни» преданным и верным другом, подлинным «верхарнианцем», как Стефан сам себя называл.

«Мне очень рано попались в руки стихи Верхарна. Тогда я счел это чистой случайностью, но впоследствии понял, что эта случайность была одной из тех неизбежных и, пожалуй, предопределенных необходимостей, которые определяют важнейшие моменты человеческой жизни».

Эмиль Верхарн родился 21 мая 1855 года в крохотном местечке Сент-Аман вблизи Антверпена во Фландрии в семье мелкого чиновника, предки которого занимались изготовлением сукна. Получив религиозное воспитание и окончив школу, он продолжил учебу в иезуитском колледже в Генте (позже там учился и автор «Синей птицы» Морис Метерлинк). Далее Верхарн обучался на юридическом факультете Лёвенского университета и прошел стажировку у адвоката и писателя Эдмона Пикара, многократного номинанта на Нобелевскую премию по литературе.

Непреодолимая тяга к творчеству (Верхарн, как и Цвейг, публиковал стихи с пятнадцати лет, писал в журналы и газеты под псевдонимом «Пантагрюэль»), мудрые и своевременные советы Пикара в конечном итоге определили его судьбу. «Я хотел бы суметь наполнить те разнообразные стихи, на которые меня вдохновляет Фландрия, обильным здоровьем, тучной жизнью, так восхитительно подчеркнутыми Иордансом во всем его творчестве», – писал Верхарн своему другу ван Аренбергу{97} в 1879 году.

Вдохновляясь национальными традициями живописи Рубенса, пребывая под влиянием бодлеровских мотивов{98}, спустя четыре года он издал в Брюсселе свой первый поэтический сборник «Фламандские стихи». Один из подписанных экземпляров Верхарн отправит любимому поэту Виктору Гюго. Не случайно Цвейг, публикуя в «Schuster & Loeffler» сборник избранной поэзии Верхарна в 1904 году, подчеркнет в предисловии: «Эмиль Верхарн, со времен Виктора Гюго, возможно, первый лирический поэт высокого стиля во Франции». Но признание и слава не спешили к порогу дома «бельгийского Виктора Гюго». Критики обвиняли поэта в отсутствии благопристойности, и за такие произведения, как «Свиньи», «Като», «Равнина», прозвали «Рафаэлем навоза». Интересно, что Лемонье за два года до выхода «Фламандских стихов» в своем романе «Самец» писал о «лошадином навозе и остром запахе свиной мочи», но «Рафаэлем навоза» нарекли почему-то не его, а Верхарна.

Поэт впадает в депрессию и удаляется в Форжский монастырь, где три недели проводит в полном одиночестве, наблюдая за монастырской жизнью. В июне 1886 года в парижском издательстве Лемерра выходит его второй поэтический сборник – «Монахи», посвященный поэту Жоржу Кнопфу. Цвейг полагал, что в «Монахах» «кристаллизуется в первый раз тонкое понимание психических оттенков» его поэзии. Далее, обращаясь к символизму и мистицизму, Верхарн создает трагическую трилогию «Вечера», «Крушения», «Черные факелы» и каждую новую книгу неизменно посвящает друзьям – Жоржу Роденбаху, Тео ван Риссельбергу, Вилли Шлобаху, Дарио де Регойосу, Ивану Жилькену, входившим вместе с ним в группу «Молодая Бельгия».

Увлекшись идеями социализма, в 1892 году Верхарн вступает в бельгийскую социалистическую партию, знакомится с рабочим движением. Читает лекции по искусству в Народном доме и Народном университете. Самый известный поэтический сборник того периода – «Города-спруты». Никто до него не делал городские реалии предметами поэтического внимания.

Огромный порт его – зловещий лес крестов;

Скрещенье рей и мачт – на фоне облаков.

Его огромный порт сквозь дым и мглу маячит,

Где солнца красный глаз струями сажи плачет.

Город в его представлении – средоточие финансов, экономики, науки, центр социальных катаклизмов. И это было не случайно – в Бельгии в 1893 году прошла всеобщая забастовка, вызвавшая сильный общественный резонанс.

Герои, мудрецы, художники, пророки.

Все стену тайн долбят, кто ломом, кто рукой;

Одни сошлись в толпу, другие – одиноки,

Но чувствует земля себя уже иной!

Все эти художественные образы находят воплощение в творчестве поэта-урбаниста задолго до встречи с Цвейгом, произошедшей в брюссельском доме скульптора Шарля Ван дер Стаппена: «Я впервые ощутил тогда крепкое пожатие его сильной руки, впервые встретил его добрый, ясный взгляд… Он так и устремлялся вам навстречу всем своим существом, и в первый же час нашего знакомства, как и много раз впоследствии, мне посчастливилось испытать на себе этот бурный, стремительный порыв его души к душе другого. Ничего не зная обо мне, он был уже полон благодарности за одну лишь мою симпатию к нему и подарил меня своим доверием только за то, что мне нравились его стихи. Бурный натиск его дружелюбия смёл последние остатки моей робости».

В последующие годы Стефан станет часто навещать того, «чья жизнь, в каждом ее мгновении, учила меня тому, что лишь совершенный человек может стать великим поэтом». Зимой он гостил у него в пригороде Парижа, в местечке Сен-Клу, где у Верхарна был дом – «до чего же тесен был его домик!» – а в августе неизменно приезжал во Фландрию, переводя новые стихи на немецкий язык, подолгу беседуя обо всем на свете с ним и его супругой, художницей-акварелисткой Мартой Массен, «неугасимым светочем его души, ярким факелом, озарившим всю его жизнь».

Мы еще заглянем с вами в скромное жилище и богатую душу бельгийского поэта на страницах этой книги. Обязательно вспомним и Валерия Брюсова, первого переводчика Верхарна на русский язык, трижды гостившего у него в Бельгии в разные годы. Поговорим о драме «Елена Спартанская», которую Верхарн посвятил Цвейгу и Брюсову, и, конечно, о рукописях поэта.

Не стоит забывать, что Цвейг неуклонно продолжал пополнять свою коллекцию раритетов. От Верхарна ему немало достанется после трагической гибели поэта на Руанском вокзале. «Он ревностно ковал и перековывал строки своих стихов, и в его корректурной правке отражается вся неукротимость воли Верхарна к совершенству. Его рукописи – это настоящие поля сражений, вдоль и поперек усеянные трупами павших от руки поэта слов, через которые лезут другие слова, чтобы в свою очередь так же пасть, и сквозь всю эту мешанину проглядывает, наконец, новая, более прочная форма. Поэт переделывал свои стихи (и, на мой взгляд, не всегда удачно) при каждом новом издании. Друзья, для которых его произведения успевали уже к тому времени стать чем-то нерушимым и близким, пытались почтительно и осторожно удерживать его от переделок, но все их старания были тщетны».

* * *

Окончание Венского университета стремительно приближалось, оттягивать с подготовкой диссертации дальше было нельзя. С весны третьего курса он снимает в Вене еще более тихую комнатку на Франкеюбергассе, 4, а затем на Тюльпенгассе, 6, где 18 месяцев подряд (отвлекаясь лишь на редкие прогулки по Вене с Максом Бродом и короткую поездку в августе 1903 года в Париж и на «очаровательный маленький остров» Иль-де-Бреа) читает книги французского философа-позитивиста Ипполита Тэна.

«Тэну принадлежат удивительные слова, звучащие, казалось бы, горько и сурово: “Без философии ученый – всего лишь ремесленник, а художник – шутник”. Истина, которую можно извлечь из этого афоризма, чрезвычайно важна для теории искусства, но для того, чтобы она раскрылась, необходимо сначала освободить понятие философии от его схоластических толкований». Это размышление Стефан приводит во вступлении к изданному в 1903 году альбому графики художника Лилиена. Отзвуки эстетического учения Тэна прослеживаются и в рецензии Цвейга на роман Гончарова.

Увлечение историей Франции, ее культурой, классической и современной литературой, долгие беседы с Камиллом Хофманом и свободное владение французским языком помогут Стефану «за пару месяцев переворошить весь академический материал, который более прилежные студенты с отвращением пережевывали почти четыре года».

Работа над диссертацией дала Цвейгу очень многое. Во-первых, знакомство с творчеством драматурга-елизаветинца Бена Джонсона, о котором французский философ подробно писал в «Истории английской литературы». Для оперы Рихарда Штрауса в 1933 году Цвейг, опираясь на комедию Джонсона «Эписин, или Молчаливая женщина» (1609), напишет либретто «Молчаливая женщина». Во-вторых, Цвейг обнаружил, что глава школы французских позитивистов признавал монументальную «Человеческую комедию» Бальзака величайшим хранилищем документов и называл ее создателя гениальным наблюдателем-систематиком. С таким определением Стефан был полностью согласен и уже в университете стал выписывать цитаты из произведений любимого Бальзака для составления будущего эссе о нем.

В-третьих, ему показалась занятной теория Тэна о том, что «чем более наглядно изображены в книге человеческие чувства, тем она более литературна, ибо назначение литературы в том, чтобы запечатлевать чувства». В дальнейшем эта мысль приведет Цвейга к правильным выводам. Он станет описывать именно чувства и страсти вымышленных героев своих новелл, а в литературных портретах и биографических эссе будет объяснять мотивы и поступки избранных личностей, повлиявших на ход истории через анализ их характеров, комплексов, составление психологических портретов.

«Какое удовольствие было наблюдать за тем, как этот слабый характер становится сильным!» – напишет он 1 сентября 1932 года Ромену Роллану после завершения биографии Марии-Антуанетты. Но до этого мы еще дойдем, а пока стоит помочь Цвейгу доблестно защитить титул доктора. «Мы зубрили ночи напролет» – и вот, наконец, в четверг 7 апреля 1904 года в Венском университете состоялся волнительный день защиты. Профессора Фридрих Йодль{99} и Лоренц Мюлльнер{100} по окончании доклада представили письменный отчет о диссертации{101} кандидата С. Цвейга. Комиссия похвалила его в первую очередь за выбор темы, ведь среди немецкоязычных студентов до него еще никто не занимался исследованием философских теорий Тэна. И самое главное, выпускнику поставили «отлично» за то, что весь материал при подготовке работы он старательно исследовал на языке оригинала, то есть на французском.

Девятнадцатого июля 1904 года Стефану Цвейгу торжественно присудили степень доктора философских наук. Наконец-то он мог вздохнуть с облегчением и словно в награду осенью получить из берлинского издательства «Egon Fleischel & C» долгожданный сборник своих новых рассказов «Любовь Эрики Эвальд».

Сборник включал рассказ «Странствие», напечатанный в «Neue Freie Presse» в апреле 1902 года. Рассказ «Звезда над лесом» («Stern überdem Walde»), повествующий о трагической любви молодого официанта Франсуа к родовитой польской графине Островской; узнав о ее отъезде в Варшаву, Франсуа бросается под поезд своей возлюбленной. Этот рассказ Стефан посвятил австрийскому поэту Францу Карлу Гинцки. Центральный рассказ «Любовь Эрики Эвальд», посвященный Хофману, как вы помните, уже был написан двумя годами ранее.

Последний рассказ, «Чудеса жизни» («Die Wunder des Lebens»), был посвящен университетскому другу Стефана, юристу Гансу Миллеру{102}. Еще одна кровавая трагическая история, будто бы происшедшая в Антверпене в XVI веке. Цвейг описывает противостояние между католиками и протестантами, погубившее много мирных людей, в том числе родителей еврейской девочки Эстер. Несчастная Эстер чудом остается в живых, но отныне воспитывается в удочерившей ее католической семье. Однажды к отчиму пятнадцатилетней девочки обратился художник, получивший заказ изобразить для церковного алтаря Мадонну с младенцем. Так девочка по воле Бога станет прототипом Мадонны для картины и прихожанкой ранее чуждой ей церкви. Когда на эту самую церковь нападут разъяренные бандиты с вилами, Эстер не побоится грудью защитить алтарь и картину, но обезумевшие люди убьют смелую девочку. «Убьют» они и Господа в сердце талантливого и верующего художника, пришедшего утром в церковь и обнаружившего в руках Эстер нарисованную им когда-то Мадонну с младенцем.

Аромат венской кофейни

Венское кафе представляло собой заведение особого рода, которое невозможно сравнить ни с каким другим в целом мире{103}.

Жарким июньским днем 1905 года в двери венского кафе «Pucher» вошел бедно одетый юноша с исписанным блокнотом в руках. Вряд ли он рассчитывал купить там пирожное, ведь кафе, располагавшееся на углу Вальнерштрассе и Кольмаркт по соседству с главной придворной кондитерской «Demel» и ювелирной мастерской «Rozet & Fischmeister»{104}, считалось одним из самых дорогих и роскошных в городе. Юноше было 14 лет, звали его Филипп Мюллер{105}. Весной того года он самостоятельно приехал в Вену из города Карансебеш в Венгрии{106}. Дома успел окончить гимназию и стать корреспондентом одной местной редакции. Его репортажи вызывали настолько оживленные споры, что однажды на газету подали в суд за клевету, но забрали заявление, узнав, что под псевдонимом скрывается несовершеннолетний автор.

После неудачной попытки учебы в педагогическом колледже Клаузенбурга{107}, конфликта с родителями и приступов депрессии юнец окажется в Вене. Несколько дней преследуя Стефана Цвейга, он в тот июньский день вручил ему за столиком кафе «Pucher» рукопись своих стихов о космосе, Вселенной, смыслах мироздания, надеясь, что именитый новеллист поможет с публикацией. Цвейг вежливо берет стихи, но случайно теряет рукопись. Остается загадкой, почему Филипп, узнав о случившемся, не попытался восстановить «космическую поэзию» по памяти. Человечество о содержании этой тетради так никогда и не узнает.

Зато о бедах и нужде юноши в скором времени узнают его родители, ведь в Вене поэт жил впроголодь, помощи ни у кого не просил и дотянул до того, что, однажды упав в голодный обморок, оказался в больнице. Разъяренный отец заставил «блудного сына» последовать примеру старших братьев и поступить в Венский университет для изучения химии и фармацевтики. Так Филипп не по своей воле оказался на лекциях профессоров Огюста Анри Фореля, Жозефа Бабинского, Зигмунда Фрейда. Постигая основы философии и психиатрии, медицины и анатомии, вечерами, как и прежде, он покорно служит любимой музе, читает романы и пьесы, сочиняет стихи.

Пройдет двадцать лет, Филипп Мюллер станет крупным специалистом по русскому театру и прославится под именем Рене Фюлоп-Миллер. Огромный интерес к России, ее традициям, деревенскому и городскому укладам, сочинениям Толстого и Достоевского, которые он читал в подлиннике, приведут его в Москву, Тверь, Ленинград, на Кавказ, в усадьбу Ясная Поляна. В Москве Рене полулегально скупит машинописные копии рукописей Достоевского и в мюнхенском издательстве «Piper-Verlag» опубликует восемь томов неизвестных ранее материалов русского классика{108}. Спустя 36 лет, в июле 1941 года, Рене Фюлоп-Миллер приедет в Оссининг{109}. Цвейг, внимательно прочитав его книгу «Триумф над болью»{110}, будет долго расспрашивать Рене о реакциях организма на повышенные дозы снотворных средств, станет искренне интересоваться свойствами различных ядов и психологией людей, склонных к суициду.

Я столь подробно остановился на этом малоизвестном русскому читателю имени по двум причинам. Во-первых, одно из прощальных писем перед смертью Цвейг отправил именно Рене Фюлоп-Миллеру: когда читатель дойдет до последней главы книги, у него уже будет представление об этом забытом гении. Во-вторых, пример их встречи в «просветительском центре», как Стефан называл венские кофейни того времени, демонстрирует, каким оптимально удобным способом можно было «заваривать» крепкие, словно густой черный кофе, отношения между писателями разного положения, ранга, статуса в столице Австро-Венгерской империи.

Так, в кафе «Griensteidl» в апреле 1891 года состоялась первая встреча драматурга Германа Бара и юного Гофмансталя. «Лорис»{111} буквально потряс Бара сначала своим сочинением, присланным в редакцию, а затем и возрастом: Бар ожидал увидеть перед собой убеленного сединой писателя в строгом костюме, широкополой шляпе и очках, а к столику неожиданно подошел мальчуган в коротких брюках. Эту историю со слов самого Бара Цвейг приводит в мемуарах: «Неожиданно к его столу легким шагом подошел стройный, еще безусый гимназист в коротких подростковых брюках и отрывисто произнес высоким ломающимся голосом: “Гофмансталь! Я и есть Лорис”. Даже годы спустя Бар волновался, рассказывая о том, как он был ошеломлен. Сначала он не захотел поверить, что подобным искусством, подобной широтой и глубиной видения, таким поразительным знанием жизни владеет гимназист, который еще и не начал ее». Артур Шницлер, в тот апрельский вечер также присутствовавший в кафе, записал в дневнике, что впервые в жизни беседовал с гением.

Не сохранившееся до наших дней венское кафе «Griensteidl» было открыто на первом этаже трехэтажного дворца Дитрихштайн в 1847 году, за несколько месяцев до первой европейской революции. Цвейг не случайно называл это место «резиденцией молодой литературы», ведь спустя 43 года после открытия именно там Герман Бар основал литературное движение «Молодая Вена» и стал его самопровозглашенным руководителем и вдохновителем. В «Griensteidl» за небольшими мраморными столиками регулярно встречались люди особого склада мышления и характера, пионеры венского модернизма, бросившие вызов моралистической традиции литературы уходящего века. Поэты, писатели, композиторы, редакторы, в числе которых были Феликс Зальтен, Рихард Бер-Гофман, Карл Краус, Гуго фон Гофмансталь, Рауль Ауэрнхаймер, Петер Альтенберг, Артур Шницлер (порой встречи собирали более тридцати участников), в силу своих талантов и возможностей вдохнули новый кислород, «новую жизнь в умирающую нравственную и политическую традицию». Герман Бар называл их заседания «Платоновской Академией», венцы дали им определение «литераторы кофейни», а Цвейг писал, что лучшие представители этого течения, пользуясь палитрой художественных средств, «впервые смогли придать самобытной австрийской культуре европейское значение». Сам Цвейг в силу своего юного возраста к составу группы «Молодая Вена» не принадлежал, однако наряду с Робертом Музилем, Йозефом Ротом и Эдён фон Хорватом стал последователем литературного модернизма.

«Друзья? На самом деле мы не друзья – мы просто не заставляем друг друга нервничать», – с немалой долей иронии однажды скажет Рихард Бер-Гофман о своих единомышленниках. Удобнее всего им было встречаться в бильярдной и основном зале «Griensteidl» на площади Святого Михаила – Михаэльплац, 2. Но нередко обсуждения происходили и в холостяцкой квартире Шницлера, и в домашней библиотеке Бер-Гофмана, где звучал хор обсуждений, дискуссий, споров, поднималась волна новых идей в пользу произведений современных художественных течений – символизма, импрессионизма, декаданса.

Через четыре года Герман Бар наладит в Вене выпуск еженедельной газеты «Время» («Die Zeit»), на страницах которой станет излагать принципы группы. Но уже зимой 1897 года дворец Дитрихштайн в ходе реконструкции площади снесут и сподвижники венского модерна переместятся в не менее чудесное кафе «Central», где продолжат собираться, пусть и совсем недолго.

Все-таки Бертольт Брехт не ошибался, когда говорил: «Вена – это город, который был построен вокруг кофеен». Кафе «Central» и «Herrenhof», располагавшиеся в нескольких шагах друг от друга на одной четной стороне Херренгассе (дома 14 и 10 соответственно) – еще два престижных венских «дома», где писатели, художники, музыканты, скульпторы, революционеры, миллионеры насыщенно проводили время от зари до зари.

«Заботы? Не все ли равно, какие – иди в кофейню!

Она не смогла прийти на свидание, пусть даже по очень серьезной причине? – В кофейню!

Башмаки износились? – В кофейню!

Получаешь четыреста в месяц, а тратишь пятьсот? – В кофейню!

Бережешь каждый грош и на всем экономишь? – В кофейню!

Ты канцелярский служащий, а когда-то мечтал стать врачом? – В кофейню!

И ни одна не способна тебя понять? – В кофейню!

Все люди мерзки и внушают отвращение, но без них никак невозможно? – В кофейню!

Везде закрыт кредит? – В кофейню!»{112}

Так писал «венский Диоген» поэт Петер Альтенберг{113} во славу знаменитых венских кофеен. На рубеже веков он получал письма только на адрес кафе «Central», считая его своим домашним адресом, рабочим кабинетом и прачечной. Каждый день он неизменно сидел за одним и тем же столиком в окружении вороха бумаг и закапанной старой чернильницы, отвечал на почту, вздыхал от неразделенной любви и писал «картинки настроений», вошедшие потом в его декадентские сборники и книжки прозаических миниатюр. Если сегодня в Вене посетить «Central», то при входе вас обязательно встретит выполненный из папье-маше манекен Петера Альтенберга. По-прежнему, как и много лет назад, поэт встречает гостей своим уставшим взглядом и мысленно провожает до выхода каждую красивую гостью. Хорошо известно, что он боготворил и был влюблен в супругу архитектора Адольфа Лооса Лину, часто приходившую вместе с мужем в это удивительное заведение.

Знаменитая муза, натурщица, журналистка Эа фон Аллеш (Ea von Allesch, 1875–1953) носила титул «некоронованной королевы «Central». Ее первый муж, пианист из Англии, погиб на фронте, а второй, будущий немецкий психолог Йоханнес фон Аллеш, получил нервный срыв в 1916 году вскоре после свадьбы. После этого именно в «Central» прекрасная Эа завела роман с писателем Германом Брохом, который был младше на 11 лет. Вся Вена обсуждала их любовные отношения: «Мы ежедневно просиживали там часами, и ничто не ускользало от нас». Но стоит отдать должное коллегам, никто из них на данный счет публично не распространялся – исключительно в кулуарах и шепотом. После войны Брох не без протекции подруги станет рецензентом популярного издания «Moderne Welt».

* * *

Поражает, когда пытаешься представить неисчислимое количество журналов и газет, одновременно раскрытых перед завсегдатаями «Central», людьми разных национальностей, часами сидевшими за любимыми столиками, пуская облачка дыма от дорогих заграничных сигар. Посетители только этого кофейного рая ежедневно имели доступ к четверти тысячи ведущих печатных изданий на 22 языках. Цвейг с полным основанием свидетельствует, что в «Central» «имелись комплекты всех венских газет, и не только венских, но и немецких, а также французских, английских, итальянских, американских; получали здесь и крупнейшие литературные и художественные журналы мира, “Меркюр де Франс” не реже, чем “Нойе рундшау”, “Студио” и “Берлингтон-мэгэзин”»{114}.

Среди постоянных посетителей бывал и Лев Троцкий, живший в Вене под своей настоящей фамилией Бронштейн. В кафе он захаживал со своей возлюбленной Натальей Ивановной Седовой. В «Central» Лев Давидович нередко составлял компанию сильному сопернику по игре в шахматы, австрийскому драматургу Альфреду Польгару, написавшему целое эссе «Теория кафе “Централь”»{115}.

Конечно, бывал здесь и Зигмунд Фрейд со своей Мартой, хотя обычно он предпочитал кафе «Landmann». Приходили писатель Франц Верфель, психолог и психиатр Альфред Адлер. Бывали здесь несостоявшийся художник, но, к сожалению, состоявшийся кровавый злодей и тиран Адольф Гитлер, будущий вождь Югославии Иосип Броз Тито и некий Ставрос Пападопулос, прибывший в Вену из Кракова, – на это имя был выписан поддельный паспорт Иосифа Джугашвили-Сталина. Допоздна засиживался критик, издатель порнографических журналов Франц Блей, открывший в кафе «Herrenhof» в 1916 году собственный литературно-художественный клуб.

Многие из тех, кто до Первой мировой войны посещал «Central», писали потом в мемуарах (вот бы рассказанные ими истории собрать в одну книгу!) о событиях, эпизодах, «звездных часах», происходивших на их глазах в этом удивительном заведении. Вот что, например, писал упомянутый выше Лев Троцкий, присутствуя в кафе 30 декабря (по старому стилю) 1908 года на предновогоднем венском застолье.

«Все залы переполнены. Огни, шум, дамские шляпы, загнанные кельнеры, пунш и грог. Prosit Neujahr![5] Несколько депутатов играют за длинным столом в “тарок”. Глядя на этих людей, никто не сказал бы, что на их плечах тяготеет бремя государственных устоев. Они играют в карты каждый вечер и в наступлении Нового года не видят причины нарушать заведенный порядок… Рядом группа журналистов бульварной прессы с дамами, одетыми только наполовину. Недопитые стаканы вина, остроты по очереди и благодарный смех женщин правильными залпами. Сутолока. Входят и выходят. Prosit Neujahr! Все хотят чем-нибудь отметить тот факт, что земля стала старше на 365 дней… В углу подле фонтана, который не действует, сидели: немец-врач, русский журналист, русский эмигрант-семидесятник, художница-венгерка и русская музыкантша. Сидели уже целый час, разговор то расширялся, то дробился, скользнул по турецкому парламенту, задержался на время над развалинами Мессины и, сделав еще два-три зигзага, остановился на живописи. Спросили друг друга про выставку русских художников…»{116}

Надеюсь, что в компании с Троцким, Цвейгом и участниками общества «Молодая Вена» мне удалось воссоздать атмосферу главных кофеен этого прекрасного города. И даже те читатели, которым пока не довелось побывать в Вене, хоть на минуту почувствовали, представили, поверили на слово, какое центральное в прямом и переносном смысле место в размеренной и беззаботной довоенной жизни австрийских интеллектуалов и эмигрантов занимали ароматные городские кофейни.

Стефан Цвейг знал их все, начиная с самой первой, открытой вблизи собора Святого Стефана на Домгассе в 1683 году под оригинальным названием «У голубой бутылки» («Zur blauen Rasche»), и заканчивая ароматной кофейней «Beethoven», современным кафе «Stadtkind» на Университетштрассе, 11, куда писатель регулярно приглашал юные дарования, помогая им раскрыть таланты и сделать первый серьезный шаг в литературе.

* * *

В письме брату Альфреду в день своего пятидесятилетия (28 ноября 1931 года) Стефан сообщит: «Я мог бы комфортно жить в двух комнатах, выкуривать несколько сигар, один раз в день посещать кафе, большего мне на самом деле не нужно». Действительно, а разве что-то еще нужно писателю для плодотворной работы, кроме покоя, любимой сигары для размышлений и свободного столика в кофейне, куда приходят за новыми впечатлениями от бесед с друзьями и времяпровождения среди легкомысленных незнакомок?

Теперь имеет смысл поговорить о новелле «Мендель-букинист», где автор рассказывает о трагической судьбе энциклопедически образованного еврея польского происхождения – оторванного от реальной жизни библиофила, «мага и маклера книжного дела, который изо дня в день несокрушимо сидел», уткнувшись носом в книгу, в венском кафе «Глюк» на Альзерштрассе, пока не был арестован и заключен в концлагерь. «Он впервые набрел на кафе Глюк, и постепенно оно стало его мастерской, его главной квартирой, его почтовым отделением, его миром… Ровно в половине восьмого утра он входил в кафе, и только когда тушили свет, оставлял помещение… Не шутка тридцать шесть лет изо дня в день сидеть за одним и тем же столом: этот стол и был ему домом».

Кто же этот загадочный «он», с кем писатель хотел нас познакомить? Быть может, это вовсе и не вымышленный персонаж его очередной блистательной новеллы. Не просто «допотопный книжный червь вымирающей породы», а реально живший букинист, торговец вразнос и скупщик, коих писатель в силу профессии и многолетнего увлечения коллекционированием рукописей знал в Вене до и после войны великое множество? Имя этого загадочного человека уже понятно из названия произведения – Якоб Мендель. Обладатель поразительной, изумительной памяти одинокий и одичавший затворник, ни с кем не вступавший в диалог, кроме каталогов и книг, годами сидевший за своим испещренным заметками столиком, «алтарем библиофильских откровений». Но если вдруг к нему обращались с определенным запросом на поиск самой редкой книги, он по памяти начинал перечислять, да еще и в хронологическом порядке все издания искомого объекта, цены по каталогам, адреса издательских домов. Словно стреляя остроконечными цифрами в воздух, называл годы публикаций и дополнительные источники, где когда-либо упоминалась заветная книга.

«Если в каталоге какого-нибудь регенсбургского букиниста книга была оценена в шесть марок, он тотчас припоминал, что два года тому назад другой экземпляр этой книги на распродаже в Вене пошел за четыре кроны и кем она была куплена. Нет, Якоб Мендель не забывал ни одного названия, ни одной цифры, он знал каждое растение, каждую инфузорию, каждую звезду в изменчивом зыбком книжном космосе… Ибо он читал так, как другие молятся, как играют азартные игроки, как пьяные безотчетно глядят в пространство; он читал так трогательно и самозабвенно, что с тех пор всякое иное отношение к чтению казалось мне профанацией»{117}.

Собирательный образ Якоба Менделя срисован автором как минимум с двух реально живших в описываемое время (предвоенные и военные годы) в Вене магов и чародеев книжного и музыкального искусства. И в первую очередь это Эйзебиус Мандычевский – славянского происхождения по отцу, румынского по матери, прославленный педагог, получивший первые уроки музыки еще в родных Черновцах, а затем в Венской консерватории на уроках гениального Роберта Фукса. Добившись больших высот в музыкальном мире, Мандычевский не только входил в ближний круг друзей Иоганнеса Брамса, но и кропотливо занимался подготовкой издания его полного собрания сочинений, а также собраний Шуберта и Гайдна. Не случайно по замыслу автора новеллы неграмотная уборщица, работавшая в кафе «Глюк», фрау Споршиль, чудом сохранила единственную оставшуюся от Якоба Менделя книгу – второй том библиотеки немецкой эротической и занимательной литературы Йозефа Гайдна, «хорошо известный каждому библиофилу справочник по галантной литературе».

Примечательно, что Эйзебиус Мандычевский скончается в Вене в конце лета 1929 года, а первая публикация новеллы «Мендель-букинист» появится на страницах «Neue Freie Presse» в трех частях в праздничных номерах 1–3 ноября того же года. Если быть внимательным, то можно увидеть, что Цвейг прямо упоминает имя этого человека в тексте. Проводя аналогию между Менделем и Мандычевским (даже их фамилии созвучны), он наделяет главного героя определенными чертами и талантами этого венского музыковеда: «Все без исключения любители книг знали Якоба Менделя. Так же как за советом относительно какого-нибудь музыкального произведения отправлялись к Еузебиусу Мандишевскому, в Общество друзей музыки, где он сидел в серой ермолке, с приветливой улыбкой на устах, среди папок и нот и с первого же взгляда легко разрешал труднейшие загадки…»{118}

Второй очевидный прототип – директор Венской публичной библиотеки Карл Глосси. Прославленный среди коллекционеров и букинистов эксперт, знаток творчества австрийского поэта Франца Грильпарцера и драматурга Эдуарда фон Бауэрнфельда, хранитель театральных и музыкальных собраний венского искусства XIX века, готовивший юбилейные каталоги различных городских выставок и публикации многих рукописей из архивов. 9 марта 1928 года Карл Глосси стал почетным гражданином Вены, после чего благополучно прожил еще восемь лет, и я вполне допускаю, что упоминание его имени в тексте – своего рода поздравительная «телеграмма», весточка благодарности автора за вклад этого трудолюбивого, одаренного знатока и ученого в систематизацию многих коллекций по театральному искусству.

Снова и снова восторгаясь памятью Якоба Менделя, его самодисциплиной, отрешенной от всего наносного концентрацией на единственном деле – «эта память могла получить такое поистине сверхъестественное развитие только благодаря вечной тайне всякого совершенства: тайне сосредоточенности», – Цвейг намеренно сравнивает его с Глосси. Директора библиотеки Стефан знал лично и очень хорошо понимал, какую помощь оказал этот усидчивый гений будущим историкам, критикам, театроведам, студентам с их вечной подготовкой дипломов и рефератов. Обратим внимание, что в новелле автор прямо призывает обращаться к Глосси за советом и помощью: «Так же как и по сей день каждый, кто хочет получить сведения о театральной жизни старой Вены, о ее культуре, неизбежно обратится к всеведущему старику Глосси».

Обозначенная Альзерштрассе, по которой в промозглый дождливый вечер автор новеллы спешно возвращался домой, – реально существующая дорожная артерия Вены длиной в один километр. Вот только кафе «Глюк» (Gluck), где рассказчик прятался от ливня и разглядывал лица, «казавшиеся землистыми в искусственном свете наполненного табачным дымом помещения», где он пристально наблюдал «за кассиршей, словно автомат отпускавшей кельнерам сахар и ложечку к каждой чашке кофе», – увы, заведение вымышленное.

Единственным утешением для всех поклонников гениального произведения «Мендель-букинист» – а я точно знаю, что немало людей отправлялось в Вену на поиски мифического кафе, названного писателем в честь реформатора оперного искусства Глюка, – может стать, не удивляйтесь, кофейня «Stadtkind», некогда модное и популярное кафе «Beethoven». И вот, собственно, почему. Дом, на первом этаже которого располагалось кафе «Beethoven», и сегодня стоит на пересечении Ландесгерихтштрассе и Университетштрассе, смотря прямо через дорогу на Альзерштрассе, а заодно и на Гарнизонштрассе, где в доме 10 после войны долгие годы жили родители писателя. Этот район Стефан Цвейг знал практически «с закрытыми глазами».

Среди завсегдатаев «Beethoven» можно назвать Хуго Беттауэра, написавшего задолго до Холокоста книгу «Город без евреев». В это кафе заглядывали проживавший неподалеку Зигмунд Фрейд и поэт Антон Вильдганс, но самое ценное, что именно здесь Стефан Цвейг регулярно собирал молодую поросль венских писателей и поэтов и делился с ними идеями, советами относительно их реализации, будущего успеха – скажем так, вдохновлял на свершения.

«Мне было почти 21, когда я познакомился со Стефаном Цвейгом. Через Герберта Ойленберга, который приехал в Вену для постановки одной из своих пьес. Стефан Цвейг, читавший все журналы, даже бульварные, уже знал мое имя по публикации в одном из таких изданий. По крайней мере, он так сказал. А какой молодой автор не поверит, если знаменитый поэт заверяет, что уже читал его произведение? Стефан Цвейг пригласил меня – уже не помню, было это в воскресный вечер или в понедельник – в кафе “Бетховен”, где он регулярно встречался с молодыми авторами. Добавил, что будет рад меня видеть. Это было как возведение в дворянство. Надо ли говорить, какой гордостью это наполнило меня, двадцатилетнего человека? Нужно напомнить сегодняшнему читателю, что тогда, перед первой мировой войной, молодежь еще не была открыта. Ею не интересовались ни политики, ни выдающиеся умы. Все, что от нее требовалось, только идти в армию. А в литературе поколение уже знаменитых писателей и поколение молодых держались далеко друг от друга. Контакт с молодежью был тогда чем-то исключительным. Таким исключением в Вене был Стефан Цвейг. Он был единственным, кто протягивал молодым руку помощи, принимал, слушал и помогал советом».

С таких сердечных, теплых слов в адрес волшебника немецкого языка Цвейга начинает свой очерк{119} австрийский драматург Оскар Фонтана (Oskar Fontana, 1889–1969). Этот выпускник философского факультета Венского университета уже на первом курсе чуть ли не наизусть выучил сборник «Серебряные струны», рассказы, новеллы и газетные публикации своего учителя и кумира. Творческий союз между маститым писателем и неизвестным двадцатилетним публицистом, делающим робкие шаги в бульварных венских журналах, был неизбежен – когда ученик готов, всегда приходит учитель. Не забывайте историю Филиппа Мюллера в кафе «Pucher» и юного Гофмансталя при встрече с Германом Баром в «Griensteidl».

Вновь обратимся к воспоминаниям Оскара Фонтана, так как в них он проливает яркий свет на малоизвестные грани характера Цвейга. «В кафе “Бетховен” я увидел примерно десяток молодых людей, собравшихся вокруг Стефана Цвейга. А впоследствии приходило столько же или больше. Он предпочитал, чтобы рядом было поменьше слушателей. Больше был эффект от беседы. И сам он имел возможность узнать каждого поближе. Приходить и уходить можно было свободно. А если кто-то несколько раз не появлялся, извинений не требовалось. Регулярно приходил только он сам. Пунктуальным и надежным человеком он был всегда и во всем на протяжении всей своей жизни. Ему был свойствен интерес к человеку самому, а не просто интерес к молодому поколению. Он был неутомимым исследователем человеческой души. Не уставал измерять ее глубины и мелководье.

В живом взгляде его блестящих глаз читалось внимание и сердечное тепло. Это были глаза наблюдателя и советчика. Взгляд мечтательный и радостный, оценивающий и сочувствующий. Это был человек, преодолевший большое одиночество. И тот, за кем стоял большой труд. Но этот человек, как я почувствовал, не хотел быть один и лишь сидеть за письменным столом. Он искал жизнь повсюду, на всех ее дорогах, и на путях молодежи тоже. Чтобы всегда любым способом быть в самой жизни, быть связанным с ней. Тогда эту тоску я отчетливо ощутил и в беседе с молодыми за столом. Именно по этой причине он однажды отправился с нами прямо из кафе на один из балов в пригороде. На бал “с милыми девчонками”, как это тогда было модно. Некоторые из нас танцевали с девушками. Он стоял среди наблюдавших. А позже, уже натанцевавшись, мы сидели вместе с девушками за одним столом. Ели, пили, шутили и смеялись. Он был оживлен, как и все. Не сводил с нас своих блестящих глаз. Буквально впитывал каждого из нас, девушек, вихрь танцующих, беготню кельнеров, шарканье гуляющих, прохожих, зазывные крики цветочниц. Его взгляд был взволнованным и даже жадным. Но еще в нем читались печаль и какое-то разочарование. Скоро мы ушли. В тот вечер ему не удалось стать участником жизни, он оставался наблюдателем. Очевидно, это сообщало ему какое-то нетерпение, переходившее в тоску. Возможно, уже тогда в нем зарождалось нетерпение, о котором он пишет в последнем письме, что “больше не может ждать”.

В том кафе “Бетховен” вокруг него собирались не только молодые авторы, но и молодые актеры, художники, музыканты. Собирая вокруг себя таких разных людей, он не просто умно поступал. Ведь это исключало для него замкнутость только в рамках своей профессии. И отвечало самой сути его существа: видеть и переживать жизнь во всем ее разнообразии. Он побуждал молодых людей рассказывать о себе. Женщин я никогда не видел за его столом. Он просил людей рассказывать о том, откуда они приехали, как нашли путь к творчеству, о их планах. В нем не было ничего от человека “перстом указующего”. Он не давал прямых указаний, не оказывал конкретной помощи. Но каждое его слово было словом поддержки, вносило ясность и вдохновляло человека на решение художественных задач, расширяло горизонт нашей ищущей молодежи. В его поступках и речах не было ничего намеренного. Но каждый чувствовал себя одаренным его мыслями, обогащенным его опытом и укреплялся в желании работать. Единственное, что он всегда нам советовал, как средство для развития творчества – это путешествовать, много видеть и все впитывать своими чувствами и разумом. Мне запомнилось, как пламенно, страстно рассказывал он о Бремене, Любеке, Гамбурге, куда ездил во время своего лекционного турне. Совсем иные миры, в отличие от обычных, открылись тогда перед ним. А теперь он открывал их нам. Часто рассказывал о Бельгии, ее городах, пейзажах, море, которое очень любил. И о своем друге Верхарне. О литературе он говорил мало. И никогда о себе и своем творчестве. Иногда он приглашал авторов издалека. И представлял им нас как венскую молодежь…

Когда началась Первая мировая война, наш кружок распался. Но другом молодежи Стефан Цвейг оставался навсегда. Это же я слышал и от тех, кто встречался с ним в эмиграции. Вспоминаю, как в более поздние годы он тепло говорил о Йозефе Роте. И так же трогательно рассказывал мне сам Рот о своей дружбе с Цвейгом. Во время последнего пребывания в Вене, когда над ним уже сгущались тучи близкого несчастья, он назвал мне имена нескольких молодых дарований в литературе, музыке, живописи. От них он многого ожидал. Как утешение, прозвучали его слова, его уверенность в том, что молодежь всегда будет впереди, чтобы на обломках строить с любовью новую жизнь».

* * *

Нам остается только догадываться, о чем еще Цвейг говорил с талантливой молодежью в кафе «Beethoven», в круге, куда входил и Фонтана. Кто знает, ведь вполне может быть, именно благодаря таким встречам Оскар Фонтана стал крупным романистом и написал «Путь сквозь гору», «Ангел милосердия», «Дыхание огня». Я искренне верю, что в нагрудном кармане военной формы в годы Первой мировой он носил аккуратно переписанные от руки тетрадные страницы стихов и прозы Цвейга. В 1919 году Фонтана издал роман «Возрождение», а через девять лет – роман «Пленница Земли». В 1933 году на писательском съезде в Рагузе он стал инициатором антифашистской резолюции австрийского Пен-клуба, представители которого после 1938 года почти все оказались в нацистских лагерях.

Оскару повезет больше других: он выживет и после войны станет художественным руководителем национальной австрийской газеты «Neue Österreich», создаст Австрийский книжный клуб и на протяжении пяти лет (1959–1964) останется президентом Австрийской ассоциации писателей.

* * *

На этом «кафешные истории», связанные с именем Цвейга, не заканчиваются, а только расширяют свой круг и необъятный ассортимент встреч, простиравшийся от венской Рингштрассе и кафе «Bazar» в Зальцбурге до берегов вечнозеленой Бразилии и Аргентины. Завершить эту главу хотелось бы воспоминаниями советского писателя Владимира Лидина, когда он второй и последний раз в жизни встретился с Цвейгом. Это произошло в Гамбурге в 1932 году: «Мы шли под дождем по широким улицам Гамбурга. Цвейг бережно, забывая о себе, держал зонт надо мной. Он вел меня обедать в какой-то самый старинный и дорогой ресторан». Лидин описывает, как Цвейг в ресторане с неподдельным увлечением следил за процессом приготовления кофе, без которого давно уже, как его кумир Бальзак, не представлял свою жизнь и продуктивный процесс творчества.

«Цвейг, внутренне довольный, заказал какой-то необычайный суп из черепахи и после обеда потребовал особенный кофе, для приготовления которого была привезена на тележке целая химическая фабрика из колб и перегонных трубок. Его необыкновенно занимало, как капля за каплей натекал кофе из перегонной трубки в чашку и как богатые ганзейские люди с неодобрением косились на него… Ему хотелось продлить этот необычный обед с химической фабрикой, изготовлявшей кофе. Он должен был закончить день в каком-нибудь портовом кафе, где собираются самые разнообразные люди со странностями, которые он неизменно хотел разгадать»{120}.

Шесть месяцев в Париже

Едкая кислота, именуемая Парижем, одних разлагает и разъедает, других заставляет осесть на дно; одни исчезают, а другие, напротив, выкристаллизовываются, отвердевают и каменеют{121}.

«В подарок на первый же год обретенной свободы{122} я решил преподнести себе Париж. Дважды побывав в этом непостижимом городе, я был знаком с ним лишь поверхностно; я знал, что тот, кому довелось в молодости провести здесь хотя бы год, проносит сквозь всю свою жизнь несравненную память о счастье. Нигде юность не находит такой гармонии разбуженных чувств с окружающим миром, как в этом городе, который раскрывается перед каждым, но которого никому не познать до конца»{123}.

С первого пребывания во французской столице осенью 1902 года Стефан взял за правило обязательно посещать кафе «Vachette» («Коровка»), располагавшееся на углу улицы де Эколь и бульвара Сен-Мишель в его любимом Латинском квартале. Это прославленное в кругах французских литераторов заведение появилось еще во времена Первой империи{124} под названием «Café des grands hommes», кафе великих людей, и только в 1855 году поменяло название. Писатель прекрасно знал, что именно в этом месте еще каких-то двадцать лет назад собирались бойкие студенты, мечтающие стать репортерами и журналистами. Допоздна заседали и в спорах за бокалом портвейна рождали истину свободолюбивые поэты-символисты; спившиеся богемные литераторы, столпом и символом которых являлся «невысокий, с лохматой бородой, с обвисшими усами, скуластый, с монгольской прорезью глаз»{125} первый лирик эпохи, prince des poètes[6] Поль Мари Верлен.

Рядом с ним в часы печали и радости находились верные последователи, такие как французский поэт греческого происхождения Жан Мореас, автор прославленного «Манифеста символизма», собственно и придумавший термин «символизм». В «Vachette» Мореас имел привычку разворачивать официантов с заказанным блюдом обратно на кухню, жалуясь, что тарелка с принесенной отбивной грязная или что шампанское имеет неприятный запах. Директора заведения подобные выходки нисколько не пугали, он шел на маленькую хитрость и учил официантов поворачивать блюдо грязной стороной от клиента, а при необходимости разбавлять дорогие шипучие напитки обычной водой.

В том же уютном заведении проводил свободное время воспевавший чувственные наслаждения мастер эротической литературы Пьер Луис. Бывал там и пионер модернизма, журналист Морис Баррес. Читал свои стихи столп символизма Стефан Малларме, отнесенный Верленом к числу «проклятых поэтов»{126}. Приходил критик Поль Бурже, в будущем волей случая ставший свидетелем убийства в одной из парижских редакций{127}. Отдыхал любитель гребного спорта, атлет, красавец Ги де Мопассан, делавший женщин, в которых влюблялся – возможно, среди них бывали и посетительницы «Vachette», – персонажами очередных новелл и рассказов. Тут часто можно было встретить представителя парнасской школы Катюля Мендеса, а рядом с ним, в кольцах сигарного дыма, добряка-книгочея, писателя и будущего первого президента Гонкуровской академии Жориса Карла Гюисманса.

Перед творчеством Верлена и всем, что в Париже было связано с памятью об этом гениальном, но, увы, слабовольном человеке, Цвейг испытывал особое благоговение. Он по-прежнему продолжал переводить его поэзию и прозу на немецкий язык. Присутствуя на аукционных торгах в отеле «Drouot», гонялся за рукописями; внимательно читал еженедельник «La Gazette de l’Hotel Drouot», посвященный французским аукционам. Очень радовался, когда слышал, что отредактированную им верленовскую антологию, изданную в позапрошлом году в «Schuster & Loeffler», невозможно нигде достать, что благодаря низкой цене и высокому качеству переводов книга давно исчезла с прилавков.

По предложению того же издательства он напишет о Верлене свое первое крупное биографическое эссе и в ноябре 1904 года (хотя год на титульной странице указан 1905-й) накануне своего дня рождения обнаружит текст в иллюстрированном поэтическом сборнике «Die Dichtung»{128}. Спустя 18 лет, в 1922 году, «Schuster & Loeffler» подготовит полное собрание сочинений «Бедного Лелиана» (так звали Верлена в кругах парижской богемы) и повторно обратится к писателю за вступительным словом. Взяв за основу раннюю монографию, Стефан дополнил ее биографическими фактами из жизни поэта. Именно этот очерк советский ученый в области радиотехники и профессиональный переводчик Лев Матвеевич Миримов переведет на русский язык под названием «Жизнь Поля Верлена».

Что касается кафе «Vachette», то в нем впечатлительный австрийский новеллист не раз находил душевный покой, прося официантов «показать мне место, где сидел Верлен, и мраморный стол, по которому он, опьянев, со злобой колотил тяжелой тростью, чтобы внушить окружающим почтение». Юному интеллигентному гостю охотно показывали главную достопримечательность заведения, рассказывали байки, связанные с поэтом и его прихлебателями, традиционно приносили заказанный обед и зелье в округлой рюмочке: «В его честь я, трезвенник, пропустил рюмочку абсента; зеленоватая бурда не понравилась мне, но я полагал, что молодость и преклонение перед французскими лириками обязывают меня поддерживать ритуал Латинского квартала». Продолжая оставаться за столом, он выборочно перечитывал любимые главы «Исповеди» своего героя, прислушиваясь к разговорам пожилых французов за соседними столиками. Читая, мысленно пытался перенестись в недалекое прошлое этого непостижимого до конца города, стараясь уловить в его дыхании «божественную игру красок, блаженную легкость, нетленное совершенство».

* * *

На весь длительный период пребывания во Франции – «не ради литературных реминисценций, а чтобы иметь возможность как следует заниматься своим делом» – Стефан Цвейг арендовал квартиру в «нижнем Монмартре» недалеко от площади Пигаль в доме 5 по улице Виктора Массе. На этой же нечетной стороне улицы (дом 25) одно время жили Винсент Ван Гог и его брат Тео. Рядом находились и студия художника Анри Тулуз-Лотрека, и квартира романиста Эмиля Золя, где всего двумя годами ранее, в сентябре 1902 года, главный защитник Альфреда Дрейфуса скончался от отравления угарным газом.

«История Франции глядела тут из каждого камня; а кроме того, на другой стороне улицы располагалась Национальная библиотека, где я проводил первую половину дня, а рядом картины Лувра, рядом бульвары с людским потоком; наконец-то я был там, куда стремился, там, где вот уже много столетий горячо и ровно билось сердце Франции, – я был в святая святых Парижа… Сколько бродил я по улицам в те времена, сколько нетерпения было в моих поисках! Мне ведь мало было Парижа 1904 года, я стремился душой к Парижу Генриха IV и Людовика XIV, к Парижу наполеоновскому и революционному, к Парижу Ретифа де Ла Бретонна и Бальзака, Золя и Шарля Луи Филиппа, мне нужны были все его улицы, образы и события»{129}.

Единственным, что первые месяцы счастливой французской жизни глубоко удручало и расстраивало его, было отсутствие рядом с ним Эмиля Верхарна. Пригородный двухэтажный домик в Сен-Клу пустовал, оставшиеся недели уходящего года старший друг и учитель вынужден был проводить в своем сельском доме у подножия Арденн, у постели умирающей тещи. Мать горячо и нежно им любимой супруги Марты Констанция Марше вскоре скончалась. Марта и ее младшая сестра Джульетта несколько недель пребывали в трауре, а Эмиль уже в начале следующего года отправился в Париж, заглушая душевную рану работой над поэтическим циклом «Вся Фландрия».

После приезда Верхарна Стефан стал навещать его в Сен-Клу чуть ли не два раза в неделю: «Мы курили и беседовали в его маленьком кабинете. Он читал мне свои стихи, дым сигары и трубки легким облачком вился у книжных полок. Все в этой комнате дышало уютом, и каждое слово как-то особенно тепло отзывалось в сердце. Время неслось, будто на крыльях… Сколько новых дружеских лиц встретил я там за маленьким столом – в доме редко не было гостей, но никогда их не собиралось и слишком много»{130}.

Так, в один из зимних вечеров 1905 года Верхарн познакомил его с «самым страстным интернационалистом», жизнь которого заключалась в том, чтобы личным примером «расширить духовные горизонты своего народа, сделать своих соотечественников мужественнее и добрее». Это был французский переводчик, издатель и критик Леон Базальжетт, имя которого прежде Цвейг едва ли встречал в какой-нибудь бельгийской или французской газете. «Вскоре мы сблизились по-братски: ведь обоим нам была чужда национальная ограниченность, оба любили бескорыстно и беззаветно помогать другим и считали альфой и омегой жизни духовную независимость. В его лице мне впервые предстала “неофициальная” Франция; когда позже я прочитал у Роллана про Оливье и его немецкого друга Жан-Кристофа, мне едва ли не показалось, что описаны наши отношения!»

Базальжетт подобно Верхарну в течение года делил свою жизнь пополам между шумной французской столицей, где проводил осенне-зимние месяцы, и заброшенной водяной мельницей в Нижней Нормандии, где в мае 1900 года приобрел скромный домик в окружении высоких зеленых вязов и кленов{131}. Страстный приверженец дикой природы, сентиментальный социалист, он во всем следовал по пятам за американским философом Генри Дэвидом Торо. Первым перевел на французский язык его знаменитое эссе «О гражданском неповиновении», после Первой мировой написал большую биографию Торо и даже свой маленький пруд у восстановленной мельницы называл не иначе как Уолден, памятуя название пруда в главном произведении «инспектора ливней и снежных бурь», лесного жителя Конкорда Торо.

Рассказывая новому поколению о Леоне Базальжетте, его талантах, его скромности, интеллектуальном и физическом трудолюбии, равнодушии к тщеславию и полной анонимности, изолированности от всех и всего наносного, Стефан подчеркивает то, что считал главным в своей работе сам Базальжетт: «Десять лет потратил он на то, чтобы познакомить французов с Уолтом Уитменом, дав перевод собрания его стихов и фундаментальную биографию». Действительно, не менее сердечной страстью, чем любовь к Торо и Эмерсону, стали для него загадочная личность и творчество американского новатора свободного стиха. Первое десятилетие ХХ века Базальжетт переводил на французский язык сборник «Листья травы» и опубликовал жизнеописание Уитмена, ставшее классикой биографического жанра. Книгу, о которой Генри Миллер восторженно скажет: «Какой это был бескорыстный труд! Какая дань уважения от Старого Света!»

Леон Базальжетт, по мнению Цвейга, был «чистый тип жертвенного человека», отличавшийся от современной поэтической французской плеяды тем, что все творческие силы щедро расходовал «исключительно на чужие произведения, отдавая без остатка свою кипучую энергию людям, которых любил». В 1922 году он внесет решающую роль в создание журнала «Europe», о котором мечтал еще до войны. Несколько раз посетит Бельгию, но, наблюдая растоптанный, разрушенный «вчерашний мир», подпишет Цвейгу последнее письмо ностальгической фразой «Твой друг из глубин девятнадцатого века».

Незадолго до смерти друга{132} Стефан написал о нем очерк «Леон Базальжетт», который до сих пор не входил ни в одно русское собрание сочинений австрийского писателя. Словно подводя определенный итог светлой жизни, братской дружбе, предчувствуя уход гуманиста в мир, где нет жестокости, голода, бесправия и лжи, нет войны и невинно пролитой крови, он напомнит о независимости этого человека. Вкладывая при этом в определение «независимость» не только его свободу от материальных излишеств, навязываемых модой и обществом, но и независимость в философском понимании этого слова от смерти, перехода в иное существование и состояние ничем не запятнанной чистоты души.

«За эти годы я многому научился у него, потому что в своей скромной, для публики почти подземной жизни он столь великолепно продемонстрировал достоинства художника, ставшие редкостью: независимость. Он не зависел от славы, его не волновало, много о нем говорят или нет, хвалят ли его крупные газеты или забывают. Он не был зависим от денег, потому что ненавидел роскошь как излишнюю и опасную патологию современного общества. Жить в двух комнатах, посидеть с друзьями в маленькой гостинице, покопать землю в течение месяца в своем загородном доме и честно вести свою критико-художественную деятельность – этого ему было достаточно».

* * *

В одиночестве бесцельно прогуливаясь по набережным или передвигаясь на омнибусе с Монмартра на Монпарнас, Цвейг за один световой день успевал посетить сразу несколько облагороженных цветами террас «любого из десяти тысяч кафе», откуда отправлял письма и открытки парижским, берлинским, брюссельским друзьям. С любопытством наблюдал за шумными компаниями студенток-француженок, с каждой из которых, по собственному признанию, мог «одинаково легко завязать и оборвать» короткую интрижку.

Однажды, заприметив издали Верхарна и не выдавая себя, он пустился «следить за его странствованием» по многолюдным портовым улочкам и мокрым пристаням. С неугасимой жаждой и страстью в том, что касается людей – «мне кажется, что в мире нет радости более чистой, чем познавать человеческое», – их фобий, отличительных характеристик, психологических особенностей и душевных терзаний, он наблюдал за прохожими, пытаясь, подобно Бальзаку, по внешнему виду определить их финансовое положение, профессию, социальный статус, уровень интеллекта и эрудиции. Мысленно заключая сам с собой пари, угадывал намерения прохожих, их внешне непроявленные спортивные достижения, творческие способности, талант скрипача или пианиста по форме пальцев и по осанке.

Каждое утро он высматривал в бульварной прессе объявления букинистов и книжников, читал рецензии о выставках и театральных премьерах. Никуда не спешил, всё и всех внимательно успевал созерцать и оценивать, очень много читал, писал, запоминал и поистине в 24 года был совершенно счастлив, окончательно поверив, что «в сущности, в Париже для хорошего настроения не так уж обязательна весна».

Свою тогдашнюю игру по наблюдению за прохожими он через тридцать лет детально описал в новелле «Неожиданное знакомство с новой профессией»{133}: «Я могу часами наблюдать за дорожником, как он вздыбливает асфальт электробуром, и, глядя на него, я так остро ощущаю его работу, что каждое движение его вздрагивающих плеч невольно передается и мне. Я могу без конца стоять перед чужим окном и выдумывать жизнь незнакомого человека, который здесь живет или мог бы здесь жить, я могу следить за прохожим или часами идти за ним по пятам, притянутый, как магнитом, бессмысленным любопытством, ясно сознавая при этом, что поведение мое покажется непонятным и глупым всякому, кто случайно обратит на меня внимание, и все же эта игра увлекает меня сильнее, чем любое театральное зрелище…»{134}

Не случайно события, описанные в этом произведении, происходят именно в Париже. Колоритными, яркими образами и красками Цвейг рисует картину чудесного весеннего города. Дает читателю вволю побродить и надышаться потоком свежего воздуха, который «…таял во рту, как карамелька, сладкий, прохладный, влажный и сияющий, квинтэссенция весны, чистейший озон». Он общается с Парижем, как со своим лучшим старым другом, переходит сразу на «ты» и говорит: «Ну, Париж, начинай, выкладывай, покажи, чему ты за это время научился… Не скупись, скорее, покажи себя, покажи, на что ты способен… вот я сижу и жду, готовый воспринять тебя, у меня есть и досуг и охота смотреть, и слушать до тех пор, пока не зарябит в глазах и не замрет сердце».

Цвейг не преминет подробно рассказать об упомянутом аукционном доме в отеле «Drouot», «потому что всегда проводил там чрезвычайно волнующие, поучительные и в то же время занимательные часы». В своей излюбленной манере сравнений и противопоставлений (этим приемом он будет пользоваться во всех произведениях) опишет представленные в залах предметы искусства, литературы, мебели, быта; вывернет наизнанку блеск и роскошь отеля, в котором «представлен в миниатюре весь вещный мир Парижа». И тут же перебросит мостик от вещей к людям, мастерски классифицируя их по категориям и разрядам важных и менее значимых персон, гостей, богачей, толстосумов, которых сам начиная с 1904 года наблюдал и запоминал в этом вавилонском столпотворении легендарного аукционного дома.

«Рядом с солидными антикварами в добротных пальто и лоснящихся котелках сидят замызганные продавцы случайных вещей, старьевщики с Левого берега, пришедшие сюда за дешевым товаром для своих лавчонок, и тут же галдят и стрекочут мелкие спекулянты и посредники, комиссионеры, наддатчики, “маклаки” – неизбежные гиены, без которых не обходится ни одно поле битвы, они не упустят проходящую дешево вещь, вовремя перемигнутся и вздуют цену на стоящий предмет, если заметят, что его облюбовал какой-нибудь коллекционер. Тут и очкастые библиотекари, сами высохшие, как пергамент, медленно блуждают в толпе, словно сонные тапиры, а вот впорхнули райские птицы в ярком оперении элегантные дамы в жемчугах и брильянтах, заранее пославшие своих лакеев занять им места впереди, у самого стола аукциониста. В стороне от других, спокойно и сдержанно стоят, неподвижные, как журавли, подлинные знатоки, так сказать масонский орден коллекционеров. А позади всех этих людей, которых привели сюда либо надежда на выгодное дельце, либо любопытство, либо действительная страсть к искусству, колышется всегда случайная толпа зевак, привлеченных желанием погреться у дарового огня, воспламенить свое воображение огромными цифрами, ярким фонтаном взлетающими вверх».

Фабула новеллы строится вокруг действий и намерений одного человека. Рассказчик наводит микроскоп, замирает и силой слова заставляет замереть читателя перед наблюдением за своим персонажем. Сначала угадывая «профессию» подозрительно снующего взад и вперед по безликой людской толпе парижан мужчины, а после, раскрыв его род деятельности и осознав, что перед ним, как на ладони, «работает» профессиональный вор, писатель превозносит его труд до искусства, местами даже оправдывая, выступая в роли адвокатской защиты: «Вор действительно вор только в тот момент, когда ворует, а не два месяца спустя, когда судится за свое преступление, точно так же, как поэт по существу поэт только в тот момент, когда творит, а не два года спустя, когда выступает перед микрофоном со своими стихами; человек – автор своего действия только в момент его совершения».

Цвейг буквально восхищается мастерством охотника за чужими деньгами и доводит свой психологический сеанс наблюдений и размышлений до кульминационной точки: «Карманный вор (это стало мне ясно уже после шестидесятиминутного обучения) должен действовать так же быстро и решительно, как хирург, который оперирует на сердце, – промедление на секунду может быть смертельно; но ведь операцию делают под хлороформом, пациент лежит на столе, он не может двигаться, он беззащитен, здесь же быстрая и легкая рука касается тела, ощущения которого не притуплены искусственно, а у людей обычно особенно чувствительно как раз то место, где у них кошелек».

Как психолог, автор поражен самообладанием, с которым вор безошибочно «оперирует» на живых, подвижных объектах, как он вынужден мгновенно и незаметно приближаться к людям, находящимся в непрерывном движении: «До этого дня я даже не подозревал, что воровство на улице среди бела дня необыкновенно трудное ремесло, которому почти невозможно обучить, нет, не ремесло, а страшное и требующее огромного напряжения искусство… Но, кроме того – это я понял тогда впервые – чтобы действовать наверняка, надо чем-то отвлечь внимание, на какое-то мгновение усыпить бессознательную бдительность, с которой каждый охраняет свое имущество».

Наконец, Цвейга приводит в холодное оцепенение и дрожь заключительный аккорд его наблюдений. Волнительный кульминационный час, а вернее минута, когда вор выбирает объектом жертвы самого рассказчика и нагло тянется к карману его пальто! Нервы у рассказчика и читателя натянуты до предела: «И вот – какое безумие! – к моему собственному удивлению и ужасу, мои пальцы крепко сжали запястье чужой, холодной, дрожащей руки. Нет, этого я не хотел». Скромный, вежливый, застенчивый и тактичный Стефан Цвейг не клеймит вора публичным позором, а позволяет ему скрыться «в недосягаемом людском потоке», где обучение рассказчика новой профессии «окончилось так же неожиданно, как и началось».

К теме кражи, только на этот раз не вымышленной, а вполне реальной, произошедшей с писателем как раз в Париже в эти самые шесть месяцев, мы еще вернемся и подумаем, что, может быть, сюжет новеллы «Неожиданное знакомство с новой профессией» не является вымыслом автора.

* * *

Всякий раз, оказываясь в садах и галереях Пале-Рояля, Цвейг неизменно вспоминал о Бальзаке, который наряду с Виктором Гюго, Жорж Санд, Дюма-отцом, Стендалем, Сент-Бёвом, Марселиной Деборд-Вальмор когда-то в задумчивости проходил там. Любовь к величайшему французскому романисту созревала в сердце австрийского писателя постепенно, начиная еще с подготовки к диссертации. Именно тогда благодаря Ипполиту Тэну Стефан открыл для себя вселенную бесчисленных бальзаковских образов. Теперь в Париже, имея возможность бывать в архиве Национальной библиотеки, разглядывать корректурные листы произведений Бальзака и в конечном итоге приобретя в личную коллекцию гранки повести «Обедня безбожника», вдохновленный поклонник с полным, как ему тогда казалось, представлением о «предмете» принялся за исследование. Исследовать биографию и творчество Бальзака он будет до конца своей жизни, так и не успев дописать о нем всего того, что задумал в молодости.

Робкие попытки подступиться к монументальной фигуре французского гения он начал двумя небольшими очерками: статьей «Заметки о Бальзаке» для литературного приложения газеты «Новости Гамбурга»{135} и специально для «Das literarische Echo» – «Кодексами Бальзака об элегантной жизни». В 1908 году для одного издательства в Штутгарте при подготовке избранных произведений Бальзака он выступил в качестве редактора и автора предисловия и тогда же дописал биографический очерк «Бальзак», который многократно переведут на европейские языки, включая русский. Именно об этом очерке Зигмунд Фрейд в одном из первых писем Цвейгу скажет: «Прочел на едином дыхании… Столь завлекателен тот водоворот, который вы стремитесь изобразить. Этот автор весьма родствен вам; не знаю, кто был вашим Наполеоном, но вам в немалой мере присуще столь характерное для того и другого стремление к овладению душами, которое вы проявляете в языке, – во время чтения меня неотступно преследовал образ отважного всадника на благородном коне»{136}.

Две вышеупомянутые статьи и большой очерк, вошедший спустя много лет в трилогию «Три мастера», писатель задумывает в Париже, первые наброски сделает там же, но еще длительное время, находясь под влиянием Тэна, буквально копирует «оригинал». Словно боясь оступиться, сбиться с проторенного пути, он идет по лекалу первоисточника. Похожими смысловыми оборотами формулирует «свое» представление о миропонимании и мировоззрении Оноре де Бальзака, его гениальности, масштабе личности, необычайно широком кругозоре. «Здесь вы находите всё: искусство, науки, ремесла, историю, философские и религиозные системы; нет предмета, о котором он бы не говорил. В десяти строках у него укладываются мысли, пришедшие со всех концов света. Тут вы встретите идею Сведенборга, рядом с ней метафору мясника или химика, через две строчки вам попадается кусочек философской тирады, затем шуточка, намек на волнение, греза художника, музыкальная фраза!»{137}

Это говорит о Бальзаке Ипполит Тэн, а теперь сравним его текст с чуть более пространным размышлением Цвейга: «Бальзаку было известно все: судебные процессы, битвы, биржевые маневры, спекуляции с недвижимостью, тайны химии, секреты производства парфюмеров, особенности мастерства живописцев, споры богословов, работа в редакции газеты, ложь театральной и политической сцены… Он верил в теории Месмера о магнетической передаче воли одного человека другому, связывал эти взгляды с мистическим одухотворением Сведенборга, и все свои еще не законченные, не сгустившиеся до состояния теорем дилетантские рассуждения он собрал воедино в учении своего любимца Луи Ламбера».

Но еще более бросающимся в глаза покажется второй пример. Обнаружив в «Критических опытах»{138} объяснение роли денег, роли финансов (махинаций, спекуляций, операций), великолепно описанных Бальзаком, Цвейг осторожно дополнит и разовьет мысли своего литературного учителя Тэна: «Он излагал спекуляции, экономию, покупки, продажи, контракты, коммерческие приключения, промышленные открытия, комбинации и ажиотаж. Он изображал адвокатов, сыщиков, банкиров; он всюду ввел гражданский кодекс и векселя. Коммерческие дела он сделал поэтическими. Он описывал турниры в роде турниров античных героев, но на этот раз около наследства или приданого, среди законников вместо солдат»{139}.

Сравним с написанным у Цвейга: «Деньги непрерывно циркулируют в его романах. Он описывает не только возникновение, рост и крушение огромных состояний, но и неистовый азарт биржи и великие битвы, в которых затрачивается не меньше энергии, чем под Лейпцигом и Ватерлоо; не только выводит двадцать видов стяжателей – стяжателей из скупости, ненависти, страсти к расточительству, тщеславия и тех, кто любит деньги ради самих денег, и тех, кто любит в них символ власти, и тех, кому они служат лишь средством для достижения своих целей, – кроме всего этого, Бальзак первым дерзнул показать на тысячах примеров, как деньги просачиваются и в области самых благородных, утонченных, самых идеальных, бескорыстных чувств… Он подсчитывает траты расточителей, проценты ростовщиков, прибыли купцов, долги франтов, взятки политиканов. Денежные суммы становятся отражением нарастающей тревоги, показателями барометрического давления, возвещающего о приближающейся катастрофе. Деньги стали тем вещественным осадком, который скрыт на дне любого честолюбия, они проникают во все чувства, и поэтому Бальзак – патолог общественной жизни, – для того чтобы изучить, как наступают переломы в состоянии больного организма, должен был произвести микроскопическое исследование его крови и установить, сколько в ней содержится денег».

* * *

В тот же период{140} в своих парижских мастерских, которых у него на тот момент было шесть, каждый день работал скульптор Огюст Роден. В одной он выполнял государственные заказы, в другой воплощал собственные идеи и замыслы, о третьей на Итальянском бульваре знали только возлюбленные и натурщицы; в четвертой, на вилле Брийан, гений появлялся редко. В основном там работали над созданием копий его ученики и последователи. Зато в отеле «Бирон», где сегодня располагается главный музей Родена, скульптор арендовал две просторные светлые комнаты, куда успел перевезти наиболее значительные коллекции и рисунки.

Цвейг еще до приезда в Париж был осведомлен о творчестве Родена, а Верхарн, познакомивший друга с бельгийскими мастерами, художниками, скульпторами, поэтами, наблюдая за неистощимой страстью Стефана ко всем формам современного искусства, предложил и в Париже не упустить подходящего случая – посетить одну из мастерских автора «Мыслителя» и лично пожать ему руку. Цвейг вспоминал: «На радостях я не мог заснуть. Но при виде Родена язык перестал мне повиноваться. Я не мог вымолвить ни слова и стоял среди статуй, точно сам превратился в одну из них». Этот незабываемый визит, благодаря которому писатель «получил урок на всю жизнь», он вспоминал десятилетиями и очень подробно рассказал о нем в мемуарах. Кроме того, он посвятил Огюсту Родену стихотворение «Скульптор» («Der Bildner»), которое читал (сохранилась запись голоса) 12 марта 1933 года в эфире популярной радиостанции «Schweizer-Illustrierte» в швейцарском Берне. Аудиозапись хранится в открытом доступе на сайте Австрийской медиатеки (www.mediathek.at).

Читая воспоминания Цвейга о пребывании в мастерской великого ваятеля, чувствуешь, какие эмоции и волнение переполняли молодого человека в тот единственный «звездный» час наблюдения за гением и его работой над завершением фигуры женщины: «Он подходил вплотную и отступал, разглядывал фигуру в зеркале, бурчал что-то невнятное, переделывал, исправлял. В его глазах, таких приветливых, рассеянных, когда он сидел за столом, вспыхивали огоньки, он казался выше и моложе. Он работал, работал и работал со всей страстью и силой своего могучего, грузного тела; пол скрипел всякий раз, когда он стремительно приближался или отступал. Но он не слышал этого. Он не замечал, что за его спиной молча, затаив дыхание, как завороженный, стоял юноша, вне себя от счастья, что ему дано увидеть, как работает столь несравненный мастер…

И тут случилось непостижимое: он снял халат, снова надел куртку и собрался уходить. Он совсем забыл про меня… не помнил, что сам же привел в мастерскую некоего молодого человека, который стоял за его спиной, потрясенный, с комом в горле, неподвижный, как его статуи. Он подошел к двери. Собираясь ее закрыть, вдруг увидел меня и вперился чуть ли не зло: что это за молодой незнакомец проник в его мастерскую? Но уже в следующее мгновение он все вспомнил и подошел ко мне почти сконфуженный. “Извините, месье, – начал было он. Но я не дал ему продолжать. Я только благодарно пожал ему руку – охотнее всего я поцеловал бы ее. В этот час мне открылась вечная тайна всякого великого искусства и, пожалуй, всякого земного свершения: концентрация, сосредоточенность всех сил, всех чувств, самоотрешенность художника и его отрешенность от мира. Я получил урок на всю жизнь».

Немецкий биограф Цвейга Оливер Матушек предполагает, что писатель приезжал в мастерские к Родену в разные годы не единожды, что на одной из встреч в Медоне в 1913 году скульптор говорил с ним о создании бюста Цвейга, для которого даже были сделаны первоначальные наброски. По неизвестным причинам бюст не был изготовлен, что, по воспоминаниям Рихарда Фриденталя, очень расстроило Цвейга, но по факту ни в коей мере не поменяло его отношения к великому мастеру. Помимо стихотворения «Скульптор» и выступления по радио он напишет о Родене очерк «Великий урок великого человека». Впервые его опубликуют на английском языке в нью-йоркском журнале «The Catholic World» в августе 1940 года. Частично этот материал войдет потом в мемуары.

Безусловно, наблюдения за работой Родена сильно повлияют на отношение писателя к своим незрелым творческим порывам. Уже после первого визита в мастерскую он запишет: «Встречи с художниками побудили меня навсегда отказаться от стерильного эстетства моих ранних произведений».

* * *

В Париже за эти полгода Цвейг, к своему огорчению, так и не встретился{141} с Райнером Мария Рильке, поэтом, который «всегда был в пути, и никто, включая его самого, не знал заранее, куда он направится». Но уже в ближайшем будущем именно в этом городе друзьям предстояло провести много памятных вечеров – «лишь случайные встречи с ним удавались», – наслаждаясь совместными походами в кафе, художественные галереи, старинные монастыри, лавки букинистов. Даже на кладбище Пикпюс{142} к могиле французского поэта Андре Шенье они однажды отправятся вместе.

Рильке обожал Париж, часто и подолгу жил там на разных съемных квартирах. Не случайно облик поэта виделся Стефану «как на старинных картинах, всегда на фоне этого города, любимого им, как никакой другой». После выхода его книги «Часослов» (1903) Стефан специально для берлинского журнала «Die Nation» пишет хвалебную оду, рецензию на сборник и называет ее «Стихи искателя Бога» («Verse eines Gottsuchers»). Пройдет три года, прежде чем Рильке узнает о рецензии, в которой будущий друг сравнит его божественные стихи с деревьями, прорастающими от земли к Творцу, Господу Богу. В подробном письме с Капри, датированном 14 февраля 1907 года, Рильке благодарит за рецензию и присланный поэтический сборник «Ранние венки».

Благодаря «замечательной и очень доброй женщине» Эллен Кей, шведской писательнице, познакомившей Рильке и Цвейга в Париже, Стефан 20 лет наблюдал за развитием творчества и личных качеств характера поэта. Это позволило составить правдивый и точный портрет друга, описав не только его внешность и привычки, но и причины внезапных перепадов настроения: «Стоишь, бывало, в Итальянской галерее и вдруг замечаешь тихую дружескую улыбку – не сразу и сообразишь чью. Уже затем узнаёшь его голубые глаза, которые, когда он на кого-нибудь глядел, освещали изнутри его лицо, в общем-то, неприметное. Самым таинственным в нем была именно неприметность. Должно быть, тысячи людей прошли мимо этого молодого человека с чуть-чуть меланхолически опущенными светлыми усами и немного славянским, ничем не примечательным лицом, – прошли, не подозревая, что это поэт, и притом один из величайших в нашем столетии… Порядок, чистота, покой были для него такой же физической потребностью, как и внешняя сдержанность. Необходимость ехать в переполненном трамвае, сидеть в шумном ресторане выбивала его из колеи на целые часы».

Непременно всегда и всюду обращавший внимание на почерк своих коллег и великих мастеров прошлого, Цвейг, конечно, не пройдет и мимо рукописей Рильке. Он расскажет читателям, как аккуратно и бережно поэт относился к каждой написанной им фразе: «Стихи он писал только на самой лучшей бумаге каллиграфическим круглым почерком, так что расстояние от строки до строки было как линейкой отмерено; и для самого рядового письма он точно так же брал самую лучшую бумагу, и округлым, ровным, без помарок был его почерк, и соблюдались те же безукоризненные промежутки».

Даже на закате жизни, находясь в изгнании в далекой Бразилии, спустя 15 лет после смерти поэта, он словно талисман хранил цветную шелковую ленту, которой Рильке однажды перевязал подаренную другу в Париже рукопись своей «Песни о любви и смерти».

* * *

«Я намеревался отправиться из Парижа в Лондон в конце мая. Но пришлось ускорить отъезд на две недели, так как по непредвиденным обстоятельствам в моей чудесной квартире стало неспокойно. Произошел курьезный эпизод, который меня весьма позабавил и вместе с тем дал поучительную возможность познакомиться с образом мыслей самых разных слоев французского общества».

«Курьезный эпизод», о котором сообщает писатель, – не что иное, как самая настоящая кража. Неприятный инцидент произошел в мае 1905 года в гостиничном номере Цвейга, откуда таинственным образом исчез его чемодан во время отъезда из Парижа. Пока Стефан два дня наслаждался красотами Шартрского собора{143} и великолепными весенними лугами департамента Эр и Луара, по возвращении в Париж его поджидала забавная история с походом в кабинет супрефекта полиции для составления протокола. Дело было так: при отъезде из номера, как, в общем, и полагается по всем правилам, Стефан преспокойно оставил ключ консьержу – «невысокому, тучному, румяному марсельцу, который днем по очереди со своей женой восседал на месте портье». Оставил, дабы не потерять ключ в дороге и дать возможность уборщице вовремя навести порядок.

И вот в ночь с воскресенья на понедельник «кто-то (видимо, знавший заранее об отъезде писателя. – Ф. К.) позвонил у входа гостиницы, назвался именем, похожим на имя одного из постояльцев, и снял с доски единственный висевший там ключ». Точно таким же наглым открытым способом (заметьте, не через окно, пожарную лестницу, соседний номер и подбор отмычек) подозрительный тип с чемоданом в руке покинул отель через парадный выход и, пройдя пару минут, «вошел в маленькую гостиницу на рю-де-Пти-Шан, расположенную за углом».

Вернувшись в отель и обнаружив пропажу, Цвейг, возмущенный не меньше консьержа, побежал вместе с ним в полицейский участок подавать заявление. По горячим следам чемодан, слава богу, был обнаружен, он действительно находился в одном из номеров гостиницы на улице Пти-Шан, куда в ночи благополучно скрылся неумелый воришка – в тот же день его задержали у входа в отель. Содержимое чемодана оказалось в порядке, вор даже не успел изъять со дна «аккредитив на две тысячи франков, изрядно-таки обглоданный за те месяцы, что я провел в Париже». Остальные вещи тоже были нетронуты, и Стефан, не имея никаких претензий, записал в протокол: «Чемодан я признаю своим и ничего из него не пропало».

Любопытно читать описание внешности воришки, которое писатель составил по памяти спустя 35 лет после описываемых событий: «Довольно потрепанный, без воротничка, с маленькими висячими усиками и мрачной, со следами явного недоедания, крысиной мордочкой. Это был, если можно так выразиться, плохой вор, что подтверждалось и его примитивной методой, и тем, что он, прихватив чемодан, не убрался тем же утром отсюда подальше. Он стоял перед полицейским чиновником, опустив глаза, чуть вздрагивая, точно его знобило, и мне, стыдно признаться, не только было жаль его, но я даже чувствовал к нему какую-то симпатию».

В суд на злоумышленника писатель подавать не стал, что сильно обрадовало и вора, и супрефекта полиции, которому пришлось бы заниматься дополнительной нудной писаниной. И только один консьерж, перейдя на повышенный тон, пытался требовать, чтобы Цвейг «взял свои слова обратно». Писатель с гордостью подчеркивает в мемуарах, что в ту секунду в кабинете полицейского участка он остался непоколебим, и буквально приводит цитату своего ответа разозленному консьержу: «Чемодан я получил назад, – отрезал я, – стало быть, дело кончено. Еще ни разу в жизни я ни на кого не подавал в суд и сегодня с большим аппетитом съем за обедом свой бифштекс, если буду знать, что из-за меня никто не сел на тюремную похлебку».

Дальнейшее развитие, развязку этой истории можно считать комичной, и я бы посоветовал режиссерам и сценаристам взять на вооружение этот инцидент и превратить его в отличный сценарий. Благодарный вор за спасение своей шкуры от когтей правосудия покорно сопроводил Цвейга с украденным чемоданом по тем же улицам до дверей знакомого ему отеля. Репортажи столичной прессы наперебой описывали случившееся и переврали факты так, что пострадавший, читая их, почувствовал себя не просто знаменитостью, а прямо-таки миллионером. По мнению журналистов, аккредитив, оказывается, был не на две, а на 20 тысяч франков; малоприметная гостиница в газетных статейках превратилась в «центральную», а сам писатель из Вены стал «знатным иностранцем», который приехал в Париж спускать свое состояние на дорогое вино и женщин.

* * *

Сколько удивительных, незабываемых, чудесных встреч произошло в жизни венского новеллиста в Париже за те шесть месяцев, что он там находился! В дальнейшем в этот город его юности он приезжал чаще, чем в Берлин, Мюнхен, Женеву или Ниццу. В Париже у него всегда будет много друзей, в том числе знаменитых – Поль Валери, Андре Жид, Ромен Роллан, Жан-Ришар Блок, Роже Мартен дю Гар, Жюль Ромэн, Франц Мазерель. Художник Мазерель справедливо скажет: «Стефан – феномен, он говорит на французском языке, как настоящий француз». Именно в Париже он напишет много произведений крупной и малой формы, будет выступать по радио и в переполненных залах читать лекции по литературе и философии.

Он посещал Тур и поклонился дому, где родился создатель «Человеческой комедии». Много раз приходил в Пантеон к Виктору Гюго и подолгу стоял перед магическим именем Наполеона в Доме инвалидов. Бывал на приемах в Версале и в одиночестве на могиле Леонардо да Винчи в замке Амбуаз. В архивах Национальной библиотеки буквально пропадал, когда занимался сбором документов о Марселине Деборд-Вальмор, Бальзаке, Марии-Антуанетте, Сент-Бёве, Жозефе Фуше, Наполеоне. И все свободные часы неизменно посвящал учителю и другу Роллану, автору монументального «Жана-Кристофа», первые тома которого выходили начиная с 1904 года.

Если вы сегодня окажетесь в Париже, непременно отправьтесь в северо-западную часть Люксембургского сада на поиски бронзового бюста, созданного художником и скульптором Феликсом Шиво по заказу сената Франции в 2003 году. Этот памятник с раскрытой книгой – дань памяти австрийскому писателю. При жизни, как мы помним, он сетовал, что великий мастер и ваятель Огюст Роден не воплотил в жизнь его утонченного в пропорциях бюста. Сегодня писателю Цвейгу и миллионам его поклонников грех жаловаться на отсутствие в сердце Франции, в Париже, внимания к его имени и его персоне. Как и грех жаловаться французским издателям Цвейга – ведь любые его произведения в этой стране вот уже сто лет пользуются немалым спросом у читателей. А в те времена он писал: «У моих книг здесь было едва ли не больше читателей, чем в Германии, никто не считал меня иностранным писателем. Я любил народ, любил страну, любил Париж и чувствовал себя в нем в такой степени дома, что всякий раз, когда поезд въезжал в Gare du Nord[7], у меня было такое чувство, будто я возвращаюсь».

Венки соблазнителя

Вперед устремляюсь, и только вперед,

Пусть женщины брошенной крик проклянет,

Пусть женщина плачет и стонет,

Желанье вперед меня гонит{144}.

Даже таким, по меркам сегодняшнего времени немыслимо долгим (полгода), пребыванием во французской столице путешествия и приключения богатого бонвивана и сентиментального новеллиста Цвейга до его возвращения в Вену не завершились. Прямо из Парижа, еще в феврале 1905 года, он на несколько дней отправился в теплые края Южной Европы, посетил Испанию и Алжир{145}, о чем в марте с восторгом сообщил в письме поэту Францу Карлу Гинцки{146}, не упомянув, правда, что огорчен отменившейся экскурсией на Балеарские острова. «Вы хотели услышать об Испании. Это просто великолепно – и это все, что можно сказать об этом в письме».

После комичной истории с чемоданом и окончательного отъезда из Парижа в июне 1905 года по пути домой в Вену он запланировал посетить немецкую деревушку Гайенхофен на полуострове Хёри вблизи Боденского озера, куда ровно год назад переехал жить и работать двадцатисемилетний писатель и художник Герман Гессе. Крестьянский деревянный дом, не знавший никаких благ цивилизации, не оборудованный водопроводом и канализацией, имевший низкие дверные проемы и распухшие от сырости скрипучие полы, вполне устраивал трудолюбивого хозяина и его жену, дочь знаменитого математика, талантливую пианистку и скрипачку Марию Бернулли.

В идиллических деревенских условиях счастливая пара обзаведется детьми – у них родятся три здоровых сына и к 1907 году, спустя три года после переезда, писатель приобретет участок под строительство нового семейного очага, где он сможет развести сад любимых настурций. «Первая законная мастерская моей профессии», – с гордостью напишет Гессе об этом доме.

Еще в январе 1903 года, проживая в Базеле, Гессе первым написал Цвейгу, приложив к письму свой крошечный поэтический сборник, где среди прочего содержался перевод одного стихотворения Поля Верлена. В заключение Герман просил прислать ему антологию переводов Верлена, выполненную его новым собеседником и будущим другом. 2 февраля Стефан с благодарностью отвечает, что прочитал присланные стихи венским товарищам и что спустя восемь дней отправит антологию отдельной почтой, а еще сообщил, что «Schuster & Loeffler» намеревается переиздать антологию тиражом три тысячи экземпляров.

Обмен письмами, на радость двух писателей, был продолжен. Гессе искренне поведал Цвейгу о своей любви к итальянским и немецким писателям эпохи романтизма, о том, что творить (писать и рисовать) было и остается для него «удовольствием и никогда работой». Признавался, что в Базеле с коллегами-писателями встречается редко, не имея в этом потребности, делая исключение только для художников и архитекторов, изредка посещавших студию родной сестры его возлюбленной Марии. «Я хорошо себя чувствую в мастерских, где витает дух творчества, где разложены наброски на ученических картонах», – сообщал он Цвейгу 5 февраля 1903 года.

В Базеле, будучи еще только помолвленным с Марией Бернулли, Герман откровенно пишет другу 11 октября 1903 года: «Я действительно думал жениться этой зимой, но отец невесты грубо мне отказал. Мне нужно работать и зарабатывать деньги, потому что, когда у меня будет необходимая сумма в кармане, я не буду, разумеется, больше задавать вопросов этой старой деревянной башке».

К счастью, дебютный роман Гессе «Петер Каменцинд» хорошо продавался. Его с восторгом приняли критики и читатели. Герман и Мария поженились и уже в медовый месяц пообещали друг другу переехать жить в глухую деревеньку подальше от ее родителей, а стало быть, и каждодневных упреков. Уехать туда, где можно вместе постичь прелести самостоятельной сельской жизни. Из Гайенхофена в письмах другу Гессе рисовал картину пшеничных полей, конюшен, описывал закаты, пребывая в атмосфере сладкого запаха жасмина, мелодий неугомонных сверчков и звучавшего в их доме любимого Шопена. Сразу представляется образ писателя с курительной трубкой и в соломенной шляпе, дремлющего перед раскрытой на коленях толстой книгой. В письмах Герман рассказывал, как ходил на рыбалку, на охоту, занимался греблей и плаванием, как ухаживал за посаженной кем-то до него молоденькой липой.

И вот в середине июня 1905 года, после продолжительного обмена письмами, столь разные по социальному положению и увлечениям писатели наконец встретились. Приехав в деревню, Стефан так энергично устремился обнять хозяина, стоявшего на пороге, что не заметил перекладины и со всей силы ударился лбом о низкий дверной проем. От сильнейшей боли он чуть не потерял сознание и далеко не сразу пришел в себя и смог разговаривать.

Несколько дней совместных прогулок по зеленым живописным окрестностям Гайенхофена сблизили двух мечтателей-гуманистов. Австрийского гостя привел в восторг вид на островок Рейхенау с древним монастырем и простиравшуюся за ним полосу швейцарского побережья от Берлингена до Констанца. Наблюдая за лодками, рыбаками, соревнованиями кудрявых облаков в борьбе за первенство в небе, он буквально пьянел от чистого южного воздуха. Зная, что супруга Германа кроме игры на скрипке и фортепиано увлекается фотоискусством, он специально для нее делал снимки природы и проявленные негативы отправил потом с очередной почтой. Гессе в свой черед, обнаружив в коллеге стихийную страсть к собиранию рукописей, вручил ему в день прощания толстенную папку объемом в 80 страниц своего недавно изданного (впервые в журнале «Neue Rundschau» в марте 1905 года) рассказа «Июль».

Скорее всего, именно обсуждение загадочной и таинственной Индии, о которой Гессе говорил Цвейгу на вечерней зорьке Боденского озера и при посещении города Констанца – там, как оказалось, долгое время жил дедушка писателя Герман Гундерт, там же родились и мать, и отец будущего нобелевского лауреата, – зажгло в голове слушателя фантазию, идею самому посетить малоизученный европейцами гигантский полуостров, омываемый водами сказочного Индийского океана. В порыве как можно скорее увидеть этот волшебный край нетерпеливый Цвейг на целых три года{147} опередил Гессе, а прогулки по извилистым улочкам старинного Констанца в лучах июньского солнца особенно запали в душу и навеяли мысль сочинить гимн в честь прекрасного южногерманского города.

Немецкий город там вдали безбрежной —

Прозрачных линий серебрится сень —

На горизонте встал в тумане нежном,

Какой бывает лишь в июньский день.

И в парке городском в беседке томной

Забытой песни музыка звучит,

Так винограда сок струится темный,

А море шепчет иль как зверь ворчит.

И твое сердце от тоски забьется,

Как будто город видишь в первый раз…

Там легкий стан и шлейф в тумане вьется,

Что в лунном свете вспыхнул и погас.

* * *

Вернувшись наконец домой и осознав, что Альфред ввиду обстоятельств{148} вынужден был в срочном порядке приступить к делам управления семейной фабрикой, Стефан впервые всерьез обеспокоился не только здоровьем отца, но и состоянием собственного здоровья. Задумался о неизбежном старении организма, полной зависимости человека от внешних факторов и случайных событий, таких как получение травм, обнаружение генетических отклонений или диагностирование болезни, способной необратимо изменить, разрушить привычный распорядок жизни.

Он все чаще станет испытывать состояние депрессии и уходить от реальности в пользу прошлых эпох. Ему будет комфортно представлять себя капитаном дальнего плавания или фаворитом королевы при версальском дворе. Глядя на художественные полотна и гобелены в музеях, мысленно примерять рясу инквизитора, рубаху пастуха, доспехи средневековых рыцарей, колпак на шее гильотинированной жертвы. Его фантазию возбуждало, будоражило и питало представление себя на месте секретарей Наполеона, Бисмарка, Гёте. Он мечтал хотя бы на один день стать современником Цицерона, Платона, Сократа, Гомера, Монтеня, а не только читать о них и никогда не видеть их горящих глаз, не слышать живого голоса.

С осени 1905 года, осваивая новый жанр и строго придерживаясь формы и стиля классической античной драматургии, он вплотную засел за написание пьесы «Терсит». Центральной фигурой в ней, как следует из названия, явился греческий воин с безобразной внешностью, получивший в битве с Одиссеем ранение за критику Агамемнона, а затем убитый Ахиллом за надругательство над телом павшей в поединке амазонки Пенфесилеи. В мемуарах автор признавался, что осознанно героизировал «не Ахилла, а ничтожнейшего из его противников – Терсита, предпочел страдающего человека тому, чья сила и воля причиняют страдания другим». И подробно пояснил ключевой принцип выбора тех или иных персонажей, над жизнеописаниями и составлением психологических портретов которых будет работать в дальнейшие годы: «В этой драме сказалась уже определенная черта моего душевного склада – никогда не принимать сторону так называемых “героев” и всегда находить трагическое только в побежденном. Поверженный судьбой – вот кто привлекает меня в моих новеллах, а в биографиях – образ того, чья правота торжествует не в реальном пространстве успеха, а лишь в нравственном смысле: Эразм, а не Лютер, Мария Стюарт, а не Елизавета, Кастеллио, а не Кальвин…»

Через скорбную трагедию судьбы и терзаний греческого воина с безобразной внешностью автор попытался донести до читателей мысль, что Терсит, несмотря на свое неприглядное обличье, в душе и сердце преисполнен доброты к людям. Что раны, полученные им в бою, калечат тело, но не благородную и чистую душу. Что стремление к победному трофею любой ценой по головам и по трупам делает душу человека жестокой, а душу завистливой, трусливой, опустошенной. В феврале 1906 года он писал Эллен Кей: «Заканчиваю свою драму “Терсит”. Это трагедия уродливого человека, который слишком долго оценивался только по своей внешности и никогда не был исследован и оценен по своим прекрасным душевным качествам…»

После публикации драмы автор получил от коллег достаточно критичные отзывы, в том числе и от профессора Фрейда: «“Терсит” очень хорош, местами упоителен, но к чему доводить до абсолюта тот или другой характер, шаржировать заглавного героя! Рассудочно мыслящему человеку вроде меня легко задавать всякие вопросы…»

* * *

Весной 1906 года, в очередной раз порываясь куда-нибудь поехать, писатель отправляется в Бельгию – «маленькая Бельгия завладела моим воображением», – и вдоволь гуляет по Брюсселю, Брюгге и Льежу, пишет стихи, подписывает и отправляет открытки. Затем он едет в Антверпен и ненадолго в Париж, где неожиданно для себя принимает решение покинуть континент и провести ближайшие летние месяцы в Англии. «Оказаться после Парижа в Лондоне, – писал он, – все равно, что из полуденной жары вступить в прохладную тень: в первое мгновение пробирает озноб, но зрение и прочие чувства быстро привыкают. Я заранее положил себе пробыть в Англии два-три месяца: разве поймешь наш мир и разберешься в его механике, не зная страны, которая вот уже не одно столетие диктует этому миру свои законы?»

Прибыв в Лондон и разместившись к северо-западу от Гайд-парка в пансионе на Кенсингтон-гарденс-сквер, 84, уже в первое пасмурное утро за завтраком он размечтался подтянуть свой «заржавленный» английский язык в беседе с постояльцами. И тут же почувствовал себя совершенным профаном: «Я не мог вникнуть в беседы о политике: мне ведь и в голову не приходило, что когда говорят о каком-то Джо, то речь идет о Чемберлене, и лордов тоже называют только по именам…»

Шли недели, одни и те же завтраки неизменно повторялись, как и беседы о политике, придворных новостях или спорте, в котором Цвейг никогда не разбирался и мало что понимал. Не отчаиваясь в реализации задуманного плана, он решает «поднабраться хорошего произношения у проповедников в церквах», побывать на судебных заседаниях, в пивных пабах и молодежных клубах, в музеях. Пару-тройку раз решает сходить в театр только ради того, чтобы со сцены услышать правильную английскую речь. И с какой же, надо сказать, одержимостью он принялся достигать поставленной цели! «За неделю я рысцой обегал весь Лондон, так что ступни горели… Выучился пить эль и сменил парижские сигареты на принятую здесь трубку, стремился приноровиться к сотне мелочей, однако не достиг подлинного взаимопонимания – ни в обществе, ни в литературе; а тот, кто наблюдает Англию только со стороны, проходит мимо главного – как в Сити проходишь мимо могущественных фирм, замечая с улицы всего только хорошо начищенную стереотипную медную дощечку».

Тяжело вздыхая, он вынужден был признать, что не смог наладить в Лондоне «внутреннюю связь с какими-нибудь людьми, с определенной средой». Сетовал, что город отторгал его, праздного соглядатая, поскольку он «был незнаком с высоким и всеобщим искусством приумножения миллионных капиталов». Что вполне предсказуемо, обидевшись на весь туманный свет, противопоставлял пасмурной Англии безоблачную и во всем дружественную ему Францию, которую только месяц назад покинул: «Трудно было отыскать ту общительность, приветливость и веселье, которое так щедро излучал Париж».

Что в таком случае оставалось делать в Лондоне в оставшееся время? Верно: в гордом одиночестве каждый день приходить в читальный зал Британского музея, коротать время за просмотром редких фолиантов, рукописей и книг, изредка присутствуя на творческих вечерах местных лекторов и поэтов. Так, однажды Цвейг будет приглашен на камерный литературный вечер Уильяма Батлера Йейтса. В полутемном нетопленом зале при колдовском мерцании высоких свечей ирландский драматург, знаток и собиратель древнего кельтского фольклора, по воспоминаниям Цвейга, «мелодичным густым голосом, нигде не впадая в декламацию», читал собравшимся сентиментальную и любовную лирику. «Это был первый “театрализованный” поэтический вечер, на котором я присутствовал, и, хотя, несмотря на любовь к произведениям Йейтса, меня несколько коробило это священнодействие, гость у него тогда был все-таки благодарный». Благодарным гостем оказался и сам Цвейг, пожелавший после встречи «ради удовольствия» и, конечно, используя возможность языковой практики, перевести на немецкий язык несколько стихотворений Йейтса.

Дальнейшие события заставили любопытствующего австрийского туриста обратить внимание не на настоящее, а на прошлое Лондона, вернее, на одного из его загадочных мистиков, не получившего заслуженного признания при жизни. Случайно услышав об открытии выставки рисунков Уильяма Блейка и обнаружив в отделе редких книг Британского музея иллюстрации художника, Стефан поспешил в Национальную портретную галерею. Историк искусств и искусствовед по имени Арчибальд Рассел, на тот момент автор двух документальных книг о Блейке, столь увлекательно рассказывал о представленных на выставке рисунках и интересных фактах из биографии Блейка, что своим красноречием и эрудицией буквально заворожил гостей. «Впервые открылась мне одна из тех таинственных натур, которые, сами не зная своего пути, проносятся на крыльях мечты сквозь дремучие дебри фантазии». До глубины души очарованный экспозицией и лекцией Рассела, фантазией недооцененного современниками английского гения, Цвейг сохранит преклонение перед именем и наследием этого художника на всю жизнь.

В тот же вечер после экскурсии он пригласил Рассела поужинать, подробнее поговорить о художнике и получить заветный автограф на книге. За ужином Цвейг узнал, что Блейк иллюстрировал не только собственные поэтические сборники, но также Библию и трагедии Шекспира. Получив от Рассела книгу, Цвейг сдвинет все свои намеченные планы и тут же засядет переводить ее на немецкий язык. Причем таким лихим темпом, что уже осенью в Лейпциге в издательстве «Julius Zeitler» ее напечатают под заголовком «Die visionäre Kunstphilosophie des William Blake» («Пророческая философия искусства Уильяма Блейка»).

Именно Арчибальд Рассел, оценив необычайную страсть своего нового друга к коллекционированию рукописей, рисунков и автографов, помог ему приобрести оригинал карандашного рисунка Блейка к шекспировской пьесе «Король Джон». «“Он никогда вам не надоест”, – предсказал Рассел и оказался прав. Из всех моих книг и картин лишь этот рисунок сопровождал меня более тридцати лет, и как часто магически притягивающие глаза этого сумасшедшего короля смотрели на меня со стены; из всего утраченного и оставленного мной имущества этот рисунок – то, чего мне в моих скитаниях недостает больше всего. Гений Англии, который я так усердно – и напрасно – пытался постичь на городских улицах, открылся мне внезапно в поистине астральном облике Блейка. И моя столь безмерная любовь к этому миру стала еще богаче».

Бесценный рисунок, «достойный пера Леонардо», висел на самом почетном месте сначала в съемной квартире писателя в Вене, затем в двадцатые годы в его особняке в Зальцбурге, четыре года в лондонской квартире на Халлам-стрит и девять месяцев в новом доме в Бате. Не исключено, что «Король Джон» исполнял для суеверного писателя роль талисмана, зеркала, в которое его новый обладатель периодически «смотрелся» в поисках ответов на мучившие его вопросы. Много позже он дополнил свою коллекцию еще одним шедевром из наследия Блейка, кстати говоря, рожденного с Цвейгом в один день, 28 ноября. Это был один карандашный набросок художника к библейской «Книге Иова»{149}.

Оставаясь в Лондоне на протяжении четырех с половиной месяцев, вдоль и поперек обойдя все его достопримечательности, магазины, букинистические прилавки, парки, писатель в один из теплых дней решил присоединиться к экскурсионной группе в «город задумчивых шпилей» Оксфорд, о чем потом написал очерк в местную газету. В нем он сравнил Англию со слаженной работой здорового организма, в котором роль сердца, гоняющего по венам (транспортным артериям) кровь, испокон веков исполнял Лондон. Функции рук, добывающих всем жителям пищу, возложены в этой стране на крупные портовые города Портсмут, Ливерпуль, Саутгемптон. А мозговым центром, отвечающим за дальновидные планы развития Британии, всегда были и будут «равноправные полушария», два самых престижных учебных заведения страны – Кембридж и Оксфорд.

О более продолжительном по времени экскурсионном путешествии на север, в старинный город Йорк, расположенный в церемониальном графстве Норт-Йоркшир, и поездке за пределы Йорка, в курортный шотландский Обан, к сожалению, никаких подробных фактов и фотографий не сохранилось. Лишь в одной своей новелле «В сумерках», написанной вскоре после возвращения из Англии и Шотландии, он поместит юных героев в атмосферу «цветников светлых садов», где, как цветы под солнцем, распускаются нежные чувства. «Да, теперь я знаю наверняка: дело происходит на севере, в Шотландии, ибо лишь там летние ночи так прозрачны, что небо матово поблескивает, точно опал, а поля никогда не темнеют, и все как бы светится изнутри мягким светом, и только тени, словно огромные черные птицы, опускаются на бледные равнины. Да-да, именно Шотландия, теперь я в этом уверен, совершенно уверен, и, если напрячь память, я вспомню даже имя мальчика и название графского замка, потому что темная пелена, окутавшая мой сон, быстро спадает, и все представляется мне так отчетливо, будто это не вымысел, а действительное событие»{150}.

* * *

К осени 1906 года накопленных записей в его дорожных тетрадях оказалось достаточно для полновесного издания второго поэтического сборника. После публикации «Серебряных струн» прошло пять лет, поэт заметно возмужал, окреп физически и духовно, повидал много городов и стран, стал влюбляться и посвящать красивым девушкам сонеты и поэмы. Поэтому стихотворения, вошедшие в сборник «Ранние венки», он решил условно разделить на темы. Первая – размышления на философские вопросы об общности бытия, молитве, грехе, библейских сюжетах. Вторая – чувственная поэзия, посвященная противоположному полу, и лирические мотивы о зимней и летней природе. Третья – восторженные гимны в честь городов, в которых он не единожды побывал за предыдущие годы: Брюгге, Венеция, Констанц, живописные окрестности Комо, французский полуостров Бретань. Поначалу он даже захотел назвать сборник «Дороги», или «Пути» («Wege»), справедливо подсчитав, что большая часть стихов была написана в путешествии. Но все же остановился на названии «Ранние венки» и накануне двадцатипятилетия, в ноябре 1906 года, получил самый желанный для любого автора подарок – новенький сборник, а в его случае прочно сплетенный из рифм лавровый «венок» без шипов (памятуя название сборника).

Книгу охотно согласился напечатать тридцатидвухлетний уроженец Бремена Антон Киппенберг, знаток Гёте и Бетховена. Профессор и эрудит, который получил академическое образование, степень доктора философии и магистра искусств, но «корочкой» отнюдь не гордился и не по этой причине смог так долго управлять издательством «Insel» в Лейпциге. Предыстория «строительства» этого непотопляемого судна, паруса которого выдерживают шторма конкуренции издательского мира и сегодня{151}, берет старт «отплытия» навстречу стихиям и ветрам бесчисленных кризисов (войны, инфляции, средневековых костров нацизма и новой войны) 15 октября 1899 года. Именно тогда «три товарища» в лице литературного дилетанта и миллионера Альфреда Вальтера Хаймеля – по мемуарам Цвейга, «поэт он был весьма посредственный», – двоюродного брата Хаймеля Рудольфа Шредера, сочинителя нескольких забытых протестантских гимнов и стихов, и либреттиста Отто Бирбаума выпустили в Лейпциге первый номер нового литературно-художественного журнала под названием «Die Insel», что в переводе с немецкого языка означает «Остров».

Смысл названия и главный принцип издательства Цвейг подробно объяснил в мемуарах: «Отбирать для издания исключительно произведения, отмеченные стремлением к высокой артистичности, и столь же артистично подавать их читателю – таков был девиз этого издательства, единственного в своем роде и поначалу рассчитанного только на тесный круг подлинных знатоков, издательства, которое в стремлении к гордому одиночеству называлось “Инзель”, а позднее – “Инзель-ферлаг”».

Основатели «Insel» были людьми вполне обеспеченными, их не прельщал сиюминутный финансовый куш. Они – и в этом величие их гуманной идеи – задумали создать «такое издательство, которое, не гоняясь за материальной выгодой, сделало бы мерилом для публикации не доходность, а внутреннее содержание произведения»{152}. Логотип с изображением парусника, выполненный рисовальщиком Петером Беренсом, постепенно стал узнаваемой маркой в Лейпциге, знаком высокого качества печатной продукции сначала для журнала «Die Insel», выпускаемого на специальной бумаге ручной отделки с рисунками Генриха Фогелера и Эмиля Вайса. В дальнейшем он сделался брендом всей корпорации, штат которой год от года пополнялся профессиональными художниками, иллюстраторами, опытными редакторами и переводчиками. Журнал просуществовал три года и ограничился выпуском тридцати шести номеров, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы наладить механизм производственных процессов издательства и отрегулировать непрерываемый печатный «конвейер».

Первого октября 1901 года издательство возглавил Рудольф фон Пёльниц, успевший за период своего недолгого правления издать первый каталог классических и современных авторов библиотеки «Insel». В феврале 1905 года управление принял сын совладельца типографии «Offizin Pöschel & Trepte» – Карл Эрнст Пёшель, самостоятельно возглавлявший с 1902 года издательство «Strecker & Schröder». Антон Герман Киппенберг являлся партнером Пёшеля и в «Strecker & Schröder» с 1902 года, и в «Insel-Verlag» с февраля 1905 года. И так сложились обстоятельства, что после ухода Пёшеля из «Insel-Verlag» в июне 1905 года он остался единственным управляющим. Осенью того же года на собрании Общества Гёте в Веймаре Антон встретит свою будущую супругу Катарину фон Дюринг (1876–1947) и предложит ей вместе «заселять» первоклассными специалистами непотопляемое островное издательство. Первые годы Катарина исполняла обязанности редактора и переводчика, но, вникая во все производственные процессы, смогла вырасти до уполномоченного представителя и совладельца «Insel» и заразить своим энтузиазмом дочерей, Беттину и Ютту, привлекая их к семейному делу.

Киппенберг неумолимо придерживался заложенных этических и моральных принципов основателей журнала и, возглавляя издательство 45 лет, ни разу не отступил от уставных правил: «Ни одна книга не выпускалась в чисто коммерческих целях, и полиграфическая техника была направлена на то, чтобы оформить каждое произведение в соответствии с его внутренними достоинствами. Обложка, формат, шрифт, бумага всякий раз подбирались заново; даже рекламные проспекты, как и почтовая бумага, в этом издательстве были предметом щепетильной неусыпной заботы».

Несмотря на то что между писателем Цвейгом (космополитом) и издателем Киппенбергом (консерватором-националистом) были изначально заложены политические разногласия, их творческий и устойчивый коммерческий союз можно считать одним из самых успешных в истории «Insel-Verlag». Начиная с 1906 года и на протяжении почти тридцати лет под парусами «Insel» будут гордо плыть навстречу своим читателям все известные произведения Стефана Цвейга. Волнительное чувство принадлежности к некогда большому и грандиозному делу переполняло писателя даже тогда, когда он находился в изгнании и писал свои мемуары в стол, прекрасно осознавая, что марка «Insel» на его книгах в Германии покрыта пеплом.

«Как я был рад, как гордился, удостоившись в двадцать шесть лет{153} постоянного гражданства на этом “острове”. Принадлежность к нему означала в глазах окружающих переход в более высокий литературный ранг, а для меня – повышенную ответственность. Тот, кто вступал в этот избранный круг, должен был подчиняться жесткой самодисциплине, ни в коем случае не позволяя себе ни литературного легкомыслия, ни журналистской суетливости, ибо марка издательства “Инзель” была – сперва для тысяч, а потом и для сотен тысяч читателей – гарантией не только полиграфического совершенства, но и высоких литературных достоинств книги».

* * *

Семнадцатого ноября 1906 года в Вене были подведены итоги и объявлены очередные номинанты литературной премии имени Эдуарда фон Бауэрнфельда. Одна из самых престижных, почетных наград с вознаграждением до двух тысяч крон вручалась австрийским поэтам, писателям и драматургам начиная с 1894 года. В тот день экспертный состав жюри{154} определил победителей в разных номинациях, и среди счастливчиков оказалось имя без пяти минут двадцатипятилетнего лирика, получившего премию в тысячу крон за сборник «Ранние венки», состоявший из 49 новых произведений.

Надо полагать, что Киппенберг, как прагматичный издатель, радовался даже больше призера, ведь он заранее смог разглядеть за именем поэта будущий успех его последующих книг, напечатанных в «Insel». Чего никак не скажешь о самом Цвейге с его врожденной скромностью и тотальным неверием в то, что из-под его руки может выйти что-то серьезное. Он даже не прилагал усилий, чтобы посмотреть на свою поэзию как на ремесло, тем более как на профессию. Долгое время сочинительство было для него скорее приятным развлечением. Австрийский музыковед и друг Стефана Цвейга Рихард Шпехт говорил: «Как велико было его почти странное равнодушие к собственному литературному творчеству и как ничтожно было его честолюбие!» На следующий день после объявления результатов конкурса (18 ноября 1906 года) несколько венских изданий на первых полосах напечатали фотографии и имена победителей, где помимо юного Цвейга можно было видеть Франца Карла Гинцки, поэтессы Энрике фон Гендель-Маццетти, писателя Гюго Салюса, романиста Трауготта Тамма.

Рецензии критиков на «Ранние венки» были в основном положительными, причем не только в газетах Вены. Например, одна из самых уважаемых газет Венгрии, выходившая с 1854 года в Будапеште, «Pester Lloyd», 28 апреля 1907 года опубликовала на своих страницах восторженную рецензию. Цвейг о такой приятной поддержке никогда не забудет (человеком он был исключительно благодарным) и к 75-летию «Pester Lloyd» в 1928 году отправит в редакцию милую весточку. «Быть посредником между языками и нациями, приближать немецкую культуру к венграм и венгерскую к немцам, действовать внутри страны для всего мира и в мире, в свою очередь, для собственной страны – самая славная и почетная задача, как художника и правого политика, так и каждого выдающегося журналиста. Так что спасибо Вам за все в плане национальных и наднациональных связей…»

* * *

Но не только у рецензентов и критиков находит широкий отклик появление поэзии Цвейга в книжных магазинах Берлина, Лейпцига и Вены. В разные годы австрийские и немецкие композиторы сочиняли на его стихи прекрасную музыку для концертов. Так, Макс Регер, современник и друг поэта, несколько раз наблюдая, как за столиками венских кафе обсуждались «Серебряные струны», положил на музыку стихотворение «В моем сердце есть желание» («Ein Drängen ist in meinem Herzen»), а после публикации «Ранних венков» воплотил в звуке и лиричный мотив «Neue Fülle» («Новое изобилие»).

Другой современник Цвейга, австрийский композитор и педагог Йозеф Маркс, в 1909 году сочинил и в 1912 году напечатал в «Schuberthaus Verlag» в качестве учебного эксперимента универсальное пособие для музыкальных классов. Книжечка включала то же стихотворение «В моем сердце есть желание», на которое Макс Регер первым обратил внимание и сумел его популяризировать среди любителей венской музыки. Допускаю, что Цвейг никогда не слышал о буклете Йозефа Маркса, ведь в мемуарах он упоминает и благодарит только Макса Регера и Рихарда Штрауса: «Самой непредвиденной неожиданностью было, однако, то, что Макс Регер, наряду с Рихардом Штраусом крупнейший в то время композитор, обратился ко мне за разрешением положить на музыку шесть стихотворений из этой книги (сборника «Серебряные струны». – Ф. К.); как часто с тех пор слыхал я то или иное из них в концертах – мои собственные, давно мной самим забытые и затерянные стихи, пронесенные братским искусством мастера сквозь время».

О творческом содружестве композитора Рихарда Штрауса и Стефана Цвейга стоит обстоятельно рассказать в дальнейшем, когда мы дойдем до описания событий Германии тридцатых годов. Но сейчас для справедливого баланса приведем имена современных нам композиторов, вдохновенно работавших с лиричными мотивами Цвейга. В 2013 году австрийский пианист Альбин Фрис написал цикл из двенадцати песен по мотивам стихотворений из сборника «Серебряные струны». В 2019 году американская скрипачка и флейтистка Элейн Файн, переехавшая жить и работать из родного Кливленда (штат Огайо) в австрийский Грац, сочинила четырнадцатиминутный концерт под названием «Четыре образа Брюгге». Для этого Файн взяла уже упомянутые нами четыре произведения Цвейга из «Ранних венков», посвященные старинному бельгийскому городу.

* * *

Любопытная (первая на русском языке) рецензия на сборник «Ранние венки» появится на страницах главного московского журнала символистов «Весы» осенью 1907 года. Но прежде чем познакомить вас с ее содержанием, вкратце напомним историю создания этого научно-литературного издания. Свое необычное с точки зрения популяризации творчества западных поэтов и писателей в России «весомое» название журнал получил благодаря известной каждому зодиакальной системе знаков. С 1904 года журнал печатали в издательстве «Скорпион» – обратите внимание, что это соседний с Весами знак.

Организаторы и авторы критико-библиографического ежемесячника «Весы» в лице Константина Дмитриевича Бальмонта, Вячеслава Ивановича Иванова, Андрея Белого, мецената и переводчика Сергея Александровича Полякова, руководителя и главного вдохновителя группы Валерия Яковлевича Брюсова стремились отразить на страницах журнала культурную жизнь самых разных европейских стран. «Весам» удалось установить контакты с немецкими художниками и поэтами – например, связаться в Берлине с совсем еще молодым переводчиком Максимилианом Шиком (1884–1968), печатавшим с 1900 года в Германии свои переводы из русских авторов и статьи о них, в том числе о драматургии Чехова. Шик был привлечен к работе в «Весах» и буквально с первого номера стал присылать статьи о немецкой литературе. Он писал о немецких поэтах-символистах, о берлинских сецессионистах, присылал рецензии на книжные новинки немецких писателей, в числе которых были А. Момберт, Ф. Ведекинд, В. Шольц, Г. Фукс.

Впервые имя Цвейга Брюсов услышал от Эмиля Верхарна, неоднократно упоминавшего о нем в письмах, восторгаясь и личными качествами молодого венского поэта, и, главное, его способностями как переводчика. Брюсов, увлекшись творчеством Верхарна еще в 1890-е годы, охотно переводил его произведения на русский язык и просто не мог не обратить внимания на венского поэта-переводчика, продвигавшего в Германии могучий талант Верхарна. В одном из первых номеров «Весов» (№ 4 за 1904 год) он помещает краткую аннотацию статьи Цвейга о Верхарне, напечатанную в «Das literarische Echo».

Интересное совпадение: одновременно с Верхарном Брюсову о Цвейге рассказал Максимилиан Шик. В сентябре 1903 года он писал: «Zweig очень одаренный юноша. Он издал два года тому назад книгу стихов “Серебряные струны”, кроме того – том переводов Бодлера и том переводов Верлена. Я с ним знаком лишь на бумаге, так как благодаря общим друзьям начал переписываться с ним. Он живет в Вене. Зимой он будет здесь, и тогда я познакомлюсь с ним». Спустя два месяца, 16 ноября 1903 года, Шик снова вспоминает о Цвейге и пишет Брюсову: «Мой друг, молодой венский поэт Stefan Zweig, который кроме сборника своих стихов уже издал перевод Бодлера и Верлена. Пробу его переводов я Вам недавно прислал».

Поток комплиментов в адрес Цвейга в письмах от Верхарна из Фландрии и Шика из Германии «растопил» сердце Брюсова настолько, что по выходе в Лейпциге «Ранних венков» Валерий Яковлевич поручил В. Гофману{155} написать подробную статью о книге. Приводим рецензию Гофмана без сокращений и даже в дореформенной орфографии, в какой она и была опубликована в № 9 журнала «Весы» за 1907 год:

«Новая книга Стефана Цвейга – весьма современная книга. Молодой поэтъ воспринялъ все созданное и добытое лучшими поэтами современности; онъ какъ бы впиталъ въ себя и Гофмансталя, и Рильке, и Роденбаха, и Мэтерлинка. И при этомъ онъ менѣе всего безличный подражатель, отражающiй откровенiя чужой души, присваивающiй себѣ формы, въ которыхъ нашла возможнымъ объектироваться душа другихъ поэтовъ. Чувствуется лишь, что онъ явился послѣ такихъ-то и такихъ-то поэтовъ, что ихъ отданная мiру и жертвенно распластанная въ немъ душа коснулась и его нѣкоторыми изъ своихъ пѣвучих воплощенiй. Ему близки и доступны, даже какъ бы стали основной формой его мышленiя и творчества – глубочайшiя идеи критико-мистической философiи, нѣкоторымъ положенiямъ которой служит такимъ блестящимъ подтвержденiемъ современная поэзiя. И все это радуетъ, какъ красивый примѣръ культурной преемственности, дающей вѣру, что, быть может, не все бесцѣльно, не все пропадаетъ.

Цвейгъ не принадлежитъ къ поэтамъ, проламывающимъ новые пути, врывающимся въ новыя сферы. По своей сущности онъ – поэтъ-завершитель, поэтъ, подтверждающiй добытое другими. Отсюда эта тишина и успокоенность его поэзiи, которая вся подернута вѣянiем чего-то мелодично-печальнаго и проникновенно-нѣжнаго… Поэзiя Цвейга символична въ лучшемъ и общемъ смыслѣ слова, символична какъ всякое искусство. Поэтъ умѣет писать о вечерахъ и женскихъ рукахъ, какъ Роденбахъ, и о дѣвушкахъ, какъ Рильке. Поэтъ много видѣлъ, и душа его сумѣла вмѣстить видѣнное, служа прекрасной скрипкой, на которой играет свои тихiя мелодiи – Брюгге и ликующiя симфонiи воды и солнца – Венецiя. Цвейгъ не описываетъ природу: онъ даетъ ей проявиться въ красотѣ – черезъ свою душу.

Поэтъ хорошо владѣетъ разнообразными и утонченными размѣрами, изъ которыхъ иные очень близки размѣрамъ нашего Бальмонта. Вообще успехи его въ техникѣ стиха со времени первой его книги (Silberne Saiten 1901) весьма значительны, что отмѣчается многими нѣмецкими журналами.

Кромѣ небольшихъ лирическихъ стихотворенiй, въ книгѣ помѣщены двѣ поэмы. Первая, интересная, хотя и не совсѣмъ цѣльно выдержанная – Der Verfuhrer (Соблазнитель) – даетъ еще разъ вѣчный образъ Донъ-Жуана. Трагическаго соблазнителя мучитъ безумная жажда, его терзаетъ мысль, что существуетъ еще много невидѣнныхъ имъ городовъ, гдѣ тоже должны быть нѣжныя женщины, съ колеблющейся походкой, и пламенныя женщины, изнемогающiя отъ сновидѣнiй, и дѣвушки-дѣти, вечернюю пѣсню которыхъ внезапно омрачаетъ первая, еще совсѣмъ чужая имъ мысль о любви. И всѣ эти женщины не видали и не любили его, а многiя изъ нихъ отдаются другимъ мужчинамъ. Онъ хотѣлъ бы весь мiръ обнять какъ женщину.

Еще менѣе выдержана “Долина скорби” (“Das Tal der Trauer”), написанная въ формѣ эпизода изъ Дантовскаго Ада (терцинами), причемъ проводникомъ является самъ Данте».

* * *

Свою поэму «Долина скорби» («Das Tal der Trauer») объемом в 67 терцин Цвейг сначала отправил на публикацию в «Neuen Freien Presse» и только потом уже включил в сборник «Ранние венки». Основной мотив поэмы восходит к двадцать третьей главе книги того же Данте «Новая жизнь» – к той части, где больной поэт в бреду заблуждений своей фантазии слышит от незнакомых ему женщин, что он умер. Вот как это описано у самого великого флорентийца: «Умножая вздохи, я произнес про себя: “Неизбежно, что когда-нибудь умрет и благороднейшая Беатриче”. И столь великое охватило меня смущение, что я закрыл глаза и начал бредить, как человек, охваченный умопомрачением, и предался весь фантазии. В начале этого заблуждения моей фантазии передо мной явились простоволосые женщины, мне говорящие: “Ты умер”. Так начала блуждать фантазия моя, и я не знал, где я находился. И мне казалось, что я вижу женщин со спутанными волосами, рыдающих на многих путях, чудесно скорбных; и мне казалось, что я вижу, как померкло солнце, так что по цвету звезд я мог предположить, что они рыдают. И мне казалось, что летящие в воздухе птицы падают мертвыми и что началось великое землетрясение».

С текстом поэмы Цвейга «Долина скорби» читатель может ознакомиться на сайте немецкой поэзии www.gedichte.xbib.de и там же прочитать многие другие поэтические произведения, о которых мы не упоминаем. Что касается поэмы «Соблазнитель», о которой столь подробно говорит рецензент Гофман и четверостишие из которой приведено в качестве эпиграфа к данной главе, то ее текст первый и пока единственный раз был переведен и напечатан на русском языке в книге Натальи Боголюбовой.

В данном издании поэма «Соблазнитель» приводится с сокращениями:

…Время я мерю единственной мерою,

Дни и поступки сверяю по ним.

Прожит впустую мой день и без веры,

Если я женщиной не был любим.

…Надвое жизнь раскололась давно,

Суровое рвется ее полотно.

Я только прохожий и гость иногда,

Кого я желал, те ушли навсегда.

А день, коим я дорожил,

Поблек, отсиял и не мил.

…Я теми дышу, кого я побеждал,

Тысячекратно их силы впитал.

Душа моя света чужого полна,

В огне неизбывном не гаснет она.

…Я б всеми владел, целовал бы устами,

Я жизнь расточал бы, как женщину – пламя.

К горячей душе бы ее приковал

И в страстном объятье ее укрывал.

И в мире разлитую всю красоту

Хотел бы любить я, как женщину ту.

Но что я постигнул? Лишь часть бытия,

Где боль, как стрела, как горенья струя.

Когда же я вдаль посылаю те стрелы,

На землю они возвращаются смело.

И, развернувшися, их острие

Вонзается в сердце мое{156}.

Каждый в меру своего читательского вкуса и жизненного опыта вправе дать оценку поэтическому дарованию Цвейга. Перед нами его произведения, рецензии, статьи советских и зарубежных литературоведов по австрийской и немецкой литературе, среди которых очерки А. В. Русаковой, Д. В. Затонского, К. А. Федина, Б. Л. Сучкова, Л. Н. Митрохина, Л. М. Миримова, А. В. Кукаркина, Л. Симонян, Н. Муравьевой, В. Татаринова, Дж. У. Кайзера. Но ответить на вопрос, каким он был обольстителем, соблазнителем и дамским угодником в двадцать, тридцать или пятьдесят лет (или не был им вовсе), могут только современники писателя. Самые близкие ему люди, родственники и друзья, ну или, конечно, он сам, проговариваясь в дневниках и сочинениях.

О том, каким Стефан был «донжуаном», весьма любопытные воспоминания оставляет его близкий друг Карл Цукмайер{157}: «Он любил женщин, обожал женщин, любил говорить о женщинах, но в действительности избегал с ними близости. Однажды он приехал к нам на чай в Хенндорф. Моя жена и ее подруга решили к нам присоединиться. Стефан стал нервничать, когда дамы его о чем-то спрашивали, и в итоге не поддержал разговор ни на какую тему. В конце концов дамы оставили нас в покое и удалились, и Цвейг вновь стал красноречивым и расслабленным. Ему нравилось делать ложные намеки на эротические встречи, на которые у него никогда не было времени; но больше всего ему нравилось говорить о том, над чем он в данный момент работал. После одного такого “интимного” разговора моя жена спросила меня: “Что Стефан рассказывал тебе сегодня, что так оживило его?” “Последние сплетни времен Французской революции”, – сказал я. Тогда он работал над своей Марией-Антуанеттой и точно знал, какой тип венерического заболевания был у каждого персонажа, как если бы он был дерматологом, практикующим в Сен-Жермене в то время».

Родной брат писателя свидетельствует, что Стефан отнюдь не был натурой романтической и даже не мог припомнить, чтобы в молодости он был в кого-то по-настоящему страстно влюблен. Альфред уверял, что у Стефана ни с одной девушкой никогда не было долгих отношений и что его сердцу были чужды и неведомы любовные переживания юности. По мнению брата (а он в данном вопросе для нас является бесценным источником), Стефана вполне устраивала роль стороннего наблюдателя за любовными приключениями, интрижками, семейными драмами окружающих его людей, даже незнакомых, что он охотно и с особым пристрастием всегда делал, блистательно описывая увиденное в своих лучших новеллах. И действительно, если мы внимательно обратимся ко многим его текстам, то обнаружим, что роль наблюдателя ему особенно хорошо удавалась.

Подтверждение слов Альфреда мы находим в «Фантастической ночи», где автор устами 36-летнего джентльмена, обожающего наблюдать за окружающим обществом, говорит: «Когда мне встречались красивые женщины, я дерзко, но очень хладнокровно смотрел на их бюст, полуприкрытый прозрачным газом, и про себя забавлялся их смущением, в котором было столько же стыдливости, сколько удовлетворенного тщеславия. Я не испытывал никакого волнения, мне просто нравилась эта игра, нравилось вызывать у них нескромные мысли, раздевать их взглядом и подмечать в их глазах ответный огонек; я, как всякий равнодушный человек, черпал подлинное наслаждение не в собственной страсти, а в смятении чувств, вызванном мною. Только теплое дуновение, которым обдает нашу чувственность присутствие женщины, любил я ощущать, а не подлинный жар; мне нужен был не пламень, а созерцание его. Так я прогуливался и сейчас, ловил женские взгляды, легко отражая их, словно мячики, ласкал, не прикасаясь, упивался, не ощущая, лишь слегка разгоряченный привычной игрой»{158}.

В новелле «Женщина и природа» безводная высокогорная долина в Тироле и каждодневное палящее солнце над громадой Доломитовых Альп вынуждают постояльцев отеля прятаться от знойной жары в комнатах и занавешивать окна плотными шторами. Лишь один постоялец, рассказчик Стефан Цвейг, сядет у входа в плетеном кресле и, прячась «в узкой полоске тени, которую отбрасывал на гравий карниз крыши», станет забавляться излюбленной игрой – незаметным наблюдением за женщинами. «Меня она не замечала. Поэтому ничто не мешало мне разглядывать незнакомку, и я видел, как вздымается ее грудь, как, перехватив дыхание, подкатывает к горлу комок, и вот уже в разрезе платья затрепетала ямка на тоненькой шее, дрогнув, приоткрылись пересохшие губы и снова произнесли:

– Хоть бы скорее пошел дождь!»

Вспомните, что муж Ирены в новелле «Страх» именно наблюдает за игрой незадачливой актрисы, которую сам же и подослал к своей жене, уличив ее в супружеской неверности. Вспомните, что безымянная героиня «Письма незнакомки» годами наблюдает за своим любимым мужчиной, боясь к нему приблизиться и заговорить, и только спустя много лет подавленные чувства прорвутся наружу в ее душераздирающем письме на тридцати страницах. Прочитав однажды новеллу «Двадцать четыре часа из жизни женщины», вам уже никогда не забыть описанные автором наблюдения миссис К., стоявшей в казино перед четырехугольным столом и пристально следившей за руками играющих. Автор подробно и аргументированно уверяет нас, что, «наблюдая за их руками, угадывают по ним все то, что хотят скрыть наигранная улыбка и напускное спокойствие».

Ну и, конечно, показателен пример из новеллы «Смятение чувств», когда постижение семейной тайны гомосексуального профессора и его супруги происходит через наблюдения за их драмой и даже порочное «участие» в ней студента Роланда: «С робким, почти стыдливым изумлением я, неопытный мальчик, заметил, что здесь между двумя существами лежала тень от какой-то постоянно развевающейся, невидимой, но плотной ткани, безвозвратно разделившей этих людей; и впервые я понял, сколько тайн, не проницаемых для постороннего взора, скрывает брак».

Когда придет время вить свое семейное гнездышко, писатель поймет, что, во-первых, наблюдателем в данном случае точно остаться не получится. Что только чужой брак – это хлеб и зрелище для психолога и психотерапевта, а свои семейные узы, как и собственная израненная душа, – сплошь потемки и тайны. То интимное пространство, та игра, которая требует для гармонии и равновесия участия двух партнеров – «шахматы, так же как любовь, требуют партнера» – и все возникающие проблемы нужно решать сообща, а не наблюдать за их самостоятельным развитием и финалом, как за чужой шахматной партией.

У Гёте в Веймаре

Кто не видит вещим оком

Глуби трех тысячелетий,

Тот в невежестве глубоком

День за днем живет на свете.

И. В. Гёте

В феврале 1907 года Стефан Цвейг окончательно решил съехать с квартиры родителей и арендовать в Вене отдельное жилье для работы. «Я специально выбрал маленькую и в пригороде, чтобы высокая плата не стесняла моей свободы. Я не покупал слишком хорошей мебели, потому что не хотел ее “жалеть”, как мои родители, в доме которых на каждое кресло полагался чехол, снимавшийся только с приходом гостей».

Назвать его квартиру на Кохгассе, 8, «маленькой» довольно сложно, все-таки она состояла из трех комнат, отдельной кухни, балкона и коридора. И уж тем более «пригородом» столицы роскошные дома, расположенные на этой оживленной улице, давным-давно не являются. Свое название улица получила в 1862 году в честь известного повара (по-немецки Koch) Андреаса Деллафуса (Andreas Dellafuß), который еще в 1787 году построил себе поместье в самом начале улицы Блюмельгассе{159}, ставшее домом № 1 будущей Кохгассе. К моменту переезда писателя на «поварскую» улицу Кохгассе относилась к новому застраиваемому кварталу восьмого района Йозефштадт. Дом, где поселился Цвейг, был построен в год его рождения.

«На этой первой квартире мне довелось разместить не так уж много сокровищ. Но уже украшали стену тот самый, купленный в Лондоне рисунок Блейка и одно из прекраснейших стихотворений Гёте, написанное его порывистым легким почерком – в те времена это была жемчужина моей коллекции автографов». Речь идет о собственноручной копии лирического произведения «Майская песня», написанного веймарским громовержцем в мае 1771 года. Дабы как можно бережнее сохранять приобретенную реликвию, счастливый обладатель поместил лист в рамочку под стекло и повесил в гостиной. Точно так же он поступит и с добытым пером создателя «Фауста», о котором скажет: «Гусиное перо Гёте я годами хранил под стеклом, чтобы не поддаться искушению взять его в собственную недостойную руку». После войны, уже в зальцбургском доме, он пополнит коллекцию приобретением семи рисунков, выполненных стареющей рукой величайшего поэта Германии и рукописью «Свадебного стихотворения», баллады, написанной И. В. Гёте в 1802 году.

Но это все будет потом, а пока кроме рисунка Блейка и драгоценной страницы «Майской песни» стены гостиной его квартиры, где стояли красные кожаные кресла, столик для кофе и сигар, постепенно стали заполняться эскизами, рисунками, фотографиями, портретами, полученными в подарок от коллег и друзей или приобретенными у проверенных букинистов. «Много замечательного принес мне случай, многое и весьма существенное я получил в те времена, когда авторы, мои современники, не смотрели еще на свои рукописи как на товар, имеющий денежное выражение, и охотно дарили их своим друзьям». За первые полгода после переезда гостиная на Кохгассе преобразилась с появлением в ней портретов и рабочих рукописей Эмиля Верхарна и Шарля ван дер Стаппена, Карла Кламмера, Франца Эверса и Огюста Родена, Вильгельма фон Шольца и Константина Менье, Бёрриса фон Мюнхгаузена и Гюго Салюса – того самого, вместе с которым в ноябре 1906 года Цвейг был отмечен литературной премией имени Эдуарда Бауэрнфельда.

Коридор в квартире был узким, но не ввиду неудачной планировки, а по той причине, что Стефан установил в нем от пола до потолка книжные стеллажи. Во второй, спальной, комнате повсюду в беспорядке лежали бумаги, папки с газетными вырезками, многочисленные каталоги автографов парижских и берлинских аукционных домов и антикварных книготорговцев. «Я систематически и очень тщательно собирал все каталоги автографов, выпущенные с тех пор, как люди стали заниматься собиранием автографов, то есть более чем за сто лет, и собрал воедино такой уникальный материал, которого, думаю, нет ни в Британском музее, ни в Прусской государственной библиотеке, ни в одном учреждении, ни у одного частного лица на свете»{160}.

Беспечно жить на широкую ногу в Вене и в других городах во время долгих путешествий, иметь возможность помогать друзьям и коллегам, искать для них издателей, покупать им книги, одежду, билеты в театры, оплачивать общий счет в ресторане, аренду квартиры и услуги секретаря, все больше денег пускать на расширение коллекции рукописей – все это по-прежнему не слишком сильно расшатывало бюджет 27-летнего ценителя красивой жизни. «Я повесил в своей квартире гравюры итальянского барокко и пейзажи в манере Каналетто; разыскивать все это у антикваров или на аукционах было для меня приятным развлечением, без примеси опасного азарта; я предавался самым разнообразным занятиям, соответственно своим склонностям и вкусам, редко пропускал концерты и выставки картин».

Откуда же он сам получал основной доход в этот период? Я имею в виду не пресыщенного беспечной жизнью барона из «Фантастической ночи», которому покойные родители еще до совершеннолетия смогли завещать «состояние, оказавшееся достаточно значительным, чтобы навсегда избавить меня от забот о заработке и карьере». Гораздо интереснее понять, из каких источников складывался доход самого автора. И Стефан, и его брат, следуя завещанию Жозефины Бреттауэр, по достижении совершеннолетия поровну получили на банковские счета по сорок тысяч крон. Кроме того, с прибыли семейной фабрики каждый брат имел «пассивный» доход в размере еще двадцати тысяч крон в год, что, по словам Альфреда, являлось «щедрым пособием», сопоставимым с зарплатой какого-нибудь управляющего фабричным производством. Какой-то доход Стефан определенно получал от издания книг и публикаций статей, но никогда на него не рассчитывал, а стало быть, строго не учитывал.

Друзья, периодически навещавшие его на Кохгассе, с удивлением отмечали, что с началом самостоятельной жизни Стефан заметно переменился. Отныне по утрам он стал заниматься физическими упражнениями, гимнастикой, чего со школьной скамьи никогда не делал. С приходом весны стал брать уроки верховой езды, а в послеполуденные часы отправлялся в любимый Пратер, в парк Шёнбрунн или в сторону лесистой возвышенности Каленберг, где с удовольствием работал или читал книгу. В те дни он впервые для себя отметил, что прогулки благоприятно воздействуют на полет его фантазии, подсказывают новые литературные замыслы и образы, настраивают на новые поэтические порывы.

Первую его помощницу и секретаршу, приглашенную на Кохгассе, звали Матильда Мандл (Mathilde Mandl). С первых дней работы девушка обустроила на кухне кабинет и навела порядок в корреспонденции своего «директора», а затем и в бумагах его старшего друга, австрийского писателя и драматурга Зигфрида Требича (Siegfried Trebitsch, 1868–1956). Любопытно, что Требич, проживая в Вене совершенно по другому адресу{161}, а в 1907 году официально женившись на Антуанетте Енгалычевой (Engalitscheff), вдове русского князя, убитого в боях с японцами, предпочитал проводить свободное время не у себя на «вилле» с любимой женщиной, а в холостяцкой квартире друга. На протяжении семи лет вплоть до Первой мировой войны именно на Кохгассе у них будет общий кабинет и место для творческих дискуссий. Несмотря на то что Зигфрид Требич был довольно плодовитым писателем, наиболее широкую известность он получил как единственный переводчик на немецкий язык пьес Бернарда Шоу. Поддерживать искренние дружеские отношения Цвейг и Требич будут вплоть до трагической смерти писателя в бразильском городе Петрополисе.

* * *

С первого дня предусмотрительная Матильда, много лет исправно помогавшая писателю, отпечатала на машинке одинаковые открытки благодарности со словами: «Стефан Цвейг в настоящее время в отъезде и очень сожалеет, что по этой причине не может отправить вам копию книги лично». Подобные уважительные «ответы» были напечатаны и подготовлены к отправке и на имя Зигфрида Требича. А все частные письма начиная с весны 1908 года, скрепленные личной подписью Цвейга, писались им только фиолетовыми чернилами на фирменном бланке с монограммой, выполненной уже знакомым нам художником Эфраимом-Моше Лилиеном. Круглая черно-белая монограмма, располагавшаяся в верхнем левом углу письма, в сочетании с любимыми фиолетовыми чернилами, которыми Цвейг неизменно пользовался многие годы, быстро станут узнаваемым брендом не только в писательской среде, но и в кругах коллекционеров и букинистов, издательской и журналистской сфере, в театральном актерско-режиссерском мире. Для современных историков литературы его многочисленные письма, скрепленные монограммой как знаком высокого качества, указывают на подлинность каждого отдельного документа.

При желании из арендованной квартиры можно было сделать собственный литературный салон, однако с 1907 по 1909 год Цвейг предпочитал посещать в Вене салон писателей и художников обаятельной мисс Евгении Хиршфельд (Eugenie Hirschfeld, 1863–1942) в ее апартаментах на Нуссдорферштрассе, 5. Эта мудрая добрая женщина, по своему призванию и профессии педагог и учитель, по воспоминаниям Цвейга, была «женщиной, лучше всех знавшей, как ухаживать за молодыми поэтами». Она любила собирать в своем доме таких одаренных личностей, как драматург Феликс Браун, писатель Эмиль Люкка, историк искусства Виктор Флейшер, поэт и новеллист Стефан Цвейг. И хотя последний не очень-то любил ни в ее доме, ни где-либо еще публично читать собственные произведения, он всегда с удовольствием слушал своих коллег и друзей.

Евгения Хиршфельд приходилась родной старшей сестрой австрийскому либреттисту, драматургу и режиссеру Лео Фельду (Leo Feld, 1869–1924) и младшей сестрой знатоку венской оперы, либреттисту Виктору Леону (Victor Léon, 1858–1940), больше всего известному как автор текста знаменитой оперетты Франца Легара «Веселая вдова». С приходом нацистов к власти в Германии еврея Виктора ждала горькая участь. Он умер от голода, скрываясь от гестапо, ровно за два года до самоубийства Цвейга – 23 февраля 1940 года. Мисс Хиршфельд, приговоренная к депортации в концлагерь, пережила своего «ученика» на шесть месяцев и скончалась от остановки сердца в августе 1942 года.

Известно, что письмами и открытками Евгения Хиршфельд и Стефан Цвейг обменивались четыре года (1905–1909). Почти все из них, к сожалению, безвозвратно утрачены. Лишь чудом сохранившиеся открытки, отправленные им из путешествия по Индии (декабрь 1908 года – февраль 1909 года), хранятся сегодня в замке Траутмансдорф в Музее туризма Южного Тироля.

* * *

Летом 1907 года по предложению Киппенберга Цвейг готовил предисловие к новому немецкому переводу сборника поэзии Артюра Рембо, выполненному Карлом Кламмером{162} специально для «Insel»{163}. Написать очерк о трагической жизни великого французского поэта Стефан собирался уже давно. Несколько лет, неуклонно следуя собственному принципу – «если ее сразу не схватишь, то больше никогда не получишь», – он гонялся на аукционах в том числе и за его рукописями. И надо отдать должное, сумел сделать невозможное, собрав в своих руках четыре десятка рукописных страниц поэтических шедевров. Но тем не ограничился и разыскал в Париже учителя Рембо «мсье Изамбара», того самого, кто в январе 1870 года поступил на работу в коллеж в Шарлевиле в класс, где учился «хрупкий и застенчивый Мальчик-с-пальчик»{164}. Вполне допускаем, что именно благодаря мудрому наставничеству Изамбара, тому, что одаренный педагог разглядел в замкнутом отшельнике нечто скрытое от всех, исключительное, поэт вошел в пантеон французской и мировой литературы.

В своем вступительном слове к сборнику Цвейг пишет: «Я встречал в Париже его учителя из Шарлевиля, мсье Изамбара, единственного человека, знавшего Рембо в то время, когда тот писал стихи, единственного, чьи воспоминания дают представление о Рембо-поэте». Стефан полагал, что «великим поэтом его сделали два обстоятельства: условия и одаренность». В этом же тексте он упомянет Уильяма Блейка, скажет, что разглядел в поэзии Рембо те же «лихорадочные видения», что на гравюрах английского художника, на которые он смотрел в момент написания материала в гостиной. Здесь же он сравнит разницу того, что побуждало творить Рембо – «алчная конвульсия вместо постепенного охвата», – с обожаемым Гёте, считавшим вдохновение «первым условием творческого познания».

«Беспримерным в мировой литературе является пренебрежение художника к искусству, то, что он не отдался искусству, а рванул его к себе, совершил насилие над ним, а потом, когда искусство потеряло для поэта значение, отбросил его и никогда более им не интересовался; то, что он отрешился от последних иллюзий задолго до того, как другие поэты только осмеливались думать о них, и что он, подобно Фаусту, в решающий час мужественно зачеркнул “В начале было Слово” и взамен этой мысли решительно и нестираемыми красками начертал в Книге жизни: “В начале было Дело”»{165}.

* * *

В беседах с коллегами в кафе «Бетховен», в многочисленных письмах издателю – «ибо гётевская коллекция Киппенберга росла наперегонки с моим собранием автографов», – в письмах представителям аукционных домов, друзьям-антикварам или, что еще показательнее, в своих произведениях (новеллах, биографических эссе, вступительных словах к сборникам) Цвейг очень часто в разных контекстах упоминал имя Гёте, приводил его жизненные принципы, факты из биографии, его философские мысли, формулы успеха. «Мне вообще было свойственно особое чувство преклонения перед любыми приметами земного пребывания гения…» Ежедневно, как на святые мощи, глядел в гостиной на его портрет и почерк в рукописях: «Почерк Гёте и в десять и в восемьдесят лет во всех своих изменениях остается таким, что его, несмотря на все изменения, нельзя не узнать, как достаточно увидеть среди тысячи одно написанное поэтом слово, чтобы сказать: “Это – рука Гёте”»{166}.

С любого места, что называется, «хоть ночью разбуди», цитируя «Поэзию и правду»{167}, всего «Фауста», всю раннюю и позднюю лирику, разговоры Гёте с Эккерманом, в своем мистическом поиске лика обожествляемого гения Цвейг дошел до того, что в собственном подъезде на Кохгассе познакомился с женщиной, лично знавшей поэта в 1830 году! Как это могло случиться, спросите вы, в стремительно набиравшем механическую скорость двадцатом веке, если речь идет о первой половине века девятнадцатого? Вот что сам Цвейг, не сдерживаясь в эмоциях, пишет об этом в воспоминаниях:

«О том, что в одном со мною пригородном доме, хотя и не у меня в шкафу, скрывался удивительнейший и ценнейший литературно-музейный экспонат, я узнал только впоследствии, благодаря случайности. Этажом выше, в такой же точно скромной квартире, жила седовласая старая дева, учительница музыки; как-то на лестнице она самым любезным образом заговорила со мной: как ее тяготит, что я вынужден в часы моей работы быть невольным слушателем ее уроков, и она надеется, что неумелые упражнения учениц не слишком отвлекают меня. В ходе разговора выяснилось, что она живет с матерью – та полуслепа, уже почти не выходит из комнаты, – и вот эта восьмидесятилетняя женщина оказалась ни больше ни меньше, как дочерью Фогеля – личного врача Гёте, и в 1830 году Оттилия фон Гёте в присутствии самого Гёте стала ее крестной.

У меня слегка закружилась голова – в 1910 году на земле еще жил человек, на котором некогда покоился божественный взор Гёте!

…Я испросил позволение посетить госпожу Демелиус; я встретил у старой дамы радушный и теплый прием, и в квартире у нее я нашел кое-какие вещи из обихода бессмертного, подаренные хозяйке внучкой Гёте – подругой ее детства: то была пара канделябров со стола Гёте и тому подобные достопримечательности из дома на Фрауэнплане в Веймаре.

…Разве не было чудом само существование этой старой дамы с морщинистым ртом, в чепце а-ля бидермайер на поредевших седых волосах, охотно рассказывавшей о своей юности, о первых пятнадцати годах жизни, проведенных в доме на Фрауэнплане, который тогда еще не был музеем, и как она сохраняла вещи неприкосновенными с того часа, когда величайший немецкий поэт навсегда покинул свой дом и мир?

…Ничто не тронуло меня в такой степени, как лик этой старухи, последней оставшейся в живых из тех, на кого глядели еще глаза Гёте. И возможно, что теперь уже и я сам являюсь последним, кто может сегодня сказать: я знал человека, на главе которого с нежностью покоилась какое-то мгновение рука самого Гёте»{168}.

* * *

В квартиру престарелой госпожи Демелиус Цвейг имел счастливый шанс несколько раз быть приглашенным на беседы. За давно остывшим чаем он не замечал времени и часами слушал ее воспоминания о Веймаре, рассматривал каждый предмет в ее комнате, все время пытался себя ущипнуть, мысленно сопротивляясь и никак не веря в ту действительность, в которой оказался.

Полуслепой восьмидесятилетней старушке он с волнением демонстрировал свои коллекционные находки (рисунки, открытки, гравюры, гусиное перо гения), хотя и задавал себе вопрос: «Разве можно было сравнивать эти все-таки безгласные вещи с человеком, с дышащим, живым существом, на которое когда-то внимательно и любовно глядел темный круглый глаз самого Гёте… При ней я всегда чувствовал себя в призрачной атмосфере. В этом каменном доме жили, говорили по телефону, горел электрический свет, диктовали на машинку письма – а я, поднявшись на двадцать две ступеньки, удалялся в другое столетие и пребывал в священной сени гётевского мира».

Засиживаясь допоздна и неохотно прощаясь, в дверях он всякий раз говорил с дочерью хозяйки о том, что хотел бы представить госпожу «как живой музейный экспонат» своему другу, собирателю всего, что связано с именем Гёте, Антону Киппенбергу во время его ближайшего визита в Вену. Пройдет много лет, и в 1927 году он напишет новеллу «Незримая коллекция», которую впервые напечатают в Берлине скромным тиражом в 250 экземпляров. Эта грустная история о потерявшем зрение некогда крупнейшем немецком коллекционере, чьим главным смыслом на протяжении всей жизни было собирательство рисунков Рембрандта, гравюр Дюрера и Мантеньи. В обстоятельствах жуткой послевоенной инфляции в Германии семья бывшего богача, дабы элементарно прокормиться, вынуждена была распродать за гроши все его бесценные раритеты. До самой смерти слепой «счастливец», ежедневно трогая руками пустые страницы в своих папках, не подозревал, что жена, дочь, родственники давно отдали их в руки нечестных торговцев.

«Мороз пробегал у меня по коже, когда этот не ведающий о своей утрате старик изливался в пылких похвалах над совершенно пустым листом бумаги; невыразимо жутко было глядеть, как он со скрупулезной точностью кончиком пальца водил по невидимым, существующим лишь в его воображении знакам прежних владельцев гравюры. От волнения у меня перехватило горло, и я не мог произнести ни слова в ответ; но, взглянув случайно на женщин и увидев трепетно протянутые ко мне руки дрожащей от страха старушки, я собрался с силами и начал играть свою роль.

– Замечательно! – пробормотал я. – Чудесный оттиск»{169}.

Что-то мне подсказывает, что прообразом ослепшего восьмидесятилетнего старика Герварта, кавалера орденов и ветерана Франко-прусской войны, стала полуслепая восьмидесятилетняя женщина, забытая миром госпожа Демелиус, в квартиру которой писатель приходил с альбомами своих коллекционных рукописей и рисунков. Ведь когда при первой встрече Цвейг вдруг осознал, что ввиду слабого зрения женщина не может оценить демонстрируемые им шедевры, то просто начинал рассказывать ей то, что «госпожа» сама хотела услышать и увидеть…

«Когда я был уже на улице, наверху скрипнуло окно, и кто-то окликнул меня по имени: то был старик; своим невидящим взором он смотрел туда, где, как ему казалось, я должен был находиться. Так далеко высунувшись из окна, что женщинам пришлось заботливо подхватить его с обеих сторон, он помахал мне платком и бодрым, юношески-звонким голосом крикнул: “Счастливого пути!” Никогда не забыть мне этой картины: там, высоко в окне, радостное лицо седовласого старца, словно парящее над угрюмыми, вечно суетящимися и озабоченными пешеходами; лицо человека, вознесшегося на светлом облаке своей прекрасной иллюзии над нашей печальной действительностью. И мне припомнилось мудрое старое изречение – кажется, это сказал Гёте: “Собиратели – счастливейшие из людей”»{170}.

В обширном наследии Гёте прямой такой цитаты мы не встретим, но, как и Цвейг, имеем право предположить, что величайший немецкий классик «счастливейшим» собирателем и коллекционером все-таки был. В письме Фридриху Генриху Якоби 10 мая 1812 года он гордо сообщает, что собрал около двух тысяч автографов и черновых рукописей выдающихся личностей. Из этого следует, что на протяжении долгой жизни Гёте собирал не только картины, растения, минералы, книги: «Он живет в полном довольстве, в просторном доме, который он наполняет коллекциями и рукописями».

Согласитесь, что без состояния счастья и получения радости от процесса, без удовольствия от дела, которому призван служить и верно служишь, даже у таких титанов мысли, как Гёте, ничего бы стоящего не вышло.

«Я недостаточно знаю о художнике, если передо мною только его шедевр, – говорил Цвейг, – и присоединяюсь к мнению Гёте: для того чтобы понять великие творения, нужно рассматривать их не только в законченной форме, но и в становлении».

* * *

Настало время нашему герою самому отправиться в Веймар, «в гости» к Гёте, и лучшего повода для первого свидания с ним и этим старинным городом, чем день рождения классика, поистине выбрать было просто невозможно. 28 августа 1911 года Цвейг впервые приезжает в Веймар и поселяется в отеле «Elephant»{171}, откуда на следующий день отправит весточку своему учителю актерского мастерства Фердинанду Грегори{172} (Ferdinand Gregori, 1870–1928) со словами: «Здесь вздрагиваешь на каждом шагу, за каждым поворотом боишься, что Он может внезапно выйти. Как же это чудесно!»

Под местоимением «Он» Цвейг подразумевал, конечно, Гёте, духом и плотью которого город Веймар был и продолжает оставаться в наше время, пропитанный его книжной мудростью, любовными приключениями, героями и образами его бессмертных произведений. Что и говорить, день 7 ноября 1775 года, когда «новый советник молодого герцога» Гёте впервые приехал в Веймар, считается праздником города и в наше время!

В первый же вечер молодой австрийский почитатель отправился к зданию герцогской библиотеки{173}, куда в последующие годы станет наведываться в архив и читальный зал для работы над эссе о Клейсте и Фридрихе Ницше. Далее он проследовал к Веймарскому городскому дворцу, но вместо общей экскурсии и посещения музейного комплекса замка предпочел в одиночестве пить кофе и созерцать средневековую башню, перестроенную в 1728 году в стиле барокко по проекту Готфрида Генриха Кроне. После сигары и получасового отдыха любознательный турист проследовал к южной стороне города через живописную парковую зону на Илме к подножию дворцового ансамбля Бельведер, где восьмидесятилетний Гёте на пару со своим секретарем Эккерманом однажды стрелял из башкирского лука, а затем прогулялся вниз по холму до замкового парка Тифурт.

«Одиночество – превосходное лекарство для моей души в этом райском краю, и юная пора года щедро согревает мое сердце, которому часто бывает холодно в нашем мире. Каждое дерево, каждый куст распускаются пышным цветом, и хочется быть майским жуком, чтобы плавать в море благоуханий и насыщаться ими». Вслед за «юным Вертером», томик которого Цвейг носил в этот вечер в руках, вдыхая полной грудью аромат окружающих растений и каштанов, он любовался садовым домиком Гёте, подаренным ему герцогом Веймарским, и римским домом напротив. Задумавшись, всматривался в лица девушек и в каждой пытался увидеть образ молодой госпожи Демелиус.

Запланировав посетить веймарский архив Гёте и Шиллера, главную архитектурную жемчужину тюрингской резиденции, 30 августа с замиранием сердца он переступил порог священного «храма на горе». В тот день Стефан познакомился с будущим директором архива, экспертом по Гёте, редактором эпистолярного наследия классика Юлиусом Вале (Julius Wahle, 1859–1927). Вале и Цвейг, принадлежавшие к представителям еврейской культуры, родившиеся в Вене, с первой встречи выразили друг другу взаимопонимание и большое уважение. Оказалось, что их общим другом является германист и историк литературы Якоб Минор (Jakob Minor, 1855–1912), член Венской академии наук и вице-президент Веймарского общества Гёте. Цвейг, всегда ставивший интересы окружающих выше корыстных целей, продемонстрировал это и в эпизоде, связанном с именем Якоба Минора. На следующий год после его смерти Стефан публично отказался приобрести в свою коллекцию редкий автограф Гёте из наследия этого германиста, чтобы раритет, минуя частные коллекции, попал в фонд Веймарского института и стал достоянием общественности.

Но вернемся к визиту писателя в крупнейший литературный архив Германии. В тот памятный день Вале, с 1910 года ставший первым обладателем Золотой медали имени Гёте, показывал гостю не только основной фонд, где хранятся бесценная рукопись «Фауста» и незаконченная пьеса Фридриха Шиллера «Деметриус», но и повел коллегу к экспозиции автографов и рукописей других выдающихся гениев и деятелей немецкой культуры. Ференц Лист, Бетховен, Моцарт, Георг Бюхнер, мистик Новалис, Фридрих Клопшток и Фридрих Ницше, Генрих фон Клейст и Фридрих Гёльдерлин – тысячи документов и писем из наследия Всеобщего немецкого музыкального общества (Allgemeine Deutsche Musikverein), документы из Немецкого фонда Шиллера, основанного в 1859 году, за 26 лет до открытия Веймарского архива. Излишне говорить, что Цвейг был покорен в самое сердце!

Память об этом посещении отразилась в ряде произведений писателя, включая биографическое эссе о Гёльдерлине: «Главное побуждение, толкнувшее Гёльдерлина к свободе, это – влечение к героическому, стремление найти в жизни “великое”. Но прежде, чем он решается искать его в собственной душе, он хочет увидеть “великих”, поэтов, священный сонм. Не случайность приводит его в Веймар: там Гёте, и Шиллер, и Фихте, и рядом с ними, как сияющие планеты вокруг солнца, Виланд, Гердер, Жан-Поль, братья Шлегель – все созвездие немецкой культуры. Дышать этой возвышенной атмосферой жаждет его враждебная всему непоэтическому грудь; здесь будет он пить, словно нектар, воздух новых Афин, в этой экклесии духа, в этом колизее поэтических ристаний испытает свою силу»{174}.

В эссе автор явно пытается примерить на себя образ «женственно мягкого» творца «Гипериона», впервые приехавшего в Веймар для встречи с Гёте, Фихте и Шиллером. В своем собственном «влечении к героическому», в стремлении самому найти нечто особенное и «великое», будучи «психологом по страсти», он следует за белокурым поэтом по пятам – по университетским аудиториям, площадям, улицам и дворцам этого города. Он сам отправляется на поиски «экклесии духа», следует за нектаром «новых Афин» в первую очередь для себя, своего духовного наполнения, а спустя 14 лет, вступив в неравную «борьбу с демонами», физически и мысленно отправится в Веймар снова и снова.

«Этот младенец садится в Веймаре на школьную скамью перед кафедрой Фихте, перед кафедрой Канта и так усердно начиняет себя доктринами, что Шиллер вынужден ему напомнить: “Избегайте по возможности философских материй, это – самые неблагодарные темы… держитесь ближе к чувственному миру, тогда вы меньше рискуете потерять трезвость во вдохновении”… В ту пору, когда Гёльдерлин приезжает в Веймар, Шиллер уже утратил пьянящую мощь своих ранних демонических вдохновений, и Гёте (здоровая натура которого с инстинктивной враждебностью сопротивлялась всякой систематической метафизике) сосредоточил свои интересы на научных вопросах. О том, в каких рационалистических сферах встречались их мысли, говорит их переписка, величественное свидетельство полного уразумения мира; но все же скорее это переписка двух философов или эстетиков, чем поэтическая исповедь… Издалека они казались ему вестниками радостного избытка, жрецами, возносящими сердце к божеству; он ждал, его вдохновение возрастет рядом с ними, рядом с Гёте и особенно с Шиллером, которого он читал ночи напролет в Тюбингенском институте и чей “Карлос” был “волшебным образом его юности”».

В период работы над трилогией «Борьба с демоном» (1924–1925) Цвейг уже обладал завидным набором редких рукописей немецких поэтов, писателей, музыкантов. Вот лишь небольшая часть, имеющая косвенное отношение к Веймарскому архиву Гёте и Шиллера и прямое отношение к самой трилогии в контексте упоминания в книге названий произведений и фамилий гениев. К 1925 году в собрании Цвейга хранились фрагмент трагедии «Дон Карлос» Шиллера и несколько эпиграмм из «Ксений», написанных Шиллером совместно с Гёте, а также фрагмент философского трактата Иммануила Канта (к сожалению, не уточняется, какой именно). Цвейг выкупил часть романа Новалиса «Генрих фон Офтердинген», оду «Германии» и «Совет королеве Луизе» Генриха фон Клейста, стал обладателем «Песенки путешественника» Мендельсона, рукописей произведений Генриха Гейне «Дохнула стужей весенняя ночь» и «Силезские ткачи», рукописи «Изречений» Силезиуса, страниц «Оды к немецким республиканцам» Ф. Клопштока, «Речи мертвого Христа» Жан-Поля Рихтера.

О каждом значимом приобретении в коллекцию Цвейг непременно сообщал в Веймар Юлиусу Вале, с которым состоял в переписке до 1928 года, пока Вале не отправят с должности директора архива в отставку и не вынудят уехать в Дрезден, где он и скончается в 1940 году.

Я позволю себе еще раз обратиться к тексту трилогии «Борьба с демоном», вернее, к предисловию к этому изумительному «трехзвучию изобразительных опытов», где автор противопоставляет трем схожим образам, Клейсту, Гёльдерлину и Ницше, «как будто для них был составлен один гороскоп», противнику всего «вулканического» Гёте. Но противопоставляет, как сам говорит, «отнюдь не в смысле соперничества», а в смысле потребности ввести сильный «голос против»: «Гёте: произнеся его имя, мы уже назвали полярно противоположный тип, незримое, но мощное присутствие которого ощущается в этой книге… Только сравнение Гёте с его демоническими антагонистами, сравнение двух высших форм духовных ценностей проливает свет вглубь проблемы… Гёте затрачивает столько же героических сил на самосохранение, сколько поэты, одержимые демоном, – на самоуничтожение…

Жизнь Гёте – это стратегически обдуманное завоевание мира, тогда как они героически вступают в необдуманные схватки и, оттесненные с земли, бегут в беспредельность. Им надо оторваться от земного, чтобы стать причастными надмирному, – Гёте ни на шаг не отходит от земли, чтобы достигнуть беспредельности: медленно, терпеливо он притягивает ее к себе. Он действует, как расчетливый капиталист: ежегодно он откладывает солидную сумму опыта как духовную прибыль, которую он, как заботливый купец, аккуратно разносит по графам в своих “Дневниках” и “Анналах”. Его жизнь приносит доход, как поле урожай. Они же действуют как игроки: с великолепием равнодушия к миру они ставят на карту все свое бытие, все существование, выигрывая бесконечность и бесконечность проигрывая, – медленное накапливание дохода, собирание прибыли в копилку демону ненавистно. Жизненный опыт, в котором для Гёте воплощается суть существования, в их глазах не имеет никакой цены: страдание не научает их ничему, кроме обострения чувств, и они проходят свой путь мечтателями, потерявшими самих себя, святыми чудаками. Напротив, Гёте непрестанно учится, книга жизни для него всегда раскрытый учебник, требующий терпеливого, добросовестного усвоения, строка за строкой; он всегда чувствует себя учеником, и только на склоне лет он решается произнести знаменательные слова: “Жизнь я изучил. Боги, продлите мне срок!”».

* * *

Но вернемся к событиям первого визита Цвейга в Веймар. В те августовские дни 1911 года он встретился и с сыном директора Веймарского софийского фонда, писателем и переводчиком Эрнстом Шелленбергом (Ernst Ludwig Schellenberg, 1883–1964), который уже ранее оценил поэтические переводы Цвейга (особенно сборники Эмиля Верхарна) и назвал их в местной веймарской прессе «изысканными». В Германии Шелленберг славился не только переводами с датского и французского, но и знанием современной европейской поэзии, и с Цвейгом его сблизили как раз общая любовь к поэтическому дару Рильке и преклонение перед романом датчанина Якобсена «Нильс Люне». Шелленберг много времени посвятил исследованию истории литературы и искусства немецкого мистицизма и романтизма, на свои средства опубликовал письма немецкого художника Франца Хорни (1798–1824) и работы других забытых немецких поэтов-романтиков.

Вернувшись в Вену, Цвейг в качестве знака дружбы опубликовал в «Neue Freie Presse» положительный отклик на поэтический сборник Шелленберга и 9 сентября сообщил ему в отдельном письме: «Я до сих пор с удовольствием вспоминаю о прекрасных днях, проведенных в Веймаре…» Нерегулярный, но длительный обмен письмами друзья будут продолжать до тех мрачных времен, пока Шелленберг не окажется под печатным «прессом» национал-социалистических газет и журналов. Он добровольно вступит в «Бамбергский кружок» и предаст идеалы гуманного взаимопонимания между людьми, культурами, нациями, превратившись в воспевателя «истинно немецкой литературы».

* * *

Отдельной статьи о Веймаре или о Гёте по окончании путешествия Цвейг не написал. Но уже с 14 октября 1911 года он вступает в переписку с Элизабет, родной сестрой Фридриха Ницше, управлявшей Веймарским архивом философа. Сразу в первом письме к ней Стефан заявляет, что приобрел откровенные и важные находки из наследия ее знаменитого брата. Чем же писатель привлек внимание этой мрачной женщины, вдовы антисемита и самоубийцы Бернарда Фёрстера? В письме он сообщает, что выкупил «Пять песен»{175} Ницше, ранее нигде не публиковавшиеся. Сказал также, что располагает рукописью черновика неоконченной новеллы «Эйфорион» («Euphorion»), написанной Ницше в возрасте восемнадцати лет. И самое главное, двумя письмами сексуального характера (1862, 1863), адресованными гимназическому другу Фридриха Раймунду Граньеру{176}.

В своем обращении Стефан намекал, что заинтересован в публикации этих материалов в прессе и, поскольку Элизабет распоряжалась наследием своего брата, просил дать ему на это официальное разрешение. Стефан не знал, что перечисленные им «находки» давно раритетами не являлись, что еще в 1902 году газета «Berliner Tageblatt» без всякого разрешения предала их гласности, за что получила административный штраф, но тем дело и ограничилось. Спустя какое-то время Элизабет все же выкупит предложенные рукописи – все-таки это были оригиналы, – но выкупит только с той целью, чтобы «находки» случайно не попали к антикварам и не исчезли бесследно.

С августа 1911 года его поездки в Веймар станут достаточно регулярными. Но только спустя пять лет скромный почитатель недосягаемого таланта Гёте решится написать о нем очерк к годовщине его рождения. 29 августа 1916 года небольшая статья Цвейга «Жизнь Гёте в поэзии» («Goethes Leben im Gedicht») появилась в утреннем номере «Neue Freie Presse». В 1921 году журнал «Die neue Rundschau» напечатает его новое эссе «Heimkehr zu Goethe» («Возвращение домой к Гёте»), а в 1923 году в леволиберальной газете «Berliner Börsen Courier» появится очерк «Der richtige Goethe» («Правильный Гёте»). Примерно тогда же к столетию (5 сентября 1823 года) написания «Мариенбадской элегии», испытывая трепетное переживание и прилив творческих сил, он создаст удивительно тонкое, душевное, тактичное произведение – волнительную историю о последней любовной страсти поэта, «воплощении великого Гёте», вошедшую в «Звездные часы человечества», сборник, который в свое время (1927) «пробьет» сердца немецких читателей, а вскоре после этого и сердца читателей всего остального мира.

* * *

В декабре 1926 года, будучи членом Общества Гёте, Цвейг будет приглашен в город Эссен для участия в конференции и открытых чтениях, посвященных Гёте. Подобные мероприятия состоятся с его участием и в ноябре 1927 года в Мюнхене. В 1927 году издательский дом «Reclam-Verlag» (Лейпциг) подготовил к выходу поэтический сборник Гёте, предисловие к которому было написано Цвейгом. Сборник впоследствии неоднократно переиздавался, а предисловие было переведено на русский язык и в виде отдельного очерка помещено в раздел публицистики собраний сочинений Цвейга.

Среди прочего там говорится: «В бурном стремлении к новому поэтическому языку он с любопытством пробует все формы всех времен и стран и не довольствуется ни одной из них. Он вновь и вновь заставляет звучать все регистры существующих размеров – от широкого дыхания гекзаметров до короткого, подпрыгивающего аллитерационного стиха, от узловатого, как дубинка, “книттельферза” Ганса Сакса до свободно льющегося гимна Пиндара, от персидских “макам” до китайских стихотворных афоризмов, – такова его языковая мощь, всеобъемлющая, как божественная сила Пана. Но мало того: не выходя за пределы немецкого стиха, он создает сотни новых форм, безымянных и неопределимых, закономерных и неповторимых, только ему обязанных своим существованием; их уверенная смелость осталась, в сущности, непревзойденной и для нашего современного поколения. Порой даже испытываешь страх: уж не исчерпались ли за те семьдесят лет, что он творил, почти все возможности новых форм, новых вариаций на немецком языке? Ведь если он мало взял у предшественников, то и его преемники прибавили столь же мало существенного к найденным им средствам лирического выражения. Одиноко возвышается на грани эпох “до него” и “после него” этот необъятный подвиг созидателя»{177}.

Кажется, что образ Гёте преследовал Цвейга в буквальном смысле до конца жизни. В Москве в сентябре 1928 года при осмотре выставок и музеев, посвященных юбилею Льва Николаевича Толстого, он воскликнет: «Более богатое собрание документов, чем дом Гёте в Веймаре!» В 1931 году свое знаменитое эссе о Зигмунде Фрейде писатель завершит цитатой из Гёте: «Что плодотворно, то единственно истинно». В середине тридцатых, вспоминая свой первый визит в Веймар, напишет рецензию на блестящий роман Томаса Манна «Лотта в Веймаре». Но больше всего поражает преданность Цвейга культу Гёте при чтении любых «страниц» его собственной жизни. Это хорошо видно по его горьким безрадостным письмам, отправленным в состоянии депрессии из далекой Бразилии: «Читаю старые, давно проверенные книги, Бальзак, Гёте и Толстой, они лучше всего отвлекают меня, умиротворяют и утешают…» (из письма Фридерике Цвейг 4 февраля 1942 года).

Драма одной жизни

Первая любовь на всю жизнь оставляет след в душе мужчины.

Андре Моруа. Письмо незнакомке

В мемуарном произведении «Вчерашний мир» Цвейг пишет: «Вплоть до Первой мировой войны я подчинял свою жизнь необъяснимому ощущению неокончательности всего, что я делал. За что бы я ни брался, я твердил себе, что все это еще не то, не настоящее; это касалось и моих произведений, которые я рассматривал лишь как пробу пера, и – равным образом – тех женщин, с которыми был близок. Поэтому я прожил мою молодость, не связывая себя серьезными обязательствами, беззаботно пробуя свои силы, вкушая радости жизни. Уже достигнув тех лет, когда другие давно женились, обзавелись детьми и чинами и, не щадя себя, выбивались из последних сил, я все еще считал себя молодым человеком, дебютантом, новичком, у которого впереди времени сколько угодно, и уклонялся от какого бы то ни было определенного выбора»{178}.

Обзавестись «детьми и чинами» писатель не успеет до конца жизни, а вот считать себя «новичком» даже тогда, когда придворные театры предлагают поставить на сцене дебютную «пробу пера», мог только очень скромный, не тщеславный, никогда не страдавший звездной хандрой и напыщенностью австрийский гений. «Как говорит Гёте, порой и музу можно подчинить своей воле». После очередной цитаты из любимого нашим героем поэта мысленно перебросим мостик от предыдущей главы на другой «берег» творчества Цвейга: менее известный, мало «заселенный» читателями, мало исследованный биографами берег его драматических произведений. Предлагаю подробнее взглянуть на историю постановки его драмы «Терсит» и согласно названию подзаголовка «Трагедия в трех действиях» рассказать о «трех действиях», трех эпизодах, связанных с событиями вокруг постановки.

«Закончив драму, я не показал ее ни одному актеру, даже из числа моих друзей: я был достаточно опытен и знал, что белый пятистопный ямб и греческие костюмы, будь автором драмы хоть сам Софокл или Шекспир, не сделают сбора на нынешней сцене. Лишь для проформы я разослал несколько экземпляров в крупные театры, а потом начисто забыл об этом»{179}. Но «проформа» неожиданно сработала, и в феврале 1908 года Цвейг получил письмо от директора Берлинского драматического театра Людвига Барная{180}, «в прошлом одного из величайших немецких актеров». В коротком письме сообщалось, что «солидный столичный театр Германской империи» просит автора зарезервировать за театром право премьерной постановки драмы в предстоящем весеннем сезоне и что роль Ахилла готов исполнить один из лучших немецких актеров своего поколения Адальберт Матковски.

«Я чуть с ума не сошел от радости, – признавался Цвейг. – У немцев было в те времена два великих актера: Адальберт Матковски и Йозеф Кайнц; первый был северянин, несравненный в своей первобытной мощи и захватывающей страстности; другой, Йозеф Кайнц, был наш, венец, прославившийся благодаря своему душевному изяществу и неповторимой дикции – искусству певучей и звучной речи… Небывалая карьера драматурга открывалась передо мною, не искавшим ее».

Молниеносно ответив согласием, Стефан приступил к трудоемкому процессу по переработке текста пьесы с учетом сокращений, предложенных опытным актером и режиссером Барнаем, и уже 22 марта направил в театр адаптированный вариант для сцены. Но к полной неожиданности для всех задействованных в этом чудесном начинании, в творческий союз, возникший между автором произведения, актерами театра и постановщиком спектакля, стали закрадываться и «проникать» необъяснимые энергетические силы: «Легко понять дурные предчувствия, связанные с моими дальнейшими занятиями драматургией, и опасения, с тех пор тревожившие меня всякий раз, как только я передавал какому-либо театру новую пьесу»{181}.

Сначала между руководством театра и актерской труппой возникли разногласия в вопросе выбора даты премьерного представления. Спектакль без объяснений перенесли с марта на апрель, затем повторно передвинули ранее утвержденную дату на середину мая, тем самым заставляя автора нервничать и впадать в панику – ведь еще в апреле он разослал новые приглашения своим берлинским друзьям. 5 мая, пребывая в ярости, он направил в редакцию «Insel» телеграмму: «Пожалуйста, отправьте тридцать экземпляров драмы “Терсит” в крупные театры и газеты, никому не сообщая грустные новости из Берлина. Если все экземпляры распроданы, то сделайте дополнительные копии за мой счет». Очевидно, что к началу мая писатель озаботился самостоятельным поиском другого театра для переноса премьерного показа.

Тем не менее репетиции в Берлине (всего их состоится восемь) шли полным ходом. Билет на поезд для личного присутствия на генеральной репетиции давно был приобретен, в кассы выстроились очереди. Но неожиданно ему пришла телеграмма с печальной новостью, что спектакль вновь откладывается, теперь уже на неопределенный срок, ввиду тяжелой болезни актера Адальберта Матковски. «Я посчитал это отговоркой из тех, что идут обычно в ход, когда театр не может сдержать слово». Дважды и трижды подчеркивая написанное в пылу возмущения, он молниеносно сообщил телеграммой в театр и отдельным письмом на имя директора, что в срочном порядке отзывает право первой постановки и, не веря в объективные причины, разрывает соглашение о сотрудничестве.

Но ледяной ужас этой истории состоял в том, что Матковски действительно простудился, заболел и в 52 года скончался от остановки сердца. Пройдет тридцать лет, свидетели его болезни (врачи, друзья, недруги) все до одного канут в Лету, после чего Стефан напишет: «Последним, что произнес со сцены этот волшебник слова, были мои стихи». Что, откровенно говоря, вовсе не являлось правдой, но летом 1941 года для «нового поколения» национал-социалистов Германии ничего не значило. Наступила эпоха чудовищной деградации, гибель «вчерашнего мира» с его достижениями в науке, культуре, литературе, в мире театрального искусства. Поэтому то, с какими словами на устах 16 марта 1909 года скончался пусть и самый обожаемый актер своего поколения, юным, но давно очерствевшим членам движения «Гитлерюгенд» было безразлично.

Но вернемся к истории постановки «Терсита». Вмешательство мистических аномалий (не берем в счет козни завистников, каких в любой театральной среде во все времена предостаточно) сделает писателя, по его собственному определению, «суеверным». Что прямо подтвердилось и «вторым действием» драмы, второй попыткой ее постановки, на этот раз на сцене Бургтеатра в Вене. Тогда главным посредником в переговорах о постановке выступил уже упомянутый знаменитый актер Йозеф Кайнц. По словам Цвейга, он «случайно наткнулся на пьесу и нашел в ней роль себе по вкусу – не Ахилла, которого хотел сыграть Матковски, а Терсита, его трагического антипода».

Недосягаемый «Король Лир» и «Гамлет» императорского Бургтеатра Йозеф Кайнц, первым открывший миру артистический талант Александра Моисси, попытался убедить директора Пола Шлентера (Paul Schlenther, 1854–1916) дать согласие на премьерную постановку. Но Шлентер, к «большой досаде венцев», наотрез отказался, правда, персонально уведомив автора разъяснением, что как режиссер он «видит, чем интересна моя драма, но не уверен, что успех переживет премьеру».

Цвейг потом не без радости вспоминал, что именно отказ Шлентера сблизил его с давно обожаемым Кайнцем, чему он был гораздо больше рад: «Только подумать – этот человек, которому я поклонялся как божеству, извинялся передо мной, юношей, за то, что ему не удалось осуществить постановку моей пьесы. Но мы не будем больше терять друг друга из виду, обнадежил он меня».

Первый актер венского Бургтеатра Йозеф Кайнц в прямом смысле слова до конца жизни оставался верен драматическому таланту Цвейга. Он заказал ему грациозную, остроумную одноактную пьесу «с одним из тех лирических каскадов, которые он, единственный на немецкой сцене, умел благодаря своей грандиозной технике речи на одном дыхании обрушить с хрустальным звоном в замерший зал». Через три месяца{182} эта пьеса{183} «с двумя вмонтированными большими лирико-драматическими монологами» в черновом варианте была готова, но ввиду гастролей вечно востребованный актер не дождался ее завершения и поспешил в очередной тур по Германии, откуда уже вернулся изможденным и тяжелобольным. Не имея сил и смелости сообщить друзьям об ухудшении своего здоровья, Кайнц прямо из венского отеля был отправлен в больницу. Врачи подтвердили худшие опасения – это был рак и даже успешно проведенная операция не могла продлить жизнь «бессмертного» больше чем на несколько суток.

Стефан приедет в больничную палату и успеет застать кумира своей юности – «в гимназии мы готовы были целовать ему руки и ноги» – бодрым и веселым. По воспоминаниям писателя, Кайнц «лежал ослабевший и измученный, его темные глаза на осунувшемся лице казались еще больше, и я испугался: над вечно юным, исключительно подвижным ртом впервые обозначилась снежная седина усов – я видел старого, умирающего человека. Он скорбно улыбнулся мне: “Даст ли Бог сыграть в нашей пьесе? Это помогло бы мне выздороветь!” Но спустя несколько недель мы стояли у его гроба»{184}.

* * *

Грустная история вновь увела нас в сторону, на этот раз к траурным дням похорон Йозефа Кайнца, который скончался в Вене 20 сентября 1910 года. Пусть этот прославленный «Гамлет» и не добился разрешения на постановку цвейговской драмы в Бургтеатре, пусть не успел на гастролях в Германии «с незабываемым совершенством» продекламировать со сцены монологи из пьесы «Комедиант поневоле». Но ведь Кайнц успел, и это, пожалуй, самое главное, побывать живым и здоровым в зале драматического театра в Дрездене, где 26 ноября 1908 года все же состоялась «проклятая» премьера.

В отличие от Цвейга – «в глубине души мне было все равно» – в тот ноябрьский промозглый вечер Кайнц внимательно наблюдал за так и не сыгранным им самим образом, которого на премьере в Дрездене блистательно исполнил драматический актер Пол Викке (Paul Wiecke, 1862–1944). Сидя в темном зале, Кайнц представлял на освященной сцене себя. В каждом громогласном монологе героя слышал свой голос, свою манеру, в каждом жесте и схватке с противником – вступал в битву и сражался сам. Кайнц громко аплодировал Викке, триумфу всей театральной труппы, костюмерам и режиссеру за то, что «Терсит» вопреки всем препятствиям нашел свою сцену и своего зрителя.

Можно быть уверенными, что чужой успех придал великому актеру такой же прилив сил, такую же радость, какую Маргарет в новелле «Оплаченный долг» принесла состарившемуся, разбитому параличом кумиру ее юности, актеру Придворного театра Петеру Штурцу. Не случайно Штурц покорил юное девичье сердце, стоя на сцене «в греческом одеянии с венком темных волос на голове». Не случайно автор новеллы сравнивает актерский талант героя именно с гением Кайнца и в заключение делает вывод: «Ничто так не возвращает силы, как осознание, что ты помог другому человеку стать счастливым». С пятнадцати лет «придворный артист» Йозеф Кайнц дарил своим многочисленным поклонникам счастье с театральных сцен Марибора, Лейпцига, Мюнхена, Берлина, Вены, и если бы кому-то из его почитателей выпал шанс вернуть «долг» своему кумиру, он получил бы «оплату» сторицей. Впрочем, он и теперь продолжает ее получать данью памяти прежней славы.

* * *

До наступления войны круг друзей и знакомых Стефана Цвейга был гораздо шире, чем мы до сих пор могли себе представить. Городской салон Евгении Хиршфельд на Нуссдорферштрассе и второй салон в ее загородном доме в Пёцлейнсдорфе собирали в своих гостиных не только поэтов, журналистов и литераторов, имена которых были названы выше, но и немало других одаренных интеллектуалов из самых разных областей наук и направлений в искусстве.

Их «мальчишники» наполнились «конструктивистским толком» с появлением Виктора Крафта (Victor Kraft, 1880–1975), будущего философа и члена венского кружка логического эмпиризма, защитившего в 1903 году диссертацию на тему «Познание внешнего мира». Подобно главному герою Ромена Роллана Жану-Кристофу Крафту, сильный духом Виктор жаждал познать «внешний мир» не только через лекции Венского университета, но и благодаря новым знаниям, встречам, открытиям, которые он, «как снаряд, мощно взрывающий все препятствия», с завидной страстью применял до глубоко почтенного возраста{185}.

Красноречивее всех размышлять о жизни, смерти, прочитанных романах и пьесах, мировых религиях и философских концепциях в их салоне любил Оскар Фридлендер, известный современным философам под именем Оскара Эвальда (Oskar Ewald, 1881–1940). Ему составляли компанию драматург-экспрессионист Франц Теодор Чокор (Franz Theodor Csokor, 1885–1969), и Макс Оппенгеймер (Max Oppenheimer, 1885–1954), художник-авангардист, подписывавший картины словосочетанием «MOPP», означавшим слияние первой буквы имени и фамилии. Дабы избежать путаницы, уточним, что в окружении Цвейга в разные периоды жизни было несколько людей по фамилии Оппенгеймер, причем двое носили одинаковые имена. Это были режиссер венского Бургтеатра Макс Оппенгеймер (1902–1957), снявший в послевоенном Голливуде (1947) картину «Letter from an unknown Woman» по мотивам знаменитой новеллы Цвейга «Письмо незнакомки», и его тезка, художник Макс Оппенгеймер, родной брат Фридриха Оппенгеймера, автора многих романов, в том числе дебютного «Сараево – судьба Европы». В 1908 году художник Макс Оппенгеймер, пользуясь фотографией Цвейга, сделанной несколькими неделями ранее в Дрездене в фотоателье «B. Wiehr», создал масляный портрет, изобразив писателя в очках за рабочим столом на фоне книжных полок домашней библиотеки. Стефану портрет понравился. Тридцать лет спустя запоздалая благодарность окажется «своевременной», но уже для брата художника, приехавшего в середине 1941 года в Нью-Йорк в поисках любого заработка. Осознав положение Фридриха, Цвейг обратится к издателю Бенджамену Хьюбшу, и уже в 1943 году в издательском доме «E. P. Dutton» опубликуют роман Фридриха Оппенгеймера «Орлиный гнев».

Подробнее стоит вспомнить еще об одном близком друге Цвейга, художнике итальянского происхождения Альберто Стринга (Alberto Stringa, 1880–1931), с которым он познакомился в Париже в 1904 году и пригласил его переехать жить и работать в Вену. Стефан Цвейг вместе с Феликсом Брауном помогал «лучшему итальянскому другу» организовывать его персональные выставки в галерее Геллер, а затем в венском Сецессионе{186}, куда иностранных мастеров ввиду негласной дискриминации{187} упорно не допускали. Можно с полной уверенностью сказать, что Стринга в венском Сецессионе стал исключением.

Будущий рисовальщик и портретист родился в небольшом горном местечке Каприно-Веронезе, расположенном вблизи озера Гарда в провинции Верона, в итальянском регионе Венето. У его отца была скромная винодельня, с ранних лет Альберто помогал родителям обрабатывать землю, собирать урожай с плантаций, носить воду, работать рубанком и пилой, чтобы в свободные часы иметь возможность отправиться в горы, полюбоваться просторами зеленых пастбищ и склонов. Природа станет для его романтической натуры первым учителем, галереей неповторимых красок и сюжетов, сочетанием живых цветов, теней и света. Приехав в Париж в 1904 году и примкнув к группе веронских художников, он увлекается импрессионизмом, картинами Жоржа Сёра и Клода Моне и, конечно, ходит в Лувр смотреть на шедевры эпохи Возрождения.

Благодаря Цвейгу итальянский художник познакомился в Париже с Эллен Кей, Леоном Базальжеттом, Эмилем Верхарном, встретился с юными французскими и бельгийскими мастерами портретов, скульпторами, граверами. Стефан настолько любил Альберто, что в 1906 году именно ему посвятил свою поэму «Долина скорби», а когда друг освоил немецкий язык, он искренне порадовал Цвейга переводом на итальянский его стихотворения «Восход солнца в Венеции».

Семилетний период жизни в Вене{188} станет для веронского художника самым насыщенным и плодотворным в работе. Он нарисует углем в трехмерном изображении портреты почти всех участников салона Евгении Хиршфельд, в том числе портрет Цвейга и автопортрет. До войны этот интеллигентный «бородач» (так Цвейг называл друга в мемуарах) успеет завершить работу над портретами Лео Фельда, Франца Карла Гинцки, Виктора Флейшера, Райнера Рильке, Александра Моисси, Германа Бара, Эдуарда Штукена, Эмиля Люкка.

Разрушить крепкую дружбу Цвейга и Стринга, как и отношения сотен тысяч, миллионов друзей из разных европейских государств способно было только время – страшное время 1914 года. Поддавшись всеобщей военной эйфории и шовинистическому воодушевлению, они станут патриотами и защитниками своих государств. Зимой 1915 года художник покинет австрийских друзей, чтобы вместо кисточек и красок взять в свои тонкие пальцы тяжелое оружие. Альберто Стринга станет офицером артиллерии в Монте-Бальдо, недалеко от родной деревни, где когда-то с угольком в кармане и рисунками в альбоме бродил, созерцая ландшафт миролюбивой природы. Стефан столь тяжело переживал их расставание, что за четыре года не сумел найти подходящих слов, не выразил в дневнике военных лет свои душевные муки в связи с отъездом друга. Только спустя шесть лет, весной 1921 года, они «решительно и бесцеремонно» крепко обнимут друг друга во Флоренции как старые добрые друзья. Войне и вражде будет положен конец.

Аналогичные испытания в годы войны предстояло пройти Цвейгу и с другим итальянским другом, редактором и критиком Джузеппе Антонио Боргезе. В мемуарах писатель прямо указывает на причину их расхождений во взглядах, возмущается его антигуманной «невероятной» позицией, бездумно и слепо занятой после объявления всеобщей мобилизации: «Один из лучших и самых страстных писателей Италии, имевший огромное влияние на молодежь, он, переведший “Страдания молодого Вертера” и будучи преданнейшим почитателем немецкой философии, во время войны занял резкую антигерманскую и антиавстрийскую позицию и, поддерживая Муссолини (с которым позднее разошелся), настаивал на войне. Всю войну сама мысль о том, что мой старый товарищ может оказаться среди самых непримиримых врагов, представлялась мне невероятной». И тут же с ностальгией пишет: «Старый друг Д. А. Боргезе, в чьем обществе я – вместе с графом Кайзерлингом и Бенно Гейгером – провел в Берлине и Вене немало восхитительных вечеров». День примирения с Боргезе, как и с художником Стринга, наступит весной 1921 года в послевоенной Италии, но уже в Милане.

Стоит сказать несколько слов и об австрийском переводчике и искусствоведе Бенно Гейгере (Benno Geiger, 1882–1965), с которым у Цвейга в годы войны отношения только укрепились и в дальнейшем десятилетиями оставались близкими и предельно откровенными. Ранние годы Бенно провел с матерью и родной тетей в Венеции, где учился в начальной школе, а после в коммерческом колледже. Толстые учебники по математике и экономике ему быстро наскучили, и в 19 лет юноша отправился в Берлин и Лейпциг, чтобы посещать лекции по музыке, истории искусства, классической немецкой литературе. В Берлине в 1904 году он и познакомился с Цвейгом.

Гейгер был поразительно одаренной личностью. В юности в качестве хобби расписывал изделия из фарфора, а достигнув мастерства, выполнял заказы для венской фабрики керамики Фридриха Гольдшейдера{189}. Занимался переводами с итальянского языка сочинений Джованни Пасколи, Данте Алигьери, Франческо Петрарка. Сам при этом сочинял прекрасные мелодичные стихи – на его произведения российская пианистка и композитор Элла Адаевская (Гейгер приходился ей племянником) сочинила 24 прелюдии для голоса с фортепиано. Будучи знатоком антиквариата, он четыре года (1910–1914) работал научным сотрудником в музее Кайзера Фридриха{190} в Берлине, «воскресил» из забвения итальянского художника Джузеппе Арчимбольдо, считая его «Библиотекаря» величайшим «триумфом абстрактного искусства в XVI веке». Гейгер стал первым исследователем наследия итальянского художника Алессандро Маньяско, чье искусство, как он считал, не имело «прямых аналогий в современной ему художественной культуре ни по тематике, ни по своим стилистическим приемам». Благодаря многолетним поискам картин Маньяско, в 1914 году он организовал в Берлине персональную выставку художника, написал и издал первую монографию о Маньяско, составил каталог всех его картин и рисунков.

Бенно Гейгер был настоящей «находкой» для Цвейга в качестве искусствоведа, знатока западноевропейского антиквариата, эксперта по итальянской поэзии, собеседника по вопросам музейных фондов и рукописей. С 1907 года друзья вместе посещали выставки итальянского, французского искусства в Венеции, Париже, Берлине, Мюнхене, Вене. Бурно обсуждали новости аукционов, приобретения редких эскизов, гравюр и рисунков для личных коллекций.

Каждое лето в компании с В. Флейшером, Д. Боргезе, Ф. Гинцки, А. Стринга Цвейг приезжал в Родаун{191} на виллу Бенно Гейгера, расположенную рядом с замком Шлёсль, старинным особняком, приобретенным Марией Терезией для своей гувернантки Марии Каролины фон Фукс. В этом замке с 1901 года и до своей кончины проживал поэт Гуго фон Гофмансталь со своей супругой Герти Шлезингер, дочерью секретаря англо-австрийского банка. Сегодня этот славный замок, построенный в 1724 году, с честью носит имя австрийского поэта и драматурга (Hofmannsthal-Schlössl), являясь одной из главных туристических достопримечательностей 23-го района Вены. Гофмансталь ввиду критического отношения к Цвейгу, возможно, испытывая творческую ревность касательно успехов последнего после его появления на обложках «Insel», демонстративно держался отстраненно от всей их компании. Хотя в частной переписке с ним был намного более сдержан и даже сообщал расписание трамваев, следовавших из Вены в Родаун через Перхтольдсдорф и Мёдлинг.

Иными словами, компания Гейгера и Цвейга, собираясь в Родауне, лишний раз не беспокоила Гофмансталя. На вилле Гейгера друзья бурно обсуждали театральные премьеры сезона, декламировали древнегреческие стихи, читали по ролям пьесы Шекспира и Чехова, говорили о путешествиях, скачках, фестивалях, спорте. Заходила речь и о женщинах. Друзья наперебой хвастались вымышленными именами доверчивых простушек и известных актрис («Диана, известная своей красотой актриса, приветливо кивнула мне, приглашая в свою ложу, но я ни к кому не подходил…»), которых удалось подцепить на свои «серенады» и комплименты с первого, второго или третьего взгляда.

Но говорить до рассвета о театре, поэзии, поэтах, женщинах и путешествиях даже таким красноречивым и образованным мужчинам было не под силу при определенных условиях и порядках, царивших в доме Гейгера. Дело в том, что хозяин дома на дух не переносил алкоголь и не разрешал своим друзьям употреблять его в любом виде. Оставалось пить кофейные, ликерные, чайные напитки и сборы, и в таком случае лучшей альтернативой «бурному веселью» на вилле нередко становился популярный трактир Родауна – место, где собирались поэты, да и все светское общество Вены от министерских чиновников до кельнеров, кучеров и почтальонов.

Двухэтажный гостевой дом Иоганна Штельцера (Gasthaus Stelzer) помимо уютных апартаментов предлагал гостям оздоровительные термальные ванны (Stelzer Bad), приглашал в сиреневый сад под открытым небом, где располагалась сцена для проведения музыкальных вечеринок и работал бар, предлагавший широкий ассортимент крепких напитков. Все это включал в себя излюбленный венцами трактир, заботливо созданный Штельцером и его супругой Антонией. Теплым летним вечером 1908 года (известна точная дата – 3 июня) там состоялся концерт прославленного австрийского комика и певца Александра Жирарди.

Ах, как венцы любили этого усатого балагура! В тот вечер жителям Родауна показалось, что вереница фиакров выстроилась до самых ворот Кальксбургского иезуитского колледжа и превратилась в «конную» армию поклонников гения Жирарди. Послушать песни и образы главного народного исполнителя Вены захотелось в тот день и трезвой компании Стефана Цвейга. Гейгер, пользуясь личным знакомством с владельцем, зарезервировал один столик, обеспечив друзьям незабываемое впечатление от концерта, а Стефану – счастливый билет на свидание с музой прямо в «партер» будущей семейной жизни.

Как вы правильно догадались, в тот вечер на концерте в винном саду рядом с их столиком случайно сидела будущая супруга писателя. И прежде чем они познакомятся, читателю необходимо будет узнать личную драму этой темноглазой загадочной «незнакомки». Только после этого «пазлы» сложатся в единый образ и цельную картину, только тогда можно будет понять, как женщина, состоящая в официальном браке и с недавних пор (1907 год) ставшая матерью, оказалась вдали от города, мужа, материнских забот, всех мыслимых моральных устоев и отправилась за город на ставшее для нее судьбоносным «представление».

* * *

Ее отец, Эммануэль Бургер (Emanuel Burger, 1840–1902), происходивший из еврейской семьи словацкого городка Ступава, начинал свою карьеру в сфере страхования сначала в Пресбурге, современной Братиславе{192}, а затем в Вене, где к концу жизни управлял филиалом Британской страховой компании «North British», основанной в Эдинбурге в 1809 году. Супруга Эммануэля Терезия (Theresia Elisabeth Burger, 1844–1923), урожденная Фейгль, была воспитанницей католической школы при монастыре урсулинок в южных землях Богемии, где получила прекрасное образование. В молодости Терезия, к несчастью, упала с лестницы и повредила колено, до конца жизни ей пришлось скрывать ортопедическую обувь под подолом длинных платьев и юбок. В мемуарах Фридерика (так звали «незнакомку» на концерте Жирарди) говорила о своей матери как о доброй, веселой, заботливой женщине, рядом с которой «мы, ее дети, всегда чувствовали себя счастливыми».

Фридерика родилась 4 декабря 1882 года в Вене, став самым младшим, восьмым ребенком в семье Эммануэля и Терезии. До ее появления Терезия родила девочку Леопольдину и пятерых сыновей (мальчик Отто скончался в четыре месяца). Но даже не все биографы Цвейга знают, что до появления на свет Фридерики и Леопольдины Терезия родила девочку Марию Анну, и надо сказать, судьба у нее была незавидной. Во время одного праздничного застолья в школе по случаю выпускного Мария Анна подхватила дифтерию и скончалась в возрасте десяти лет{193}. Летальный исход по причине отравления девочки в школьной столовой настолько потряс семью, что в будущем стал главным поводом зачисления Леопольдины и Фридерики не в государственные школы Вены, а в частную женскую гимназию при лицее «Luithlen». Делая такой шаг, родители надеялись обеспечить качественное питание детей в столовой и более пристальное внимание к ним со стороны фельдшеров и учителей. К счастью, подобной трагедии в их семье больше не повторялось.

С детства Фридерика проявляла тягу к искусству, все свое свободное время от обучения в гимназии читала исторические книги и художественные романы о Франции, хотя до двадцатилетнего возраста там никогда не бывала. Франция станет ее любимой страной на всю жизнь. По окончании гимназии она поступила в Венский университет на женские курсы подготовки учителей французской и немецкой литературы, а в качестве дополнительных предметов сделала выбор в пользу педагогики и психологии. Именно эти предметы ей особенно пригодились в дальнейшей профессиональной и личной жизни.

Со своим первым мужем, будущим налоговым чиновником Феликсом фон Винтерницем (Felix Edler von Winternitz, 1877–1950), дипломированным юристом Венского университета, она познакомилась на танцах. Отцом этого тщеславного и не по заслугам заносчивого молодого человека был Якоб фон Винтерниц, чиновник Министерства иностранных дел, прошедший долгий карьерный путь от простого корреспондента в газете до влиятельного политика. В писательской среде Вены авторитет Якоба фон Винтерница был столь велик, что он возглавил союз писателей и журналистов «Конкордия», где учредил специальный фонд для вдов и сирот писателей, за что получил орден Франца Иосифа и даже был возведен в дворянский титул.

Его супруга Регина, к сожалению, умерла рано и Якоб, оставшись вдовцом, воспитывал двух сыновей – Людвига и Феликса. Несмотря на занятость по службе и частые командировки, он интересовался увлечениями и личной жизнью парней, обращал внимание на девушек, с которыми они встречались и ходили на танцы. Именно Феликс впервые представил Фридерику Бургер своему отцу и именно Якоб фон Винтерниц, а не его глуповатый сын, первым разглядел в этой скромной девушке литературно-поэтическую одаренность. Собственно, он и поможет ей с поиском первых издателей: с 1902 года на страницах «Wiener Zeitung», «Westermanns Monatshefte» и «Vossische Zeitung» появятся ее первые короткие рассказы.

Интересно, что в 1904 году Фридерика Бургер опубликовала рассказ «Любовь – опасность самого одинокого. Вклад в психологию девушки»{194}, где не только дословно процитировала, не ссылаясь на источник, слова Ницше из книги «Так говорил Заратустра», но и сформулировала свое жизненное кредо. В слова своей героини-еврейки, вынужденной скрывать происхождение, художницы по имени Лорле, она вложила принципы и мысли, которыми сама будет следовать всю жизнь: «Я хочу творить, создавать, но не желаю ради любви к искусству ущемлять свою женскую душу. Я хочу встретить сильного доброго человека, который будет рад моим талантам и дарованиям. Я хочу встретить того, для которого смогу стать и служанкой, и королевой, и женой, и другом, и матерью. Я хочу встретить того, на кого смогу смотреть, как на своего Бога, и целовать его руку, которой он смиренно возведет меня на сияющий трон. И я желаю повиноваться его воле, хочу быть избавленной от собственной воли. Аминь».

Еще одно любопытное совпадение. В Вене Якоб фон Винтерниц проживал на той же улице Кохгассе (в доме 29), где, как мы помним, с февраля 1907 года в доме 8 арендовал квартиру Цвейг. Более того, 17 ноября 1906 года Якоб входил в состав членов жюри литературного конкурса и премии имени Бауэрнфельда и отдал свой голос в пользу Стефана! Он тогда не был с ним знаком и оценивал исключительно творчество конкурсанта.

Как уже было сказано, Фридерика познакомилась с Феликсом на танцах, когда хореограф попросил учеников разделиться на пары для разучивания нового номера. Общие интересы к классической опере, музыке, танцам, курсы, на которые они с некоторых пор по вечерам стали ходить вместе, безусловно, сблизили влюбленных, несмотря на то что Феликс оказался ненадежным, легкомысленным, поверхностным дамским угодником и карточным игроком.

Двадцать пятого сентября 1905 года Фридерика обращается в католичество и, как это было принято в Австрийской монархии, получает второе имя Мария. В апреле следующего года они с Феликсом поженились в готической венской Миноритенкирхе с соблюдением всех католических обрядов. После свадьбы Феликс арендует квартиру в районе Обердёблинг по адресу Крейндльгассе, 19, поблизости от частного детского сада, где Фридерика обучала детей чтению на французском языке. Сам он к тому времени благодаря отцу получил в МИДе должность комиссара по финансовым вопросам.

Двадцать третьего июня 1907 года Фридерика станет матерью, в их семье появится первенец, жизнерадостная и совершенно здоровая девочка Алексия Элизабет (Аликс). Как это часто бывает у не имеющих опыта молодых родителей, рождение ребенка одной паре приносит счастье, другой – заботы, проблемы и хлопоты. Тут-то и наступает самое время проявиться скрытым чертам характера и у отца, и у матери. И судя по тому, как после появления на свет Аликс стали складываться отношения у Фридерики с Феликсом, становится ясно, что они пошли по печальному сценарию, когда то и дело друг на друга срывались, видели будущую семейную жизнь совершенно по-разному и ссорились по любому поводу.

Наступил день, когда Феликс хлопнул дверью и оставил несчастную жену с семимесячной дочерью одной справляться с проблемами. Но неожиданно в мае 1908 года он с сильным пищевым отравлением попал в больницу, и Фридерика, позабыв о прошлых оскорблениях и ссорах, стала покорно навещать мужа в его палате. Каждый день она приносила ему свежие газеты и срочную корреспонденцию с работы, рассказывала о дочери, желала скорейшего выздоровления, целовала в бледные щеки и лоб. Но 3 июня, за несколько часов до концерта Жирарди, она пришла в больничную палату и неожиданно застала бессовестного «страдальца» в объятиях медсестры. Семейная чаша терпения окончательно треснула – но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

О прощальном концерте Александра Жирарди в винном саду при гостинице Штельцера она случайно узнала от своего друга Клеменса, которому пожаловалась на поведение Феликса, поплакала в телефонную трубку и в конце концов отправилась с ним в Родаун, попросив своего брата Зигфрида посидеть с Аликс. Клеменс был счастливым обладателем двух билетов, а в судьбе Фридерики, по ее воспоминаниям, «что-то перевернулось».

Так она окажется на знаменитом концерте в Родауне – «тот вечер был чудесен, вы сидели, если не ошибаюсь, с друзьями, всем было весело», – когда две звезды, два пока еще малоизвестных имени, составивших уже в обозримом будущем славу и гордость австрийской литературы, впервые сблизятся и соприкоснутся, впервые посмотрят друг другу в глаза. Недолго, немного, не пристально. В тот вечер, слушая любимые песни Жирарди, Фридерика и Стефан не услышат голоса друг друга, не обменятся стихами (а ведь могли бы блеснуть умом и талантом), не оставят друг другу своих адресов. Это покажется невероятным, но после вечеринки в Родауне пройдет четыре года, прежде чем их голоса будут услышаны в мире литературы и прежде всего в их личном мире, в создание которого после 1912 года они внесут нечто нерушимое.

Индийский поход

Степень удаления от родины меняет и наше отношение к ней. На иные мелочи, которые ранее занимали меня сверх меры, я после моего возвращения стал смотреть именно как на мелочи, а наша Европа уже не казалась мне вечным центром всей Вселенной{195}.

«В Брюсселе друзья, театр, хождение по улицам, кафе, библиотекам. Берлин, где я проводил часок-другой у Рейнхардта, а вечера просиживал, мирно беседуя, наверху, у Эдуарда Штукена – в этом берлинском оазисе тишины и покоя. Вена в дни, когда еще ни один поэт не стремился увидеться с Верхарном, и где нам было так хорошо бродить вдвоем по городу, словно чужестранцам. Гамбург… здесь, переплыв на маленьком пароходике огромную гавань, мы отправляемся в Бланкенезе, к Демелю, которого Верхарн нежно любил за его прямоту и за его глаза “умного пастуха”. Вот ночные Дрезден и Мюнхен, вот Зальцбург в осеннем сверкающем наряде, Лейпциг – мы у Киппенберга вместе со старым его другом Вандервельде. А дни, проведенные в Остенде! А вечера у моря! И вы, нескончаемые беседы в вагонах во время прогулок и странствий, загородные поездки, путешествия…»{196}

До 1914 года его романтичным, ничем не обремененным поездкам по Европе, «центру всей Вселенной», не было числа – в компании с верными друзьями или в одиночестве с хорошими книгами – «упаковал в чемодан Платона и другие серьезные вещи», – а после вдвоем с Фридерикой, своей будущей супругой. Однако этого ему было мало, и он признавался в письме Ромену Роллану: «Меня мучительно влечет в какое-нибудь большое путешествие. Мне хочется увидеть самые дальние страны, прожить два месяца, не раскрыв ни единого письма, журнала, газеты. Мне зачастую уже не хватает моральных сил соответствовать многообразию всяких требований. Испытываешь какое-то бессилие перед этим потоком книг и писем, и я замечаю, что начинаю уже читать небрежно, думать нечетко, без необходимой ясности и искренности – несколько в духе Виктора Гюго, бросавшего куртуазное словцо на место настоящего слова».

В конце каждого лета, что станет доброй традицией с момента окончания университета, писатель на две недели отправлялся на побережье Северного моря в Остенде{197} и крохотный соседний приморский курорт Лё-Кок{198}, где до войны «мирно собирались представители самых разных наций, особенно часто звучала немецкая речь, ибо из года в год соседняя страна на Рейне охотнее всего посылала своих курортников на бельгийское побережье».

С высоты прожитых лет описывая в мемуарах последний довоенный приезд в Остенде, Цвейг ностальгировал о мирном прошлом, но еще больше о людях, своих друзьях, так и не приобретших достойной их талантов славы за пределами Бельгии. Умилительно, трогательно рассказал о характерных особенностях и причудах тех гениев, с кем его сводили господин Случай, госпожа Судьба, его величество Время. «Послеобеденное время мы провели у Джеймса Энсора, крупнейшего современного художника Бельгии, весьма странного отшельника, гораздо больше гордившегося маленькими, плохими польками и вальсами, которые он сочинял для военных оркестров, чем своими фантастическими, написанными мерцающими красками полотнами. Картины свои он показывал нам довольно неохотно, ибо, как это ни смешно, его угнетала мысль, что кому-то захочется купить одну из них. А он мечтал, как потом рассказывали, смеясь, мне друзья, продать их подороже, но в то же время и сохранить все у себя, ибо к своим картинам был привязан ничуть не меньше, чем к деньгам».

Благодаря Верхарну новые встречи и знакомства происходили постоянно. Вот и в августе 1908 года в солнечном Остенде Эмиль познакомил Стефана с Леоном Спиллиартом (Leon Spilliaert), самоуверенным, твердолобым сыном парфюмера, художником-самоучкой, верившим в свою исключительность и не желавшим где-либо учиться, чтобы писать портреты на заказ. Был случай, когда в 1903 году ему помогут получить место иллюстратора в брюссельском издательстве Эдмона Демана{199}, но уже через год художник хлопнет дверью со словами: «Я плохой иллюстратор чужих фантазий, у меня слишком много своих собственных. Я устал ждать, когда удача появится на моем пути». С рекомендательным письмом к Верхарну Леон уезжает в Париж, где постепенно их знакомство перерастет в крепкую дружбу, продолжавшуюся до трагической смерти поэта. В 1904 году работы художника каким-то чудом были представлены в Париже на совместной выставке с Пабло Пикассо. Есть легенда, что в день открытия выставки коллеги поспорили, чья картина будет продана первой. Пари выиграл Леон, но оппонент отказался выплачивать проигрыш. Тогда же во Франции Спиллиарт открывает для себя Эдварда Мунка и Тулуз-Лотрека, под влиянием которых будет находиться еще долгие годы.

Страдая от приступов депрессии (совместная выставка с Пикассо не сильно способствовала дальнейшей монетизации), мучась от бессонницы и язвы желудка, несчастный художник слоняется по ночному Парижу и родному Остенде и изобретает мрачно-меланхолические сюжеты будущих картин. В порывах раздражения бросается к холсту, чтобы смесью акварели, пастели, цветного карандаша и китайской гуаши выплеснуть «пессимизм, доходящий до отчаяния». Он рисует пейзажи зимней и летней природы, морские порты и пирсы, «любительниц абсента», но его странные «белые одеяния» по-прежнему никого не согревают, не приживаются ни в чьих гардеробах.

И вот в августе 1908 года Эмиль Верхарн знакомит художника с австрийским писателем. В судьбе Леона наступает переломный момент: Цвейг не только приобретает четыре его картины, чем сразу улучшает материальное положение художника, но и приглашает Леона в Вену для встречи с Гуго Хеллером (1870–1923), влиятельным арт-дилером и владельцем книжного магазина «Hugo Heller & Cie» на Бауэрнмаркт, 3. В начале ХХ века в этом салоне проводились литературные чтения с участием Цвейга, Рильке, Томаса Манна, Якоба Вассермана, Зигмунда Фрейда. Справедливости ради скажем, что Фрейд выступил в том магазине лишь однажды, в 1907 году, с лекцией «Поэт и фантазия»; в 1924 году рукопись этого выступления он подарит Стефану Цвейгу.

Гуманиста и космополита Цвейга, мечтавшего о духовном единстве Европы, родиной которого стала даже не Австро-Венгерская империя и ее «золотой век надежности», а не имеющий государственных границ мир искусства и литературы, всегда по-настоящему беспокоило положение дел своих близких друзей. Любому даже мало-мальски знакомому, в широком смысле слова художнику (поэту, редактору, скульптору, архитектору), оказавшемуся в отчаянном положении без поддержки, он первым протягивал руку помощи. Писал ободряющие письма, помогал увидеть новые перспективы и возможности, расширял горизонты кругозора, вселял в смятенные души и сердца веру, надежду, напоминал о призвании и служении.

«Стефан Цвейг – человек дружбы», – говорил Герман Гессе и был совершенно прав. По словам другого современника, Ганса Райзигера (Hans Reiziger, 1884–1968), «какая-то всемирная коллегиальность была в нем, исполненная щедрого участия, самопожертвования, а чувствительность была у него на кончиках пальцев. В то же время он был лишен всякого тщеславия и высокомерия, корыстной заинтересованности… Этой черты я не встречал уже у других писателей». Или почитайте, что писал Цвейгу грузинский писатель Григол Робакидзе 24 октября 1928 года: «Невероятно радуюсь, что Вы назвали меня “другом”: для меня, грузина, дружба – почти культ. А дружбу со Стефаном Цвейгом, который по-моцартовски одарен не только как писатель, но и как человек, каждый должен воспринимать как истинное счастье».

* * *

Осенью 1908 года Стефан продолжал готовиться к поездке в Индию, своему первому долгому путешествию за пределы Западной и Центральной Европы. Там он планировал провести предстоящие зимние месяцы и ранние весенние недели, когда климат в Южной Азии и на всем Индийском субконтиненте наиболее терпим для не привыкших к сорокаградусной жаре европейцев.

«Твердо решив отправиться в путешествие, я положил перед собой несколько книг, посвященных Индии. Одну книгу ученого, одну лингвиста, одну поэта, одну торговца и одну журналиста, ведь истину можно определить и узнать лишь в сравнении», – напишет он задолго до поездки в очерке «Sehnsucht nach Indien» («Тоска по Индии»), опубликованном в «Leipziger Tageblatt» 28 июля 1908 года. Что же это были за книги?

С карандашом в руках он проштудировал «Письма о путешествии в Индию» немецкого эмбриолога, биолога-эволюциониста и естествоиспытателя Эрнста Геккеля. Взахлеб читал о его поездке на Цейлон, куда ученый впервые отправился в 1881 году (в год рождения Цвейга), а затем второй раз в преклонном возрасте. Запомнил его описания ботанического сада в Бомбее, поездку к пещерам отшельников на остров Элефантина. Весьма занятной покажется Цвейгу и научная теория Геккеля, отрицавшая учение Дарвина об Африке как прародине человечества. Ученый полагал и доказывал, что первые люди произошли от приматов, живших в Юго-Восточной Азии и на мифическом континенте Лемурия, впоследствии затонувшем в Индийском океане: «Цвейгу-Колумбу» наверняка мечталось отыскать эти легендарные земли. «Гениальный фантазер Колумб, который всегда слепо верит именно в то, во что он сейчас хочет верить, и который только что со столь великой славой утвердил свою правоту, открыв морской путь в Индию, хвастает, невольно впадая в преувеличение…»{200} Впадет ли в подобное преувеличение Цвейг после своего возвращения?

Неуклонно следуя принципу «истину можно определить лишь в сравнении», он знакомится с книгой об Индии коллекционера растений, путешественника и художника Альфреда Мибольда (Alfred Meebold, 1863–1952), восхищается его очерками о Кашмире и Западном Тибете, его карандашными рисунками, сделанными в дороге, вошедшими в виде иллюстраций в берлинское издание 1907 года. Взахлеб читает дневники французского офицера и романиста Пьера Лоти{201}, но по возвращении, больше доверяя увиденному, нежели прочитанному об экзотических странах, скажет: «Я увидел Индию не в розовом свете, подобно Пьеру Лоти, как нечто “романтическое”, а как предостережение; и причиной тому были не прекрасные храмы, древние дворцы или виды Гималаев, давшие в этом путешествии исключительно много для моего духовного развития, а люди, которых я узнал, – люди другого склада и образа жизни, чем те, которые обычно встречались писателю в Европе».

Писатель не оставил в стороне и философские исследования протестантского индолога, переводчика на немецкий язык «Бхагавадгиты» Рихарда фон Гарбе (Richard von Garbe, 1857–1927), изучавшего древние тексты во время многочисленных путешествий по Индии и Цейлону. Ознакомился и с книгой дневниковых очерков журналиста Вильгельма Фреда (Wilhelm A. Fred) «Indische Reise: Tagebuchblätter» в публикации мюнхенского издательства «Piper» 1906 года. До отъезда он следил за отчетами европейских дипломатов, возвращавшихся из деловых визитов по Индии, не пропускал экономические сводки и политические заявления Великобритании в прессе.

Но самое главное, беседовал на тему Востока с еврейским промышленником и экономистом Вальтером Ратенау, «человеком, которому предназначено было попытаться выправить судьбу Германской империи в один из самых ее трагических периодов и которого сразил первый смертельный выстрел национал-социалистов, за одиннадцать лет до захвата власти Гитлером». «“Вы не сможете понять Англию, пока вы знаете только сам остров, – сказал он мне, – да и наш континент тоже, пока хотя бы раз не выедете за его пределы. Вы – свободный человек, используйте же свободу! Литература – отличное занятие, потому что она не требует спешки. Годом раньше, годом позже – не имеет значения для настоящей книги. Почему бы вам не съездить в Индию или Америку?” Этот совет, данный мимоходом, глубоко запал мне в душу, и я сразу же решил ему последовать»{202}.

Первый разговор о поездке в Индию состоялся между Цвейгом и Ратенау еще в июне 1908 года в Берлине, в ночь перед отъездом политика в трехмесячную командировку по немецким колониям Восточной Африки, куда Вальтер «по поручению германского кайзера» сопровождал Бернхарда Дернбурга, статс-секретаря в Имперском колониальном ведомстве Германии. «Мы встретились и говорили два или три часа: ничто не указывало на какую-то нервозность собеседника, на какое-либо волнение – он был совершенно спокоен, и это за считаные часы до отъезда на длительное время в другую часть света. Сутки были жестко распределены им, сну и беседе отводились известные часы, и часы беседы были заполнены его страстной и бесконечно увлекательной речью».

Своей «бесконечно увлекательной речью» о Востоке Ратенау воодушевил молодого друга собственными глазами увидеть храмы в Бенаресе (Варанаси), попытаться взобраться на пик Адама на Цейлоне, побывать в крепости на отвесной скале в Гвалиоре, в Агре и Калькутте, добраться до Индокитая. Ратенау, как ответственный друг и порядочный джентльмен, побеспокоился о составлении рекомендательных писем для Цвейга на случай непредвиденных ситуаций в дороге. Спустя полгода план осуществился, и после ноябрьских премьер пьесы «Терсит» в театрах Касселя и Дрездена писатель отправился в дальнюю дорогу.

В компании с австрийским журналистом Германом Бессемером (Hermann Bessemer, 1883–1943), следовавшим в Индию, а затем в Египет по своим личным целям, они поездом доберутся до итальянского Триеста и вместе проследуют в порт на туристический пароход «Lützow». В следующие две недели им предстояло наблюдать Венецианский залив, Адриатическое и Ионическое моря, пересечь глубокие воды Средиземного моря, проследовать сквозь Суэцкий канал в Красное море, обогнуть южную часть Аравийского полуострова и по Аденскому заливу добраться до первой сухопутной цели, многолюдного города-порта Бомбей, современного Мумбаи, стоящего на побережье Аравийского моря.

«На нашем корабле путешествовали две прелестные девушки, черноглазые и стройные, прекрасно образованные и с хорошими манерами, скромные и элегантные. В первый же день мне бросилось в глаза, что они держатся поодаль, словно их отделяет некий невидимый мне барьер. Они не появлялись на танцах, не принимали участия в разговорах, а сидели в стороне, читая английские или французские книги. Лишь на второй или третий день я понял, что дело было не в них, избегавших английского общества, а в тех, кто сторонился “half-casts” (по-английски «полукровки». – Ф. К.), хотя эти прелестные девочки были дочерьми крупного персидского предпринимателя и француженки. В пансионе в Лозанне, в finishing-school в Англии они два или три года чувствовали себя совершенно равноправными; но на корабле в Индию вновь тотчас же проявилась эта холодная, невидимая, но оттого не менее жестокая форма общественного презрения. Впервые я увидел расовую чуму, которая для нашего века стала более роковой, чем настоящая чума в прошлые столетия»{203}.

Морской болезнью писатель не страдал и благополучно перенес длительное путешествие до Бомбея, откуда 30 декабря 1908 года отправил в Вену на имя Евгении Хиршфельд подписанную открытку с изображением Башни молчания{204}: «Это – знаменитая Башня молчания, куда парсы привозят своих мертвецов, а стервятники съедают с них плоть. Вы можете видеть, как они ждут у стен своего обеда. Я наблюдал около 200 таких птиц и свежие останки мертвых тел в Хугли». Из Бомбея он направился грузопассажирским поездом по железной дороге в высокогорье Восточных Гималаев, город чайных плантаций Дарджилинг, где в основном проживали не индусы, а непальцы и где спустя пять лет, в ноябре 1913 года, в семье офицера британской кавалерии суждено было родиться девочке Вивиан Мэри Хартли, известной всему миру под именем Вивьен Ли.

На всех этапах железнодорожного пути от Бомбея до Агры, от Дарджилинга до Калькутты Цвейгу и его попутчику предстояло останавливаться на отдых в придорожных ночлежках и отелях с ужасающими санитарными условиями. Неизгладимое впечатление произвела на писателя картина колоссальной уличной нищеты: «Индия оказала на мою душу более тревожащее и более удручающее впечатление, чем я предполагал. Я был потрясен бедственным положением живущих впроголодь людей, безотрадной отрешенностью в угрюмых взглядах, тягостным однообразием ландшафта». Во время длительных стоянок поезда, вооружась солнцезащитными очками и фотоаппаратом, писатель отправлялся гулять по местным улицам, где то и дело встречал голодных мужчин в грязных лохмотьях и несчастных женщин с грудными детьми, просящих милостыню. Обращал внимание на лежавших у обочин пыльных дорог умирающих больных, к стонам и просьбам которых местные жители давно привыкли и зачастую, даже не замечая, обходили их стороной, а иногда и спотыкались, как о мешки с мусором.

Эти же люди с кувшинами и тюками на голове, завидев европейцев, расстилались перед ними в улыбке, стараясь услужить и преклоняясь, словно перед императорами. «Не без стыда я пользовался давно исчезнувшим по нашей собственной вине преклонением перед европейцем как перед неким белым богом, которого во время его путешествий, например восхождения на пик Адама на Цейлоне, неотступно сопровождало от двенадцати до четырнадцати слуг – меньше было бы просто ниже его “достоинства”. Я все время думал о том, что в грядущие десятилетия и столетия необходимо устранить такое абсурдное положение, о котором мы в нашей воображающей себя благополучной Европе вообще не имели никакого представления»{205}.

В дороге Стефан пишет философское стихотворение «Индийская мудрость»:

Меж рыданий, счастья, смеха

Мы в бессилии стоим,

И мечты нам служат вехой,

Пусть они – безумье, дым.

Чьих мы сущностей движенье?

Смысл жаждем обрести,

Вечность в черном облаченье

Указует нам пути.

Между датою рожденья,

Сном, что каждого возьмет,

Дрожь бессмысленных горений,

Краткий свет земных забот{206}.

На обратном пути в Европу было написано второе стихотворение, «Тадж-Махал», о главной «тайне стен» Востока, величественном мавзолее, увиденном им в древней столице империи Великих Моголов. В русском переводе стихотворение «Тадж-Махал» можно прочитать в книге «Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия» в переводе Н. Боголюбовой.

«Городом тысячи храмов» назовет он древний религиозный центр Бенарес, после того как станет свидетелем утреннего паломничества людей на берег полноводного Ганга: «Здесь каждый день происходит это чудесное зрелище искупления, более внушительное по своей страстности, чем все обряды западных религий. Еще не взошло солнце, а из тысяч домов к реке живым потоком идут люди. Приближаются к берегу, входят в течение, принимают священную ванну. Некоторые, как перед благочестивым изображением, зажигают на берегу маленькие свечи, огоньки которых красиво отражаются в мерцании воды. А потом встает солнце. Его первые лучи падают на стоящие в воде фигуры, неподвижные как статуи. Они приветствуют восход с закрытыми глазами, взявшись за руки, шепчут свою молитву. Когда солнечные лучи достигают закрытых глаз молящихся, они наклоняются и смачивают губы водой Ганга».

Там же, в Бенаресе, писательское любопытство приковывает его внимание к йогам, неподвижно сидящим по несколько дней и даже недель в состоянии медитации в тени высоких деревьев. По возвращении домой он обещает себе подробнее изучить индийские первоисточники, больше узнать о загадочной жизни местных священнослужителей, законах и традициях буддизма и индуизма. Спустя четырнадцать лет в легенде «Глаза извечного брата» («Die Augen des ewigen Bruders»), действия которой происходят в Древней Индии, он вспомнит о своих наблюдениях за священнослужителями и буддистами Бенареса. Ему удастся подобрать точные слова, гениально описать медитативное состояние праведника и верховного судьи Вирата, по собственной воле отказавшегося от жены и детей, от дома и материальных привилегий ради поиска истины в тридцатидневном заточении в сыром каменном подземелье:

«Он сидел, не шевелясь, и знал о течении времени лишь по каплям, падавшим со стены и делившим великое молчание на множество малых частиц, которые вырастали в дни и ночи, как сама жизнь из тысяч дней вырастает в зрелость и старость. Никто не говорил с ним, мрак застывал в его крови, но из глубин сознания всплывали пестрые картины прошлого, растекаясь, точно родники, тихим водоемом созерцания, в котором отражалась вся его жизнь. Все, что было пережито в отдельности, слилось теперь воедино и открывалось просветленному сердцу Вираты. Никогда доселе дух его не был так чист, как при этом недвижимом созерцании отраженного мира… Восемнадцать дней упивался Вирата Божественной тайной самозабвенного созерцания, отрешенный от собственной воли и свободный от жажды жизни. Блаженством казалось ему то, что он свершил во имя искупления, и думы о прегрешениях и неумолимом роке лишь как смутные сонные грезы туманили вечное бдение познания»{207}.

В качестве эпиграфа к легенде, повествующей об истории вины и искупления благородного человека и воина, «коего народ прославил четырьмя именами добродетели, но кто не упомянут ни в летописях властителей, ни в книгах мудрецов и чья память забыта людьми», автор приводит две песни из «Бхагавадгиты». Легенда не случайно написана в 1922 году одновременно с изданием романа Германа Гессе «Сиддхартха» и вскоре после прочтения Цвейгом философского сборника Рабиндраната Тагора «Садхана», впервые изданного в немецком переводе под заголовком «Путь к завершению» («Der Weg zur Vollendung») в 1921 году. Пребывая под влиянием главных смыслов Тагора: духовное совершенствование – цель жизни человека, и проходить путь от безнравственности к высоким ценностям и идеалам может и должен каждый, – Стефан Цвейг решается написать свое поразительное произведение.

Непобедимый воин, храбрый охотник и стрелок по имени Вирата, живший «в те времена, когда мудрый Будда еще не ходил по земле и не проливал свет познания на своих слуг», в очередной битве с врагами царя случайно убивает мечом своего старшего мятежного брата Белангура. После этого глаза убитого станут ему являться в глазах людей, над которыми Вирата шесть лет вершил суд, будучи поставлен «налагать возмездие за вину и отделять правду от лжи»: «Навстречу ему неподвижно и злобно смотрели глаза насильно уводимого преступника. И Вирата содрогнулся в сердце своем: так похожи были они на глаза его мертвого брата в час, когда тот лежал, убитый его рукой, в шатре мятежного князя… Взор осужденного впился ему в душу, точно раскаленная стрела. И домашние его слышали всю ночь, как он неустанно, час за часом, ходил по кровле, пока утро не озарило верхушки пальм»{208}.

Невыносимые муки совести вынуждают Вирату ответить за убийство родного брата, заставляя его пройти по нисходящей социальной иерархии от чина важного судьи, выносящего вердикт «с высоты дворцовой лестницы», к самому примитивному занятию – быть псарем царских собак с положенным ночлегом в подвалах дворца рядом с другими слугами. Год за годом, отказываясь от материальных ценностей и привилегий, славы и благосклонности царя и двора, Вирата приходит к осознанию, что только в этом случае он способен достичь внутренней свободы, найти истину и начать вести благочестивую жизнь настоящего праведника.

«Вирата ревностно исполнял свои обязанности от утренней до вечерней зари. Он обмывал собакам морды и выскребал струпья из шерсти, приносил им корм, менял подстилки и убирал нечистоты. Собаки любили его больше, чем всех других обитателей дворца, и это радовало Вирату. Его дряхлые, морщинистые уста, редко обращавшиеся с речью к людям, всегда улыбались им. И мирно текли долгие безмятежные годы его старости. Царь скончался раньше его, пришел новый царь, который не замечал Вираты и только однажды ударил его палкой за то, что собака заворчала, когда царь проходил мимо. И все мало-помалу забыли о существовании Вираты. Когда же и для него исполнилась мера его лет, и он умер, и был зарыт на свалке, где хоронили всех слуг, в народе уже никто не помнил о том, кого страна когда-то прославляла четырьмя именами добродетели. Сыновья его попрятались, и ни один жрец не пел погребальных песен над его прахом. Лишь собаки выли два дня и две ночи, потом и они забыли Вирату, чье имя не вписано в летописи властителей и не начертано в книгах мудрецов».

Интерес к индийской философии и буддизму не угаснет в душе писателя и по окончании работы над легендой. После прочтения «Жизни Рамакришны» и «Жизни Вивекананды» Ромена Роллана Цвейг напишет автору: «Мне очень любопытны Ваши индийские штудии», – и в декабре 1931 года обратится к Роллану: «Ганди Вас, наверное, не разочаровал. Он далеко заглянул. Но его мечты и желания – отказ от машин, возврат к земле – кажутся мне менее исполнимыми, чем когда-либо. Я люблю у Ганди высокую идею пассивного сопротивления и восхищаюсь ею, но его экономическую систему оцениваю не слишком высоко…»

Буддийский смысл легенды «Глаза извечного брата» (кстати, первый русский перевод назван «Глаза убитого»{209}) унес нас в глубь веков от реального путешествия писателя по Индийскому континенту, а ведь оно продолжалось уже третий месяц, но мы еще не все пункты его маршрута увидели и не всех попутчиков упомянули. Стало быть, продолжаем следовать по пятам его приключений. Как вы уже знаете, в дальнюю дорогу Цвейг взял фотоаппарат и на протяжении всей поездки (с начала декабря 1908 года по конец марта 1909-го) снимал диковинных птиц, животных, растений, озёра и водопады, трущобы городов, буддийские храмы, мандиры, святые источники. Но, к его ужасу, готовые снимки были потеряны. Скорее всего, фотоаппарат случайно выскользнул в воду, неслышно выпал в густые заросли высокой травы или был украден из его рюкзака ловкими ребятишками в поисках сладостей. Чудом уцелел снимок, сделанный Германом Бессемером на его фотоаппарат в Мадрасе, где Цвейг запечатлен сидящим у открытой двери туристического грузовичка в темных очках и пробковом шлеме, окруженный любопытными местными жителями. В Мадрас (ныне Ченнаи) писатели попадут через Рангун, столицу Бирмы, где в последний раз пожмут руки, и далее каждый последует своей дорогой. Цвейг – поездом и паромом до Цейлона (нынешнего острова Шри-Ланка), а Герман Бессемер – в Египет и Центральную Африку.

Бессемер вернется в Вену гораздо позже Цвейга и к концу 1909 года напишет повесть «Малярия» («Sumpffieber»), в английском переводе «Swamp Fever» («Болотная лихорадка»). Повесть рассказывает о том, как белый колонизатор в Африке проявлял расизм по отношению к темнокожей наложнице, всячески унижая ее. Неожиданно колонизатор подхватывает малярию и в панике бросает свое имение и плантации, спешно покидая «заразную» Африку. Бывшим наложницам и слугам ничего другого не остается делать, как поровну разделить между собой его имущество.

* * *

23 января, 2 и 7 февраля 1909 года Стефан отправляет еще три открытки на венский адрес Евгении Хиршфельд. Одну с видом Тадж-Махала, вторую с шествием цейлонских слонов, третью с изображением буддийской реликвии – 98-метровой позолоченной пагоды в Рангуне. 5 февраля он отправляет открытку на имя Лео Фельда с изображением надвратной башни Гопуран в городе Кумбаконам{210}.

Он посещает «красивый индийский город Гвалиор» и целый день бродит по его узким улочкам, встречая павлинов, «небрежно распускающих свои перья в зелени», лошадей, ослов, верблюдов, священных коров, слонов и «голых детей, играющих между домами». Как тут не вспомнить, что именно о слонах и не только о них, но и об охоте на тигров в новелле «Жгучая тайна» хитрый барон, пленяя недоступной экзотикой мальчика и его маму, будет рассказывать, дабы окончательно завоевать расположение своих «жертв». Есть основания предполагать, что в уста опытного дамского угодника автор вкладывает свои воспоминания о наблюдениях в Гвалиоре.

«Эдгара же он пленил окончательно: глаза мальчика сверкали от восторга. Он не ел, не пил и жадно ловил каждое слово рассказчика. Ему и не снилось, что он когда-нибудь воочию увидит человека, на самом деле пережившего все эти невероятные приключения, о которых он читал в книжках: охота на тигров, темнокожие индийцы, и Джаггернаут – страшная священная колесница, давившая тысячи людей. До сих пор он не верил, что есть на свете такие люди, как не верил в существование сказочных стран, и рассказы барона внезапно открыли перед ним огромный неведомый мир. Он не сводил глаз со своего друга; не дыша, смотрел на его руки, убившие тигра. Он едва осмеливался дрожащим голосом задавать вопросы; живое воображение рисовало ему яркие картины: вот его друг верхом на слоне, покрытом пурпурным чепраком, справа и слева темнокожие люди в роскошных тюрбанах, и вдруг из джунглей выскакивает тигр с оскаленными зубами и бьет грозной лапой по хоботу слона. Теперь барон рассказывал еще более увлекательные вещи, – к каким хитростям прибегают, охотясь на слонов: старые ручные животные заманивают в вагоны молодых, диких и резвых».

С большими трудностями и пересадками добравшись до Индокитая (потерял фотоаппарат, изнывал от жары, многодневных переездов по непроходимым глиняным дорогам, нехватки питьевой воды), писателю довелось встретить любопытного попутчика из Европы. Им оказался лингвист и географ Карл Хаусхофер, который был откомандирован Баварским генеральным штабом в Японию в качестве военного дипломата и наблюдателя для изучения на месте театра военных действий Русско-японской войны. Как правило, в столь ответственные командировки военных офицеров отправляли в одиночестве, но в тот раз Баварский генеральный штаб, понимая депрессию Карла, вызванную недавней смертью отца, сделал исключение – позволил его супруге Марте сопровождать мужа в Страну восходящего солнца.

Как свидетельствует Цвейг, «на пути из Калькутты в центральную Индию и на речном судне вверх по Иравади» они проследовали втроем, и писатель часто беседовал с «офицером германского генерального штаба» Хаусхофером о Японии, японской психологии, традициях и культуре, о Китае и России. «На примере Хаусхофера я вновь убедился, что любая наука, в том числе и военная, воспринимаемая широко, непременно должна выходить за пределы узкой специализации и соприкасаться со всеми другими науками. На судне он работал весь день, с помощью полевого бинокля изучал каждую деталь ландшафта, вел дневник или делал рабочие записи, учил язык; редко я видел его без книги в руках. Тонкий, наблюдательный человек, он был прекрасным рассказчиком; я многое узнал от него о загадке Востока…»

Известно, что помимо Цвейга Карлу Хаусхоферу довелось встретить в пути лорда Горацио Китченера, командующего британскими войсками в Индии, а по пути из Сингапура в Шанхай познакомиться с графом Александром фон Хатцфельд-Трахтенбергом и его супругой Ханной Хатцфельд-Аоки. Отцом Ханны был виконт Аоки Сюдзо, японский дипломат эпохи Мэйдзи, трижды занимавший пост министра иностранных дел. Пребывание известной немецкой четы в Японии продолжалось больше года. В ноябре 1909 года, через восемь месяцев после ночных бесед с Цвейгом в Индокитае, Хаусхофер присутствовал в Токио на празднике хризантем, где в качестве представителя баварского короля был представлен императору Мэйдзи – этой встречей Карл очень гордился. В своем дневнике Марта писала: «Он был представлен императору Муцухито и императрице, был удостоен Высочайшего рукопожатия (люди в Токио и в Йокогаме могут умереть от зависти, забавно, но это касается и демократичных американцев) и смог получить личные впечатления от того, что увидел Его Императорское Величество, который, как и прежде, почитается как полубог».

Не исключено, что про эту торжественную сцену Хаусхофер многократно рассказывал знакомым, в том числе Цвейгу, когда писатель гостил у него в Мюнхене – «мы переписывались и навещали друг друга в Зальцбурге и Мюнхене», – где военный лингвист занимал должность профессора географии в университете, а затем высокий пост президента Германской академии. Так уж вышло, что на лекциях Хаусхофера в университете набирался знаний и будущий заместитель Гитлера Рудольф Гесс, который буквально «на лету» (именно ему предстояло совершить перелет через Ла-Манш 10 мая 1941 года{211}) записывал и усваивал материал об «идеальном мироустройстве и миропорядке», о «теории жизненного пространства», ставшей навязчивой идеей фюрера.

Как вы понимаете, обвинений в адрес профессора, воспитавшего помощника Гитлера и принимавшего участие в осуществлении планов своего «ученика», сыпалось немало. Справедливости ради отметим, что Цвейг в своих мемуарах обвинительной позиции как раз не занимает. Он лишь аккуратно напоминает, что Хаусхофер «был одним из первых, кто настойчиво и планомерно помышлял о возрождении германской мощи. Он издавал журнал геополитики, и, как это часто бывало, я не осознал далеко идущего смысла этого нового движения в его начальной стадии. Я искренне полагал, что речь идет лишь о том, чтобы выявить соотношение сил в ходе развития наций, и даже выражение “жизненное пространство” народов, которое он, кажется мне, сформулировал первый, я понимал в шпенглеровском смысле – лишь как относительную, за века изменяющуюся энергию, свойственную в каждый временной период той или иной нации.

Весьма правильным казалось мне также требование Хаусхофера более внимательно изучать национальные особенности народов с целью выработки надежных научных взглядов на эту область, так как считал, что такие исследования должны служить исключительно тенденциям сближения народов; возможно – не берусь утверждать это, – первоначальное намерение Хаусхофера и в самом деле не было связано с политикой… Никто не предполагал, что его идеи могут служить новой политике силы и агрессии и лишь в новой форме призваны идеологически обосновать старые притязания на “Великую Германию”.

…Так что этот мой давний попутчик, который – не знаю, сознательно ли и по доброй ли воле, – стал родоначальником первоначально ориентированной лишь на достижение национального единства и чистоты расы, роковой для мира гитлеровской трактовки проблемы, которая впоследствии у гитлеровцев с помощью теории “жизненного пространства” привела к созданию лозунга: “Сегодня нам принадлежит Германия, завтра весь мир”, – наглядный пример того, что всего лишь одно высказывание благодаря имманентной силе слова может воплотиться в дело и злой рок; так ранее высказывания энциклопедистов о господстве “разума” породили свою противоположность – террор и массовый психоз»{212}.

Но судьбе Хаусхофера и членам его семьи даже без политических обвинений не позавидуешь. Его сына Альбрехта по обвинению в заговоре с целью убийства Гитлера застрелят в берлинской тюрьме Моабит. Карла и его жену Марту депортируют в Дахау в 1944 году, где они выживут, но под давлением иностранной прессы, обвинявшей Хаусхофера в теоретическом обосновании агрессивной политики нацизма, окончательно надломят психологически. В ночь с 10 на 11 марта 1946 года Карл вместе с Мартой покончил жизнь самоубийством в своем баварском имении.

* * *

В последних числах марта 1909 года на том же рейсовом пароходе «Lützow» задумчивый, переполненный впечатлениями австрийский писатель добрался до итальянского Триеста, откуда отправился в Париж, чтобы в любимых кафе «переварить» не только круассаны, по которым он сильно соскучился, но и все увиденное за предыдущие четыре месяца.

После «открытия» Востока австрийский писатель открывает для себя интерес к главному средневековому памятнику арабской и персидской литературы. Во французском переводе он зачитывается сказками «Тысячи и одной ночи», этой пестрой смесью «курьезных и необычайных историй», и даже пишет на эту тему очерк «Драматизм “Тысячи и одной ночи”»: «Первая весть из полуденного мира достигла Франции во времена войны за Испанское наследство – то была маленькая книжечка, по нашим временам давно уже устаревший перевод “Тысячи и одной ночи”, труд ученого-монаха Галлана. В наши дни трудно даже представить себе, какое грандиозное впечатление произвели тогда эти первые томики, какими причудливыми и фантастичными предстали они в восприятии европейца, сколь ни старался переводчик внешне подогнать их под требования тогдашней моды»{213}.

Но писатель не застилал свой проницательный взгляд на происходящее вокруг одними лишь сказками. Он продолжал следить за положением в Британской Индии{214}, за наращиванием торговли и туристических сообщений между странами Востока и Западной Европой, но трагическая новость надолго выбила его из привычной колеи. Выходец из пенджабской семьи, индийский националист Мадан Лал Дхингра (Madan Lal Dhingra, 1883–1909), благодаря средствам брата переехавший в Лондон и благополучно поступивший в университет для получения высшего образования, 1 июля 1909 года прямо в здании университета выпустил несколько пуль в офицера британской армии, помощника государственного секретаря Индии, опытного дипломата Уильяма Керзона Уайли, который умер на месте.

Двенадцать дней спустя Цвейг отреагировал на это событие в газете «Neue Freie Presse» статьей «Die indische Gefahr für England» («Индийская угроза для Англии»). Как и во всех предыдущих публикациях на политические темы, он и тогда не решился занять ни сторону обвинения, ни сторону защиты. Он даже не осуждает британский империализм (ведь Австро-Венгрия тоже была империей со своими планами расширения влияния в мире{215}) и лишь позволяет себе ставить под сомнение методы управления Британией своими колониями на Востоке. Осторожно, как бы издалека, намекает на общие характерные особенности европейских культур, имеющих опыт колониальной экспансии: пишет о их стремлении доминировать, азарте завоевывать всё новые и новые территории и тут же противопоставляет имперской силе встречный импульс коренных обитателей колоний. Говорит о предсказуемом желании местных жителей оказывать сопротивление внешнему давлению, накоплению у них недовольства, решимости восстать, стать свободными и независимыми. «Невозможно сказать, что индиец думает о британском правлении, прежде всего потому, что “индиец” – определение, которого не существует. Индия – это конгломерат различных рас, где говорят более чем на ста языках; 70 миллионов мусульман и несколько миллионов буддистов смешиваются с индуистами; и сами индуисты из-за кастовых границ держатся на огромной дистанции друг от друга».

Цвейг с опаской предполагает, что поступок студента Дхингра может стать началом будущих волнений, что после громкого политического убийства Британская империя станет с замиранием сердца прислушиваться к Востоку. Когда Мадан Дхингра через 18 дней после совершения убийства предстал перед судом, в своей последней речи он не признал себя виновным, хотя и признал, что убил дипломата. Студент не считал свой поступок преступлением – по его мнению, убийство было справедливым актом патриотизма по отношению к его колонизированной родине. Юноша не искал помощи и защиты даже у адвоката, а вместо этого спросил: если его поступок считается несправедливым, то как британцы относятся к своим собственным убийствам индийского народа?

В последний раз обратимся к тексту легенды «Глаза извечного брата», чтобы обнаружить поразительное сходство в эмоциональном выступлении юноши «из племени хозаров», обвиняемого в убийстве, с последним словом на суде перед расстрелом индийского патриота Мадан Лал Дхингра.

«Как можешь ты знать, что я сделал, если я сам не знаю, что творят мои руки, когда мной овладевает гнев?.. Пусть обвиняют меня. Я презираю их и презираю твой суд…

– Я справедливо отмерил твое наказание…

– Справедливо отмерил? Где же твоя мера, судья, которой ты меришь? Разве ты был наказан, что знаешь бич? Как можешь ты проворными пальцами отсчитывать годы, будто равны часы под солнцем и часы, погребенные во мраке земли? Разве ты сидел в узилище, что знаешь, сколько весен отнимаешь у меня? Ты ничего не знаешь, и нет в тебе справедливости, ибо силу удара знает лишь тот, кто принимает его, а не тот, кто его наносит; лишь испытавший страдание может измерить его. В своей надменности ты дерзаешь карать виновных, а сам виновнее всех, ибо я отнимал жизнь в гневе, в необоримом порыве страсти, ты же хладнокровно отнимаешь у меня жизнь и отмериваешь мне меру, которой не знаешь и не можешь знать. Сойди со ступеней правосудия, чтобы не соскользнуть вниз! Горе тому, кто мерит мерой произвола, горе невежде, мнящему, что ему ведома истина! Сойди со ступеней, судья неправедный, и не суди живых смертью твоего слова!

Пена ярости выступила на устах юноши, и снова с гневом все набросились на него»{216}.

По мнению Рихарда Шпехта, написавшего критико-биографический очерк о своем друге специально для первого русского собрания сочинений писателя в издательстве «Время» (1927–1932), легенда «Глаза извечного брата» «быть может, лучшее из всего, что Стефан Цвейг до сих пор создал». Под словами «до сих пор» музыковед Шпехт подразумевает свой очерк о Цвейге, написанный 31 января 1927 года. В нем же Шпехт замечательно скажет и о скрытых смыслах этой легенды: «Это великолепно. Истинная мудрость. Хоть и опасная, и над которой никто из слабых не должен бы задумываться: ибо она ведет к квиетизму. Лишь тот, кто, подобно Цвейгу, познал, что эгоистическое существование глубоко бессмысленно и бесплодно, что имеет цену не то, что можно обрести, а лишь то, что совершается во имя служения великому делу; что суд и осуждение – дерзость, что смертный приговор – преступление и что лишь понимание, прощение и жизнь с людьми в братской любви дают смысл земному существованию, – лишь тот мог поведать эту изумительную легенду, как сущность своего бытия и призвания. Это лучезарнейший самоцвет в богатой цепи его созданий».

Это восхитительное произведение автор посвятил «моему другу Вильгельму Шмидтбонну» (настоящая фамилия Шмидт, 1876–1952), известному писателю и драматургу, чьи пьесы в Дрездене ставил австрийский театральный режиссер Эрнст Левингер (Ernst Lewinger, 1851–1937), а в Берлине – первая звезда своего времени на театральной сцене Макс Рейнхардт (Max Reinhardt, 1873–1943). Шмидтбонн был в дружеских отношениях с Цвейгом и его первой супругой Фридерикой. Однажды они вместе отдыхали зимой на курорте в Бадене, многократно посещали театральные премьеры в Вене и Берлине. В 1918–1919 годах Вильгельм написал грустную повесть о бездомных собаках «Die Flucht zu den Hilflosen», ввиду чего Стефан и решил посвятить «Глаза извечного брата» тому, кто подобно Вирате обрел смысл в ухаживаниях за собаками.

Взгляд с Бруклинского моста

Мои чемоданы зевают на меня пустыми: я должен заткнуть им рты.

Стефан Цвейг – Раулю Ауэрнхаймеру{217}, февраль 1911 года

В своих мемуарах Цвейг пишет: «Америка для меня была страной Уолта Уитмена, нового ритма, грядущего мирового братства; еще раз прочел я, прежде чем отправиться за океан, первозданные и, словно водопад, низвергающиеся с высоты долгие строки “Camerado” и ступил, стало быть, в Манхэттен с открытым сердцем вместо обычного высокомерия европейца. Я еще помню, что своим первым долгом почел спросить у портье в гостинице о могиле Уолта Уитмена, которую хотел посетить, чем вызвал у бедного итальянца сильное замешательство. Он этого имени даже не слышал»{218}.

Нет, это не книга, Камерадо,

Тронь ее – и тронешь человека,

(Что, нынче ночь? Кругом никого? Мы одни?)

Со страниц я бросаюсь в объятия к тебе,

хоть могила и зовет меня назад.

О, как ласковы пальцы твои, как они усыпляют меня,

Дыханье твое – как роса, биение крови твоей

баюкает-нежит меня,

И счастье заливает меня всего с головою,

Такое безмерное счастье{219}.

Двадцать второго февраля 1911 года «зевающие чемоданы» 29-летнего Стефана Цвейга были заполнены томиками стихов любимого Уитмена, философской прозой Генри Торо и Эмерсона, потертыми книгами «о первых кругосветных путешественниках на парусниках», а во внутреннем кармане пиджака давно лежал заветный билет на океанский лайнер «Saint Paul». В указанный день этот комфортабельный и надежный пароход, построенный филадельфийской судостроительной компанией «William Cramp & Sons», вышел из французского Шербура{220} в холодные воды пролива Ла-Манш и взял курс через Атлантику на Нью-Йорк.

Писателя воодушевляло не только предстоящее путешествие в Новый Свет, о котором он мечтал со времен первой беседы с Вальтером Ратенау, но и то, что накануне, 20 февраля, он гостил «неподалеку от бульвара Монпарнас» в парижской квартире Ромена Роллана, впервые тогда с ним встретившись и сразу завязав доверительные отношения, переросшие в дружбу, «которая, подобно дружбе с Фрейдом и Верхарном, стала самой плодотворной в моей жизни, а в иные часы даже путеводной», – признавался Цвейг в мемуарах.

«Я почувствовал – а это чувство всегда делает меня счастливым – его человеческое, моральное превосходство, внутреннюю свободу, не ведающую тщеславия, свободу как естественное условие существования сильной души. С первого же взгляда я угадал в нем человека, который в решающий час станет совестью Европы. Мы говорили о “Жан-Кристофе”. Роллан объяснил мне, что ставил здесь перед собой троякую задачу: попытаться заплатить долг благодарности по отношению к музыке; выступить в защиту европейского единства и призвать народы опамятоваться. Теперь каждый из нас должен действовать – каждый на своем месте, в своей стране, на своем языке.

Пришло время удвоить и утроить бдительность. Силы, разжигающие ненависть, по своей низменной природе стремительнее и агрессивнее, чем миролюбивые; к тому же в отличие от нас они заинтересованы в войне материально, а это всегда делает человека неразборчивым в средствах. Безумие уже перешло к действиям, и борьба с ним даже важнее, чем наше искусство. “Оно может утешать нас, одиночек, – говорил он мне, – но с действительностью оно ничего поделать не может”»{221}.

Позже Роллан преподнесет новому другу бесценный подарок – последнюю рукописную тетрадь (окончание десятого тома) своего главного творения, романа «Жан-Кристоф», за который в 1915 году в разгар мировой войны он заслуженно получил Нобелевскую премию{222}. Роллан предвидел европейское братоубийственное кровопролитие и говорил об этом австрийскому коллеге при первой встрече. Предвидел бурю протеста «патриотически» настроенной части европейского общества и, разумеется, понимал, что с гордостью, достоинством и честью встанет «над схваткой»{223}.

Но в 1911 году его голос (Цвейг подтверждает, что «говорил он очень тихим голосом»), к сожалению, не был услышан. Миллионы раненых и убитых еще не мерещились никому, кроме обеспокоенного, проницательного сердца Ромена Роллана, частичкой которого в тот памятный февральский день он поделился с другом в своей «монашески скромной келье». «Это был первый разговор, из которого я уяснил, что наш долг – не сидеть сложа руки перед угрозой войны в Европе; и в тот решающий момент ничто не давало Роллану такого огромного морального превосходства над всеми остальными, как то, что он заранее готовил себя к тяжким духовным испытаниям»{224}.

* * *

В такие раздумья, навеянные беседами в парижской «келье» у мудрейшего Роллана, Стефан был погружен, пока следовал поездом из Парижа в Шербур. Но, взойдя на верхнюю палубу лайнера, оставил печальные мысли на берегу, попытался изгнать их из сознания хотя бы на время. Он старался не верить в пессимистичные прогнозы и пророчества о будущем любимой Европы.

В венской квартире на Кохгассе исправно продолжала работать секретарь Матильда Мандл; стало быть, очередное длительное отсутствие писателя не привело к задержке корреспонденции. Накануне его отъезда во Францию Матильда отпечатала одинаковые бланки писем-извещений. «Стефан Цвейг извиняется за то, что ему может потребоваться несколько недель, чтобы разобраться с письмами, книгами и другими присланными материалами, поскольку в настоящее время он путешествует за границей и получает свою почту с задержкой в месяц».

Не успеют немецкие и французские друзья получить от него первые «письма счастья», как австрийский щеголь энергичной походкой спустится по трапу и сделает первые шаги по Новому Свету, о котором ему на закате жизни захочется рассказать в повести об Америго Веспуччи{225}. И, работая над восстановлением деталей «одной исторической ошибки» далекого прошлого, «сумбурного переплетения случайностей, заблуждений и недоразумений», волею судеб стать свидетелем «заблуждений и недоразумений» своей эпохи, главной трагедии современности – прихода национал-социалистов к власти в Германии.

Но до сгущения туч в Европе предстояло еще дожить. Пока же туриста из Вены радовало безоблачное небо Нью-Йорка, которое еще не заволок страшный смог пожара на швейной фабрике «Трайангл»{226}. «Первое впечатление было потрясающим, хотя Нью-Йорк не имел еще той опьяняющей ночной красоты, как ныне. Еще не было переливающихся каскадов света на Таймс-сквер и искусственного звездного неба над городом, которое по ночам миллиардами электрических звезд посылает свет звездам настоящего неба. Панорама города, да и движение на улицах были лишены сегодняшнего размаха, новая архитектура еще очень робко проявлялась лишь в отдельных высотных зданиях; витрины магазинов не были оформлены так многообразно и с таким вкусом»{227}.

В 1911 году в Нью-Йорке проживало третье по численности после Берлина и Вены немецкоязычное сообщество в мире. Однако, столкнувшись с реалиями американского мегаполиса, свой очерк «Ритм Нью-Йорка»{228} Цвейг начал с контраста между привычными для него европейскими столицами и огромным городом на другом континенте. Он сообщил венским читателям о том, что в Нью-Йорке «говорят на сотне языков и диалектов», что мегаполис смешивает различные культуры и социальные положения, в результате чего беспрецедентно увеличивается пропасть между богатыми и бедными.

С первых минут писателя шокирует столпотворение на улицах. И наверняка он вспомнит строчку из стихотворения Верхарна «Радость» («Нет радости в людском столпотворенье», 1899 год), раз сравнит потоки людей с «кровью», причем кровью «черной», текущей по «артериям» города пять дней в неделю от зари до зари. И только в выходные, когда пешеходные и автомобильные магистрали станут относительно пустынны, разглядит в нем застроенный небоскребами «холодный», «мертвый» город, ритм которого снова наберет полную силу с понедельника. В первое же утро новой недели с Бруклинского моста снова можно будет наблюдать за «гонкой кораблей», «ревом поездов» и бесконечным движением тысяч легковых автомобилей.

Цвейга разочаруют высотки без балконов, пустующие скамейки в парках и на площадях – «редко кто на них сидит и отдыхает». Он поразится отсутствию в ресторанах привычных для европейских гурманов столиков, в особенности тому, что в обеденное время американцы стоя спешат «подавиться едой», при этом одновременно читают газеты и проводят переговоры. Зато не без иронии подчеркнет позитивную составляющую городской суеты: в Нью-Йорке за десять дней ему не встретится на глаза ни одного бродяги, и австрийский писатель наивно решит, что бешеный ритм «смывает их, как гнилое дерево».

Постепенно научившись уклоняться от ударов плеч и локтей прохожих, как на серфинге, лавируя в потоке вечно спешащих по двенадцати главным авеню и параллельным им стрит деловитых американцев, «самым добросовестным образом» посетив выставки, «важнейшие достопримечательности», музеи и центральные универмаги, голодный до всего интересного в мире искусства и антиквара европеец в какой-то момент почувствовал себя не в своей тарелке: «Мне нечего было делать в Нью-Йорке, а ничем не занятый человек был тут более неприкаянным в ту пору, чем где бы то ни было». Подцепив, как грипп, «чувство крайнего одиночества», он никак не мог избавиться и отстраниться от этого состояния психологического вакуума, необъяснимой пустоты, пока не нашел способа выйти из «положения» весьма оригинальным приемом:

«Я слонялся туда и обратно, словно судно без руля, по леденящим, продуваемым улицам. В конце концов, это чувство бесцельности моего хождения стало настолько сильным, что мне пришлось преодолевать его с помощью одной нехитрой затеи. Я придумал игру: бродя здесь один-одинешенек, внушил себе, будто я один из бесчисленных переселенцев, которые не знают, что им предпринять, и что у меня в кармане всего семь долларов. Делай то, что приходилось делать им. Представь себе, что уже через три дня ты должен начать зарабатывать себе на хлеб. Присмотрись, с чего здесь начинают пришельцы, не имеющие связей и друзей, как им удается быстро найти себе заработок? И я стал ходить от одного бюро по найму к другому и изучать объявления. Тут искали пекаря, там временного секретаря, которому надлежало знать французский и итальянский, здесь помощника в книжный магазин: для моего двойника это уже был какой-то шанс. И я взобрался по железной витой лестнице на третий этаж – поинтересоваться заработком и сопоставил его в свою очередь с газетными объявлениями о ценах на жилье в Бронксе. Благодаря этому “поиску места” я сразу же, в первые дни, узнал об Америке больше, чем за все последующие недели, когда уже как турист комфортабельно путешествовал по Филадельфии, Бостону, Балтимору, Чикаго…»{229}

Завершить знакомство с крупнейшим мегаполисом Америки знаток венской оперы пожелал походом в Метрополитен-оперу на драму Рихарда Вагнера «Парсифаль». В знаменитом театре на Бродвее постановка, на которой в марте 1911 года побывал Цвейг, выдержала за предыдущие восемь лет{230} не менее 60 представлений, из чего Стефан сделал вывод (как оказалось, поспешный), что дирижер, оркестр и исполнители главных ролей должны профессионально выполнять свои обязанности. Отлично знавший великую музыку Рихарда Вагнера, ее лучшее исполнение на сценах европейских оперных театров, имея в своей коллекции рукописи этого гения{231}, оказавшись в Метрополитен-опера, он до глубины души был разочарован. «Чем?» – удивленно спросите вы. Да всем, к сожалению… Дирижерской работой, плохой эмоциональной отдачей и актерским мастерством исполнителей, бестактным поведением американских зрителей.

Писателя настолько поразило увиденное и услышанное в тот вечер, что свои впечатления он не постеснялся вынести на страницы июльского номера австрийского музыкального журнала «Der Merker» и написал саркастическое эссе «Парсифаль в Нью-Йорке»{232}. Будучи сыном фабриканта, заставшего в императорском Бургтеатре живое исполнение Вагнером своего «Лоэнгрина», с юности привыкший к венскому оперному театру, к обществу вежливых, тактичных буржуа, с замиранием сердца ожидавших начала любого представления, он первым делом высказал недовольство неудачным расположением театра и отсутствием в нем элементарной шумовой изоляции. На его взгляд, здание Метрополитен-опера лишено свободного пространства и «ссутулившись» стоит на Бродвее между другими невзрачными строениями.

С возмущением он говорит, что в вестибюль вторгается «дьявольский грохот» автомобилей с улицы и что за пять минут до начала представления кассиры и спекулянты продолжали отчаянно сновать с пачкой нераспроданных билетов, выкрикивая «скрипучим голосом» цены со скидками. Писателя шокировали «болтовня» американцев во время представления, «жевательные резинки» во рту накрашенных девиц. Он остался недоволен даже дирижером и со всей определенностью дал понять, что лысый «мистер Герц» тучен, медлителен и неповоротлив потому, что на репетициях и спектаклях не отдается работе полностью, отчего появляются лишний вес и видимая зрителям потливость. Судя по эссе в «Der Merker», а для нас это основной документ, по которому мы можем понять настроение писателя в его последние дни пребывания в Нью-Йорке, после Метрополитен-опера оставаться в городе он не пожелал. И на следующий день взял билет на поезд до Филадельфии, где намеренно не обращал внимания на галереи и концерты, а просто наслаждался «полнейшей анонимностью» от прогулок.

Думаю, читатель согласится, что любой настоящий писатель и просто книголюб, оказавшийся в незнакомом городе и тем более стране и заприметивший уличную лавку букиниста или витрину дорогого книжного магазина, вряд ли пройдет мимо. Он обязательно захочет удовлетворить любопытство, если позволяет время. Вот и гость из Австрии, первый раз бродя по Филадельфии, остановился как вкопанный перед большой стеклянной витриной в надежде, как он пишет, «по именам авторов увидеть что-нибудь знакомое». И вдруг, обнаружив «шесть или семь немецких книг», буквально опешил, прочитав на одном из корешков собственное имя!

«Я стоял, глядя словно зачарованный, и думал. Частичка моего “я”, блуждающего так анонимно и, по всей видимости, бесцельно по этим чужим улицам, никому не известного, никем не узнаваемого, оказывается, уже находилась здесь до меня: книготорговцу потребовалось вписать мое имя на бланк заказов, чтобы эта книга десять дней плыла сюда через океан. На какое-то мгновение меня покинуло чувство заброшенности, и когда два года тому назад я снова побывал в Филадельфии, то невольно искал ту же витрину»{233}.

О каком именно немецком издании он нам с удивлением сообщает, выяснить невозможно, ведь к 1911 году в Германии будет опубликовано несколько его книг – сборник рассказов и отдельно сборник новелл, два томика поэзии, пьеса, а возможно, речь вообще идет о переводческих публикациях Рембо или Верлена.

* * *

Из Филадельфии туристическим пароходом он доберется до Бостона, родины Бенджамина Франклина. Прогуляется по старинному ботаническому саду, основанному Горацием Греем, увидит краснокирпичный Капитолий, получит положительные впечатления от магазинов на торговой улице Ньюбери-стрит. Но отметит и свинцовое небо Бостона, и непроглядный серый туман, ежедневно обволакивающий здания и весь город тяжелым покрывалом: «В американских промышленных городах не замечаешь, как уходит день: в серые облака дыма стремительно сливаются тысячи дымоходов и дымящих кораблей, дым становится все плотнее, все мрачнее, все более гнетущим».

Бостон и Нью-Йорк запомнятся ему грохотом железной дороги и несущихся автомобилей, «кашлем» двигателей и моторов, доносимым до гостиничного номера каждое «спокойное» утро. Впрочем, шум американских улиц, словно надоедливый попутчик, от которого сложно избавиться, пока ты вынужден находиться рядом, продолжит его раздражать на протяжении всей поездки. Неотличимыми друг от друга показались ему Балтимор и Чикаго, и только в конце марта, направляясь к северу и преодолев границу с Канадой, писатель поймал себя на мысли, что готов сию минуту «спрыгнуть с вагона поезда», лишь бы подышать чистым воздухом белоснежных полей: «Такого чистого снега я не видел никогда. Всюду, насколько хватало взгляда, снег, снег, снег в бесконечной глади канадских степей, ярко вспыхивающий в лучах красного солнца на закате».

В сопровождении курсирующего ледокола он доберется на пароме до Квебека и по пути станет наблюдать, как «большие пароходы прочно увязли в зеленом покрывале, а парусники до самых мачт покрыты льдом, словно окутанные стеклянным покрывалом». В Квебеке писатель придет в восторг, обнаружив в забытом цивилизацией и техническим прогрессом уголке мира французов, живущих большими и дружными семьями. Восхитится упорством местных жителей в отношении сохранения своей идентичности, своих культурных особенностей, поразится духовной атмосферой Квебека и сопротивлению всему английскому. «Впервые за несколько недель я вновь услышал настоящий смех, свободный и непринужденный, впервые смог почувствовать что-то вроде домашнего уюта», – напишет он в очерке «Bei den Franzosen in Canada» («У французов в Канаде»), опубликованном в «Frankfurter Zeitung» 25 марта 1911 года.

Дальше были Бермудские острова, Куба, Пуэрто-Рико, Коста-Рика, Панама, «час между двумя океанами»{234}. Так и хочется назвать этот час «звездным», памятным часом, проведенным им у «последних насыпей в ту пору еще строившегося Панамского канала». «Через Бермуды и Гаити я прибыл туда на маленьком судне – ведь наше поэтическое поколение, воспитанное на Верхарне, к техническим чудесам своего времени относилось с таким же восхищением, как наши предки к древней римской скульптуре. Зрелище было незабываемое: вычерпанное машинами, оранжевое, как охра, слепящее глаза даже сквозь темные очки ложе канала дьявольское наваждение, – пронизанное миллионами и миллиардами москитов, жертвы которых бесконечными рядами покоились на кладбище. Сколько людей погибло здесь, на этой стройке, которую начала Европа, а заканчивать пришлось Америке! И вот только теперь, после тридцати лет катастроф и разочарований, она обрела плоть. Еще несколько месяцев заключительных работ на шлюзах, а затем нажатие пальца на электрическую кнопку – и воды двух океанов навсегда соединятся; одним из последних в ту пору, с отчетливым ощущением важности исторического момента, я видел их пока еще разделенными. Это было доброе прощание с Америкой – этот взгляд на ее величайшее творческое деяние»{235}.

* * *

Припоминаете, в какой миниатюре из цикла «Звездные часы человечества» спустя много лет после возвращения из Нового Света писатель расскажет о переходе через Панамский перешеек конкистадоров во главе с Васко Нуньесом де Бальбоа? Верно, в захватывающей одиссее «Побег в бессмертие», истории «человека из ящика», разбившего в щепы планы противников и первым из европейских золотоискателей 25 сентября 1513 года увидевшего берег Тихого океана. Но до столь памятной даты, вошедшей во все учебники по географии и обессмертившей имя Бальбоа, произошло немало трудностей на пути к цели. Чтобы «избежать виселицы или тюрьмы», Васко Нуньес де Бальбоа, «искатель приключений и бунтовщик», возглавит отряд из 190 солдат-колонистов, чтобы двинуться в неизвестное…

«В десяти больших каноэ отряд переправляется из Дарьена в Койбу – сто девяносто солдат, вооруженных копьями, мечами, аркебузами и самострелами, в сопровождении большой своры свирепых охотничьих собак. <…> В душном, расслабляющем, жгучем тропическом зное испанцам предстоит сначала пройти через низины; болотистая почва насыщена миазмами лихорадки и спустя столетия погубит многие тысячи людей при постройке Панамского канала. Уже с первых часов нужно пробивать путь в нехоженые места топором и мечом сквозь ядовитые заросли лиан. Словно в огромной зеленой шахте, передние в отряде вырубают штольни в непроходимых дебрях; по узким ходам, солдат за солдатом, бесконечной вереницей шагает армия конкистадоров, всегда с оружием в руках, начеку днем и ночью, всегда готовая отбить внезапное нападение туземцев»{236}.

Зная, «что подлинные опасности еще впереди», он равнодушно оставляет на полпути истощенных и больных лихорадкой, чтобы как можно скорее дойти до цели. Через 18 дней «перед путниками вздымается гребень горы, с вершины которой, по словам проводников-индейцев, взору откроются оба океана – Атлантический и другой, еще неведомый и безымянный, Тихий океан… И в самом деле, когда он достигает вершины, перед ним открывается величественная картина. За круто обрывающимися скалами, за лесистыми и отлогими зелеными холмами простирается безбрежная гладь, отливающая металлическим блеском; вот оно, море, новое море, неведомое, до сих пор только грезившееся и никогда не виданное, легендарное, долгие годы Колумбом и всеми его преемниками тщетно разыскиваемое море, волны которого омывают Америку, Индию и Китай. <…> Шестьдесят семь человек начинают спуск к морю, и с 25 сентября 1513 года человечеству известен последний, дотоле неведомый, океан нашей планеты»{237}.

Выполнив историческую миссию, Бальбоа щедро делится добытым золотом с выжившими участниками похода. Отправляет в Испанию весть о великом открытии и вместе с победной вестью добычу – «королевскую пятину» золота, награбленного у индейцев. Справедливости ради не забывает отблагодарить «наравне с другими воинами» и своего верного пса Леонсико «за то, что он так усердно рвал в клочья тела несчастных туземцев», и торжественно «приказывает навьючить на собаку пятьсот золотых песет».

* * *

Стефан Цвейг очень любил собак, считал их самыми преданными человеку животными и хорошим лекарством от одиночества и депрессии. Много лет в его доме в Зальцбурге жила немецкая (эльзасская) овчарка черной окраски по кличке Рольф. Этого верного пса он иногда называл «сыном» и сильно переживал, когда осенью 1927 года его пришлось усыпить. Еще при жизни Рольфа в доме писателя появились спаниель по кличке Каспар и сучка Хенни, давшие, на радость хозяина, целую «династию» пятнистых вислоухих щеночков, которых время от времени дарили друзьям и коллегам. Драматург Карл Цукмайер, проживавший в Хенндорфе (вблизи Зальцбурга), получит однажды на день рождения двух щенков и в письме Цвейгу накануне его пятидесятилетия (ноябрь 1931 года) скажет: «Дорогой маэстро, я прекрасно понимаю, почему Вы отсутствуете в Зальцбурге. Вы всячески избегаете почестей, приготовленных к празднованию Вашего юбилея. Я уверен, что у Вашей двери будут стоять толпы почтальонов с телеграммами, что это будет “парад” гостей из жителей Зальцбурга к Вашему дому. Что выстроится делегация из любителей собак, членов ассоциации кокер-спаниелей…»

Чтобы до конца понять, насколько Цвейг дорожил своими собаками, приведу один случай. Когда еврейская религиозная община в Зальцбурге пришлет ему напоминание о предполагаемой неуплате взносов, он в порыве чувств напишет Фридерике: «Я уверен, что отправил платеж… Они могут завладеть всеми моими мирскими благами, если оставят мне Каспара». С Рольфом, а затем и с Каспаром Стефан охотно фотографировался, держа их в ногах в саду за кофейным столиком и во время работы. Играл с ними на прогулках, с увлечением психолога выявлял характеры вертлявых щенков и, например, главному нарушителю спокойствия, самому хитрому и резвому, дал кличку Фуше. Благополучно потом избавился от него, преподнеся в подарок сценаристу и драматургу Эриху Эбермайеру.

О любви писателя к собакам хорошо знал и его бразильский издатель Абрахам Коган. Именно он со своей супругой Паулиной в ноябре 1941 года преподнес писателю на шестидесятилетие{238} не дорогой костюм, чемодан или шляпу, а милого десятимесячного щеночка фокстерьера по кличке Плуки (Plucky).

Обратите внимание, как часто Цвейг упоминал именно собак в своих произведениях. В качестве первого примера приведу короткий диалог между стеснительным Эдгаром и бароном из новеллы «Жгучая тайна».

«К счастью, явился большой желтый сенбернар отеля, обнюхал их обоих и позволил себя погладить.

– Ты любишь собак? – спросил барон.

– Очень! У моей бабушки есть собака. Когда мы живем в Бадене, на бабушкиной вилле, собака целый день со мной. Но это только летом, когда мы там гостим.

– У нас в имении их, наверное, десятка два. Если ты будешь хорошим мальчиком, я подарю тебе одну из них. Коричневого щенка с белыми ушами. Хочешь?

Мальчик покраснел от радости.

– Хочу!»{239}

Или упомянутый в предыдущей главе Вирата из легенды «Глаза извечного брата», праведник, отказавшийся от привычной сытой жизни, чтобы стать псарем и обрести в своем служении истинный смысл существования. Или описание встреч в доме Верхарна в Кэйу-ки-бик из книги «Воспоминания об Эмиле Верхарне», где, по свидетельству Стефана, рядом с хозяином всегда «носится его любимая белая собачка Мемпи». Или миниатюра «Борьба за Южный полюс», где описывается гонка двух опытных команд полярников, англичан и норвежцев, за право первыми водрузить флаг на Южном полюсе. Вспомните, что команде Руаля Амундсена только благодаря собакам, их рвению и точному количеству удается первыми прийти к суровой цели и вернуться на базу. Трагическая гибель англичанина Роберта Скотта и всей его команды произошла по нескольким объективным причинам, в том числе из-за ошибочной ставки, сделанной не на ездовых собак, а на сибирских лошадок-пони.

Даже в романе «Нетерпение сердца» семнадцатилетняя хромая Эдит в беседе с лейтенантом Гофмиллером заявляет: «Ведь вы так называемый “добрый человек” и охотно позволяете моему отцу считать вас таковым. “Добрым людям” жалко всех побитых собак и шелудивых кошек, отчего бы им не пожалеть и калеку?» Припоминаете ли вы слова Эдит, высказанные ею в любовном письме «без абзацев, без точек, без запятых», адресованное все тому же Гофмиллеру? «Видит бог, который исцелит и спасет меня, об этом я и не помышляю. Даже во сне я не смею надеяться, что ты сможешь полюбить меня сейчас, такой, какая есть; я не хочу от тебя – ты знаешь это – ни жертв, ни жалости! Я прошу только об одном: позволь мне ждать, молча ждать, пока наступит срок! Я сознаю, что даже эта просьба слишком велика. Но разве так уж много подарить человеку самую маленькую, самую ничтожную крупицу того счастья, в котором не отказывают даже собаке, – счастье изредка безмолвно взирать на своего господина? Неужели ее надо тут же ударить хлыстом и прогнать?»

Ну и еще пару-тройку примеров, хотя приводить их можно гораздо больше. Самый эмоциональный из них представлен в романизированной биографии Марии Стюарт. Не забыли, каким жутким эпизодом завершается момент казни несчастной наследницы Тюдоров, Стюартов и Гизов?

«Щадя чувства зрителей, на обезглавленное тело и на голову Медузы поспешно набрасывают черное сукно. Среди мертвого молчания слуги торопятся унести свою мрачную ношу, но тут неожиданное происшествие рассеивает охвативший всех суеверный ужас. Ибо в ту минуту, когда палачи поднимают окровавленный труп, чтобы отнести в соседнюю комнату, где его набальзамируют, – под складками одежды что-то шевелится. Никем не замеченная любимая собачка королевы увязалась за нею и, словно страшась за судьбу своей госпожи, тесно к ней прильнула. Теперь она выскочила, залитая еще не просохшей кровью. Собачка лает, кусается, визжит, огрызается и не хочет отойти от трупа. Тщетно пытаются палачи оторвать ее насильно. Она не дается в руки, не сдается на уговоры, ожесточенно бросается на огромных черных извергов, которые так больно обожгли ее кровью возлюбленной госпожи. С большей страстью, чем родной сын, чем тысячи подданных, присягавших ей на верность, борется крошечное создание за свою госпожу»{240}.

«Скуластое лицо с отвисшей нижней губой» девушки по имени Кресченца, к которой добродушный хозяин барон фон Ф. случайно проявляет внимание, дает автору новеллы «Лепорелла» повод сравнить покорность не имеющей своего дома женщины с преданностью собаки, во всем угождающей хозяину: «Ничтожный случай явился толчком к тому, что в душе Кресченцы, в недрах ее существа, началось движение, которое мало-помалу, пласт за пластом, захватило ее всю и, наконец, породило совсем новое, неизведанное чувство; так бездомный пес, по внезапному наитию, из всех двуногих созданий, мелькающих вокруг него, выбирает одно и признает его своим господином; отныне он неотступно бежит за тем, кого над ним поставила судьба, встречает его громким лаем, радостно виляя хвостом, добровольно подчиняется ему и послушно следует по пятам. То же произошло и с Кресченцей: в ее внутренний мир, ограниченный до этого дня пятью простейшими понятиями – деньги, рынок, кухонная плита, церковь и сон, – внезапно вторглось нечто новое, что властно потребовало своего места, а все старое отодвинуло в сторону».

И, наконец, новелла «Закат одного сердца» о приземистом старике по имени Соломонсон, которого не понимают ни жена, ни единственная любимая дочь Эрна. В отеле на озере Гарда по ночам ему мерещится, что его дочь проводит время в номерах с приехавшими на отдых мужчинами, и утром, подавленный своими подозрениями, он, не находя поддержки у жены, покидает отель и в одиночестве возвращается домой на юг Германии: «С этого дня старик пользовался в собственном доме только черной лестницей: здесь он был уверен, что никого не встретит. Здесь он никому не мешал, и ему не мешали. Он перестал выходить к столу – старая служанка приносила ему еду в комнату <…> Часто к нему доносились сквозь стены смех и музыка из других, теперь уже чуждых ему комнат; он до поздней ночи слышал шум подъезжавших и отъезжавших экипажей. Но так безразлично ему было все это, что он даже не выглядывал из окна, – какое ему до них дело? Только собака приходила иногда и ложилась перед кроватью всеми забытого хозяина»{241}.

* * *

Восьмого апреля 1911 года первое путешествие австрийского писателя по Америке плавно подошло к завершению. Он вовремя прибыл в нью-йоркский порт на остров Эллис и, вверив носильщику чемодан, проследовал по трапу к своей каюте. Взойдя на палубу, Цвейг был очень приятно удивлен тем, что среди пассажиров первого класса встретил знакомого итальянского композитора и пианиста Ферруччо Бузони (Ferruccio Busoni, 1866–1924), возвращавшегося в Европу после очередных гастролей по Соединенным Штатам Америки. Предстоящие восемь дней Цвейг и Бузони проведут на корабле «Ameriсa» вместе и 16 апреля благополучно прибудут в порт французского Шербура.

После волнительных объятий и рукопожатий еще до отправления Ферруччо сообщил другу печальную новость, что в одной из кают корабля находится больной Густав Малер, что великий дирижер угасает буквально на глазах и срочно возвращается домой, чтобы там умереть. Бузони также сказал, что рядом с гением находятся его супруга Альма, их маленькая дочь Анна Жюстин (Гуки), няня Лиззи Тернер и врач Леонид Иванович Дворецкий. Своим последним концертом в Нью-Йорке 21 февраля 1911 года, где присутствовал маэстро Артуро Тосканини, Малер, вопреки запрету врачей, дирижировал, преодолевая чудовищные боли. В тот вечер в Карнеги-холле состоялась премьера «Элегической колыбельной» Бузони, ставшей «колыбельной» для творчества Густава Малера. До этого в Филадельфии и Вашингтоне дирижер в последний раз исполнил свою Четвертую симфонию и произведения популярных американских композиторов, в том числе драматическую увертюру Джорджа Уайтфилда Чедвика «Мельпомена» и «La Villanelle du Diable» композитора Чарлза Лёфлера. Увы, здоровье Малера стремительно ухудшалось, и десять последних концертов были отменены.

Американские врачи сначала ошибочно диагностировали тяжелую форму гриппа, а у Малера тем временем прогрессировал инфекционный эндокардит. Судоходной компанией были предприняты в том рейсе особые меры: при помощи натяжных лент на палубе обозначили определенный периметр, за границы которого не заступали пассажиры и где в теплые часы Густав в сопровождении Альмы мог недолго постоять на солнце и подышать свежим воздухом. Бузони, близкому другу семьи, одному из немногих, кому разрешалось навещать больного в его каюте, делал все возможное, чтобы приободрить умирающего, прочитать ему стихи, исполнить духоподъемные импровизации. Наверняка Бузони, сидя у постели Малера, повторял когда-то сказанные в письме к нему же такие слова: «Когда находишься рядом с Вами, на сердце становится как-то легче. Стоит только человеку подойти к Вам близко, как он снова чувствует себя молодым».

После каждого «свидания» с умирающим композитором Бузони, поднимаясь на палубу, рассказывал друзьям, в том числе и Стефану, о его неутешительном состоянии. Цвейг навсегда запомнил тот печальный рейс. Еще бы, ведь, по его воспоминаниям, «для нас, для целого поколения Малер был больше чем просто музыкант, маэстро, дирижер, больше чем просто художник: он был самым незабываемым из того, что пережито в юности». Спустя четыре года после возвращения из Америки, в 1915 году, Стефан напишет о своем кумире прекрасный очерк «Возвращение Густава Малера»:

«Я возвращался из Америки, и на одном корабле со мной ехал он, смертельно больной, умирающий. Стояла ранняя весна, плавание по ярко-синему, подернутому рябью мелких волн морю шло спокойно, мы – небольшая кучка людей – держались вместе, и Бузони одарял нас, друзей, своей музыкой. Все призывало нас к веселью, но внизу, где-то в утробе корабля, угасал он, опекаемый женою, и мы чувствовали, как его тень омрачает наш ясный полдень. Часто среди взрывов смеха кто-нибудь говорил: “Малер! Бедный Малер!” – и мы немедля смолкали. Глубоко внизу лежал он, обреченный, снедаемый лихорадочным жаром, и только маленький светлый лучик его жизни пробивался наверх, под открытое небо: его дочка, в блаженном неведении беззаботно игравшая на палубе. Но мы, мы знали и чувствовали: словно в могиле, лежит он там, внизу, под нашими ногами. И только при высадке в Шербуре, на буксире, который отвозил нас на берег, я, наконец, увидел его: он лежал неподвижно, бледный как смерть, с сомкнутыми веками. Ветер отбросил набок его поседевшие волосы, чистой и смелой линией выдавался вперед его выпуклый лоб, тверды были очертания подбородка, в котором сосредоточилась энергия его воли. Исхудалые руки бессильно лежали на одеяле, впервые я видел его – вечно пылавшего – ослабевшим… Умиление толкало меня подойти ближе, робость удерживала в стороне, и я издали смотрел на него и не мог оторваться, как будто бы этот взгляд давал мне возможность получить от него еще нечто, за что я всегда буду благодарен ему. Музыка смутно вздымалась во мне, и я невольно вспоминал смертельно раненного Тристана, который возвращается в Кареол, замок своих отцов; но звучавшая во мне музыка была иной – глубже, прекраснее, просветленнее»{242}.

Очерк «Возвращение Густава Малера» впервые будет опубликован в «Neue Freie Presse» 25 апреля 1915 года. Этот волнующий монолог страстный поклонник дирижера написал специально ко дню концерта, посвященного светлой памяти Малера, справедливо возвращенной его имени и славе после нескольких лет хулы и изгнания. «Он вернулся, великий изгнанник, вернулся со славой в город, который отверженным покинул лишь несколько лет назад. В том же зале, где демонически царила его всеподчиняющая воля, оживает ныне в своем духовном воплощении сущность ушедшего от нас, звучит его музыка»{243}.

В название писатель вкладывает глубокий смысл. Физическое «возвращение» Малера в родной город и намного более значимое и важное его духовное «возвращение» в сердца венских зрителей: «Он воскрес для нас, Густав Малер: наш город, пусть одним из последних среди немецких городов, приветствует снова великого музыканта. Еще не возложили на него знаков посвящения в сан классика, еще не желают ставить почетный памятник на его могиле, еще ни один переулок не носит с гордостью его имя; его бюст (в нем сам Роден тщетно пытался запечатлеть в твердой бронзе эту огненную натуру) еще не украсил входа в театр, в который он, как никто другой, вложил живую душу, сделав его подлинным отражением духовной жизни города. Люди еще мешкают и ждут. Но главное уже сделано: исчезли ненавистники и гонители, от стыда забились в темные закоулки и больше всего – в самый грязный и трусливый закоулок фальшивого и лживого восхищения»{244}.

* * *

Приобретением для своей коллекции фрагмента рукописи Второй симфонии Малера писатель особенно гордился и много лет бережно хранил и держал рядом с полученной от Бузони (12 апреля 1911 года) на том корабле рукопись его трехстраничной фортепианной партитуры «Индийская песня об урожае» («Indian Harvest Song»). В тот солнечный апрельский день прямо на палубе композитор, понимая, как молодой венский друг переживает за здоровье Малера, в утешение подписал ему тушью свою партитуру: «Diese Skizze wurde eigens niedergeschrieben für Herrn Stephan Zweig zur Erinnerung an Amerika und an Ferruccio Busoni» («Этот набросок был специально написан для господина Стефана Цвейга в память об Америке и Ферруччо Бузони»).

Подаренная партитура была импровизацией на песню американских индейцев «Лагуна», с текстом которой сам Бузони ознакомился во время концертного тура. Вернувшись домой в Вену, Цвейг тут же похвастался в письме Фердинанду Грегори в получении из рук Бузони рукописи и сообщил, что отныне станет «ценить его как композитора и пианиста», а с самим музыкантом с удовольствием продолжил поддерживать отношения, посещая его творческие вечера в Берлине, Цюрихе и Болонье. В годы Первой мировой друзьям предстояло встретиться в Швейцарии (Женеве и Цюрихе) в кругу дружественно настроенных пацифистов и гуманистов.

Еще через двадцать лет, обосновавшись в Лондоне и вспоминая свои прежние счастливые «встречи с людьми, городами, книгами», Стефан Цвейг напишет небольшой искренний очерк и о Бузони: «Я люблю Бузони за фортепьяно так, как ни одного из наших музыкантов. Одних творчество возбуждает, они ворочают глыбы и с грохотом выгребают звуки из белой каменоломни клавиш, и все тело их охвачено напряжением. Другие, наоборот, играя, улыбаются лживой улыбкой атлетов, которые с наигранной легкостью поднимают нагроможденные тяжести, показывая удивленной толпе, будто все это для них игра, сущий пустяк. Третьи застывают в гордыне или дрожат от возбуждения. Он же, Бузони, слушает. Он слушает свою собственную игру. Кажется, что бесконечная даль отделяет его руки, призрачно мелькающие внизу, в россыпях звуков, от запрокинутого лица, полного блаженной отрешенности, окаменевшего в сладостном ужасе перед безымянной красотой Горгоны-музыки»{245}.

* * *

Закончить это ностальгическое путешествие писателя по его воспоминаниям о Малере хочется отрывком из малоизвестной лирической оды «Дирижер», которую Цвейг написал до поездки в США, летом 1910 года. Произведение приурочено к пятидесятилетию Малера, но после внезапной смерти маэстро автор добавил к названию словосочетание «In Erinnerung an Gustav Mahler» («В память о Густаве Малере»). Так поэтическое произведение, написанное еще при жизни композитора, смогло обрести второй смысл – сначала стать сюрпризом ко дню его последнего юбилея, а затем данью памяти нам, всему человечеству, послесловием жизни и творчества неповторимого, одержимого музыкой, божественного Густава Малера.

Театр похож на золоченый улей:

Ячейки сот полны людьми,

И все жужжит, как раздраженный рой;

Потоки света заливают зал,

Народ теснится, ожиданья полон,

И мысли всех стремятся неотступно

Туда, к темнеющей стене: за нею

Сокрыты сны.

Внизу кипит котел;

Опаснейшая магия созвучий

В нем бродит; сотни разных голосов

Клокочут бурно, пенятся, бушуют;

Порой они мелодии обрывок

Выплескивают. Хрупкий, он дрожит

В пространстве зала и, как бы сломавшись,

Ныряет вновь в пучину голосов.

<…> Еще недавно разобщали нас

Судьба, случайность, тайные влеченья, —

Теперь мы все слились в единый вал

Трепещущего наслажденья. Мы

Забыли о себе: нас всех уносит

В своих волнах пролив бурлящих чувств.

Без воли, без дыханья, без сознанья

Сквозь нашу жизнь несемся мы, и нас

Захлестывают волны звуков.

Там

Высоко, над волнами, на крылах,

Подобный черной чайке, вьется кто-то,

Парит над бурей, мчит над возмущенной,

Живою, безымянною стихией

И бьется с ней. Ныряет вниз, как будто

Хватает жемчуга со дна, потом

Над дико хлещущим водоворотом,

Над музыкой взмывает, как дельфин.

<…>

Но кто волшебник тот? Одним движеньем

Разверз он сумрак занавеса плотный.

Завеса исчезает, прошуршав;

За ней встают виденья: небо, звезды,

Дыханье ветра и людей подобья.

Нет, нет, то люди! Ибо вот теперь

Он поднял руку, подал знак кому-то —

И у того тотчас полился голос

Из раны на растерзанной груди{246}.

Цвейг до конца жизни был благодарен великому дирижеру за его отношение к жизни, людям, музыке, к своей работе. Благодарен за лучший пример того, как человек должен стремиться совершенствоваться в профессии, работать до изнеможения и самоистязания с целью достижения непокоренных прежде вершин в искусстве. На пределе своих возможностей в литературе писателю помог научиться работать именно пример Малера. Об этом Цвейг прямо говорит в мемуарах, связывая свой перфекционизм, целеустремленность и одержимость с формулой успеха лучшего дирижера мира:

«Кому в Опере при Густаве Малере довелось познакомиться с его суровейшей в мельчайших деталях дисциплиной, а в филармонии – понять, что такое органичный сплав вдохновения с педантизмом, тот теперь редко бывает полностью удовлетворен театральной или музыкальной постановкой. Но вместе с тем мы научились быть строгими также и по отношению к самим себе во всех областях творчества; целью для нас было достижение верха совершенства, что будущим творцам искусства прививалось далеко не во всех городах мира».

Репутация

Как в политике одно меткое слово, одна острота часто воздействует решительнее целой демосфеновской речи, так и в литературе миниатюры зачастую живут дольше толстых романов.

Стефан Цвейг

«И вот я прожил десять лет в новом веке, повидал Индию, часть Америки и Африки; с новой, осознанной радостью вновь увидел я нашу Европу. Никогда не любил я так сильно наш Старый Свет, как в эти годы накануне первой мировой войны, никогда так не надеялся на единство Европы, никогда не верил в ее будущее так, как в ту пору, когда нам мерещилась заря новой эры. А на самом деле это было зарево уже приближающегося мирового пожара.

Великолепен был этот бодрый мир силы, стучавший в наши сердца со всех концов Европы. Но мы и не подозревали, что в нашем благополучии таилась опасность. Ветер гордой уверенности, шумевший тогда над Европой, нес и тучи. Возможно, подъем был слишком стремителен, государства и города усилились чересчур поспешно, а сила всегда искушает как людей, так и государства пустить ее в ход, а то и злоупотребить ею. Франция была богата. Но ей было мало этого, ей подавай еще новую колонию, хотя и в прежних не хватало людей; и вот Марокко чуть не стало поводом к войне. Италия зарилась на Киренаику, Австрия аннексировала Боснию. Сербия и Болгария стали достаточно сильны для борьбы с Турцией, а обделенная Германия уже занесла свою хищную лапу для яростного удара»{247}.

Цвейг до конца остается искренним перед читателями и своей собственной совестью, когда говорит, что вплоть до 1 августа 1914 года «не подозревал, что в нашем благополучии таилась опасность». О заблуждениях и иллюзиях, нежелании поверить в мотивы нападения Германии на Бельгию, «это казалось совершенно абсурдным», он писал не только в мемуарах, но и в своей, как он сам считал, главной книге «Воспоминания об Эмиле Верхарне»{248}.

В последний июльский день того незабываемого года австрийский новеллист пребывал в Остенде и преспокойно беседовал на веранде прибрежного кафе «с несколькими бельгийскими друзьями». Имелись в виду художники-иллюстраторы Джеймс Энсор (James Ensor, 1860–1949) и Анри Рама (Henri Ramah, 1887–1947), драматург Фернан Кроммелинк (Fernand Crommelynck, 1886–1970) и некоторые другие поэты и писатели.

«Где-то вдали послышалась барабанная дробь, мимо нас потянулись взводы солдат – Бельгия объявила мобилизацию. Мне все еще не верилось, что эта самая миролюбивая из всех стран Европы готовится к войне. Увидев маленький отряд солдат, маршировавших с выражением торжественной важности на лицах, и пулеметы, которые тащили впряженные в них собаки, я отпустил какую-то шутку. Но мои друзья бельгийцы не смеялись. Они были озабочены.

– Как знать, говорят, немцы собираются перейти границу.

Я рассмеялся. Ну, разве можно было допустить мысль, что немцы, те самые немцы, тысячи которых мирно плескались вон там, у берега, напали на Бельгию! И я, полный уверенности, успокаивал их:

– Повесьте меня на этом самом фонаре, если Германия когда-нибудь вторгнется в Бельгию»{249}.

К этому эпизоду через двадцать пять лет он с иронией добавит фразу «Я и поныне должен благодарить моих друзей, что они не приняли мое пари»{250}.

Обратите внимание на годы жизни бельгийских художников. Будучи скорее осторожными реалистами и скептиками, а не либеральными оптимистами, которым по духу и характеру оставался Цвейг, каждый из них смог пережить трагедии двух мировых войн. Никто не поддался психологической панике, не впал в состояние стихийной депрессии, волны которой захлестнули с головой в их славной компании только венского писателя-гуманиста с его наивной верой в несокрушимость политических устоев «священной» Европы.

Мы уже говорили, что предчувствие большой европейской войны, порожденной исключительно алчностью капиталистов, созревало в сознании французского писателя-пацифиста Ромена Роллана, «самого зоркого из всех», задолго до 1914 года. «Духовный организм Роллана был, таким образом, иммунизирован против инфекции массового безумия и заразы лжи», – скажет Цвейг в 1921 году при работе над его биографией. Но похожими переживаниями в те предвоенные годы была наполнена не только душа моралиста Роллана, но и чуткое сердце поэта-гуманиста Эмиля Верхарна, к чьим словам Стефан «в мирное время от лености, по легкомыслию, из инстинкта самосохранения» прислушивался, прямо скажем, неохотно.

Сопровождая поэта в его лекционных турах по городам Германии (Берлину, Гамбургу, Мюнхену) – «он не любил одиночества в пути, предпочитая ездить с друзьями, и, не боясь показаться нескромным, скажу прямо: любил ездить со мной», – Стефан не мог не замечать, как «великий пахарь» тревожился и был озабочен признаками стремительной милитаризации Германии. Более того, не мог не знать, какие предсказания он делал через свой основной, поэтический рупор: «На башни зла бросая свет, в небесный круг / Пожаров рыжие орлы взметнутся вдруг. / Безумья краткий час – и вот освобожденье…» Или: «Вы, грядущего сгустки – камни, мрамор, гранит, / Я все думаю, чем же для нас оно будет, – / Иль цветы примиренья, или залпы орудий / И безумия золота грозный зенит?»

А Цвейг на это твердолобо отвечал: «Культурнейшая Германия не посмеет начать войны», – и даже после продолжительных бесед в путешествиях – «четыре часа мы говорили только о Германии и Франции» – к концу любого спора старался умерить, унять воинственный настрой Поэта по отношению к буржуазным властителям Европы. Как же быстро Стефан откажется от своих слов о «культурнейшей» Германии и былом мире, когда в начале зимы 1916 года сразу после смерти Верхарна воспоет горький «реквием» по своему великому другу!

«Судьба держала меня тогда, как и в другой скорбный час, в час погребения поэта, вдали от него; злая, нелепая судьба нашей эпохи, по милости которой национальные языки вдруг превратились в рубежи между народами, родина стала тюрьмой, дружеское участие – преступлением, и люди, связанные узами духовного родства и дружбы, были вынуждены называть друг друга врагами».

Но до середины 1914 года в часы горячих споров Цвейг искренне верил в то, что говорил друзьям в Остенде на берегу Северного моря, Верхарну в поезде и гостиницах, Роллану в его маленькой парижской квартире. Даже если предположить, что интуитивно он понимал, что занять сторону друзей разумно с точки зрения осторожности и перестраховки, то сугубо субъективным убеждением в неприкосновенность образованного слоя буржуазии от унижения и насилия поверить не мог до последнего дня. До последнего дня июля 1914 года.

* * *

В августе 1908 года, еще до поездки в Индию и Америку, благодаря которым Цвейг перерастет националистические шоры, он примется за перевод новой драмы Верхарна «Елена Спартанская». Публикация появится отдельным изданием в «Insel-Verlag» в 1909 году тиражом в триста экземпляров. После этого Киппенберг одобрил инициативу Цвейга по подготовке переводов двух других пьес (трагедии «Филипп II» об испанском короле, предавшем суду инквизиции своего сына, и менее известной трагедии в четырех действиях «Монастырь», изданной на французском языке в 1900 году). Таким образом, в книжные магазины Лейпцига поступит сборник{251} из трех драматических произведений Верхарна – «Елена Спартанская» будет переиздана вместе с новыми переводами.

Стоило бы дополнительно сказать о судьбе переводов на русский и немецкий языки драмы «Елена Спартанская». Впервые о законченной драме Верхарн сообщил Валерию Брюсову в Москву в начале лета 1908 года, а уже 24 июня (по новому стилю 4 июля) Валерий Яковлевич ответил: «Дорогой Мэтр, спешу ответить на ваше столь дружеское письмо. Конечно, “Елена Спартанская” меня очень интересует и как ваше новое произведение, и как драма с прекрасным и возвышенным сюжетом. Я был бы счастлив, если бы вы согласились доверить мне перевод».

Верхарн, разумеется, доверил, и уже в четырех последних номерах журнала «Весы» за 1908 год (№ 8—12) драма впервые вышла в России. За публикацией в «Весах» в том же переводе Брюсова последовало отдельное издание в книгоиздательстве «Скорпион» (1909) и одновременно на немецком языке в переводе Цвейга в Лейпциге. И только спустя еще два года (1912) знаменитая драма впервые предстала перед французами{252} с дарственной надписью автора: «Моим друзьям Стефану Цвейгу и Валерию Брюсову, переводчикам этой лирической трагедии на немецкий и русский». Интересно, что первое немецкое издание Цвейг отправил Брюсову в Москву с таким пожеланием: «Валерию Брюсову в знак общей любви. Верхарнианец верхарнианцу. Стефан Цвейг».

Кроме переводов к 1910 году Стефан завершит большую монографию, где подробно скажет «о значении его творчества для мировой литературы», о современных бельгийских и французских поэтах и писателях, учениках и последователях Верхарна. В ходе подготовки первого издания монографии Франция на этот раз опередит Германию и Россию (впрочем, на русском языке монография так никогда и не появится). Ее первое издание выйдет в Париже в «Mercure de France» в марте 1910 года и осенью в Лейпциге в «Insel-Verlag». Первые английские издания окажутся на книжных витринах Лондона и Нью-Йорка в роковой для Европы и мира 1914 год сразу в двух отдельных изданиях («Constable and C» в Лондоне и «Houghton Mifflin C» в Нью-Йорке).

Сборник пьес, монография, поэтические переводы не утолят возраставшей жажды ученика к поэтическому слову учителя, его обаянию и способности «посредством своего огромного энтузиазма обращать все себе на радость и пользу». В урожайном 1910 году в Лейпциге выйдет расширенное издание поэзии Верхарна – сборник из полусотни стихотворений вновь в переводе Цвейга. «Меч», «Восстание», «Часы», «Дождь», «На севере», «Толпа», «Опьянение», «Звонарь», «Переводчик». Такие шедевры, как «Паромщик», «Завоевание», «Фабрики», «Эмигранты», «Мельник». Рукопись «Мельника», подаренную ему в один из августовских приездов в Сен-Клу, Цвейг хранил десятилетия.

«Читая его идиллические стихи, я каждый раз вижу дорожку в его саду, розы, обрамляющие окно его домика, пчел, бьющихся о стекла; я чувствую напоённый морской влагой ветер, что дует над Фландрией, и среди всего этого вижу его самого, широким шагом удаляющегося в просторы полей, словно идущего в бесконечность»{253}.

* * *

Все эти годы издательский дом Киппенберга с момента своего основания продолжал завоевывать репутацию не только у читателей Лейпцига, но и в других городах Германии, одновременно увеличивая тиражи с трех до тридцати тысяч и повышая при этом качество своей печатной продукции.

С 1910 по 1913 год в «Insel-Verlag» будет выходить инициированное Цвейгом собрание сочинений в 12 томах («Избранные романы и рассказы») великого английского романиста Чарлза Диккенса. Первый том роскошного подарочного издания темно-зеленого цвета с золотым узорным рисунком будет снабжен предисловием, написанным Цвейгом еще во время поездки в Англию. Текст, по своему объему сравнимый с эссе, спустя десять лет войдет в первую трилогию{254} будущего цикла «Строители мира».

Любопытно, что при написании эссе автор использовал литературный прием, который только через полвека получит название рецептивной эстетики{255} и станет применяться литературоведами и критиками в работах по эстетике и философии литературы. Среди заметных представителей этого направления можно выделить имена немецкого историка Ханса-Роберта Яусса, филолога Вольфганга Изера, литературоведа Райнера Варнинга, английского писателя Генри Грина. Хорошим примером «контакта литературного текста с читателями» Цвейг и начинает эссе, показывая, как первый английский романист Викторианской эпохи влиял на умы и сердца читателей не только Британии, но и всего мира. Цвейг пишет об энтузиазме тысяч англичан, с восторгом приветствовавших почтальона, несущего им «синюю книжечку с очередной частью его романа»:

«В день получения почты, рассказывал мне один из этих old Dickensians (Старые поклонники Диккенса), они никогда не могли заставить себя дожидаться дома почтальона, который наконец-то нес в сумке новую синенькую книжку Боза. Целый месяц они томились в ожидании, они надеялись и спорили, на Доре или на Агнесе женится Копперфильд; радовались, что Микобер опять попал в критическое положение: они ведь знали, что он с честью выйдет из него с помощью горячего пунша и веселого настроения! И неужели они еще должны были ждать, ждать, пока притащится на своей сонной кляче почтальон и разрешит им все эти веселые загадки? Нет, это было свыше их сил. И год за годом все, от мала до велика, встречали в положенный день почтальона за две мили, лишь бы поскорее получить свою книжку. Уже на обратном пути они принимались читать: кто заглядывал в книгу через плечо соседа, кто начинал читать вслух, и только самые большие добряки во всю прыть бежали домой, чтобы поскорее принести добычу жене и детям. И так же, как этот городок, любили Диккенса каждая деревня, каждый город, вся страна, а за ее пределами – все, кто говорил по-английски и жил в колониях, разбросанных по всем частям света; его любили с первой минуты знакомства с ним и до последнего часа его жизни.

…Его великая и незабываемая заслуга состоит, собственно, в том, что он нашел романтику в обыденности, открыл поэзию прозы. Он первый опоэтизировал будни самой непоэтической из наций. Он заставил солнце пробиться сквозь эту беспросветную серую мглу, а кто хоть однажды видел, какой лучезарный блеск льет солнце, разгорающееся в пасмурном клубке английского тумана, тот знает, как должен был осчастливить свой народ писатель, который претворил в искусство этот миг избавления от свинцовых сумерек. Диккенс – это золотой свет, озаряющий английские будни, ореол вокруг скромных дел и простых людей».

* * *

В конце мая 1911 года писателю предстояло «лечь под нож» на операцию по плеврэктомии, срочному удалению гноя в плевре{256} с целью восстановления газообменной легочной функции и предупреждения будущих осложнений.

Эмпиема, или скопление гноя в плевральной полости, образуется при распаде легочных тканей по мере прогрессирования туберкулезного процесса. Но возникает вопрос: где наш герой к тридцати годам успел заработать туберкулез при хорошем питании, ровном климате Вены и относительно крепком здоровье? Прежде он никогда серьезно не болел. Разве что в гимназические годы периодически поднималась температура, наступало переутомление от учебной нагрузки, но не более того. Следовательно, на развитие эмпиемы косвенно могло повлиять переохлаждение организма в путешествиях, скажем, на берегу моря или океана. Могло и отсутствие привычки обращаться к врачам, переживания по любому поводу (порой кажется, что Цвейг ни шагу не ступал по жизни без опоры на нервные «окончания»). А также крепкий табак, кофе, чтение пыльных библиотечных изданий и антикварных каталогов (ученые давно доказали, что книжный клещ является мощным источником аллергических реакций); всё это в комплексе, конечно, разрушало его физическое, психическое, эмоциональное здоровье.

Операцию и послеоперационную реабилитацию в течение месяца он проведет в венском больничном санатории «Loew», основанном австрийским врачом Генрихом Лёвом (Heinrich Loew, 1813–1873) в середине XIX века. Благодаря его сыну, доктору Антону Лёву (Anton Loew, 1847–1907), к началу нового века больница обрела более просторное здание на Марианенгассе, 20, увеличила число коек и палат, создала лабораторию бактериологических и гистологических исследований, открыла отделения гинекологии и хирургии, а в соседних к больнице жилых домах администрация арендовала и обустроила служебные квартиры для персонала.

В «Loew» под наблюдением лучших специалистов Вены свои последние дни проведут актеры Йозеф Кайнц и Александр Жирарди, директор издательства «Universal Edition»{257} Эмиль Герцка и главный кумир Цвейга в мире музыки Густав Малер, госпитализированный сразу после возвращения из Франции на покой кислородных подушек. В палатах этой больницы навсегда прервалось дыхание многих гениев города Вены – гениев, которые в воображении Стефана Цвейга продолжали жить, дышать, творить свое великое актерское и музыкальное искусство руками и душами учеников. «В каком-нибудь немецком городе дирижер поднимает палочку. В его жестах, в его манере я ощущаю Малера, мне не нужно задавать вопросов, чтобы узнать: это тоже его ученик <…> Как в театре я до сих пор часто слышу голос Кайнца, отчетливый, как будто он льется из его навеки умолкшей груди».

После успешной операции на «неумолкшей груди» писателя останется небольшой шрам, который под рубашками и костюмами никогда и никто не увидит, но благодаря в том числе которому Стефан избежит призыва на фронт осенью 1914 года. Правда, наркоз и восстановительные процедуры нарушили привычный ритм его будней, вызвали бессонницу, лишили аппетита, покоя, чтения, отчего он сильно нервничал, пока находился под капельницами. С получением «выписки», оказавшись дома, но продолжая бо`льшую часть дня проводить в постели, его настроение значительно улучшилось, ведь с того дня он начал диктовать поручения своему секретарю по всем накопившимся вопросам.

В ноябре 1911 года «Insel» выпустил тиражом десять тысяч экземпляров новый сборник его новелл, книгу «Первые переживания» с подзаголовком «Четыре истории из страны детства»{258}. Главными героями их станут подростки, «простодушные создания», дети типичных буржуазных семей, волнительно переживающие свои первые столкновения с миром взрослых, непонятным и во многом «постыдным», по их представлениям, миром родителей. Б. Сучков писал: «На их душах, простых и доверчивых, наивных и добрых, Цвейг как бы проверяет объективную ценность жизни, в которую неизбежно войдут его герои, – жизни обычной, повседневной, внешне благопристойной и благополучной. И по мере того как с нее сходит налет загадочности, она предстает перед детским взором в истинном облике – неправедная, нечистая, пропитанная обманом и горем»{259}.

В начале книги мы говорили, что главный женский образ в новелле «Жгучая тайна» во многом напоминает характером, поведением, даже внешностью родную мать писателя. Еврейка «в расцвете зрелой красоты» с красивым древнегерманским именем Матильда явно перекликается с именем его матери (Матильда – Ида). Более того, современные интернет-ресурсы, занимающиеся расчетом имен на «совместимость» при исследовании характеристик этих двух женских имен, дают результат совместимости 85,08 процента.

Прямолинейно и прозрачно намекая на введенное Фрейдом в 1910 году понятие «эдипов комплекс», Стефан Цвейг анализирует причины ненависти двенадцатилетнего мальчика Эдгара к «предателю-барону», которого он поначалу считал своим лучшим другом. Исследует и описывает чувство ревности ребенка к своей «не очень строгой» матери, которую Эдгар любит и своим объектом любви ни с кем не собирается делиться. Барон, богач, «всеобщий любимец, повсюду принимаемый с распростертыми объятиями», в свою очередь, первым обманывает мальчишку. Согласно его плану, детские руки сами «прокладывают для него мост» к желанной добыче. По его представлениям, сын прелестной дамы – «посредник», доверие которого можно приобрести обманом «без всяких усилий».

«Заметив галантное обращение барона с матерью, он уже испытывал нечто вроде ревности.<…> Эдгар, мстя за предательство, упивался их бессильным гневом и в то же время с нетерпением и ненавистью ждал, когда этот подавляемый гнев вырвется наружу. Насмешливо прищуренными глазами окидывал он сердитое лицо барона. Он замечал, что барон бранится сквозь зубы и едва удерживается, чтобы не обрушить на него поток ругательств, и с злорадством наблюдал за все усиливающейся яростью матери; оба они явно жаждали предлога наброситься на него, устранить его или обезвредить. Но он не подавал ни малейшего повода. Его ненависть, взлелеянная долгими часами, научила его расчету, и он не делал ошибок»{260}.

Нет сомнений, что в новелле писатель с теплым чувством вспоминает только о бабушке – своей бабушке по материнской линии Жозефине Бреттауэр, с которой много времени провел рядом в 12 лет, как раз в возрасте Эдгара, вставшего на пути «невинного флирта» между мамой и бароном: «Тогда он вспомнил о бабушке, доброй, милой старушке, которая баловала его с детства и всегда заступалась за него, когда ему грозило наказание или незаслуженная обида. Он укроется у нее в Бадене, пока пройдет первый шквал гнева, оттуда напишет письмо родителям и попросит прощения»{261}.

Родители простят Эдгара за то, что он самостоятельно покинет Земмеринг и уедет поездом в Баден, а он, в свою очередь, пожалеет маму, прочтет «в ее глазах мольбу» и при разговоре с отцом всю вину возьмет на себя. Скажет, что «плохо себя вел» и был непослушным на чудном альпийском курорте:

«Все горе последних дней забылось, он весь был во власти своего первого в жизни переживания, и сердце сладко замирало от предчувствия грядущих событий. За окном во мраке ночи шумели деревья, но он уже не испытывал страха. Все тревоги его исчезли, с тех пор как он узнал, как богата жизнь. Сегодня он впервые увидел действительность во всей ее наготе, не прикрытую тысячью обольщений детства, ощутил ее неизъяснимую, влекущую красоту. Он никогда не думал, что за один день можно испытать так много и горя и счастья, столько разных, быстро сменяющихся чувств, и его радовала мысль, что предстоит еще много таких дней, что впереди целая жизнь, которая откроет ему все свои сокровища. Сегодня он впервые смутно предугадал многообразие жизни, впервые, казалось ему, он понял человеческую природу, понял, что люди нуждаются друг в друге – даже когда мнят себя врагами, – и что сладостно быть любимым ими. Он ни о чем и ни о ком не мог думать с ненавистью, ни в чем не раскаивался, и даже для барона, для этого соблазнителя, злейшего своего врага, он нашел в душе новое чувство признательности: это он распахнул перед ним двери в мир первых переживаний»{262}.

* * *

«Рассказ в сумерках» (чаще пишут просто «В сумерках»), посвященный Эллен Кей, погружает читателей в атмосферу психологического описания пробуждения чувства любви пятнадцатилетнего подростка, приехавшего на каникулы к своей сестре в Шотландию. Впервые в жизни юноша по имени Боб во время прогулок познает блаженную истому от страстных, пламенных поцелуев незнакомой девушки. Девушки, лица которой он даже не сможет разглядеть в мерцающем ночном саду среди пышной зелени кустов и деревьев: «Держась за ствол дерева, он встает, растерянный и оглушенный. Медленно возвращается в разгоряченный мозг трезвая мысль, ему кажется, что жизнь его сразу умчалась на тысячи часов вперед. Неужели стали явью все его смятенные мечты о женщинах, о любви? Или это только ему приснилось? Он касается руками своего тела, дергает себя за волосы. Да, на висках, где глухо стучит кровь, кожа влажная, влажная и холодная от росистой травы, губы снова горят, он вдыхает непривычный хрусткий аромат женского платья, он ищет в памяти каждое сказанное слово. И не находит ни одного»{263}.

Юноша впервые почувствует аромат женского платья и поцелуев, испытает от объятий «в сумерках» страсть, ощутит ритм собственного пульса и потом спустя несколько дней, «ощупью отыскивая имя», влюбится в Марго, родная сестра которой, Элизабет, в свою очередь безответно влюбится в него самого. И вот печальный, так часто встречающийся у Цвейга финал рассказа: «Миновало несколько лет. Он был уже не мальчик. Но то первое впечатление оказалось слишком сильным, слишком живым, чтобы когда-нибудь поблекнуть. Марго и Элизабет – обе вышли замуж, но видеть их он не пожелал, ибо воспоминания о тех часах порой овладевали им с такой безудержной силой, что вся его дальнейшая жизнь казалась ему лишь видимостью, лишь сном, а единственно подлинным – эти воспоминания. Он стал одним из тех, для кого не существует ни любви, ни женщин. Он, кому выпало на долю в единое мгновение жизни любить и быть любимым, он, кто так полно изведал всю глубину чувств, не испытывал более желания искать то, что слишком рано само упало в его неокрепшие, податливые, несмелые еще руки. Он объездил много стран – один из тех невозмутимых, корректных британцев, коих молва нередко называет бесчувственными, потому что они так молчаливы, а взор их равнодушно скользит мимо женских лиц и женских улыбок. И никто не догадывается, что, быть может, они носят в душе картины, навеки приковавшие их внутренний взор, что память о былом горит в их крови, как неугасимая лампада перед ликом Мадонны…»{264}

* * *

«Летняя новелла» переносит читателя на берег озера Комо в Каденаббию, где в идиллической «благоухающей» тишине состоятельный пожилой господин, представляющий собой «нечто среднее между английским лордом и парижским щеголем», поделится с одним постояльцем придуманной «игрой». Психологической забавой, ролью таинственного влюбленного, исполненной в этом же самом отеле в отношении шестнадцатилетней девушки, которой он подкладывал в салфетку стола анонимные письма. «Мне доставляло своеобразное удовольствие описывать в своих посланиях чувства влюбленного юноши, изображать нарастание выдуманной страсти; это превратилось для меня в увлекательный спорт, – то же самое, вероятно, испытывают охотники, когда расставляют силки или заманивают дичь под выстрел»{265}.

«Дичью» он называет бедную шестнадцатилетнюю простушку, изнывающую «от желания поговорить с кем-нибудь, поделиться с кем-нибудь чрезмерной полнотой чувств», и довольно неожиданно для себя разжигает в ее сердце и в ее фантазиях надежду на настоящее женское счастье и истинную любовь. Но, не решаясь сделать последний шаг, ввергает и девушку, и себя в мучительное томление и страдание.

Невольный собеседник рассказчика (очевидно, сам писатель) делает суровый вывод, что для юной особы испытанное переживание окажется «самой яркой страницей ее воспоминаний», а для пожилого мужчины наказанием, чуть ли не проклятием. Благодаря своей игре старик лишится сна и покоя, со слезами на глазах будет надеяться еще на одно с ней свидание, снова и снова станет приезжать в этот отель, но… «судьба к нему окажется неумолимой».

Последняя, четвертая история, рассказанная в «Гувернантке», сюжет которой писатель почерпнул из газетной заметки, демонстрирует прозаическую сторону типичного буржуазного дома. Девочки-сестры двенадцати и тринадцати лет испытывают чувство любви и жалости к своей «бедной фройлейн», но вынуждены слышать от отца и матери ложь об истинных причинах происшедшего несчастья. Родители не считают нужным сообщить девочкам всю правду о самоубийстве гувернантки, и мать в буквальном смысле спасается бегством от разговора с ними: «Никто не разговаривает с детьми. Они сами тоже хранят молчание. Бледные, испуганные, они бродят из комнаты в комнату; встречаясь, смотрят друг на друга заплаканными глазами и не говорят ни слова. Они знают теперь всё. Они знают, что им лгали, что все люди могут быть дурными и подлыми. Родителей они больше не любят, они потеряли веру в них. Они знают, что никому нельзя доверять. Теперь вся чудовищная тяжесть жизни ляжет на их хрупкие плечи. Из веселого уюта детства они как будто упали в пропасть»{266}.

* * *

«Первые переживания» автор непременно хотел послать Зигмунду Фрейду, переписка с которым у него завязалась в мае 1908 года. Вернее, поначалу и не переписка вовсе, тем более не дружеские отношения, а скорее уважительный обмен мнениями двух увлеченных одним направлением психологии венцев.

Фрейд к тому моменту профессионально занимался врачебной медицинской практикой, изучением гипноза, психологией сновидений, толкованием снов и в конечном итоге сделал революционные открытия в области психоанализа. Цвейг исключительно как дилетант, любитель, но любитель, увлеченный психологией человеческих отношений, всегда много читал о гипнозе, астрологии, месмеризме, исследовал историю «исцеления духом» и даже написал на эту тему трилогию. Интересовался психологией детских комплексов, читал публикации Фрейда, и не только, и впоследствии стал переписываться и с ним, и с его дочерью Анной.

Вспоминая на пороге старости свои задушевные беседы с Фрейдом, Цвейг отнесет их к «величайшему интеллектуальному удовольствию своей жизни». Он станет одним из первых, кто поймет значимость его психоаналитических теорий и открытий, в многочисленных письмах друзьям и в мемуарах будет восхищаться его бескомпромиссностью и прямолинейностью. Назовет «фанатиком правды», «беспощадным провидцем», проницательным гением, «которому побоишься солгать».

К моменту выхода сборника «Первые переживания» Фрейд уже напишет и опубликует несколько исследований на тему детской психологии и детских проблем. В том числе «Одно детское воспоминание Леонардо да Винчи», «Анализ фобии пятилетнего мальчика», «О детских сексуальных теориях», «Семейный роман невротика». Получив сборник, он 7 декабря 1911 года напишет Цвейгу короткий ответ: «Многоуважаемый господин доктор! Огромное спасибо вам за присылку ваших изящных и психологически значительных детских историй. К сожалению, обширный читательский круг отсек меня – во всяком случае, на время – от книги, едва я успел прочесть первый рассказ. Но, быть может, вы и не станете сердиться, коль скоро вместо одного старого читателя вы завоевали столь много юных. С глубоким почтением, преданный вам Фрейд».

Нет сомнений, что венский врач внимательно прочитал «Первые переживания» и потом неоднократно перечитывал все новеллы своего собеседника. Ряд его новелл даже посчитал «художественными шедеврами», а их создателя – «творцом первой руки». В 1924 году Фрейд преподнес Цвейгу рукопись своей ранней лекции «Поэт и фантазия»{267}, которой писатель много лет дорожил и не расстался даже в годы изгнания, после того как навсегда покинул Австрию и Европу.

О чем же Фрейд говорит в этом малоизвестном докладе и почему именно этот текст был им подарен Стефану Цвейгу?

«Нас, непосвященных, всегда ужасно интересует, откуда берет свой материал эта странная личность поэт… и как ему удается захватить нас, взволновать так, что мы этого от себя и не ожидали. Наш интерес только разжигается тем обстоятельством, что поэт, будучи спрошен об этом, не в состоянии дать нам удовлетворительную справку, и ему вовсе не мешает наша ученость, а мы, сколь много бы ни ведали о принципах художественного отбора материала и основах поэтического творчества, поэтами, однако же, не становимся. <…>

Перейдем теперь от фантазии к поэту. Нельзя ли, в самом деле, попытаться сравнить поэта с “грезящим наяву”, а его создания – с грезами? Здесь сразу же напрашивается различие, а именно: поэтов, пользующихся готовыми сюжетами, как древние эпики и трагики, мы должны отличать от тех, кто все придумывает сам. Изберем последних и не будем держаться за тех среди них, кого особенно ценит критика, предпочтем лучше менее претенциозных авторов романов, новелл и историй, у которых зато нет недостатка в самых усердных читателях и читательницах. В созданиях этих повествователей нам, прежде всего, бросится в глаза такая черта: в их центре всегда находится герой, на котором сосредоточен весь интерес; к этому герою автор старается привлечь все наше сочувствие и словно бы охраняет его особым заклинанием.<…> Психологический роман, пожалуй, обязан своими особенностями стремлению современного писателя посредством самонаблюдения расщепить свое “Я” на множество частных “Я” и соответственно во многих героях персонифицировать конфликты своей душевной жизни.<…>

Не пугайтесь сложности этой формулы; я подозреваю, что на деле она окажется скорее слишком упрощенной схемой, но первое приближение к постижению реального положения дел в ней все же заключено, и после нескольких опытов применения ее к литературе я убедился в том, что такой способ рассмотрения поэтической продукции может быть плодотворным. Не забудьте, что могущий показаться странным акцент на детских воспоминаниях в жизни поэта вытекает, в конечном счете, из предположения, что поэтическое творчество, как и фантастические грезы, является продолжением и заменой прежней детской игры»{268}.

До войны писатель познакомится с молодым фотографом Францем Зетцером (Franz Xaver Setzer, 1886–1939), открывшим в 1909 году в 7-м районе Вены на верхнем этаже Музеумштрассе, 5, фотостудию. Будущий гений портретных снимков абсолютно правильно рассчитал, что залитая естественным светом из панорамных окон студия будет выгодно отличаться от студий конкурентов, расположенных на цокольных и первых этажах, где дневного света объективно меньше. Ну а чтобы клиенты не пугались долгого подъема по лестнице, в доме был лифт, о чем прямо сообщалось на рекламном плакате: «Фотографические портреты за Немецким народным театром в студии Зетцера. В доме есть лифт и телефон». Расчет оказался точным. Фотостудия быстро привлекла большое число клиентов (от аристократов и политиков до оперных певиц, писателей и композиторов), а созданный ее владельцем стиль портретов на однотонном нелакированном фоне без лишних украшений в те годы воспринимался обществом как самый современный. Кто только не удостоил чести посетить студию лучшего фотографа Вены! Зетцер несколько раз фотографировал у себя Стефана и Альфреда Цвейгов, а в середине двадцатых годов сделал ряд портретных снимков Стефана с его супругой Фридерикой. В 1920 году он женился на оперной певице Мари Гютей-Шодер (Marie Gutheil-Schoder, 1874–1935) и вместе с ней ежегодно посещал музыкальные фестивали в Зальцбурге, успешно делая там выездные фотосессии.

Стефан дорожил своей дружбой с Зетцером еще и потому, что сам много лет увлекался фотоискусством и процессом производства пленки в специально оборудованной темной комнате. Весьма занятно, что в «производственном» процессе проявления негатива он однажды обнаружит схожесть с процессом написания произведения. Чистый лист заполняется черновым наброском и постепенно «проявляется» в виде окончательного текста, завершенного по смыслу, «картинке» и содержанию.

В январе 1939 года в результате тяжелой болезни основатель фотостудии Франц Зетцер скончается в возрасте пятидесяти двух лет. Верная ассистентка Мария Чидель (Marie Karoline Tschiedel, 1899–1980), работавшая с ним с апреля 1920 года, не бросит студию на произвол нацистской диктатуры. Эта волевая и смелая женщина станет управлять студией следующие сорок лет, справедливо сменив название на «Setzer-Tschiedel». Весь фотоархив, журнал записи клиентов, фотоприборы, предметы мебели чудом сохранились до нашего времени. Племянник Марии, инженер Вальтер Чидель, занимавший помещение студии под строительную компанию, в 2002 году завещал своему сыну Вольфгангу наследие их семьи, ставшее достоянием Австрии – непреходящей памятью, запечатленной на сотнях фотопортретах великих людей ХХ века.

* * *

Похожий по своему значению «мостик», соединивший прошлое и будущее, только не в фотоискусстве, а в книжно-издательской индустрии, был проложен самим Цвейгом в одном удивительно успешном проекте. Мало того что идея не утратила своей актуальности на протяжении более сотни лет, пережив своих вдохновителей и основателей. Сегодня эта идея превратилась в страсть для коллекционеров-библиофилов, а это уже то направление, где Цвейгу ни в Лейпциге, ни в Вене и Берлине не было равных. Он точно знал, что нужно предложить таким же, как он сам, страстным и одержимым.

История такова: весной 1912 года Стефан предложил Антону Киппенбергу и коллективу его издательства идею книжной серии формата «InselBucherei», суть которой заключалась бы в периодическом издании на немецком языке произведений мировой литературы. Банальная идея, скажете вы – о чем-то подобном в свое время помышляли и Горький в России, и Оноре де Бальзак во Франции. Но замыслы Цвейга простирались намного дальше. Во-первых, он предложил на каждую серийную книжечку установить цену, доступную всем категориям покупателей (20 пфеннигов). Во-вторых, выход каждой книги должен был иметь определенную периодичность. К примеру, поступать в магазины один раз в месяц, и поначалу даже обсуждалось предложение назвать серию «Der Monat», но вовремя отказались от названия, так как в итоге книжечки выходили чаще. За первый год, например, – 27 номеров. В-третьих, серия должна была помочь рекламировать издательскую марку (парусник на волнах), для чего было решено выделить специальное место, отдельный лист между форзацем и титулом, на котором кроме полюбившегося читателям парусника ничего больше не изображалось. Таким образом, свободная страница предлагала покупателям и авторам место для подписи. Было еще много разных идей относительно новой серии. В том числе правило, что картонные обложки будут иметь не только разную цветовую гамму, но и неповторимые узоры рисунков, а название и имя автора наноситься на специальные ярлычки и сверху приклеиваться на обложку.

Надо сказать, что все годы с момента начала сотрудничества с «Insel» писателю было особенно приятно понимать, что вопросам оформления каждой книги издательство Киппенберга уделяло самое пристальное внимание. Как автор, на любой стадии подготовки к печати очередной книги, Цвейг всегда имел возможность обсуждения с коллективом редакции необходимых деталей. Например, мог поучаствовать (и участвовал) в выборе оттенка цвета краски для обложек, предлагал свой вариант шрифта, интересовался плотностью страниц и самое главное – всегда находил компромисс и был услышан. Соответственно, в издательстве царила благополучная среда, где не только он применял свои маркетинговые способности, но и другие привлеченные к сотрудничеству переводчики и писатели чувствовали себя как дома.

В мемуарах Цвейг уверенно пишет: «Я в свою очередь, используя свои связи с иностранными писателями, не раз подсказывал ему (Антону Киппенбергу. – Ф. К.) новые идеи: так, “Библиотека издательства Инзель”, миллионами экземпляров воздвигшая словно бы мировой город вокруг первоначальной “башни из слоновой кости” и сделавшая “Инзель” самым представительным издательством, возникла по моему предложению».

Чрезвычайно успешное издательское начинание «InselBucherei» появилось на полках книжных магазинов 2 июля 1912 года. Под первым номером вышла книжечка ритмизованной новеллы Райнера Марии Рильке «Песня о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» и одновременно, под № 2, брошюра с новеллой Сервантеса «История цыганки». Третий номер содержал эссе по эстетике философии бельгийского критика Анри ван де Велде, четвертый – «Четыре речи политика» Бисмарка. Первую пятерку замкнул сборник стихов Эмиля Верхарна в переводе Цвейга с удачно выбранным названием «Гимны жизни» («Hymnen an das Leben»).

Добавлю, что под № 689 в «InselBucherei» на немецком языке был напечатан памятник древнерусской литературы «Слово о полку Игореве» в переводе Рильке. Успехом у читателей пользовались так называемые «серии в серии» – альбомы цветных репродукций графики, живописи, скульптуры. Например «Маленькая книжечка о грибах» или то же о бабочках, тиражи которых не уступали классике, что свидетельствует о разных предпочтениях и широте интересов немецких читателей.

Все вышеперечисленное, а еще сборники сказок мира, восточных и греческих легенд и многое другое включила в свои необъятные рамки когда-то задуманная Цвейгом книжная серия, продолжающая следовать своим традициям и первоначальному замыслу даже сегодня{269}. В двадцатые годы «InselBucherei» устояла перед экономическим крахом Германии, финансовыми трудностями, связанными с послевоенной безработицей и инфляцией. Не превратилась в пепел на книжных кострах гитлеризма в тридцатые годы, уцелела в период Второй мировой войны, хотя главное здание издательства «Insel» в Лейпциге в декабре 1943 года будет полностью разрушено в ходе лютой бомбежки.

«Понадобились мировая катастрофа и грубейшее насилие над законом, чтобы расторгнуть эти взаимно необходимые и счастливые узы. Должен признаться, что мне легче было покинуть отчий дом и отчизну, чем больше не видеть столь знакомую марку издательства на моих книгах»{270}.

* * *

Летом 1912 года Цвейга можно было нередко встретить в дорогом венском ресторане «Riedhof» на Викенбурггассе. Некогда популярная среди офицеров и государственных служащих пивная таверна к концу XIX века превратилась в роскошный ресторан, где ежегодно проходил торжественный обед Генерального штаба по случаю дня рождения (18 августа) императора Франца Иосифа. Там же проводились самые значимые конгрессы и семинары членов Венской медицинской школы, политические и литературные клубы, свидания солидных буржуа со своими воздыхательницами и возлюбленными, завтраки и обеды сотрудников городской прокуратуры, за зданием которой ресторан «Riedhof» и располагался.

«В 1910 году император Франц Иосиф отметил свое восьмидесятилетие, – скажет Цвейг. – Дни этого старца, ставшего уже символом, были сочтены, и повсюду распространилась уверенность, что после его кончины процесс распада тысячелетней монархии станет неудержимым». До Первой мировой войны оставалось два года, до «распада тысячелетней монархии» – шесть. Венцы продолжали вести размеренный ритм жизни, в ресторанах звучала музыка, мужчины говорили о предпочтениях и вкусах в литературе, разгадывали кроссворды, соревновались пусканием колечек дыма от дорогих заграничных сигар, обсуждали теории «чудака»{271} Зигмунда Фрейда.

Двадцать четвертого июля 1912 года одна привлекательная особа тридцати лет с красивыми темными волосами в светлом ситцевом платьице быстрой походкой вошла в двери ресторана «Riedhof» и подсела за столик к мужчине, своему супругу Феликсу фон Винтерниц. Вот уже шесть недель с начала лета эта женщина проживала вдали от мужа в Нижней Австрии, в городке Гарс-ам-Камп, куда вынуждена была уехать с дочерями в санаторий, озаботившись лечебными процедурами для поправки здоровья младшей дочки Сюзанны.

Да, вы правильно вспомнили, что женщина, о которой мы говорим, – та самая Фридерика, с кем четыре года назад Стефан на вечере Жирарди в гостинице Штельцера обменялся мимолетным взглядом. Но позвольте, какой мужчина, при том что он еще и красивый, и богатый, и талантливый, пользующийся огромным вниманием у поклонниц, упомнит когда-то брошенный им взгляд на девушку на одной из тысяч забытых вечеринок? Конечно, он не помнил…

Все эти четыре года Фридерика продолжала оставаться законной супругой Феликса. Как и раньше, они периодически конфликтовали, мирились, снова ссорились и через пару дней искали пути к перемирию. 18 февраля 1910 года она родила от него вторую дочь по имени Сюзанна. С рождением Сюзи забот у матери прибавилось не вдвое, а втрое, ведь девочка требовала от матери всего внимания и сил. Практически с первых месяцев появления на свет (по другой версии, после желудочного расстройства в двухлетнем возрасте) малышка начала страдать нарушением обмена веществ.

Вечерами после службы в министерстве Феликс позволял себе идти в бар и играть с друзьями в карты, а порой проводил время в притонах столицы. В 1912 году он не виделся с Фридерикой с момента ее отъезда в Гарс-ам-Камп, шесть недель не видел детей. И, видимо протрезвев разумом и пробудив спящую совесть, в сотый раз попросил прощения и назначил встречу (свиданием их ужин вряд ли можно назвать) в популярном и самом пафосном ресторане на Викенбурггассе.

В тот же теплый вечер в «Riedhof» за одним из столиков с кем-то из венских друзей-поэтов сидел наш герой, увлеченно рассказывая об успехе книжечек «InselBucherei». При этом в руках он держал только что вышедшую пятую брошюру – книжечку избранного (19 стихотворений) Верхарна с мелодичным, многообещающим названием «Гимны жизни». Бирюзовый и белый цвета на обложке с рисунком, напоминающим серебристые чешуйки рыбы или клумбы майских цветов, наводили собеседника Цвейга на мысль подарить книжечку «какой-нибудь привлекательной женщине».

Наверняка этот друг был другом не только Цвейга, но и семьи Фридерики, знал о ее любви к литературе, раз не вызвал подозрений у Феликса своим подарком и комплиментом в адрес его супруги. Спустя время выяснится, что в ресторане Стефан не узнал в ней ту «незнакомку», взгляд которой его, видимо, подсознательно все-таки зацепил на вечеринке в Родауне.

Вечер закончился. Ночевать Фридерика и Феликс отправятся на Кохгассе, 29, в квартиру его отца. В том же направлении в дом 8 проследовал и Стефан. Сама судьба посылала ей знак, но Фридерика поняла это только утром, когда ранним поездом возвращалась к детям на мельницу, зачитываясь «Гимнами» великого фламандского поэта, «гимнами созидательной силы», замечательно переведенными с французского языка (ведь она и сама переводчик) ее новым другом, будущим мужем.

Вернувшись вдохновленная второй (и снова безмолвной) встречей с ним или даже со своей судьбой, Фридерика в первую же ночь решается написать ему письмо, но, переживая о том, как знаменитый поэт и новеллист воспримет ее откровение на бумаге, не осмеливается оставить своего имени… «Письмо незнакомки», адресованное Стефану в Вену 25 июля 1912 года, прозвучало в ее сердце, а следом в его душе такими эмоциями: «Дорогой Господин Стефан Цвейг! Надо ли объяснять, почему я с легкостью решаюсь сделать то, что люди считают неприличным. Вчера я полдня была в Вене, покинув свои лесные пейзажи, мельницу, где меня окружали лишь лес, река и луга. И никакой городской культуры. И вдруг такая приятная неожиданность.

Несколько лет назад я видела Вас у Штельцера, где Жирарди давал свой вечер. Кто-то сказал мне: “Это Стефан Цвейг”. Я читала одну Вашу новеллу и сонеты, их звуки преследуют меня. Тот вечер был чудесен. Вы сидели, если не ошибаюсь, с друзьями, всем было весело. Тогда в моей жизни что-то перевернулось. Поздно вечером мы на машине вернулись в Вену, а вчера в “Ридхофе” Вы сидели рядом со мной. Знакомый преподнес мне “Гимны к жизни”, сегодня я читала их под стук колес. За окном тянулись поля под радостным солнцем, и мне показалось, что это не очень неестественно, если я пошлю Вам привет.

“Гимны” так великолепны. Некоторые я уже знала и подумала – вовсе не все равно, переводить всю жизнь Пеладана, Стриндберга, Шоу или же Верхарна.

Скажи мне, кого ты переводишь, и я скажу, кто ты. И еще как ты переводишь. Воспроизводить стихи самому, разве это не прекрасно? Возможно, в последние дни Вы могли прочитать что-то из моих публикаций. Я бы охотно кое-что Вам переслала. Почему Вы сейчас в городе? Вообще, не надо быть в городе. У меня здесь так красиво! Вот бы и у Вас было так чудесно! Кто-то дал мне Ваш адрес. Надеюсь, Вы никому не расскажете о моем глупом письме. Я не прошу Вас ответить, хотя это бы меня очень порадовало. А если все же появится желание, напишите до востребования Марии фон Розенберг ам Камп. Всего наилучшего».

К этому откровению она приложила рукопись своей статьи «Летнее письмо» («Der Sommerbrief»), в которой символически перефразировала строки из стихотворения Верхарна «К морю», взятые из сборника «Гимны жизни». Написала о своем нетерпении ожидания писем круглый год, сравнила письмо с человеком, где конверт – лицо, за которым скрывается душа, содержание. Статью напечатают 4 августа в номере венской «Fremden-Blatt», под которой будет стоять анонимная подпись «F.М.F.W.».

* * *

Цвейг никогда не посещал коммуны Гарс-ам-Камп, но проявил почтение к долине Кампталь, которая славится своей природой и виноградниками. Этот летний курорт он упомянет в своем посмертно опубликованном социальном романе «Хмель преображения» (второе его название – «Кристина Хофленер»). К сожалению, первые его письма, адресованные Фридерике, были утрачены. Содержания ответного послания на восхитительную анонимку мы не знаем. Но совершенно точно он ей ответил, ведь 30 июля Фридерика отправит второе письмо (уже за своей подписью), в котором сердечно поблагодарит за ответ и скажет: «Я позвоню завтра утром, я тоже хотела бы услышать твой голос».

Скорее всего, тогда впервые и услышала, и с августа 1912 года между двумя ровесниками, обаятельными, одаренными литераторами с тонким поэтичным вкусом ко всему возвышенному, прекрасному, гуманному, завязались первые узелки отношений. Мне хочется верить и надеяться, что в новых отношениях судьба обязательно улыбнется материнскому сердцу Фридерики, что на этот раз чаша любви окажется прочной, не расколется и не разобьется при первых же испытаниях на прочность.

Седьмого августа Стефан уехал в Париж для встреч с Верхарном и Роменом Ролланом{272}. Но за день до поезда отправил новой знакомой два поэтических сборника и пьесу «Терсит». Вернувшись, обнаружил в ящике аккуратно вырезанные из газет публикации ее статей и даже что-то неизданное в рукописях. В первых числах осени 1912 года Фридерика с детьми вернулась в Вену и пригласила Стефана прийти к ней домой на Крайндльгассе в понедельник 23 сентября в середине дня, когда Феликс точно будет на службе. Свидание в назначенный день состоялось. Стефан принес букет цветов, а в качестве подарка не придумал ничего лучшего, чем подписать свой сборник детских историй «Первые переживания».

По его дневнику мы можем восстановить атмосферу их свидания. «Хороший разговор с умной, очень тонкой женщиной. Невыразимо трогательно было смотреть, когда она держала в руках бледного больного ребенка (Сюзи. – Ф. К.), периодически наклоняясь к нему. Пожалуй, это самое нежное существо, какое только можно представить. Большая душевная искренность делает ее значительной. Удивительна ее нежность, словно музыка! В ней много такта. Когда пришел ее муж, кажется, неприятно пораженный, я сразу же попытался развеять эту неловкость. А в комнату словно вошел холодный воздух. Она находится, кажется, в промежуточном состоянии между девической тоской по красоте и своим материнским покоем. А ее супруг, как маятник, не достает ни до одной стенки колокола, только раскачивает его».

Во вторник 12 ноября она нанесла ему ответный визит на Кохгассе. Стефан в дневнике записал: «Она так сильна в своей беспомощности, столь мила в своем покое, настолько женственна в своем мужестве. Я не решусь на эротическое приключение, ведь так легко разрушить и ничем не одарить, кроме иллюзии одного часа. Оттенок сдержанности в наших отношениях очень приятен. После общения с ней в моих руках бурлит целая Вселенная».

Вселенная «бурлила» в его воображении и в руках еще и потому, что с начала лета он находился в предвкушении премьеры своей пьесы «Дом у моря», постановка которой была утверждена в репертуаре Бургтеатра на 26 октября. Директор главной театральной сцены Вены, «превосходный знаток театра и мастер сценической речи» Альфред фон Бергер{273} заверил Цвейга, что премьера «обязательно состоится».

Выше мы говорили, что опыт двух первых театральных работ Цвейга привел прямо к мистическим последствиям – внезапным смертям задействованных в спектаклях актеров, притом знаменитых. Адальберт Матковски умер в ходе репетиций пьесы «Терсит», Йозеф Кайнц – накануне премьеры «Комедиант поневоле». «Я чуть ли не со страхом принялся изучать список назначенных актеров, пока не вздохнул, как это ни странно, с облегчением: “Слава Богу, ни одной знаменитости! Року не на кого было обрушиться”». Свой печальный опыт Стефан рассказывал Фридерике, тем самым старался успокоиться, обрести в ее словах поддержку. Надежду на то, что третья попытка должна увенчаться успехом и пройти «смертельный номер» и барьер генеральных репетиций.

«И, тем не менее, случилось невероятное. В тревоге за актеров я позабыл о директоре, Альфреде Бергере, который сам взялся руководить постановкой моей трагедии и уже набросал режиссерскую разработку. Так вот: за две недели до начала репетиций он умер… проклятие, словно тяготевшее над моими драматическими произведениями, еще не утратило силу». 24 августа 1912 года Альфред Бергер, не дожив до шестидесяти лет, внезапно скончался в Вене, но постановку пьесы из осеннего репертуара, слава богу, не исключили. Под руководством режиссера Альберта Хайне (Albert Heine, 1867–1949), ставшего новым директором театра, премьера уже 26 октября с большим успехом все-таки состоялась на сцене Бургтеатра.

Пьеса «Дом у моря» – непопулярное произведение Цвейга. Оговорюсь, правда, что оно непопулярно в России. Русский читатель его не знает, как, впрочем, не знает и драму «Терсит». Ни в одном собрании сочинений Цвейга «Дом у моря» никогда не был представлен, что крайне печально, ведь пьесу перевели на многие языки и поставили на сценах ведущих европейских театров, поставили даже на сцене Московского драматического театра имени К. С. Станиславского. На русском языке ее напечатали лишь однажды, и то ничтожным тиражом в 75 (!) экземпляров под названием «Домик у моря»{274}.

Действие пьесы происходит в одном из портовых немецких городов в конце XVIII века, в период Войны за независимость английских колоний в Северной Америке (1775–1783). «Дом у моря», где произойдут все события, представляет собой двухэтажное строение, которое является трактиром для лоцманов, прибывающих в порт их города. Владелец дома – старый опытный моряк железной воли по имени Готтхольд Крюгер, куда однажды вечером постучится офицер с просьбой предоставить ночлег для «полусотни душ», закованных в цепи рекрутов, набранных в Гессене для участия в войне за океаном.

Томас, племянник хозяина и будущий наследник, увидев в окно закованных в цепи рекрутов, глубоко вздохнув, произнесет:

Ну не позор ли? Как убийц в цепях,

Их гонят. Почему? Лишь потому,

Что воевать кому-то захотелось.

Вот юноша. Покрыто первым пухом

Его лицо. Еще вчера, наверно,

Сидел он с матерью. Сегодня тащит

На детских он плечах свою же смерть.

О горе наше!

Тем временем офицер договорится с женой Томаса Катариной о размещении в сарае заключенных, один из которых (Чернобородый) сбежит «за поле» к жене и детям, дабы миновать смерти на войне. Вербовщик рекрутов пойдет на хитрость и, напоив одного моряка, получившего «тысячу монет» за захват англичанами судна с серебром в Бискайском заливе, завербует его взамен сбежавшего, насильно поставив его рукой отпечаток пальца на контракте.

На рассвете Крюгер и Томас понимают, что из подслушанных разговоров раскрылось темное прошлое Катарины; стало ясно, что до прихода в их дом она была проституткой в Гамбурге. В гневе хозяин решит прогнать ее из дома, но та сообщит, что беременна и носит под сердцем ребенка Томаса. В тот же час в двери вломится протрезвевший моряк, станет взывать к Господу и справедливости, что должен вернуться домой к жене, а не на английский корабль, отправлявший рекрутов на гибель. Офицер и вербовщик устраивают самосуд, обвиняют моряка в даче взятки, трясут подписанным им в пьяном угаре контрактом «в солдаты на семь лет».

Моряк в истерике падает в ноги офицера, но никто за исключением Крюгера и Томаса не испытывает к нему жалости. Его бьют прикладом в живот, бьют по ребрам и «по горбу», а вербовщик тем временем произносит:

Ты станешь кротким, как голубка завтра

Клевать ты будешь корм из рук моих.

В этот момент Томас решает заступиться за моряка и, схватив кнут, угрожает вербовщику, размахивающему перед ним ножом. Томас открывает шкаф и успевает достать пистолет, но вербовщик неумолим:

Я вам хочу устав напомнить, сударь:

Кто дезертиру бегство облегчает,

Перед законом будет выступать.

Только под взведенным курком пистолета Томас вынуждает вербовщика и солдата выйти за порог дома. После чего бросается к моряку в попытке снять с его окровавленных ног оковы, но моряк в бреду несколько раз повторяет:

Что нужно вам? Что нужно вам?

Что нужно? Прочь! Уйдите!

Уйди! Когда собака издыхает,

Ее не трогают…

И вдруг из чувства христианского сострадания и милосердия Томас принимает решение совершить подвиг – добровольно записаться в рекруты на войну вместо закованного в цепи моряка. И, обращаясь к офицеру, заявляет: «Не будет он в строю, меня берите, / Я встану за него».

Понимая, что взять с собой на войну ничего нельзя, Томас в гневе разбивает стекло на портрете Катарины. Он не может простить ей прошлое женщины легкого поведения, пока Крюгер, не услышав их спор, не ворвется в комнату и не сообщит рыдающему Томасу о том, что Катарина беременна. Второе действие заканчивается фразой Томаса, обращенной к Крюгеру: «Храни наш дом, храни ребенка, дядя!»

Заключительное, третье действие переносит читателей и зрителей на двадцать лет вперед. Катарине сорок лет, красота ее «стала более вульгарной и искусственной». Она вышла замуж вторым браком за Петера, а ее дочери (родной дочери Томаса) Христине уже 19 лет. Готтхольд Крюгер еще жив, но уже почти ослеп и, опираясь на палку, еле волочит ногу. Петер уже много лет увлечен красотой Христины и, не обращая внимания на Катарину, целуется с ней при матери и даже вместе ходит на танцы.

Однажды в дверях их «Дома у моря» появляется Незнакомец, поседевший мужчина в солдатской форме, который просит вина и рассказывает хозяину историю своего «заключения» на войне.

Я помню корабельный, грязный трюм,

В отсеке душном, темном, словно гроб,

Тот, кто лежал со мною рядом, умер…

Я ночь провел в объятьях мертвеца…

Мне смерть тогда казалась избавленьем,

Но все, что было в трюме этом, меркнет

Пред муками, что ждали нас потом:

Мученья жажды в выжженном краю,

Сраженья в прерьях, дикий крик индейцев.

Кровавый бой, предсмертный стон друзей.

Прощальный взгляд и вечное молчанье.

Смотря на это все, я думаю с болью:

Кто тут в Германии торгует нами,

Кто продает, как скот, нас на убой

И что за дело нам до всяких распрей

В чужих краях, в Америке далекой!

…Пока я отвоевывал чужое,

Свое все потерял. Где отчий дом,

Семья, жена, ребенок мой? Где? Где?

Растоптано все, смято. Жизнь разбита!

После рассказа Незнакомец (Томас) ходит по комнате вокруг Катарины и намеками дает ей понять, что перед ней ее первый муж, поседевший на войне Томас Крюгер. Из фамильного шкафа «с секретом», дверь которого никто не мог открыть двадцать лет, он достает Библию «и жадным взглядом пробегает по ее страницам». Тем временем Петер, вернувшийся из порта, сообщает присутствующим, что от берега уходит корабль с конвоем молодых рекрутов. Томас бросается к Петеру с просьбой проводить его в порт, попытаться настигнуть отплывший корабль и уже в открытом море, в лодке бросается на него с кулаками и тонет вместе с ним.

Спустя месяц после венской премьеры Цвейг пригласил Фридерику приехать в Гамбург, куда сам должен был приехать из Берлина. В Гамбурге на 23 ноября была назначена премьера пьесы в Драматическом театре. «Вечер стал настоящим триумфом для поэта», – скажет она впоследствии. В Гамбурге благодаря знакомствам Стефана у нее состоялись беседы с издателями, после чего Фридерика начнет печататься и в «Hamburger Fremdenblatt».

Ночь с 23 на 24 ноября они проведут в Гамбурге в отеле «Четыре сезона» с видом на озеро Бинненальстер. Будут спать в разных номерах, в один из которых Стефан заранее позаботился заказать букет белых роз. Утром после премьеры он приглашает ее вместе поехать в Любек для празднования его дня рождения, 26 ноября. Стефан намеренно приблизил дату «на два дня», чем весьма позабавил Фридерику, когда она об этом узнала. В ее воспоминаниях о поездке в Любек сказано кратко, но со всей определенностью: «В Любеке я забыла повседневную жизнь». Известно, что в интимные отношения Стефан и Фридерика впервые вступили именно там накануне его дня рождения. В Вену она вернется без него; до начала декабря у Стефана еще оставались дела в Берлине. Но 4 декабря день ее тридцатилетия они вместе «страстно и радостно» отпразднуют у него на квартире, а потом вновь расстанутся на три недели, но регулярно будут обмениваться открытками и письмами.

Шестого декабря Фридерика ему пишет: «Вчера я была почти рядом с тобой. Жаль, не сообразила, что могла свою мечту легко осуществить. Надо лишь горячо пожелать. Сама себе удивляюсь. Я сейчас слишком взволнована, чтобы относиться к себе критично. Лишь знаю, что под горячим солнцем невероятно быстро созревает многое, о чем я раньше только догадывалась. Как мудрые, рано повзрослевшие дети, надевающие на себя нимб всезнайства, пребывая в полной невинности и изнеженности. С теплым чувством представляю тебя сейчас. Со всем нежным почтением, которое к тебе испытываю. И как бы ты это все ни воспринимал, не бойся ничего. Счастье или боль, которую я познаю с тобой, – для всего открыта моя душа. Я сильная. Большое спасибо за открытку. Я только что прочитала в прессе о Мюнхене. О, почему меня не было там! Фр. Мария».

После свидания 21 декабря он внесет в дневник философские мысли: «Опять все чудесно. Только бы это не перешло чисто в сексуальные отношения. Такая опасность есть. Прогулки прекрасны. И мы много, хорошо говорили друг с другом. Она так нежна, как бы не разрушить это моей нежностью и моим чувством. В следующий раз скажу, что мы многое теряем. Где-то в глубине души я понимаю, в чем разница между мужским и женским началом: у нас предвкушение наслаждения, поэтому такое изнеможение с его исполнением. У женщин наслаждение потом, поэтому без фантазий. Они живут прошедшим, мы – будущим. Быть может, поэтому у женщин и память лучше».

Через пятнадцать лет в «Легенде о сестрах-близнецах» он продолжит свои рассуждения о сексуальной психологии мужчин и женщин: «Творец мира сего, когда мастерил мужчин, явно что-то перекосил в них; поэтому они всегда требуют от женщин обратное тому, что те им предлагают: если женщина легко отдается им, мужчины вместо благодарности уверяют, что они могут любить чистой любовью только невинность. А если женщина хочет соблюсти невинность, они только о том и думают, как бы вырвать у нее бережно хранимое сокровище. И никогда не находят они покоя, ибо противоречивость их желаний требует вечной борьбы между плотью и духом…»{275}

* * *

В январе 1913 года он отправляется в Прагу, затем в Дрезден и Лейпциг на театральные премьеры. Вечерами ведет дневник. «Письма издалека, которые мне отправляет Фридерика, сияют. Они настолько полны преданности, что я не понимаю, за что Бог дал мне все это. Я знаю, что не заслуживаю такого своей бессмысленной тратой жизни. Пусть Париж станет испытанием…» 2 марта ночным поездом он действительно отбывает в Париж, а Фридерика бессонными ночами сидит у кроватки Сюзи, делая в тетрадях наброски своего будущего романа «Птичка», и обо всем оповещает Стефана в письмах. Он по много раз перечитывал ее весточки, в свободные минуты бросался составлять ответные послания, даже писал стихотворения:

Милая, в миг пробужденья

Пару строк моих прочти,

Улыбнись, мое смятенье

За обиду не сочти.

Пусть – легки, невинны, ясны,

Они явятся к утру,

Не огонь, не пламень страстный,

Не трепещут на ветру.

Заключу в объятья – строки,

Вспыхнут сердце и любовь,

Чтобы грудь твоя и щеки

Залились румянцем вновь.

«Париж, Париж, Париж! И сразу же в бездонную чашу этого имени вливается пестрый поток грез. Париж – это блеск, изящество, радость, окрыленность, задор. Париж – антипровинция, это свобода, и прежде всего женщины, множество женщин. Он неожиданно и непременно романтически познакомится с одною из них, юною, прекрасною, нежною, элегантною…»{276}

В Париже, где он провел шесть недель вдали от Фридерики, произошло и его увлечение красивой французской модисткой Марцеллой, мастерицей по изготовлению женских шляп, платьев и пальто. Буквально накануне встречи Марцелла развелась и легко увлеклась обаятельным писателем из Австрии, поселившимся в отеле «Божоле» на улице Божоле, 15, с видом на сады Пале-Рояля. Марцелле льстило, что ее новый друг и любовник принимал в своем номере первых писателей и поэтов Парижа, бесконечно много знал о музыке, искусстве, литературе, архитектуре. Ромен Роллан не раз навещал друга в отеле и в дневнике подробно документировал их встречи.

«4 марта 1913 года. Визит к Стефану Цвейгу, который на месяц приехал в Париж. Старая Германия в данном случае явилась ко мне в облике молодого еврея тридцати двух лет, жгучего брюнета, с коротко остриженными волосами и маленькими усиками, все достаточно ярко выраженного типа, – с плавной и слегка тяжеловатой речью. Очень любезен со мной. (Жан-Ришара Блока в свое время он встретил весьма надменно.) Широкий, открытый ум. Хорошо изъясняется по-французски. Читает на всех западноевропейских языках».

«17 марта 1913 года. Обедал близ Пале-Рояля, в ресторане “Бэф-а-ля-мод”; вместе со мной были Цвейг, Верхарн, Райнер Мария Рильке, Базальжетт. Беседа затянулась до половины пятого – в комнате Цвейга. <…> Цвейг с гордостью показывает нам только что приобретенную им рукопись Верлена “Галантные празднества”. Если судить по почерку и бумаге, она кажется написанной чуть ли не в 1840 году. Цвейг вспоминает, как три или четыре года тому назад Герман Бар, приехав в Париж с целью встретить одного писателя (речь идет обо мне), навел о нем справки в литературных кругах; никто не знал, даже просто не слышал такого имени. Кажется, Цвейг потрясен моим сегодняшним влиянием во всех странах; ему хотелось бы, чтобы я, по примеру Достоевского, начал единолично издавать свой собственный печатный орган, с тем чтобы он стал путеводным огнем для умов Европы. <…> Цвейг только что нанес визит Сюаресу: тот произвел на него очень сильное впечатление. <…> Осматривал собрание картин, принадлежавших госпоже Андрэ и недавно переданных Французскому институту по завещанию владелицы (выставка картин может быть открыта для широкой публики не ранее чем через полгода). Хранитель картинной галереи, мой друг Э. Берто, радушно продемонстрировал ее сокровища нам обоим, то есть Стефану Цвейгу и мне…»

«5 апреля 1913 года. Цвейг заходил проститься{277}. Во время этого заключительного визита он показался мне очень милым. Пребывание в Париже, в течение месяца с лишком, пошло ему на пользу. Он с отвращением говорит о Вене, жить в которой ему становится неприятно. Слишком много иронии, критицизма, чувствуется еврейский дух. Нет ни тени бескорыстного энтузиазма. Зато много кружков и группочек, взаимно завидующих друг другу. Единственным человеком, возвышающимся над всем этим подобно доброму великану, является Герман Бар; Цвейг говорит о нем восторженно и нежно. Поговорили о Шекспире, которого мы оба так любим. Из всех произведений Шекспира Цвейг предпочитает “Бурю”, причем создание мифов кажется ему вершиной творчества. “Гамлет” представляется Цвейгу скорее творческой неудачей. Цвейг хотел бы, чтобы я занялся писанием пьес. По его мнению, именно театра – большого театра – не хватает в наше время».

* * *

Но ни встречи с коллегами, ни посещение выставок и антикварных книжных салонов, ни ночные прогулки в парках с Марцеллой (у ряда биографов есть предположение, что девушка даже успела забеременеть и сделать аборт), ни совместные с ней визиты в варьете Фоли-Бержер не станут препятствием для переписки с Фридерикой. Стефан писал ей обо всем достаточно откровенно, даже о встречах с Марцеллой и о том, что Париж для него – это прежде всего женщины. И Фридерика, будучи мудрой, рассудительной, не вспыльчивой женой и матерью, реагировала сдержанно, желая другу душевного равновесия и творческих озарений. В понедельник 10 марта он отправил ей стихотворение «Ласточка»:

Чудо-птичка пером серебристым

Над уснувшей водою сверкнет,

И круги разбегутся лучистые,

Как к воде она клювом прильнет.

И виденье, лаская, не ранит,

Лишь к душе прикоснется и канет.

Так к моей приближаясь судьбе,

Мысль в сознание входит и манит

Тихим счастьем о дальней, тебе.

Вся облита таинственным светом,

От тоски утешенье несет.

И дрожащим своим пируэтом

Сердце мне задевает и льнет.

Опускается ниже и ниже,

Мою грусть рассекает крылом,

И видением сладким все ближе

Оживаешь ты в сердце моем.

Стефан, несмотря на то что много времени проводил с Марцеллой, очевидно, понимал краткосрочность своего увлечения. Смею предположить, что для него это был психологический эксперимент, очередной опыт наблюдения за влюбленной в него женщиной, и этот опыт, скорее всего, требовался ему как писателю на протяжении разных периодов жизни. В его дневнике (29 марта) встречается и такая фраза: «Как эти девушки, Марцелла и Фридерика, похожи друг на друга! Я пришел к выводу, что каждая из них мужественно перенесла свои страдания в связи с расставанием с мужем. Какие прекрасные женщины окружают меня и мою судьбу…»

Фридерика и Марцелла никогда не встречались, но, очевидно, много слышали друг о друге. Когда спустя год, в марте 1914 года, Цвейг вновь поспешит в Париж в Национальную библиотеку за материалами о Марселине Деборд-Вальмор, он снова проведет свободные вечера в компании с Марцеллой. Фридерика, прекрасно понимая это, сдержанно писала: «Если вы получите мое письмо и случайно окажется, что будете читать его вместе со своей подругой, скажите ей, что вы мой младший брат. Я надеюсь, что вы проведете несколько приятных дней вместе…»

Как биографу, интуиция мне подсказывает, что при описании внешности великой французской поэтессы Марселины Деборд-Вальмор Стефан думал о Марцелле и о своей влюбленности к ней, своей пылкой увлеченности ею. По-моему, это совершенно очевидно. Присмотримся к составленному им портрету Марселины и, думаю, многое поймем о содержании комплиментов, которыми он осыпал свою Марцеллу: «Нечто неземное и мило сентиментальное было ей присуще в те годы, нечто подобное таинственной магии кротких зверей, трогательной грации оленей, пугливой легкости ласточки, красоты вроде красоты беззащитных существ, у которых природа отняла всякое оружие, чтобы зато подарить им то душевное очарование, что и трогает и рождает сострадание»{278}.

* * *

Завершить эту главу хотелось бы весьма важным для понимания многих черт характера писателя текстом (переведенным на русский язык специально для этого издания), написанным им для карнавального издания венского журнала «Репутация» («Der Ruf») в 1912 году. Так, в возрасте тридцати одного года Стефан Цвейг выдал молодым поэтам и писателям, что называется на-гора, ряд советов, а именно «Десять путей к немецкой славе», следуя которым, по его мнению, можно достичь столь многого в профессиональном плане, что и Нобелевская премия померкнет от вершин, уготованных самым активным:

«Пока наша критика носит скорее сентиментальный, чем критический характер, немецкая слава – это вопрос не заслуг, а умений. Поэтому да будут даны молодым людям и выступающим несколько советов:

Первый: Ухаживай за своим телом, чтобы дожить до старости. Немецкая слава растет не из произведений, а из юбилеев. Искусство стать известным идет рука об руку с диэтетикой, искусством долголетия. Тебе должно быть пятьдесят лет, а затем шестьдесят и семьдесят. В восемьдесят лет, если ты доживешь до этого возраста, ты получишь Нобелевскую премию.

Второй: Пиши много и не беспокойся о качестве. Non multa sed multum (по латыни: «Не многое, но много». – Ф. К.). Мы живем в стране, где эффективность хочет быть заметной, а трудолюбие считается достоинством, даже талантом. Будь обширен в своих произведениях, пока скука остается синонимом литературы. Если вкус изменится, изменись вместе с ним.

Третий: Будь вездесущим в своих публикациях. Принцип Одола должен быть твоим, сделай так, чтобы от тебя было невозможно сбежать.

Четвертый: Поэтому подписывай все, что попадает к тебе в руки в виде обращений, опросов, сообщений, независимо от того, касается это тебя или нет. Сделай вид, что это представляет всеобщий интерес, участвуй во всем том, где тебе не место, и вмешивайся в чужие дела. Потому что это признак того, что ты не литератор, а поэт. Если снова захочется выглядеть писателем, то… см. Второй совет.

Пятый: Придумай себе отличительную особенность, какую-нибудь этикетку для удобства создателей истории литературы. В противном случае тебе дадут неудобную, так что лучше афишируй себя сам. Если ты такую этикетку не найдешь, назови себя “немецким X” и поставь вместо X имя иностранца, которое тебе нравится. Это не обязательно должно быть правдой, это просто формальность (как вообще все написанное). Единственно важное, стать знаменитым.

Шестой: Будь непризнанным какое-то время или кажись таковым, это помогает заводить друзей. Если твоя книга была много раз издана, держи это в секрете. Иначе это плохо воспринимается.

Седьмой: Будь общителен. Вступай во все клубы своего города, переписывайся с другими. Никогда не забывай поздравлять (особенно когда это попадает в газеты). Молодым поэтам (да и пожилым, кстати, тоже) всегда пиши с энтузиазмом. Рекомендуй своему издателю всех, кто тебя об этом просит, в восторженных словах, но всегда заранее предупреждай его в частном порядке. По возможности произноси речи на юбилеях и похоронах, ведь и то и другое ожидает и тебя (см. Первый совет).

Восьмой: Время от времени заболевай или пусть с тобой случается небольшой несчастный случай. Чем опаснее, тем лучше. Не забывай, что Толстому, Стриндбергу и другим всегда приходилось будить тревогу своей смерти, чтобы вообще заметили, что они живут в наше время (впрочем, это всегда знали от Отто Эрнста и Фульды). И вообще: возьми себе в пример последних. Они овладели этим искусством!

Девятый: Если ты женат, имей хорошую кухню, хорошие мягкие кресла, так же как и сигары; книги – дело второстепенное, единственное, что важно – это хорошие друзья, поскольку они высказывают свое мнение. Искусство – это ведь всего лишь вопрос мнения, поэтому ошибочно заботиться об искусстве, а не о мнении. Последнее легче получить, поэтому придерживайся его.

Десятый: Не беспокойся о посмертной славе. В Германии тебе ее не избежать. В Мюнхене есть издатель, который перепечатывает всю мировую литературу, и однажды там дойдет очередь и до тебя. Твои письма тоже будут напечатаны – ведь у нас существует достаточно людей, идеалом жизни которых является публикация ненужных и не имеющих значения вещей. За это они сначала становятся доцентами, затем профессорами и, пока ты жив, они являются твоими противниками. Так что умри – но только после нескольких юбилеев, см. Совет первый, – поскольку в них ты продолжаешь жить. Весь поэтический труд твоей жизни всегда является лишь для кого-то поводом написать к нему вступление, а для издателя – поводом навредить жизни живущих авторов с помощью (умерших) авторов, не требующих лицензионных отчислений. Так что остерегайся быть современником»{279}.

Бессонный мир

Быть пацифистом – значит быть не только другом мира, но и миротворцем, «eirenopoios», как сказано в Евангелии; под пацифизмом подразумевается активность, действенная воля к миру, а не только склонность к покою и уюту{280}.

«То было весной. Весной 1914 года. Страшный год уже начался. Тихо и мирно, как все предыдущие годы, начался он и докатился потихоньку до лета»{281}. Но пока маховик истории катился в сторону Сараева и не успел коснуться руки фанатичного девятнадцатилетнего националиста Гаврило Принципа{282}, каждый мирный австриец, итальянец, француз, немец, бельгиец, серб, англичанин, русский в своем будничном существовании занимался собственным бытом. Возделывал поля, воспитывал детей, путешествовал без виз по Старому и Новому Свету. «Мы могли путешествовать без паспорта и визы, куда нам заблагорассудится, никто не экзаменовал нас на убеждения, происхождение, расу и религию»{283}.

В начале марта 1914 года Стефан на один день отправился сопровождать Эмиля Верхарна в Руан, где «какой-то молодой бельгийский композитор написал оперу на сюжет одного из его произведений и умолял поэта присутствовать на премьере»{284}. Весной в книжные магазины Лейпцига поступила очередная брошюра «InselBucherei». Книжечка под № 122 содержала новеллу «Жгучая тайна», тираж в десять тысяч экземпляров раскупили за несколько месяцев.

Двадцать восьмого мая окружной суд города Бадена, согласно гражданскому кодексу Австро-Венгерской империи, вынес решение об аннулировании брака Фридерики и Феликса. И хотя католическая церковь официально продолжала считать их мужем и женой, новость о разводе обрадовала всех участников любовного «многоугольника». Феликс наконец-то перестал скрывать свои отношения с чешкой Элеонорой Халупой, на которой он женится вскоре после войны (21 сентября 1919 года). Она благополучно родит ему дочь, назовут ее в честь рано умершей матери Феликса, тепла которой ему и его младшему брату Людвигу действительно не хватало. Регина Винтерниц, в девичестве Летнер, родная мать Феликса, прожила всего тридцать один год.

Стефан ко дню развода Фридерики захотел сделать ей сюрприз (на самом деле просто совпали даты), когда договорился с издательством «Schuster & Loeffler» напечатать ее дебютный роман «Призыв родины»{285}, написанный еще в Мерано. В июне 1914 года роман появился в магазинах Берлина и Лейпцига и был по достоинству оценен коллегами. Рильке, прочитав книгу, пришел в восторг и примчался в Вену, чтобы лично выразить свое восхищение автору. Ромен Роллан был покорен писательским талантом Фридерики. На долгие десятилетия ее друзьями станут не только он сам («Скажите, пожалуйста, госпоже фон Винтерниц, что я очень благодарен ей за дружескую память»{286}), но и его младшая сестра Мадлен Роллан{287}, с которой в годы Первой мировой войны Фридерика встречалась в Женеве, Цюрихе и Берне.

Накануне войны Стефан поселился по соседству с Фридерикой в Бадене, где она намеревалась восстановить силы и провести несколько недель вдали от Вены и городской суеты. Ослабленное состояние бедняжки Сюзи постепенно пошло на поправку. Благодаря рекомендациям лучших врачей, нарушенный обмен веществ через три года окончательно восстановится. Старшая девочка Аликс предстоящей осенью должна была пойти в первый класс.

В Бадене, «маленьком романтичном городке, где предпочитал отдыхать летом Бетховен», Цвейг продолжил изучать жизненный и творческий путь русского писателя Федора Достоевского, приобретя к этому времени в Германии несколько рукописных страниц (две главы) из романа «Униженные и оскорбленные». Как и прежде, по «рисунку почерка» стал анализировать характер, составлять психологический портрет загадочного русского гения, перечитывать монографию Мережковского «Толстой и Достоевский» и перебелять черновой набросок. Война помешает осуществить задуманное и на долгие четыре года (а у кого-то и навсегда) задвинет в стол литературные планы. Но первые главы будущего эссе о создателе «Братьев Карамазовых» писались им в Бадене, о чем Цвейг охотно рассказывал приезжавшим к нему в гости Виктору Флейшеру, Зигфриду Требичу, Феликсу Брауну и даже в одном совместном с Верхарном письме Брюсову. «Дорогой господин Брюсов… Вскоре пришлю вам свою книгу о Достоевском, надеюсь, что она вас заинтересует. Весьма вам преданный Стефан Цвейг».

В первой половине июля Стефан навестил в Мариенбаде свою больную мать и на обратном пути договорился с Фридерикой, что будет ждать ее в Цюрихе, собираясь вместе поехать на несколько дней к живописным озерам Северной Италии. Увы, их романтическим планам не дано было сбыться.

«Что общего может иметь мертвый эрцгерцог в своем саркофаге с моей жизнью?» – спрашивал он себя в Бадене, а потом в Ле-Коке после чтения газет и развешанных по городу объявлений. «Лето было прекрасное и обещало стать еще прекраснее; мы все беспечно смотрели в будущее. Помню, как накануне отъезда я шел в Бадене с одним приятелем через виноградники, и старый виноградарь сказал нам: “Такого лета, как это, давно уже мы не видели. Если оно простоит таким же, вино мы получим как никогда. Это лето люди запомнят надолго!” Но он не знал, старый человек в своей голубой куртке винодела, какое страшное предсказание заключали его слова»{288}.

Тем временем после убийства Франца Фердинанда и его супруги Софии по городам Боснии и Герцеговины (особенно в Мостаре и Грахове) прокатились погромы и аресты сербов (газеты писали о четырех тысячах арестованных), а в Вене на глазах у полиции разорялись магазины и квартиры, принадлежащие сербским коммерсантам. Комендантский час правительство объявило лишь после того, как имущество несчастных было уничтожено.

Двадцать восьмого июля правительство Австро-Венгрии объявило Сербии войну. Цвейг в этот день, как мы писали, находился на бельгийском курорте, но по чьему-то верному совету поспешил собрать вещи и уехать на вокзал, где чудом приобрел билет на поезд: «Ибо тот остендский экспресс стал последним». 30-го числа он покинул Бельгию, в суматохе расставаясь с прежним «вчерашним миром». Решив, что ненадолго, но оказалось, что навсегда, расстался в Руане и с Эмилем Верхарном. «Потом мы простились – совсем ненадолго, ведь скоро мы должны были снова встретиться у него, в его маленьком, тихом домике. На прощанье он еще раз обнял меня и крикнул вдогонку: “Итак, до второго августа!” Увы! Могли ли мы предполагать, чем станет для нас этот с такой легкостью назначенный нами день!»

В этот день, 2 августа, Германия предъявит Бельгии ультиматум, потребовав пропустить немецкие войска через ее территорию. Отвергнутый ультиматум приведет к вторжению в упорно сопротивлявшуюся страну, миролюбивую родину Верхарна, которую поэт будет оплакивать до последних своих дней в книге «Алые крылья войны».

Клятвопреступная смертельная война

Прошла вдоль наших нив и побережий,

И не забудет ввек под солнцем ни одна

Душа – о тех, кто чашу пил до дна

Там, в Льеже{289}.

В переполненном поезде еще до прибытия на венский вокзал Нордбанхоф Цвейг пишет короткую заметку «Heimfahrt nach Österreich» («Поездка домой в Австрию»), в которой, не сгущая тучи, ничего не говорит о грозных немецких пушках, увиденных им под брезентом в вагонах на бельгийской границе. Читатели «Neue Freie Presse» узнают из статьи о безоблачном небе июльского Остенде, плодородной земле древнего могущественного Нюрнберга; силе и решимости немецких городов и немецкой нации. Но уже 3 августа, через два дня после публикации, его внутренний страх прорвется на страницы дневника: «Меня поражает, как стремительно немцы нарушают нейтралитет Бельгии, набрасываются на Англию, приносят в жертву колонии, никогда мир не был таким безумным!»

Четвертого августа, когда Великобритания объявила войну Германии, когда «вся Вена была, словно в угаре» и повсюду «развевались знамена, гремела музыка», он встретился с Фридерикой в кафе «Eiles», где она его не сразу даже узнала – Стефан отпустил жидкую бороду и, по ее словам, стал похож на «разнорабочего». Сидя за столиком, они долго держались за руки, наперебой говорили, внезапно смолкали и плакали. В тот же вечер он записал в дневник несбыточное пожелание: «Если бы я мог заснуть сейчас на следующие шесть месяцев, чтобы не быть свидетелем катастрофы… Худший день за всю мою жизнь – к счастью, Ф. снова здесь, ее присутствие действует на меня успокаивающе».

Будущие поколения обвинят Цвейга в проявлении шовинистического ажиотажа, патриотического безумства, воинственной ярости (в чем только не обвинят), когда захваченный всеобщим азартом писатель вдруг поспешит встать на защиту ценностей германской культуры. Ему станут бесконечно припоминать единственную статью «Ein Wort zu Deutschland» («Одно слово о Германии»), в которой он, распаляясь, прокричит: «Германия должна ударить двумя кулаками, направо и налево, чтобы вырваться из клещей врагов, угрожающих ей. Каждый мускул нации напряжен до предела, каждый нерв ее воли трепещет от мужества и уверенности».

Справедливости ради уточним, что «первому движению масс» Стефан Цвейг, в отличие от многих коллег-писателей, художников, театральных режиссеров и ученых, под «Манифестом девяноста трех»{290} своей подписи не поставит. Это во-первых. Во-вторых, никаких других коллективных писем, одобрявших действия кайзеровской Германии, он также не подписывал. Повторно «с кулаками» ни в австрийских, ни в немецких газетах ни на кого не набрасывался. К Цвейгу отрезвление от патриотического угара придет гораздо раньше других, ведь уже 18 августа в «Neue Freie Presse» напечатают его статью «Бессонный мир», где он выступит в роли чуть ли не предсказателя и пророка: «Я предвижу уже сегодня, что не смогу с прежними чувствами сидеть за столом у прежних друзей в Льеже после того, как Льеж узнал немецкие бомбы, что нередко между друзьями по ту и по эту сторону границы встанут тени павших, чье холодное дыхание лишит слова привычной теплоты. Всем нам предстоит переучиваться из Вчера в Завтра, пройдя через бескрайнее Сегодня, власть которого мы ощущаем сейчас лишь как ужас.<…> Пророкам истинным, как и лжепророкам, снова дана власть над толпой, она теперь вся слух, вся внимание, ее лихорадит, лихорадит денно и нощно, в эти долгие дни и нескончаемые ночи эпохи, которая достойна неусыпного бдения»{291}.

Ромен Роллан, которого уже осенью во Франции объявят врагом народа, не простив публичных сожалений по поводу использования азиатских и африканских войск в Европе, в те же дни, что и Цвейг (20 августа), в письме швейцарскому критику и другу Полю Зейпелю выскажет похожие опасения: «Думаете ли вы о том, что, быть может, в этот самый момент кто-нибудь, подобный Ламартину или Альфреду де Виньи, убивает кого-нибудь, подобного Канту или Шиллеру? Чудовищно и абсурдно! Нет сомнения, что сама Судьба обрушивается в эти дни на человечество».

Мог ли предугадать другой французский писатель по имени Андре Моруа, молодой отец, у которого всего три месяца назад в Париже родился первенец, что в августе он собственными глазами будет наблюдать в Руане «прибытие первых английских частей», шедших на транспортных судах вверх по Сене и представляющих собой «как бы одну живую массу»? За что такие испытания и трудности выпали на долю молодых отцов, вынужденных в 1914 году взять в руки не грудных детей у себя дома, а оружие в сырых окопах?

В сентябре в условиях цензуры Цвейг отправит в «Berliner Tageblatt» статью «An die Freunde in Fremdland» («Зарубежным друзьям»), в которой призовет коллег, деятелей культуры, к долгу и совести. Обратится с просьбой «при отсутствии связи хранить верность своим друзьям за границей», попросит каждого проявить дар убеждения и силу слова в своих попытках остановить бессмысленную бойню. Роллан, прочитав этот призыв, ответит на немецком языке из Швейцарии: «Я никогда не покину своих друзей». С этого момента два великих пацифиста станут обмениваться письмами, пока Вторая мировая война, «еще более бесчеловечная, чем первая, не прервала всякую связь между странами».

* * *

С момента возвращения в Вену, пребывая в постоянном страхе за свою жизнь и за будущее своих книг, Цвейг составит определенного рода «завещание» на имя издателя с указанием конкретных поручений в случае его смерти: «Уважаемый доктор Киппенберг! В ближайшие дни меня могут призвать и отправить на сборы, по всей вероятности, через несколько недель отправят на фронт… В случае, если со мной что-то случится, подготовьте недорогое избранное издание моих работ, включив в него ранние публикации и другие неопубликованные материалы. Я сам выберу редактора, срок публикации оставляю на ваше усмотрение. Учитывая тот факт, что мы знаем друг друга много лет и всегда поддерживали дружеские отношения, не сомневаюсь, что могу рассчитывать на то, что вы выполните мои пожелания. Мы отправляем на поле боя всех до последнего человека. Большинство наших писателей, начиная с Гофмансталя, уже служат в армии… Да защитит Бог Германию! Искренне ваш Стефан Цвейг».

Но объявленная всеобщая мобилизация его чудесным образом не коснется. На всех медицинских освидетельствованиях врачи признавали Цвейга негодным «из-за общей слабости» и перенесенной операции, что на время избавило его от приступов депрессии и немного придало уверенности в завтрашнем дне. Тем не менее отсидеться дома государство ему не позволит, и уже в конце ноября писателя направят на армейский склад в железнодорожное депо, где в течение недели он будет проходить базовую военную подготовку. Ежедневно отправляясь с новобранцами в город Клостернойбург (Нижняя Австрия), он сможет наблюдать реалии армейского быта, ночевать в «непроветриваемых казармах», а в дневнике спустя неделю разочарованно подытожит: «Приказов глупого, но источающего справедливость лейтенанта нам всем приходилось ждать по два и по три часа».

Пройдет четверть века, и в романе «Нетерпение сердца» он опишет свое пребывание в Клостернойбурге: «В ноябре 1913 года из одной канцелярии в другую, вероятно, спустили какой-то приказ, и наш эскадрон нежданно-негаданно перевели из Ярославице в небольшой гарнизонный городок у венгерской границы. Как он назывался – не так уж важно, ибо все провинциальные гарнизонные городки в Австрии отличаются друг от друга не больше, чем пуговицы на мундире. Повсюду одна и та же казенная декорация: казарма, манеж, учебный плац, офицерское казино и как дополнение – три гостиницы, два кафе, кондитерская, винный погребок и паршивенькое варьете с потасканными певичками, которые между делом охотно удостаивают своей благосклонности офицеров и вольноопределяющихся. Строевая служба повсюду одинаково пуста и однообразна, час за часом расписаны по незыблемому, веками установленному порядку; в свободное время тоже не происходит ничего интересного. В офицерском казино все те же лица и те же разговоры, в кафе все те же карты и тот же бильярд. Иной раз даже удивляешься, как это еще господь бог удосужился нарисовать разные пейзажи вокруг шестисот или восьмисот домов, насчитывающихся в таких городишках».

На военных сборах Цвейг достигнет особого возрастного рубежа, возраста Христа и, пожалуй, лучшим подарком на день рождения станет для него приглашение занять место в Военном архиве: «То, что один из моих друзей был высшим офицером в военном архиве, помогло мне получить там место». Этим другом оказался Франц Карл Гинцки, благодаря которому с 1 декабря 1914 года писатель приступит к работе в библиотеке и архиве казарменного комплекса Stiftskaserne, куда вместе с ним будут направлены многие «золотые перья» Австрии – Александр Рода-Рода, Рильке, Франц Верфель, Альфред Полгар, Эрнст Лиссауэр, Рихард Шаукаль, Пауль Штефан, Оттокар Керншток.

Согласитесь, столь «звездный состав» журналистов и поэтов мог свернуть на своем пути горы – любые горы пропагандистской прессы. Что, собственно, ими «героически» и будет сделано на страницах патриотического венского альманаха «Donauland» и в серии иллюстрированных печатных сборников «Unsere Soldaten» («Наши солдаты»). Основная задача группы заключалась в составлении панегирических очерков «в исключительно положительном и патриотическом духе» про тех солдат и офицеров австрийской армии, кого министерство периодически представляло к наградам, дабы не только подчеркнуть их доблесть, мужество и отвагу, но и публично отметить велеречивыми комплиментами. Так сказать, приукрасить тусклые биографии яркими красками даже в тех случаях, когда за кем-то из награжденных вояк героизма и отваги на поле боя не наблюдалось.

Любопытно, что этой работы Цвейг потом стыдился, говоря: «Деятельность, разумеется, не слишком доблестная, что я охотно признаю, но все же такая, которая мне лично показалась более подходящей, чем вонзать русскому крестьянину штык в кишки». Высасывать из пальца оды о людях, которых он не знал, о войне, на которой никогда не был, конечно, было скучно и однообразно, но график такой непыльной «деятельности» был щадящий. Протирать штаны в здании архива следовало с 9.00 до 15.00, так что уже в начале четвертого он преспокойно вешал фельдфебельскую форму в шкаф, где мирно пылилась положенная ему по уставу сабля, и, хлопая скрипучей дверью комнаты № 535, свободно следовал в город по своим личным делам.

Двадцать третьего мая 1915 года Италия объявила войну Австрии. В голове капрала{292} Цвейга, увидевшего мгновенно возникшую ненависть ко всему итальянскому, возникло желание не только мысленно противостоять коллективной агрессии и «воодушевлению», но и прямо «в разгар этого всплеска ненависти» написать статью «Итальянец у Гёте», рассказав в ней о встрече Карло Поэрио с первым поэтом Германии. Тогда же, в мае, у него окончательно созрел замысел большого пацифистского произведения, в котором выразилось бы «отношение ко времени и людям, к катастрофе и войне». Приступая к работе над драмой «Иеремия», он перечитывал не только библейские легенды о ветхозаветном пророке, но и роман австрийского писателя Рихарда Бер-Гофмана «Смерть Георга», оказавший на Цвейга впечатление еще в девятнадцать лет. Не случайно его первое письмо к Бер-Гофману датировано осенью 1917 года, когда вместе с открыткой был отправлен и первый экземпляр «Иеремии».

Герой романа Бер-Гофмана, осмысливая неизбежность собственной смерти, пытается смириться с ней психологически. Переживая смерть друга детства, врача Георга, старение и увядание своей жены, Пауль приходит к выводу, что его эгоцентризм – это истинная причина страха смерти, и находит спасение в единении с законами жизни. Законом жизни для Цвейга в годы войны станет его внутреннее ощущение, что он говорит «одновременно и от своего имени, и от имени времени», что «победа», доставшаяся ценой тысяч жертв, не оправдывает эти жертвы. Писатель называет себя «пораженцем», и таким образом избранный им в качестве символа поэмы пророк становился его собственными глазами. Предостерегающим возгласом, «что мир лучше войны», что пророк, оказавшийся в тюрьме, способен продолжать мыслить, а мысли его – быть свободными и созидательными; что тот, «кого презирают как слабого, трусливого в период воодушевления… оказывается единственным, кто выдерживает и преодолевает тяжесть поражения»{293}.

Критик Рихард Шпехт предполагал, что пламенный язык цвейговского героя Иеремии «мрачно сверкающими, великолепными образами, силой отчаяния и яростным издевательством» превосходит собой даже библейский прообраз. К концу июня первая сцена драмы была завершена, и автор так бы и провел еще три года, не поднимая носа от книг в казарменной библиотеке, пока однажды ему не представился случай отложить Библию и не отправиться в составе группы корреспондентов на самый настоящий фронт.

Летом 1915 года в результате контрнаступления немецких и австро-венгерских войск была прорвана русская линия обороны и произошло отступление русских из Галиции, Литвы и Польши на глубину пятисот километров. В этой связи архивное начальство распорядилось сохранить для своего учреждения те плакаты, объявления, газеты и прокламации на русском языке, которые были развешаны на улицах галицийских и польских городов, прежде чем они будут уничтожены. «Полковник, который случайно знал о моем увлечении коллекционера, поинтересовался, не хотел бы я заняться этим; я немедленно согласился». Задание заключалось в сборе как можно большего числа фактов русского присутствия в Галиции для учета и сохранения в архиве. Кроме этого, Цвейгу поручили сделать фотоснимки с мест событий для будущих репортажей.

«Всякий раз, когда я прибывал в какой-нибудь из галицийских городов, в Тарнув, Дрогобыч, Лемберг… на вокзале толкалось несколько евреев, так называемых “факторов”, профессией которых было доставать все, чего только не пожелает клиент: достаточно было сказать одному из этих универсальных дельцов, что мне нужны прокламации и объявления периода власти русских, как фактор бежал словно гончая и передавал задание загадочными путями десяткам унтер-факторов; через три часа у меня, не сделавшего и шага, был материал во всей полноте. Благодаря такой замечательной организации у меня оставалось время увидеть многое, и я многое увидел».

Прежде всего, он ужаснулся разрухе польских городов, разбитым мостам и дорогам, разграбленным магазинам, нищете мирных жителей. Он наблюдал колонну пленных русских и бородатых ополченцев из Тироля, ее охранявших. Был шокирован антисанитарным состоянием товарных поездов, в которых врачи спасали истекающих кровью раненых, и настолько отчетливо запомнил «содержимое» подобных составов, что через много лет в деталях описал их в мемуарах: «Рядами вплотную стояли примитивные нары, и все они были заняты стонущими, потными, мертвенно-бледными людьми, которые хрипели от недостатка воздуха и густого запаха экскрементов и йодоформа. <…> Прикрытые давно пропитанными кровью грубошерстными одеялами, люди лежали на соломе или жестких нарах, и в каждом таком вагоне среди стонущих и умирающих было уже по два или по три покойника».

Когда их поезд, перегруженный ранеными, прибыл в Будапешт, а до этого капрал Цвейг всю ночь, не сомкнув глаз, на каждой станции таскал ведра воды для паровоза и для того, чтобы врач мог обмывать стонущих от боли бедолаг, он с изумлением увидел город, «который был так красив и беспечен, как никогда»: «Женщины в белых платьях прогуливались под руку с офицерами, которые вдруг показались мне словно офицерами другой армии по сравнению с теми, которых я видел только позавчера, только вчера. В одежде, во рту, в носу еще стоял запах йода из вчерашнего поезда с ранеными, а я видел, как они покупают букетики фиалок и галантно преподносят их дамам, как по улицам разъезжают шикарные автомобили с безукоризненно выбритыми и одетыми господами. И все это в восьми или девяти часах езды скорым поездом от фронта!»

В Будапеште в ближайшем кафе он попросил дать ему венские газеты, где на первой полосе красовались пропагандистские фразы «о несгибаемой воле к победе, о незначительных потерях наших войск и огромных – противника». Впервые «дешевый оптимизм бессовестных пророков» вызвал в его душе не просто печаль, но гнев и бунт в адрес подстрекателей и их беспринципных спонсоров – тех, кто пытался продлить войну и заработать на чужом горе, смерти и ненависти. Но обо всем этом Цвейг выскажется уже в мемуарах. В период командировки с 14 по 26 июля 1915 года он вел безобидный дневник и отправлял с фронта романтичные открытки и письма своим друзьям в Вену. Раулю Ауэрнхаймеру сообщил, что прокатился в открытом поезде, восседая впереди «как мальчишка на стоге сена». Из гостиницы городка Пшемысль (Перемышль) отправил Францу Карлу Гинцки открытку с видом главной городской улицы Mickiewiczstrasse и текстом: «Дорогой друг, я приветствую тебя от всей души. Вчера в деревне Журавичи я встретил твой фельетон. Как тесен и одновременно широк сегодняшний мир! С уважением, Стефан Цвейг».

От той поездки на фронт сохранился один снимок, сделанный «на привале» в столовой в момент обсуждения очередной пропагандистской статьи группой военных корреспондентов с австрийскими командирами. С правой стороны за столом в окружении коллег восседает мастер сатиры Александр Рода-Рода, а за его спиной (третий справа) виднеется стройная фигура капрала Цвейга. В дневнике писателя имя комедиографа Рода-Рода (настоящее имя Шандор Фридрих Розенфельд, 1872–1945) впервые упоминается в 1912 году – Цвейг называет его «восхитительным человеком». Регулярная переписка между ними завяжется лишь в 1926 году, после того как Рода-Рода посвятит Цвейгу один из своих многочисленных романов. Родная сестра комедиографа, Гизела Янушевская, работая в Первую мировую врачом в боснийском городе Баня-Лука, получит высокие награды, но в годы Второй мировой окажется в концлагере, откуда уже не вернется. Сам Рода-Рода, будучи по происхождению евреем, после захвата Австрии нацистами бежал в Нью-Йорк, где и умер. Цвейг возобновит с ним переписку в середине 1941 года, когда единственная дочь сатирика, Дана Рода, по поддельным документам смогла бежать со своим мужем, драматургом Ульрихом Бехером в Бразилию. В тот сложный период Дана попросит отца обратиться к Цвейгу с просьбой, чтобы он помог найти Ульриху любую работу. Стефан подготовит рекомендательное письмо, благодаря которому автор сборника «Мужчины совершают ошибки» смог получить в Рио-де-Жанейро работу сценариста.

Через месяц после возвращения с фронта Цвейг написал репортаж «Galiziens Genesung» («Выздоровление Галиции»), в котором выразил надежды галицийских русинов (украинцами их тогда еще не называли) на восстановление их разрушенных и сожженных городов и деревень. Он с гордостью заявил, что Пшемысль, долго находившийся под вражеским огнем, несмотря ни на что выстоял; расскажет о людях, сидящих в кафе рядом с крепостью, где недавно пали смертью храбрых десятки тысяч солдат. Напишет о смехе ребенка в люльке, о стаях голубей, любовно воркующих под плющом на разбитых крышах.

Перед тем как снова надеть форму и приступить к своим обязанностям в архиве, он поспешил навестить Фридерику в Бадене, где дорогая его сердцу женщина продолжала оставаться до тех пор, пока власти не запретили гражданским лицам ездить из Австрии в Германию и обратно без особого разрешения. К осени для себя и своих дочерей она арендует квартиру на Лангегассе, 49, поблизости от квартиры Стефана на Кохгассе и дома дедушки Аликс и Сюзи, с кем Фридерика и после развода с Феликсом много лет сохраняла теплые человеческие отношения.

Будучи переводчиком классической и современной французской литературы, преподавателем курсов французского языка, с первых дней войны Фридерика фон Винтерниц отвергала австро-немецкий патриотизм и не относилась к числу тех, кто приветствовал войну с бранью в адрес французской и иной другой культуры, отрекаясь от коллег за пределами Австрии. Как член Генеральной ассоциации австрийских женщин Вены, как правозащитница и журналистка, в 1915 году она вступила в работу по созданию Международного комитета за прочный мир (Komitee für dauernden Frieden) и смогла благодаря Ромену Роллану и поддержке его сестры наладить необходимые контакты с французской секцией комитета.

С 28 апреля по 1 мая 1915 года в Гааге состоялся первый Международный женский конгресс, в котором приняли участие около 1200 представительниц женского пола из двенадцати стран мира при участии трехсот наблюдателей и корреспондентов. Делегацию Австрии представляли шесть правозащитниц, в числе которых были писательницы Леопольдина Кулка и Фридерика Мария фон Винтерниц, что говорит о ее высоком авторитете в женской ассоциации Вены и огромном персональном вкладе в пацифистскую деятельность. Германию представляли в Гааге 28 правозащитниц, в том числе Констанца Халльгартен, Элизабет Роттен, Анита Аугспург, Маргарет Ленор Селенка.

«Мы, женщины, принадлежащие к разным национальностям, которым для выражения чувств приходится использовать разные языки, приехали сюда с одной надеждой, одним желанием, чтобы наш голос был услышан в знак протеста против ужасов массового убийства и ложного предположения, что война – это единственный способ разрешить международные конфликты» – с этими словами к собравшимся обратилась председатель голландского объединения женщин за избирательное право, врач и суфражистка Алетта Якобс. Результатом конгресса станут создание Международного комитета за прочный мир и предложения по перемирию, с которыми женские делегации направятся в 13 стран Европы, включая Ватикан, для передачи своих программ мира главам правительств и лидерам ведущих государств.

Разумеется, одними конгрессами вооруженных мужчин было не примирить. Но последовательницы идей графини Берты фон Зуттнер делали все возможное, чтобы призвать руководителей стран опомниться и перестать тешить свою гордость жаждой разрушения. В эссе «Die Frauen und der Krieg» («Женщина и война») в журнале «Die Friedens-Warte» Фридерика фон Винтерниц пойдет еще дальше и обвинит матерей в бездействии и молчании, в том, что они способны встать на защиту только своих сыновей «за счет чужих мальчиков». В заключение она призовет неравнодушных встретиться на втором международном конгрессе, который, по ее мнению, поспособствует «делу примирения народов».

Второй женский конгресс проходил в швейцарском Берне с 14 по 18 апреля 1918 года, и Фридерика выступила там с докладом «Dichter im Krieg» («Поэт на войне»), а Стефан произнес потрясающую речь о женщине, ставшей символом пацифизма, – Берте фон Зуттнер{294}. «Имею ли я право говорить вам об этой необыкновенной женщине, так как, – говорю это совершенно откровенно и со стыдом, – я должен причислить себя к тем очень многим, кто недостаточно глубоко уважал ее, кто недостаточно ценил ее работу тогда, когда она была жива, – с комом в горле произнесет писатель эти слова с трибуны, не поднимая глаз на собравшихся женщин. – Ее деятельность должна была вызвать у каждого чувствующего человека глубокую симпатию, но симпатия, с которой общество встречало ее идеи, была равнодушной, вялой, инертной, тогда как Берта фон Зуттнер сгорала в страсти своего провидческого страха… Она обладала святой, наивной верой в разум человечества и всегда повторяла нам вновь и вновь одну простую истину, которая записана во всех библиях мира: “Не убий”. Она говорила это другими, новыми словами: “Долой оружие!” – и говорила так страстно, так часто, так неустанно, как никто до этого не говорил, ибо – сама не имея детей – отдала всему миру ту бесконечную любовь, которой была наделена».

Именно на конгрессе в Берне писатель впервые сформулирует определение, что значит быть идеалистом: «Быть идеалистом не значит – как думают большинство людей, – не видеть сопротивления действительности идее или недооценивать силу этого сопротивления, нет, это значит – несмотря на все трудности, бороться до конца за осуществление идеи, реализацию которой считаешь жизненно необходимой». Главной заслугой Берты фон Зуттнер, по мнению писателя, стало побуждение ученого-химика Альфреда Нобеля к созданию престижной премии, о чем он тоже заявит с высокой трибуны конгресса. Скажет, что она «приняла на себя трагическую миссию вечного нарушителя покоя, неудобного для своего времени, как Кассандра в Трое, как Иеремия в Иерусалиме». Что «подобно Дон Кихоту, бившемуся с ветряными мельницами», она неутомимо боролась «за торжество великой идеи» и что мы только сейчас «с ужасом узнаем то, что она знала всегда, – эти ветряные мельницы перемалывают не ветер, а кости европейской юности»{295}.

Проникновенную, откровенную речь Цвейга напечатают в «Neue Freie Presse» в четвертую годовщину со дня смерти графини, 21 июня 1918 года. В те же дни по предложению президента Международного комитета за прочный мир Джейн Аддамс в Цюрихе дамы проголосуют за переименование комитета в Международную женскую лигу за мир и свободу, чтобы статус постоянного учреждения позволил и в мирное время создавать новые отделения и союзы. Так, в Вене в 1920 году при участии Розы Майредер, Леопольдины Кулка, Ольги Мисар, Йеллы Герцка и Фридерики фон Винтерниц начнет свою работу отделение Женской лиги, просуществовавшее до 1938 года.

* * *

Время с апреля по август 1916 года Стефан проведет с Фридерикой в «деревенском предместье» в Нижней Австрии, в живописном и тихом поселке Кальксбург, тогда еще не включенном в состав столицы, располагавшемся на южной окраине Венского леса. В этом старинном местечке, некогда принадлежавшем иезуитам (с 1609 по 1773 год), Цвейг арендовал дом в стиле рококо (здание не сохранилось) с двумя отдельными павильонами. Большую комнату займет Фридерика с детьми, а в комнате поменьше разместится он сам со своими рабочими книгами. Комнаты разделял коридор, из которого можно было выйти на проезжую улицу, а вторая дверь вела в яблоневый сад. Кроме яблонь и сирени, в саду находился старый колодец, вокруг которого в солнечные часы Стефан предпочитал ходить с папиросой и, погрузившись в мысли, «незаметно» разбрасывать окурки вокруг себя.

В будни он по-прежнему продолжал выполнять обязанности в архиве, но уже в 15.30 садился на поезд и мчался за город. В этот дом Фридерика перевезет няню своих девочек Элизу Экснер, наймет новую кухарку, что позволит ей завершить свой роман «Vögelchen» («Птичка»), а ему наконец-то закончить «Иеремию» и посвятить его любимой женщине{296}. «Эта драма стала первой из моих книг, которую я ценил. Теперь я знаю: без всего того, что я, сочувствуя и предчувствуя, выстрадал тогда во время войны, я бы остался писателем, каким был до войны, “приятно-трогательным”, как говорят о музыке, но никогда не берущим за живое, захватывающим, проникающим до самых глубин»{297}.

С этим были согласны Альфонс Петцольд, Франц Гинцки, Антон Вильдганс, Рильке, приезжавшие в Кальксбург послушать отрывки из пьесы в исполнении автора. Через месяц после выхода книги, в ноябре 1917 года, Ромен Роллан напишет, что в этой драме автор «сумел избежать архаизмов и анахронизмов», что, на его взгляд, это «лучшее из современных произведений, где величавая печаль помогает художнику увидеть сквозь кровавую драму нынешнего дня извечную трагедию человечества».

Тем временем свой роман «Птичка» Фридерика посвятила Роллану, а под именем главного героя книги, чувственного и любострастного невролога Клеменса Урбахера, тратившего зарплату на пополнение коллекции миниатюрных картин, замаскировала не кого-нибудь, а Стефана Цвейга. И что самое невероятное, придала сюжету эмоциональный драйв, выписав образ главного конкурента Клеменса в его погоне за пополнением коллекции. Нет никаких сомнений, что под именем богатого промышленника Мансталя Фридерика скрыла поэта Гуго фон Гофмансталя, намекая на сложные и натянутые отношения между двумя «конкурентами».

* * *

Свой первый короткий отпуск с момента начала работы в Stiftskaserne Цвейг решил провести с Фридерикой в живописном городе, названном Александром Гумбольдтом «прекрасным миром, расположенным между Неаполем и Константинополем». На 20 и 21 октября 1916 года они забронировали в Зальцбурге большой номер в парк-отеле «Nelböck». Два незабываемых романтических вечера они будут гулять по удивительно красивым и широким набережным, любуясь каменной резьбой крепостных башен и колокольни. На площади у главного фонтана Резиденцбруннен почитают друг другу любимых французских поэтов. Будут прятаться от дождя под кронами могучих старинных деревьев, разглядывать собор Святых Руперта и Вергилия, искать великие фамилии на кладбище Святого Петра. От оживленной торговой улицы Линзергассе и площади Корнелиуса Райтзамера (сейчас носящей имя Стефана Цвейга) поднимутся к древним воротам Феликса (1632) и окажутся у монастыря Капуцинов, насчитав в нем тринадцать часовен и скульптурных композиций на тему Страстей Христовых. Уже тогда, в первую прогулку по лесистому холму Капуцинерберг на высоте двести метров над уровнем города, Фридерика обратит внимание на странный заброшенный замок – их со Стефаном будущий дом, стоявший в окружении высоких деревьев, покрытый периной опавших осенних листьев.

В Зальцбурге в эти дни Стефан старался говорить только о светлом будущем, обсуждал с Фридерикой великие книги и музыку, размышлял о пророческом гении медицины Парацельсе и бессмертии гения музыки Моцарта. Подобные беседы наполняли его силой вдохновения, но если беседа съезжала в колею мрачного настоящего, становился молчаливым, убыстрял шаг, мог впасть в раздражение и ярость. Спустя годы Фридерика много писала о его поведении и неуправляемом психическом состоянии в трудные годы войны: «Симптомы усталости, мгновенно переходившие в приступы депрессии или внезапные вспышки гнева, принимали характер аномально обостренных приступов перевозбуждения». К счастью, она привыкла к его поведению, считая его скорее признаком отклонения от нормы, признаком гения. Еще 22 марта 1914 года Фридерика скажет: «Второстепенным богам я уже не могу поклоняться, мой Верховный Бог превосходит других, даже если он раздражен или не побрился». Эти же слова она повторила ему в Зальцбурге в отеле «Nelböck».

В последние месяцы работы над «Иеремией» Стефан обсуждал с ней библейских пророков и апостолов. Не зная молитв, не веря во Всевышнего – «я проклял своего Бога, убил его в своей душе», – рассуждал о грехопадении человечества. Неустанно искал объяснения и смыслы вечных скитаний еврейского народа. Нередко из таких бесед складывались диалоги героев его новой драмы. Как, например, ночной разговор из четвертой сцены, возникший между часовыми на крепостных стенах Иерусалима, наблюдавших за тем, как Самария и Гилгал пылают в огне осады: «Зачем Бог бросает народы друг на друга? Разве мало места под небом?.. Кто сеет ненависть, когда так много места для жизни и пищи для любви?.. Бог не может желать этого преступления. Он дал нам жизнь, чтобы жить… Война не от Бога. Откуда же она?..» – «Твои вопросы ни к чему, ты только терзаешь себя». – «Бог дал нам сердце для того, чтобы оно терзалось».

Если в споре и диалогах рождается истина, то писатель, бесспорно, пришел к этой истине в середине войны, когда в уста хора в поэме «Иеремия» вложил страшное пророчество: «Иди своей дорогой и терпи страдания, мы жаждем припасть к водам далеких источников, истосковавшиеся по ним губы наши горят от горечи, нас гонят из страны в страну, лишая родины, по бесконечному пути страданий, мы вечно побежденные, рабы приютившего нас очага». Как он мог такое написать в 1917 году?

* * *

Фридерика поддержит и еще один его замысел на библейскую тему. Проведя параллель между текущими событиями войны и преданием о строительстве Вавилонской башни, он пишет эссе «Вавилонская башня» («Der Turm zu Babel»), обращаясь в нем ко всему человечеству с просьбой – остановиться во взаимной ненависти друг к другу, попытаться вместе достичь духовного единства, единения, «как осуществления высшей идейной задачи эпохи». Осенью 1916 года «Вавилонская башня» впервые появилась в пацифистском западношвейцарском ежемесячнике «Le Carmel», и Верхарн за неделю до своей гибели успел ее прочесть и выразить согласие с позицией друга. Так проповедник доброты и милосердия Верхарн, ставший жертвой всеобщей истерики и ненависти, успел надышаться перед смертью, примириться во взглядах со своим австрийским другом и переводчиком. «День, когда я получил его письмо, был счастливейшим днем моей жизни, – пишет Цвейг, – ибо я понял, что пала пелена, омрачавшая ясный взор поэта, и осознал, как необходим он будет нам впоследствии, он, такой же страстный в чувстве своей великой, всеобъединяющей любви, каким он был в своем гневе и ненависти».

К сожалению, мирного будущего для великого бельгийского поэта не наступит. Он нелепо погибнет на вокзале в Руане 27 ноября 1916 года – на долю секунды в людской толпе потеряет равновесие и упадет прямо на рельсы. Легенда гласит, что, когда Верхарна вытащили из-под вагона с отрезанными выше лодыжек ногами, он, еще находясь в сознании, успел прошептать: «Моя жена… Моя родина». На следующий день Стефану Цвейгу исполнилось 35 лет; даже страшно представить, какой это был для него удар в то «праздничное» ледяное ноябрьское утро.

«Мрачный то был день… Я помню его и поныне и никогда не забуду. Я достал все письма поэта, чтобы перечитать их в последний раз, побыть с ним наедине и убрать навсегда, похоронить то, что навеки ушло из жизни, ведь я же знал, что уже никогда больше не придет ни одного письма. Но так и не смог этого сделать – что-то во мне не желало признать разлуку вечной и проститься с человеком, который стал для меня живым воплощением всех моих идеалов, примером всей жизни. И чем больше я повторял себе, что он умер, тем сильнее чувствовал, как много от его существа еще живет и дышит во мне. И даже эти прощальные строки, посвященные вечной памяти Верхарна, вновь оживили передо мной его образ. Ибо лишь осознание великой утраты дает нам истинное обладание утраченным. И только те, память о ком не умрет и после их смерти, остаются для нас вечно живыми!»

После смерти Верхарна он на некоторое время даже перестал пользоваться фиолетовыми чернилами и в знак траура писал письма черным. «Его милые глаза полны горячих, непролившихся слез. Как мне тяжело, что на него свалилось это горе…» – писала Фридерика в своих воспоминаниях, тяжело переживая вместе с любимым невосполнимую утрату.

Как-то морозным декабрьским утром, перечитывая поэзию Верхарна, Цвейг остановил взгляд на стихотворении «Голуби», вспомнив, что мудрый учитель называл этих божьих созданий «птицами мира». Сердце писателя отозвалось новым порывом, подсказав сюжет «повести о странствиях и участи третьего голубя», выпущенного Ноем из ковчега с вершины горы Арарат. Третий голубь, в отличие от первых легкокрылых посланников, не вернулся обратно к Ною, а, поселившись в лесу, вынужден был укрываться в непроходимой чаще, ибо «временами он чуял присутствие людей». Но то были мирные люди, дровосеки, грибники, гуляющие влюбленные… Никто из них не желал причинить ему боль, не намеревался убивать беззащитных птиц, живших с людьми под одним голубым небом и солнцем.

«Но наступил день, когда загудел весь лес, и пошел такой гром, что казалось, земля раскалывается надвое». Автор проводит аналогию между страшной европейской войной, которую видел своими глазами, и Всемирным потопом, описанным «в книге о начале времен»: «Голубь неутомимо носился над нашими странами, чтобы найти место покоя, а потом воспарить к праотцу и принести ему масленичный лист надежды. Но нигде в эти дни не мог он найти масленичный лист, все выше вздымались волны погибели, все ширилось по земле пламя пожаров. Еще не обрел голубь место покоя, еще не обрело человечество мир, и не может он вернуться домой, не может успокоиться навеки. Никто не видал таинственного заблудшего голубя, что ищет мира в наши дни, и все же он парит над нами, испуганный и усталый. Иногда, только по ночам, внезапно проснувшись, можно услышать, как где-то вверху шелестят крылья в торопливом полете, в тревожных отчаянных поисках. Нашими мрачными думами отягощены эти крылья, наши чаяния трепещут в их тревожных взмахах, ибо тот заблудший голубь, что, дрожа, парит между небом и землей, тот неверный посланец былых времен ныне несет праотцу рода человеческого весть о нашей собственной судьбе. И вновь, как тысячи лет назад, целый мир ждет, чтобы кто-то простер руку навстречу ему и признал, что пора положить конец испытанию».

«Легенда о третьем голубе» выпорхнет из рук писателя спустя месяц после гибели друга. Поразительно, но ее сразу переведут на французский язык, родной язык Верхарна. Лауреат Нобелевской премии по литературе Герхарт Гауптман включит произведение в журнал Пауля Кассирера «Der Bildermann», а также в венский сборник «Легенды и сказки нашего времени», изданный в 1917 году. «Легенду о третьем голубе» исследователи и ученые справедливо относят к жанрам мидраша и библейской аллегории.

* * *

Между тем война каждый день продолжала множить число людских жертв на всех фронтах и границах. К концу 1916 года общее число убитых приближалось к шести миллионам, еще десять миллионов получили различной степени увечья и травмы. Под Верденом и на Сомме общие потери стран Антанты составили около миллиона солдат, что на двести тысяч превышало немецкие потери. В декабре 1916 года Германия и ее союзники предложили пойти на мировую, но Антанта предложение отклонила, указав, что мир невозможен «до тех пор, пока не обеспечено восстановление нарушенных прав и свобод, признание принципа национальностей и свободного существования малых государств».

Безусые юноши, минуя этап зрелости, по-прежнему прямой дорогой шли на верную смерть. Кто-то оставался лежать в залитых дождем полях и окопах, кто-то получал тяжелые ранения, месяцами восстанавливая здоровье в госпиталях, откуда далеко не всегда мог вернуться к нормальной жизни. Порой и в тылу солдат настигала проклятая коса смерти, как это случилось накануне Рождества 1916 года в частях австро-венгерской и итальянской армий. В ту злополучную среду 13 декабря на склонах Альп погибло больше двух тысяч человек. Теплые ветры, пришедшие со Средиземного моря, принесли в горы обильные дожди, что вызвало сход гигантских лавин, «белой смерти». В тот день только на Мармоладе, самой высокой горе Доломитовых Альп, снежная толща накроет пост снабжения Гран-Поз и унесет около трехсот жизней. Об этой трагедии по причинам военной секретности мало писали, а если быть честным до конца, не писали вовсе. Пройдет много лет, прежде чем цифры потерь и истинные причины предадут публичной огласке.

В тот страшный день 13 декабря 1916 года в высокогорье Тироля в одном из госпиталей нес службу молодой австрийский врач Эрих Штёрк (Erich Stoerk), самый близкий друг Фридерики фон Винтерниц, с которым она все детство провела вместе и даже когда выросла, тесно дружила семьями. Дружила с родными братьями Эриха, банкиром Вальтером и врачом Оскаром, с двумя его сестрами, Эльзой и Адель Штёрк. А сын Эриха, патологоанатом Герберт Штёрк, станет будущим мужем Аликс, старшей дочери Фридерики. В ту ночь, как обычно, Эрих Штёрк находился на службе – оказывал помощь раненым солдатам, которых каждый день привозили к его спасительному порогу. Его вторая жена Эмми Вебер (Герберту она приходилась мачехой), тоже врач, несла службу в соседнем госпитале. Накануне трагедии, едва улучив свободное время, Эмми приехала к любимому, чтобы провести с ним пару часов перед наступлением волшебного праздника. Вместе загадать желание о скором возвращении в город к прежней нормальной мирной жизни и работе. Иной возможности для свидания Эрих и Эмми в горах не имели – и уже никогда не получили…

Благодаря воспоминаниям Фридерики мы узнаем много деталей трагедии: «Произошло ужасное несчастье. Мои дорогие друзья доктор Эрих Штёрк и его жена Эмми погибли под лавиной, находясь в Тироле в высокогорном госпитале. Эмми приехала навестить мужа. Он был главным врачом. Госпиталь накрыло лавиной. Эрих умер сразу, его придавило балкой. А ее откопали через пять дней. Эмми лежала под дверью с отмороженными ногами. Была проведена ампутация, но через два дня она скончалась от заражения крови. Держалась Эмми, как всегда, героически. Я восемь дней провела в Родауне, окруженная заботами Стефана и его друзей. Но горе так сильно потрясло меня, что я слегла. Любимые, хорошие, мои верные друзья! Я должна написать о вас книгу, о вашей героической бесценной жизни. Бедные мои, вы стали жертвой собственного чувства долга, двойной жертвой этой ужасной войны! Эмми, я знаю, как счастлива ты была, отвоевав право последовать за ним на фронт. Сильный снегопад помешал тебе вернуться в свой госпиталь. Дорогой человек, как много людей спасла ты, оперируя их отмороженные ноги. А теперь твои ноги, никогда не устававшие, тебя, хлопотавшую о других, – не спасли! А газеты продолжали лгать, разносить неправду о вашей героической смерти. Только б люди не узнали, что на высоте в две тысячи метров было засыпано снегом и погибло двести семьдесят человек!»{298}

* * *

Еще фрагмент из воспоминаний Фридерики: «19 января (1917 года. – Ф. К.) я вместе со Стефаном и Феликсом Брауном уехала в Прагу. Стефану предстояло там читать отрывки из своей книги “Иеремия”, чтобы сбор от этого поступления пошел на пользу детей бедных беженцев. Это выступление принесло больше тысячи крон. Мы ехали третьим классом. Это было решение Стефана, который для переездов обычно пользовался только спальным вагоном».

В Праге Фридерика примет участие в заседании Международного комитета за прочный мир, вместе со Стефаном встретится с Максом Бродом и его женой, а после они вчетвером отправятся на экскурсию, любезно подготовленную для них директором Национального театра Ярославом Квапилом. Поэт и театральный режиссер Квапил с удовольствием сопровождал почетных гостей в первый день их визита в Прагу, когда встретил на вокзале и сопроводил на своей машине до отеля «Голубая звезда». А в день прощания провез утром по старой части города, рассказывая легенды о строительстве Пороховой башни и собора Святого Витта. Останавливался и показывал старинные мосты через Влтаву, завел в «переулок алхимиков с маленькими кукольного размера домиками», накормил в лучшем ресторане и убедил дождаться фантастической красоты заката, вдохновившего Фридерику на стихотворение «На старом мосту».

Весну и первую половину лета 1917 года они снова провели в Кальксбурге, откуда Стефан вел переписку с издателем по вопросам сроков печати и скорейшей доставки первых экземпляров «Иеремии» в Вену. Все письма приходили с недельной задержкой, что выводило писателя из равновесия и вгоняло в депрессию. К тому же процесс печати книги по разным причинам откладывали, но и после издания, лишь спустя месяц, книга поступила в магазины Вены и Берлина. Нервное перевозбуждение Цвейга в августе – сентябре 1917 года было вызвано не столько томительным ожиданием «Иеремии», сколько в большей степени получением извещения о том, что армейская медицинская комиссия назначала ему проходить очередное переосвидетельствование, угрожавшее в случае положительного вердикта скорой отправкой на фронт. Австро-венгерская армия понесла громадные потери не только убитыми и ранеными, но и сдавшимися в плен и остро нуждалась в пополнении.

Окончательно утратив сон, переживая худшие опасения, за неделю до визита к врачам он, словно Архимед, прокричит «Эврика!» и побежит к начальству архива подавать прошение о командировке в Швейцарию с целью оказания родине «особо ценной помощи» на территории нейтрального государства. Одновременно с его прошением из МИДа на имя начальника архива придет ходатайство с просьбой отправить капрала Цвейга в нейтральную страну с поручением провести там мероприятия пропагандистского толка, а именно тематических докладов «о значении венского искусства и культуры». И при любой возможности в беседах с коллегами и шпионами дипломатическим языком транслировать посыл – на правительство Австрии «время подействовало отрезвляюще», ввиду смерти кайзера Франца Иосифа оно больше не поддерживает военные амбиции Германии и не имеет прежнего с ней единодушия. Проще говоря, не верит в «нравственное очищение», о котором, срывая голоса на трибунах, первые два года войны неустанно говорили и писали твердолобые философы и поэты.

Самое удивительное, что весь этот «накрахмаленный» план спасения Цвейга от мобилизации провернул по просьбе Фридерики ее бывший тесть, чиновник МИДа Якоб фон Винтерниц. Он же помог выхлопотать командировку и оформить иностранный паспорт не только Цвейгу, но и ей, пожелавшей сопровождать любимого мужчину в Цюрих. Тем более что своих дел у Фридерики в Швейцарии поднакопилось немало: она быстро включится в работу по подготовке конгресса в Берне и наладит деловые и дружеские связи не только с Мадлен Роллан, но и с женой французского поэта Пьера Жува – Андре Шарпантье.

Чтобы избавиться от лишних вопросов непосвященных в истинные цели и поручения писателя в предстоящей поездке, Мориц Бенедикт оформил его в редакцию газеты «Neue Freie Presse» в качестве швейцарского корреспондента. Да еще и выписал гонорар в размере ста франков за каждый материал с условием, что Стефан пообещает присылать за месяц две новые статьи о каком-либо социальном или культурном аспекте жизни в Швейцарии. И вот, наконец, 13 ноября 1917 года писатель в сопровождении любимой женщины пересек границу Австрии и Швейцарии.

«Трудно даже представить, что означал тогда переход из наглухо закрытой, недоедавшей воюющей страны в нейтральную. Всего несколько минут от одной станции до другой, но в первую же секунду тебя охватывало такое чувство, словно ты вдруг попал из затхлого, спертого воздуха в крепкий, напоенный снегом, ты чувствовал своего рода опьянение, которое распространялось по всему телу… Тут был телеграф, почта, откуда можно было без всякой цензуры писать и телеграфировать во все концы света. Здесь лежали французские, итальянские, английские газеты, и их можно было безнаказанно купить, развернуть и читать. Здесь, на расстоянии пяти минут пути, запретное было разрешено, тогда как по ту сторону – запрещено разрешенное… За одну ту секунду, в которую я пересек границу, я начал думать иначе, свободнее, чувствовать более взволнованно, поступать менее осмотрительно, и уже буквально на следующий день я испытал, насколько пребыванием в воюющей стране подорвано не только наше моральное состояние, но и физическое самочувствие…»

Вскоре из Цюриха на страницы венского альманаха «Donauland» примчится его первый восторженный очерк «Die Schweiz als Hilfsland Europas» («Швейцария как страна помощи Европе»). От имени всех беженцев корреспондент высоко оценит моральную помощь и гуманитарную работу, проделанную маленькой страной и ее трудолюбивым населением за три предыдущих военных года.

Прибыв в Цюрих на железнодорожный вокзал Нефельс-Моллис, в старую часть города, на вечные времена привязанного мощеными, чистыми улицами к берегам реки Лиммат, Стефан с Фридерикой изъявят желание поселиться в старинном отеле «Schwert», «где в свое время останавливались Казанова и Гёте». Разместившись в апартаментах на левом берегу знаменитой реки, писатель вскоре узнает, что кроме Гёте и Казановы в номерах «Schwert» в разное время находили покой и отдохновение король Швеции Густав IV Адольф и русский царь Александр I, Виктор Гюго и Иоганнес Брамс, Ференц Лист и вся семья Моцарта после блистательного исполнения десятилетним Вольфи концерта в мюзик-холле Цюриха в 1766 году.

Каждый день ближе к обеду, когда обязанности корреспондента были им выполнены, он с удовольствием покидал отель и переходил на правый восточный берег реки на улицу Лимматкуай. Голодный, он прямиком шел в кафе «Одеон», где один или с Фридерикой, постепенно втершись в доверие, засиживался до закрытия, слушая и участвуя в дискуссиях так называемых «пацифистов кофейни», рассуждающих о будущем послевоенном устройстве мира. Уже при втором визите в этот «обетованный край» австрийский гость поймет, с каким недоверием и злобой швейцарцы относились к спекулянтам, дезертирам, революционерам, лазутчикам, беженцам, наводнившим в годы войны их благополучное и спокойное государство. Но то было мнение швейцарцев, привыкших жить вдали от суеты и стрельбы. Цвейгу и тысячам других иностранцев, наоборот, благодаря тому, что к 1917 году Цюрих распростился со своей мертвящей тишиной и был перенаселен людьми вышеперечисленных категорий, довелось увидеть «пестрое и более живое смешение людей и мнений» и, как следствие, пережить события войны «интенсивнее, чем на воюющей родине».

Стоит сказать, что до апреля 1917 года «Одеон» нередко удостаивал своим посещением и будущий вождь мирового пролетариата, который мог там дописывать «Империализм как высшую стадию капитализма» или набрасывать черновик рукописи будущей книги «Государство и революция». Столкнуться лоб в лоб на улицах Цюриха с В. И. Ульяновым-Лениным, как, впрочем, и с кем-то другим из пассажиров «пломбированного вагона», Стефан Цвейг, разумеется, не мог. Несмотря на то что в мемуарах утверждал чуть ли не обратное, говоря, что, дескать, видел в Цюрихе «русских, которых затем сделала известными революция и настоящие имена которых я так никогда и не узнал». Видеть их он вряд ли мог: «исторический поезд» к этому моменту ушел из Швейцарии далеко и надолго, вернее, даже навсегда. Но теоретически (когда говоришь о Ленине, слово «теоретически» так и просится на бумагу) мог, и даже неоднократно, сидеть в «Одеоне» за тем же столиком, что и Владимир Ильич, заказывать горячую яичницу и бокал охлажденного шампанского у того же официанта. Тем более ходить по одним и тем же с ним каменным набережным в старой части города.

Спустя много лет{299} Цвейг вновь обратится к своим воспоминаниям о Цюрихе времен Первой мировой войны и напишет очерк о таинственном возвращении Ленина в Петроград – но по каким-то соображениям спрячет рукопись в стол и при жизни так и не представит ее на суд читателей. Миниатюру издадут на следующий год после его смерти{300}, а на русском языке так и вовсе в 1987-м. «Сразу же за Лимматом, в Старом городе, на узкой, старинной, горбатой Шпигельгассе живет он (Ленин. – Ф. К.) на втором этаже одного из крепко построенных домов с островерхими крышами; время и маленькая колбасная фабричка, стоящая во дворе, прокоптили этот дом. На встречи, которые он иногда по вечерам устраивает в маленьком кафе, где обычно собираются рабочие, является не более пятнадцати – двадцати человек, в основном молодежь, поэтому и терпят здесь этого чудака, как, впрочем, всех русских эмигрантов, подогревающих свои головы неимоверным количеством горячего чая и многочасовыми горячими спорами. Никто, однако, не принимает этого невысокого лобастого человека всерьез, и в Цюрихе не найти и трех десятков человек, которые считали бы для себя важным запомнить имя этого Владимира Ильича Ульянова, человека, живущего у сапожника. И если бы тогда один из тех шикарных автомобилей, которые на больших скоростях носятся по городу от посольства к посольству, при несчастном стечении обстоятельств задавил бы его, мир так бы и не узнал, что существовал на свете человек, носивший фамилию Ульянова, или Ленина»{301}.

В «Одеоне» и в коридорах отеля «Schwert» Цвейг мог встретить друзей и коллег, с которыми охотно секретничал обо всем происходящем. Среди них были Франц Верфель, Леонгард Франк, Фриц фон Унру, нобелевский лауреат Альфред Фрид, Ферруччо Бузони; сюда можно добавить и новое приятное знакомство с Джеймсом Джойсом. А вот с членами «литературного клуба Хоттинген»{302}, объединявшего литературную элиту Швейцарии, он не нашел точек соприкосновений ни по одному вопросу, хотя посещал порой их собрания в ресторане «Zum Sonnenberg».

Семнадцатого ноября 1917 года, в тот день, когда в Цюрихе на привокзальной площади Гельветиаплац у Народного дома на баррикадах убьют несколько человек за попытку организации революции, Стефан Цвейг преспокойно попивал чай и пускал колечки дыма на мрачных коллег в главном интеллектуальном клубе города. Атмосфера заведения, услышанные там лозунги и речи разочаруют его бесповоротно. Дневник писателя отлично передает настроение своего автора: «Я не выношу грубых и бестактных манер швейцарцев, понимаю враждебную настороженность, которую все здесь испытывают к эмигрантам: слишком часто они становились жертвами немецкой бестактности… Я дорожу своей гордостью, которая отказывается уступить хоть на дюйм этим твердолобым парням. Я не буду опускаться так низко и задыхаюсь от одной мысли своего возможного участия в этом клубе».

* * *

В последних числах ноября он поедет с Фридерикой к Ромену Роллану в Вильнёв, в отель «Байрон», где мудрейший французский писатель в последние два года в одиночестве жил и работал на берегу Женевского озера. Цвейг еще из Вены сообщил, что приедет в гости со своей «женой», хотя его законной избранницей Фридерика еще не являлась. «В первое мгновение я не мог найти слов для приветствия, мы подали друг другу лишь руки – первая французская рука, которую после долгих лет мне довелось пожать; Роллан был первым французом, с которым я говорил за последние три года, – но за эти три года мы сблизились еще больше. Я говорил на чужом языке доверительнее и более открыто, чем с кем бы то ни было на родном дома. Я прекрасно понимал, что друг, стоявший передо мной, – величайший человек современности, что он – чистая совесть Европы. Только теперь я мог оценить, как много он сделал и делает своей самоотверженной борьбой за взаимопонимание».

Гуляя по берегу, друзья вспоминали покойного Верхарна, его лучшие поэмы и стихи. Роллан поведал Цвейгу о своей работе в Агентстве помощи военнопленным, организованном Международным комитетом Красного Креста в Женеве. Рассказал, как трудно приходилось без выходных находиться в помещении музея Рата «бок о бок с директором, изумительным доктором Феррьером» и отвечать на тысячи писем и телеграмм, приходивших со всех стран от лиц гражданского населения, солдат, интернированных, офицеров.

«В беседах того вечера и последующих дней меня глубоко трогала его тихая грусть, которая окрашивала каждое его слово, та же печаль, которая звучала у Рильке, когда он говорил о войне. Он был полон горечи от действий политиканов, людей, которым для удовлетворения своего национального тщеславия было все еще недостаточно жертв. Но вместе с тем всегда ощущалось сострадание к несметному числу тех, кто страдал и умирал за “идею”, которая им самим была непонятна и на самом деле была просто бессмыслицей»{303}. Уже приближаясь к отелю, Роллан вспомнил и рассказал, как много лет назад в воскресный солнечный день 19 августа 1883 года он с матерью наблюдал за Виктором Гюго, стоявшим со своими внуками на ступеньках отеля «Байрон». Это событие настолько врезалось в его память, что потом Роллан написал об этом восхитительное с кучей мелких подробностей эссе «Старый Орфей».

Свой тридцать шестой день рождения Стефан отметил в Вильнёве у Роллана и на следующее утро перед отъездом в Женеву вручил другу конверт, где лежал дописанный позапрошлой ночью текст, названный им «Testament meines Gewissens» («Завещание моей совести»). В этом эмоциональном и откровенном послании австрийский коллега уверял, что никто не сможет его заставить взять в руки оружие и стать комбатантом, что он скрепя сердце выполняет приказы Военного архива, но не желает и не хочет возвращаться домой. Из этого «завещания» Роллан узнает, что друг всем сердцем хотел бы остаться в Швейцарии до конца ненавистной войны, дождаться угасания в людях империалистической агрессии и жажды крови.

По пути в офис Международного комитета Красного Креста в Женеву у писателя прямо в поезде родится замысел новой печальной новеллы – ведь при встрече на озере Роллан поведал ему в том числе и о судьбах беженцев и дезертиров. Первые предложения сами собой «зашагали» ровным военным маршем на страницы его дорожной тетради: «В летнюю ночь 1918 года, неподалеку от маленького швейцарского городка Вильнёв, рыбак, плывший в лодке по Женевскому озеру, заметил на воде какой-то странный предмет. Приблизившись, он различил кое-как сколоченный из бревен плот; находившийся на нем голый человек пытался продвинуться вперед при помощи доски, заменявшей ему весло».

Так рыбаком будет спасен беглец из России. Местное общинное управление окажет ему посильную помощь в виде одежды, еды и комнаты в гостинице. Бедняге оставалось благополучно переждать окончания войны, но русскоговорящий управляющий гостиницы так и не смог ему втолковать, что домой в Россию, к жене и ребенку в данный момент он вернуться не может. Что в России свергли царя, а существующие границы между странами не позволят ему «прямо сейчас» перебраться к родному дому на Байкале. Несчастный русский солдат по имени Борис не поверит советам и словам и направится не к постоялому двору, а к озеру. «Случай захотел, чтобы тот же рыбак на следующее утро нашел голое тело утопленника. Русский заботливо сложил на берегу подаренные ему брюки, шапку и куртку и вернулся в озеро так же, как перед тем появился из него. О происшествии составлен был протокол, и так как фамилии чужестранца не знали, то на могиле его поставили простой деревянный крест, – один из тех скромных памятников безвестной судьбы, которыми покрыта теперь Европа от края до края»{304}.

* * *

В Женеве Цвейг посещает офис Комитета Красного Креста, пишет о работе этого удивительного учреждения в очерке «Сердце Европы»{305} и дополнительно в книге, посвященной беспримерной жизни и творчеству Ромена Роллана. Его героической биографии и служении человечеству первые полтора года войны в «единственном интернациональном пункте, связующем нации».

Пребывая несколько недель в этом городе, Стефан по рекомендации Роллана познакомится со многими его друзьями, такими как писатель Рене Аркос, «видевший, как и он, все ужасы войны и ненавидящий их, подобно своему другу, более ясно сознающий драматичность момента… рассудительный, чистый и добрый». Или молодой добродушный поэт Пьер Жув, пылавший «экстазом доброты», страдавший «до последнего нерва от несправедливости мира». Вместе с Жувом Цвейгу предстояло с одной сцены в Цюрихе декламировать стихи: Пьер читал по-французски, а Стефан – отрывки из «Иеремии» на немецком языке. И это во время войны, когда родины двух поэтов-гуманистов продолжали изливать, источать, извергать ненависть друг на друга!

В Женеве судьба сведет его и с «фанатиком социального переворота» Анри Гильбо, и с бельгийским художником Францем Мазерелем, ставшим с первой минуты общения близким другом австрийского писателя на всю жизнь: «Через день мы настолько доверяли друг другу, словно были знакомы годы, и, как водится на фронте, обращались друг к другу на братское “ты”». Мазерель перебрался в Швейцарию вскоре после начала войны. Когда немцы заняли его родной Гент, он бежал со своей будущей супругой Полиной во французский город Дюнкерк, а потом в Женеву, где попал в круг поэтов и художников, соратников и «учеников» Ромена Роллана.

Графические рисунки Мазереля, выражавшие возмущение и протест против братоубийственной войны и социальной несправедливости, будут печатать в «Les Tablettes» и на заглавной странице ежедневной «La Feuille», руководимой Жаном Дебри. Рисунки своего друга, созданные в период военного апокалипсиса, писатель наделял особой магической силой, способной при иных способах «распространения» даже сократить время войны: «Каждое утро La Feuille публиковала какое-нибудь новое из его обвинений в рисунке, и каждый рисунок возлагал вину не на тот или другой народ, а на нашего общего врага – войну. Как мы мечтали, чтобы их можно было сбрасывать с самолетов вместо бомб, как листовки, над городами и окопами, эти без слов, без знания языка понятные каждому, даже самому непонятливому, гневные, ужасающие, клеймящие позором разоблачения; они – я убежден в этом – сократили бы время этой войны. Но, к сожалению, они появлялись лишь в небольшой газетке La Feuille, которая почти не была известна за пределами Женевы…»{306}

Из Женевы Стефан и Фридерика вернулись через Берн в Цюрих. Там они вновь станут присматриваться к посетителям «Одеона», полюбят ночные прогулки по улицам, чувствуя себя в безопасности и даже «дома больше, чем в своем собственном отечестве». С какого-то момента Стефан начнет смущаться и осознавать «вину за то, что еще цел и невредим». До конца года Фридерике предстояло вернуться в Вену (срок ее паспорта истекал), а Стефан оставался в Цюрихе, продолжая знакомиться с новыми людьми. Вскоре судьба свела его с журналистом и переводчиком Эрвином Ригером, избежавшим военной службы в австрийской армии с помощью блата. Его родственник, лейтенант Алоиз Вельце, присвоивший Цвейгу в декабре 1915 года звание капрала, помог юноше благополучно задержаться в Швейцарии. В Цюрихе Ригер преспокойно работал в аптеке помощником фармацевта, читал в углу газеты и книжки, а когда закончилась война, тут же оставил белый халат и проявил свои незаурядные литературные дарования.

Мы говорили, что Эрвин Ригер станет первым биографом Цвейга, но главные его заслуги состояли в содействии писателю при работе с подготовкой и исследованием документов на французском языке. Эрвин помогал собирать и структурировать гигантский объем архивных материалов о королеве Марии-Антуанетте, изучал документы, проливающие свет на неизвестные эпизоды истории борьбы Кальвина против Сервета и Кастеллио, тома эпистолярного наследия и мемуаров современников Наполеона, Жозефа Фуше, Бальзака.

* * *

На 8 января 1918 года в городском театре швейцарского города Давос были запланированы пацифистские выступления многих журналистов и писателей, в том числе Цвейга, Вильгельма Шмидтбона и Андреаса Лацко (Andreas Latzko, 1876–1943), с которым Стефан как раз тогда и познакомится, сохранив дружеские отношения на следующие два десятилетия, до тех пор, пока, как и в случае с Ролланом, Вторая мировая, еще более страшная и кровопролитная, чем первая, не оборвет любую связь между писателями. Лацко – храбрый солдат, получивший тяжелое ранение в ходе боев на фронте на реке Изонцо; человек, своими глазами посмотревший в лицо смерти и отлично понимавший, как важно думающим людям слова объединяться вокруг главной цели – скорейшего прекращения войны. В 1917 году он пишет антивоенный роман «Люди на войне» («Menschen im Krieg»), который считался тогда самым важным пацифистским произведением на немецком языке. Помимо речи в Давосе Лацко выступил с докладом «Женщины на войне» на Второй международной женской конференции в Берне (апрель 1918 года). После войны в одно время с Цвейгом он поселился в Зальцбурге, писал новые жизнеутверждающие романы, дружил с Германом Баром и жил в этом чудесном музыкальном городе до прихода нацистов, после чего, опасаясь гонений, эмигрировал в Амстердам, где и умер.

Насколько Цвейг высоко ставил и ценил литературное слово Андреаса Лацко, лучше всего можно понять из его вступительной статьи к роману «До последнего человека» (цитируется по первому русскому изданию 1923 года в переводе Е. Л. Овсянниковой): «Защитник страждущих, поборник вечной свободы бессмертного человека, – Лацко, решив взять на себя эту роль, уже не может от нее отречься, как король от престола, не может подать в отставку, как случайный министр. Он бессилен дать задний ход машине, он не может унизиться до мелких литературных занятий, изготовляя рассказы для услады буржуазной публики; он не может этого сделать, ибо все, что он отныне напишет, должно стать достоянием всего человечества, в самом глубоком смысле этого слова: человечества единого и нераздельного. И мы смотрим поэтому в сторону Лацко с братским ожиданием. Наша признательность и наше доверие избирают его депутатом в незримый парламент Европейских Соединенных Штатов, где он будет защищать то, что стало смыслом и целью нашей жизни, – братство всех народов».

Покинув единомышленников в Давосе, Стефан поспешил на приграничную станцию Букс, где заранее условился встретить венский поезд, на котором вновь приехала Фридерика, на этот раз со своей младшей дочерью. Документы для Аликс еще не были готовы, поэтому старшая девочка осталась дома. Уже из Букса они проследуют в Санкт-Мориц, где навестят родственников Стефана со стороны матери, смогут «отведать настоящего кофе и хорошего табака», заполнят внушительные чемоданы покупками в продуктовых, галантерейных и книжных магазинах. Именно в Санкт-Морице, этом райском уголке земли, сравнив условия жизни «беззаботных» швейцарцев с бедами и лишениями, вызванными кризисом и войной во всей остальной Европе, он напишет для «Neue Freie Presse» знаменитую статью «Bei den Sorglosen» («Беззаботные»).

«Здесь собралась эта разрозненная стайка, чтобы совершать свой ритуал – поклоняться роскоши. Тут им не мешают ни бедняки, как в городах, ни больные, как в Давосе, – ничто не препятствует их развлечениям. Отели – эти твердыни роскоши – услужливо распахнули свои двери: Беззаботные постепенно слетаются снова. <…> Когда вспоминаешь о друзьях, которые в этот час лежат где-нибудь на снегу лицом к лицу со смертью, или о тех, кто сидит в душных конторах, заточенный там уже много лет, выписывая бумажку за бумажкой, когда думаешь о трагических предместьях городов Европы, где сейчас бродят серые тени детей и живые призраки женщин, то тебе становится стыдно за этих людей, которые с хохотом мчатся по снежным склонам в своих крикливых одеждах. И, как ни странно, тут же ловишь себя на том, что, несмотря на крайнее ожесточение души, твои глаза невольно, совершенно невольно радует это зрелище. Ведь так приятно снова видеть здоровых, веселых людей, юность, предоставленную самой себе и невозбранно радующуюся свободе»{307}.

Примерно в эти же дни он напишет рецензию на знаменитый роман Барбюса «Огонь»: «Никогда больше подобное бедствие не должно обрушиться на человечество, восклицают они [выжившие в окопах], и если только нынешняя война будет последней войной, то все принесенные жертвы не напрасны. Их не искупят никакие вновь приобретенные провинции; вознаградить их может лишь одна, последняя надежда, что, ужаснувшись безмерности страданий, человечество не понесет добровольно еще раз крест войны. И над равниной, усеянной мертвецами, как трубный глас Суда, разносится из французских окопов клич: “Война войне!”».

* * *

Двадцать седьмого февраля 1918 года в городском театре Цюриха при переполненном зале «с большим успехом» прошла премьера драмы «Иеремия». Несмотря на то что критики осуждающе писали о пространной форме изложения и желательных сокращениях для придания выразительности пьесе, режиссер Йозеф Данеггер добился триумфа, а писатель под занавес, скромно стоя на сцене, принимал благодарности от многочисленных коллег и друзей, присутствовавших в театре. Вскоре в Вене на страницах «Neue Freie Presse» появится анонимная хвалебная заметка, даже рецензия и, мы, отлично понимая, кто был ее автором, не предъявляем Цвейгу никаких претензий. В конце концов, и сам Фридрих Шиллер однажды подобным образом составил анонимный похвальный отзыв на первую постановку собственной драмы «Разбойники».

После апрельской конференции в Берне пришла хорошая новость о том, что выездные документы на имя Аликс готовы. Как только девочка оказалась в Швейцарии рядом с сестрой и матерью, Фридерика уезжает в альпийский высокогорный курортный городок Амден, где снимает скромный домик с видом на озеро Валензее для спокойной работы. Еще находясь в Вене, она заключит контракт с издательством «Gustav Kiepenheuer» и теперь в Амдене приступит к редактированию чужого немецкого перевода трактата Жан Жака Руссо «Эмиль, или о Воспитании». Стефан потом напишет вступительное слово к этому изданию, вышедшему в «Kiepenheuer» в 1919 году.

Стефан на весну и лето 1918 года поселится «примерно в получасе пути от Цюриха» в Рюшликоне, в тихом отеле «Belvoir», где он в полном одиночестве мог много работать и «видеть лишь тех, кого приглашал к себе сам», стараясь «максимально использовать время, которое, как всегда, шло своим чередом». В Рюшликоне писатель завершит эссе о Достоевском, задумает сюжет драмы «Легенда одной жизни», материалом к которой, по его признанию, послужили «биографические элементы из жизни Фридриха Геббеля, Рихарда Вагнера и Федора Достоевского». Там же, в отеле «Belvoir», для пацифистского журнала «Die Friedens-Warte» он пишет текст под заголовком «Bekenntnis zum Defaitismus» («Приверженность пораженчеству») с резким осуждением массовых убийств в чудовищной войне, унесшей за четыре года миллионы мужчин и стершей с карты мира сотни городов и сел.

Двадцать девятого июля 1918 года, спустя три месяца после переезда в Рюшликон, у Цвейга истек срок действия заграничного паспорта, что повлекло за собой визит местного полицейского, прибывшего из ближайшего города Кильхберга. На основании допроса был составлен отчет в прокуратуру города Берна с указанием, что допрашиваемый субъект хранит у себя много газет и корреспонденции из-за границы. Но поскольку ничего действительно подозрительного «за душой» иностранного гражданина обнаружено не было (как будет сказано в отчете, он «продолжает писательскую деятельность, сотрудничая с местными театрами и газетами»), дальнейших санкций после неожиданного визита полицейского не последовало.

Благодаря этому комичному по своему результату случаю Цвейг задумал сюжет еще одного произведения на тему страшной войны. Он пишет психологический очерк, посвященный всевидящему могуществу «родины», в котором главный герой, художник Фердинанд, ненавидящий и презирающий войну, вынужден и в Швейцарии оказаться перед выбором, на своей шкуре испытать принуждение и честно решить, что лучше: покориться бессмысленному «долгу перед родиной» или вернуться к жене и своим не высохшим еще картинам в дом на Цюрихском озере. Рабочее название рукописи «Дезертир» по ходу завершения было изменено на окончательное «Dwang» («Принуждение»), а новеллу автор посвятил «Пьеру Жуву с братской дружбой». Художник Мазерель выполнил десять ксилографий к первому изданию 1920 года в «Insel-Verlag».

При внимательном прочтении новеллы каждый обнаружит в ней целый ряд фактов из биографии автора, его личные психологические переживания, испытанные не только в Рюшликоне, но и за все годы войны. Эти факты относятся и к его приезду с Фридерикой в Цюрих, к описанию природы за окном отеля «Belvoir», к визиту полицейского (в новелле это почтальон) с сообщением об истечении срока паспорта, к вручению уведомления о необходимости (еще в Вене) явиться на медицинскую комиссию для переосвидетельствования. Вот лишь несколько примеров из текста новеллы «Принуждение», которые и без дополнительных комментариев подтверждают то, о чем говорилось выше:

«Ему удалось, благодаря протекции, попасть с женой в Швейцарию; когда он переступил границу, кровь бросилась ему в голову… Месяцы протекли с тех пор, как бежал он от современности и людей, из воюющей страны, сюда, в Швейцарию; он чувствовал, как его истерзанная, израненная, подавленная болью и ужасом душа находит здесь успокоение и исцеление; чувствовал, как манит к себе ласковый ландшафт, как его чистые линии и краски зовут его, художника, к работе.

…Когда он пристально всмотрелся вниз, ему показалось, что в сером тумане, там, где кончается деревня и дорога короткими извилинами поднимается в гору, что-то медленно движется, не то человек, не то зверь… Беспокойство овладело Фердинандом. “Кто этот чужой? – подумал он. – Какая сила выгнала его в это утро, как и меня, из тепла и сумрака комнаты? Не ко мне ли он, и что ему нужно от меня?” Теперь, вблизи, сквозь рассеявшийся туман, он узнал его: это был почтальон.

…Пальцы порывались уничтожить этот твердый конверт, разорвать в клочья. Но странно: мускулы не слушались его. Руки оказывали сопротивление его воле; они не хотели повиноваться. И в то время как душа повелевала разодрать конверт на куски, дрожащие пальцы медленно вскрывали его. И там было то, что он знал уже: “№ 34.729 Ф. По приказу командира округа в М. вы приглашаетесь явиться не позже 22 марта в штаб округа для переосвидетельствования и установления вашей пригодности к военной службе”».

* * *

После вступления Соединенных Штатов Америки в войну (6 апреля 1918 года) всем, по мнению писателя Цвейга, у кого еще «не помутнело зрение и не испортился слух», стало очевидно неотвратимое поражение Германии и ее союзников. Тем не менее до последнего дня на Западном фронте во время «Стодневного наступления» продолжали умирать солдаты, а на территории относительно спокойных и мирных городов людей пугала и истребляла другая «война» – внезапно вспыхнувшая эпидемия испанского гриппа. Отречение Вильгельма II от германского трона и провозглашение Германии республикой во главе с социал-демократом Фридрихом Эбертом наконец-то привели мир к праздничному звучанию «барабанных палочек» – так называли даты долгожданной капитуляции 11/11/11, то есть 11 часов 11 ноября 1918 года. Когда «Великая война», как ее тогда называли, закончилась, ее ад остался в прошлом и «солдаты неприятельских армий обнимались и целовались»{308}.

За четыре года войны Стефан пополнил свою коллекцию рукописей романом Бальзака «Темное дело» с корректурой автора; фрагментом проповеди Жака Бениня Боссюэ, французского проповедника и богослова, размышлений Дени Дидро о воспитании, собственноручно им изложенных в письме к мадам де Форбах. Он также приобретет отрывок из комментариев к Библии Жана Расина, 23-го стихотворения Рембо и отрывок рукописи «Путешествие в Амазонию» Бернардена де Сен-Пьера.

В 1914 году для венского журнала «Deutscher Bibliophilen-Kalender» он написал свой первый текст на тему собирательства – статью «Коллекция рукописей как произведение искусства». А вскоре после окончания войны создал горькую статью «Границы поражения» о том, что жертвами этих бесчеловечных лет стали не только погибшие люди – поверженными оказались идеи братства народов, прогресса, культурных ценностей, гуманизма. Что права человека, его прежние ценности, взывание к нравственности, долгу и закону вмиг оказались поруганными и растоптанными у «границ поражения» прав каждой свободной личности.

Город Моцарта

Тот, кому лучше известна жизнь Моцарта, знает, насколько поверхностна эта легенда о вечно беззаботном любимце богов.

Стефан Цвейг. Из статьи «“Моцарт” Бела Балаша»

«Самое поразительное свойство натуры этого художника – страсть к познанию, неутомимая, неиссякаемая любознательность: словно демон, живущий в нем и стремящийся увидеть, узнать и пережить все жизни, превратил его в какого-то Летучего голландца, в неистового пилигрима, всегда находящегося в пути, странствующего по всем полям цивилизации; он неутомимо наблюдает и записывает; самые задушевные свои произведения он создает в дорожных гостиницах; он проглатывает книги на всех языках и судорожно собирает автографы (в красивом доме Цвейга на крутом холме, господствующем над городом Моцарта, собрана великолепная коллекция автографов), – и все это он совершает в лихорадочном стремлении проникнуть в тайны великих людей, великих страстей, великих творений, в жажде постичь то, что осталось скрытым от публики, то, в чем они никогда и никому не признавались. <…> Неслышным шагом бродит он вдоль опушки леса; перелистывая прекрасную книгу, он внимательно прислушивается и с бьющимся сердцем улавливает шум крыл, замечает смятые ветви, выслеживает дичь, что возвращается к себе в гнездо или в нору; жизнь его неотделима от жизни леса».

Дом «на крутом холме», о котором упоминает Ромен Роллан в предисловии к французскому сборнику новелл{309} Цвейга, – тот самый особняк желтого цвета в Зальцбурге, благополучно сохранившийся на холме Капуцинерберг и сегодня (точный адрес Капуцинерберг, 5), куда в мае 1919 года Стефан и Фридерика окончательно переехали после завершения капитального ремонта. Дело в том, что этот дом XVII века, называемый писателем «старинным курьезом», при покупке оказался «почти непригодным для проживания».

Сам по себе небольшой лесистый холм, расположенный на восточном берегу реки Зальцах, был обитаем с древних времен. В Средние века на нем возвели крепостные стены с артиллерийскими бастионами, дозорную башню и замок трубача, а в 1594 году князь-архиепископ Зальцбургский Вольф Дитрих фон Райтенау, великий архитектурный реформатор, построивший в городе много зданий в стиле барокко, которые принесли Зальцбургу громкую славу «немецкого Рима», повелел возвести на холме монастырь капуцинов. Уже спустя восемь лет (1602) на основании средневековой башни достроили первую церковь и освятили ее во имя святого Франциска Ассизского и святого Бонавентуры. Веками монахи-капуцины (от них и происходит название холма) имели привилегию подчиняться исключительно папе, сохраняя независимость от местных властей. Бывали на их крестном пути и трудности: монахов выдворяли из города солдаты армий Наполеона, в 1813 году монастырь захватила Бавария, а в 1938-м по планам фюрера на Капуцинерберг задумали построить стадион и концертный зал для проведения музыкальных фестивалей. Лишь благодаря божьей справедливости и терпению капуцины снова и снова возвращались в намоленные места и просили прощения у Всевышнего за грехи человечества.

«Холм, на котором я жил, – пишет Цвейг, – был как бы последней затухающей волной этой гигантской горной гряды; путь наверх, недоступный для машин, был крестным путем в сотню ступеней трехсотлетней давности, но этот тяжкий труд вознаграждался сказочным видом с террасы на крыши и шпили многобашенного города. Вдали панорама простиралась до прославленной цепи Альп (включая Соляную гору под Берхтесгаденом, где вскоре как раз напротив меня изволил поселиться никому не известный человек по имени Адольф Гитлер)».

В 1639 году купец по имени Петер Эттингер получил разрешение построить на холме прямо напротив монастыря капуцинов одноэтажный охотничий дом, окруженный с одной стороны бывшей крепостной стеной, а с другой – огромным лесным массивом в восемь гектаров. Этот дом, будущий особняк Стефана Цвейга, по документам 1650 года был обозначен как «сад» (садовая территория) и по распоряжению действующего архиепископа, графа Париса фон Лодрона{310} в случае новой войны после недавно закончившейся Тридцатилетней должен был быть отдан в распоряжение города под оружейный склад. Но «чрезвычайного положения» так и не случилось, и состоятельные семьи, поочередно владевшие все расширяющимся имением исключительно в мирных целях, постепенно превратили его в туристическую достопримечательность города, наряду с крепостью Хоэнзальцбург и домом на Гетрейдегассе, 9, где зимой 1756 года родился Вольфганг Амадей Моцарт.

Кстати говоря, прочные стены особняка на Капуцинерберг помнят и озорной смех маленького Вольфи, и наставительный голос его старшей сестры Марии Анны по прозвищу Наннерль. Ведь когда этой помпезной виллой с 1766 по 1793 год владела аристократка Анна Хелене Гермес фон Фюрстенхоф, двух ее дочерей летом 1783 года учила играть на фортепиано именно Наннерль, а Вольфи часто появлялся в их гостиной и без приглашения. Позднее, с 1793 до 1823 года, особняк носил название Paschinger Villa по имени нового владельца Антона Пашингера, в гостях у которого, как пишет Цвейг, в 1807 году кайзер Франц I «во время посещения Зальцбурга собственноручно сбивал в длинном проходе нашего дома кегли». И вот спустя еще сто лет в этом же особняке, разглядывая «старинные грамоты различных владельцев», признавая их «вещественными доказательствами» славного прошлого дома, волшебник немецкого языка Цвейг составит золотой фонд своих произведений (новелл, очерков, критических статей, биографических трилогий), обессмертивших сначала его имя, а затем имя и славу дома, холма Капуцинерберг, Зальцбурга и, пожалуй, всей Австрии.

Юридически контракт на покупку дома был оформлен 27 октября 1917 года и обошелся писателю в 90 тысяч австрийских крон. Но «заколдованный замок с башней у старой стены, покрытой плющом на самом высоком холме города» (Фридерика) достался им от прежнего владельца, известного производителя алкоголя Йозефа Кранца, в ужасном состоянии: отсутствовало электричество вокруг дома и в нем самом, при малейшем дожде протекала крыша. Телефон был проведен, но связь изрядно барахлила и разобрать речь на другом конце провода не представлялось возможным. Деревянные конструкции в подвале прогнили, полы проваливались, многие лестничные ступени нуждались в замене, но, пожалуй, больше всего новых владельцев донимал холод, и понадобилось полтора года, чтобы привести дом в надлежащее состояние, а также перевезти из венских квартир необходимую мебель (Альфред Цвейг подарил брату на новоселье ковер), вещи, тяжелые коробки с каталогами, несколько тысяч книг, коллекцию рукописей. Но даже после ремонта первую зиму, «так как угля не было во всей округе», Стефану приходилось писать, «не вылезая из постели, посиневшими от холода руками, которые после каждой страницы, чтобы согреть, снова прятал под одеяло».

Окоченевшими пальцами, внося правки в пьесу «Легенда одной жизни», он прохаживался в «новом» доме по комнатам второго этажа, где на стенах еще сохранились от прежних хозяев панорамные обои французского дизайнера XVIII века Жозефа Дюфура. На первом этаже обустраивал кабинет и библиотеку, развешивал приобретенные картины. В железный сундук, принадлежавший его дедушке Самуэлю Бреттауэру, убрал «под ключ» самые ценные рукописи. Он любовно осматривал батальоны редчайших книг, расставленных от пола до потолка вдоль всех свободных стен, уникальные предметы, добытые на аукционах, – локон седых волос Бетховена, гусиное перо Гёте, письменный стол, шкатулку для денег, скрипку «глухого Бога» (ее он приобретет в июне 1929 года у семьи Бройнинг). Принимая первых именитых гостей и друзей, к чьим воспоминаниям об этом доме мы еще обратимся, Стефан Цвейг мечтал, что проживет здесь всю свою счастливую жизнь. И как раз в новой пьесе «Легенда одной жизни» частично описал обстановку своего обустроенного жилища: «Пышно обставленная комната, где во многих вещах, картинах, бюстах и книгах сказывается благоговейно хранимая память об усопшем. Во всем убранстве нельзя не подметить несколько музейного характера. Средняя дверь, остающаяся все время открытою, ведет на площадку широкой входной лестницы; справа и слева – двери в жилые комнаты»{311}.

Благотворительный вечер, устроенный Леонорой Франк, вдовой покойного «знаменитого поэта последнего поколения» Карла-Амадея Франка, в честь премьеры публичных поэтических чтений ее сына Фридриха, собирает в доме поэтов и писателей, друзей усопшего, первых издателей, критиков крупнейших германских газет и, разумеется, женщин, одной из которых станет Мария Фолькенгоф. Дама, одетая во все черное, которую хозяйка дома в гневе сочла «посторонней», на самом деле носила в сердце тайну, «легенду» ее покойного супруга, став не только крестной матерью Фридриха и последней любовью Карла-Амадея Франка, чудом сохранившей его считавшиеся утраченными рукописи.

Интересно, что уже в 1919 году при написании пьесы автор подчеркивает возраст великого покойного (60 лет) и то, что «безупречен был он с первого дня до последнего и как человек, и как поэт». Этот возраст, видимо, являлся для него самого особой чертой{312}, непреодолимым рубежом. Если угодно, возрастом Достоевского, а также героя новеллы «Смятение чувств», получившего на свое шестидесятилетие сборник научных трудов, подготовленный коллегами и учениками. Цвейг по каким-то личным соображениям посвящал очерки друзьям и коллегам исключительно по случаю их шестидесятилетий. Вот лишь выборочный перечень примеров его юбилейных «речей», лежащих, что называется, на поверхности ввиду их перевода на русский язык{313}. Это статьи к шестидесятилетию Густава Фальке (11 января 1913 года) и Артура Шницлера («Заметки о новеллисте», 15 мая 1922 года), речи, посвященные Ромену Роллану (29 января 1926 года), Максиму Горькому (28 мая 1928 года), немецкому дирижеру Бруно Вальтеру («Искусство самоотдачи», 15 сентября 1936 года). Когда осенью 1941 года в Петрополисе автор этих речей будет с неохотой слушать поздравления по случаю собственного шестидесятилетия, считая его «черной датой календаря» и всячески уговаривая Шарлотту не устраивать праздника, сидя за столом перед гостями, он дрогнувшим голосом прочитает написанное накануне стихотворение «Благодарность шестидесятилетнего».

Тут можно упомянуть и еще об одном поэте и писателе, только уже вымышленном, беллетристе по имени Р. из новеллы «Письмо незнакомки». Теперь, когда вы имеете представление о некоторых предметах из дома Цвейга в Зальцбурге, обратите внимание, как много схожих вещей в квартире героя произведения с реальными вещами из обстановки в доме самого автора, обустроившего свой кабинет и комнаты как раз к началу работы над этой новеллой (1922):

«Я увидела перед домом фургон с мебелью! Большую часть тяжелых вещей носильщики уже подняли наверх и теперь переносили отдельные, более мелкие предметы; я остановилась у двери, чтобы все это видеть, потому что все твои вещи чрезвычайно изумляли меня – я таких никогда не видала – тут были индийские божки, итальянские статуи, огромные, удивительно яркие картины, и, наконец, появились книги в таком количестве и такие красивые, что я глазам своим не верила. Их складывали столбиками у двери, там слуга принимал их и каждую заботливо обмахивал метелкой. Сгорая от любопытства, бродила я вокруг все растущей груды; слуга не отгонял меня, но и не поощрял, поэтому я не посмела прикоснуться ни к одной книге, хотя мне очень хотелось потрогать мягкую кожу на переплетах. Я только робко рассматривала сбоку заголовки – тут были французские, английские книги, а некоторые на совершенно непонятных языках… Меня страшно занимала мысль, каким же должен быть человек, который прочел столько прекрасных книг, знает столько языков, который так богат и в то же время так образован»{314}.

* * *

Послевоенная Австрия, «которая теперь проступала на карте Европы жалкой, серой и безжизненной тенью Австро-Венгерской империи», каждый день все глубже захлебывалась и тонула в выпуске «суррогатных денег», водовороте инфляции и гиперинфляции, столкнувшись с таким падением доходов населения, голодом, забастовками рабочих, что «революция или какой-либо другой катастрофический исход казались неотвратимы».

Самоустранение последнего императора Карла I, чье испуганное лицо Цвейг якобы видел в окне поезда на австрийской пограничной станции Фельдкирх при возвращении в Австрию, положило конец всей династии Габсбургов и одновременно начало обострения в новорожденной Австрийской республике национальных вопросов, политической борьбы, межпартийных конфликтов.

Надежда Цвейга на то, что рухнувшая империя принесет с ветром перемен и реформу института брака, оказалась иллюзией. В католической Австрии и после Первой мировой войны, вплоть до 1938 года, развестись не живущим вместе парам для создания новых семейных отношений не представлялось возможным и, пока кто-нибудь из «супругов» не умирал, являлось непреодолимым препятствием к заключению следующего брака. Повторных церковных венчаний для разведенных пар (пример Фридерики и Феликса) закон также не предусматривал. Бюрократические препоны, стоявшие на пути свадьбы, писатель напряженно обсуждал в кругу друзей в Швейцарии и накануне отъезда сообщил о своих затруднениях Антону Киппенбергу: «Я уже много лет живу в грехе, но чувствую себя благословенным с фрау фон Винтерниц, которой посвятил своего “Иеремию”. Поскольку она развелась как католичка, второй брак в Австрии стал бы для нее двоеженством и, следовательно, карался бы по закону. Что ж, мы терпеливо ждали, пока старая Австрия не умрет и не исчезнет, и в мае или июне переедем в Зальцбург».

Возможно, по этой причине Стефан годами умалчивал о своих отношениях с Фридерикой и не ставил в известность отца и мать о намерении жениться. Любопытное письмо в конце февраля 1919 года Ида Бреттауэр отправит ему в Цюрих, высказав тревоги и материнские надежды относительно семейного благополучия сына: «Содержание твоего письма меня ошеломило, хотя я уже знала, что у тебя была близкая подруга. Теперь я поставлена перед фактом. Как зрелый и серьезный мужчина, ты, надеюсь, обдумал этот шаг и сделал достойный выбор. Как мы и предполагали, это дама с очень высоким интеллектуальным уровнем, чистой душой, что будет сочетаться с твоим характером и соответствовать ему. Дорогое мое дитя, ты знаешь, как сильно я привязана к вам, моим сыновьям. Ваше будущее – моя главная забота. Поэтому ты поймешь, как волнует меня твое решение. Назрело много вопросов, о которых не скажешь в письме. Наше заветное желание иметь дочь теперь исполнилось. Поэтому мы сердечно приветствуем твою избранницу. Я буду рада однажды прижать ее к моему материнскому сердцу. Да будет твоя жизнь счастливой, а мы станем молиться за тебя, наш дорогой сын»{315}.

После переезда в Зальцбург «дорогой сын», продолжая добиваться цели, в июле 1919 года уговорил Фридерику покинуть католическую церковь и подать прошение о разводе в венскую мэрию, где бы ее «особые обстоятельства были приняты во внимание». Непробиваемая стена закона еще какое-то время держала всех в неведении. Стефан даже предлагал отправиться в Венгрию, где процедура заключения брака в тот период была доступнее и гораздо проще. Но спустя шесть месяцев Фридерике фон Винтерниц все-таки позволят заключить «брак по разрешению».

День регистрации был выбран спонтанно, 28 января, когда в ратуше Вены в сугубо мужской компании состоялась трагикомическая церемония бракосочетания писателей. Говоря о «сугубо мужской компании», я нисколько не оговорился по той причине, что «невеста» ввиду многолетней тяжбы о разводе с Феликсом побоялась второй раз наступать на одни и те же грабли и решила в формальной стороне процедуры не участвовать. Она даже не поехала в Вену, выписав на имя Феликса Брауна доверенность, согласно которой он должен был «представлять ее интересы» на церемонии.

Кто-то из читателей увидит в этом сюжет в духе мольеровских комедий, но для Цвейга решение Фридерики, как ни странно, не было сюрпризом. Он о нем заранее знал и за несколько дней до свадьбы отправился в Вену в квартиру родителей на Гарнизонсгассе, 10, откуда рассылал шутливые приглашения на это сомнительное мероприятие: «Дорогой друг, я хотел бы попросить вас присутствовать завтра, в среду 28 января, на церемонии гомосексуалистов. Мы все встречаемся в 10:30 в кафе “Landtmann”. Важное событие состоится в 11:00, все должно закончиться к 11:45. С нетерпением буду ждать встречи с вами! Искренне ваш, Стефан Цвейг».

К 10:30 приглашенные гости собирались на Рингштрассе прямо напротив ратуши в кафе «Landtmann» и преспокойно курили за столиками в ожидании «торжественного часа». Любопытный факт, что до начала ХХ века клиентами этого кафе были только мужчины, а обслуживающий персонал и по настоящее время состоит исключительно из утонченных красавцев. Среди приглашенных гостей приехал публицист и журналист Ганс Прагер, будущий специалист по Достоевскому, женатый на Катарине Марии Браун, родной сестре Феликса Брауна. Через пять лет Стефан не откажет Прагеру в просьбе написать вступительную статью для его исследования «Мировоззрение Достоевского». Присутствовал и обаятельный интеллектуал, молодой венский библиотекарь Эжен Антуан (Eugen Antoine), которому ветреная поэтесса Альма Иоганна Кениг (Alma Johanna Koenig, 1887–1942) посвятит свои «Сонеты любовника», но уже в 1921 году выйдет замуж по расчету за австрийского консула Бернхарда Эренфельса. Не могли пропустить свадьбу самый близкий друг Стефана Виктор Флейшер и единственный брат главного виновника «гомосексуального торжества» Альфред, представлявший родственников со стороны семьи Цвейг.

В 11.00 в палату венской ратуши без цветов, обручальных колец, свадебного торта и фотографа ввалились шесть нарядных молодых мужчин (на секунду представим эту картину) и, едва сдерживаясь от услышанных пожеланий регистратора «пусть пара будет благословлена счастливой семейной жизнью и родит много детей», хором ответили «да» за Фридерику. В 11.45 под стук каблуков жениха и «невесты» молодые люди, хихикая и переглядываясь, покинут казенное здание и вечером соберутся на квартире у Феликса Брауна.

Домой в Зальцбург, к своей уже законной жене, Стефан вернется не сразу, внезапное ухудшение погоды и снегопад остановят поезда почти на неделю. Вынужденно оставаясь в Вене, он получит от Фридерики ироничную весточку: «Как прошла ваша брачная ночь?» Сам при этом напишет Карлу Зелигу{316} в Цюрих, с которым летом 1918 года сблизится в Рюшликоне и даже вместе отправится в поход в Венгернальп к леднику Эйгер. Он сообщит, что «уже в течение четырех дней автор романа “Птичка” известна всем как Фридерика Мария Цвейг. Наконец-то мы женаты!».

В апреле того же 1920 года Карл Зелиг по приглашению Цвейга приедет из Цюриха в Вену для заключения контракта. В письме Стефан слезно попросит коллегу привезти «валюту, сигары и шоколад», за что в голодной Австрии, он обещает, «люди будут обнимать вас и всюду благодарить». Итогом их встречи станет подписанный контракт на подготовку очередного сборника художественных очерков и новых стихотворений Цвейга «Поездки. Пейзажи и города». Гонорар Зелига за его услуги редактора составит две тысячи крон при условии, что тираж в тысячу экземпляров будет полностью распродан.

Отпечатанный в «E.P.Tal-Verlag» тираж, разумеется, не залежался. Ведь даже обнищавшие австрийцы и немцы, многие из которых были вынуждены в инфляцию «снимать с пальца обручальное кольцо, а с живота кожаный ремень, чтобы этот живот набить», все равно продолжали приобретать книги. Правда, далеко не всегда и не все, но сборник о «пейзажах», видимо, вызывал в читателях чувство ностальгии по собственным романтичным, безопасным поездкам в мирное время. Восхитительные описания вечернего Алжира, зимнего Мерано и ночного Комо, альпийского сияния Цюрихского озера, весны в Севилье и Провансе давали венцам свежий ветер надежд на то, что прежний мир еще не утрачен. Что и теперь, после войны, он будет все так же прекрасен, волнителен и неповторим, как и много лет назад.

* * *

В мае 1920 года в «Insel-Verlag» выйдет первый том будущей трилогии «Строители мира», посвященной трем энциклопедическим гениям – Бальзаку, Диккенсу и Достоевскому, противопоставившим земному миру собственный со своими «типами, законами тяготения, звездным небом». Автор намеренно посвятит сборник трем выдающимся романистам, эпическим изобразителям Франции, Англии и России. Представителям тех держав, с кем его родина и Германия только что воевали. При этом будто бы изначально задумывалась не трилогия, а тетралогия, и автор, как бы оправдываясь, в конце предисловия уточнит: «Охотно присоединил бы я к великим образам француза, англичанина и русского портрет соответствующего немецкого писателя-романиста, эпического изобразителя мира в том высоком смысле, какой я вкладываю в слово “романист”. Но ни в современности, ни в прошлом я не нахожу никого, кто достиг бы этой высшей ступени. И может быть, смысл этой книги в том, чтобы потребовать явления его в будущем и его, еще далекого, приветствовать»{317}.

Общеизвестен факт, что Цвейг считал Федора Михайловича Достоевского своим главным учителем и примером в литературе. «Велика его близость к Достоевскому», – писал Константин Федин в очерке «Драма Стефана Цвейга». Австрийский писатель разделял этические взгляды русского гения, одним из первых в Европе глубоко прочувствовал новаторство его романов, испытал сильнейшее воздействие его художественной манеры, новизну его реализма. Под влиянием Достоевского – «беспредельность, равняющая его с Гёте» – Цвейг писал многие исповедальные и страстные монологи героев своих новелл.

Герои Достоевского, готовые ради своих идей совершить убийство или самоубийство (Алексей Кириллов в «Бесах», Родион Раскольников в «Преступлении и наказании»), приведут Цвейга к созданию женского образа (герои его новелл, как правило, женщины) новеллы «Письмо незнакомки». Любовная страсть Свидригайлова и Дмитрия Карамазова одарит замыслом сюжет новеллы «Страх», в которой будет описан цепенеющий душу страх пресыщенной и спокойной жизнью замужней дамы, вступившей в любовную страсть «из-за недостаточно решительного сопротивления».

Разумеется, во многих произведениях Цвейга помимо влияния Достоевского заметно отражается «аналитическое толкование» научных теорий и открытий Зигмунда Фрейда. Это и весь сборник «Первые переживания», о котором мы говорили, и новелла «Закат одного сердца» с описанием ревнивых чувств пожилого отца к сексуальности взрослой дочери, которая перестает быть его эротическим объектом и собственностью. В «Фантастической ночи» автор продемонстрирует вырвавшиеся на свободу подавленные инстинкты отчаявшегося беспечной и пресыщенной жизнью офицера запаса. Сюжет новеллы «Амок» отражает признаки садизма, стремления к смерти, двузначность (амбивалентность) чувств обезумевшего от одиночества врача после визита к нему гордой беременной англичанки, которой он, не получив «желаемого», откажет в прерывании беременности, но очень скоро пожалеет о своем проклятом решении.

Профессор Ромэн Гафанович Назиров в докладе «О влиянии фрейдизма на современную литературу» справедливо писал, что вопрос «о взаимовлиянии сознательного и бессознательного, о борьбе человеческой личности против подавляющих ее оков лицемерной буржуазной морали возник перед Цвейгом из-за конфронтации личного социального опыта и учения Фрейда. При этом Цвейг решал этот вопрос отнюдь не по Фрейду, а скорее по Достоевскому: бессознательное в его героях зачастую социально детерминировано. Иными словами, Цвейгу удалось в ряде случаев преодолеть идеалистическую схему фрейдизма». С мнением профессора Назирова трудно не согласиться, ведь в той же новелле «Амок» усматриваются параллели с романом «Преступление и наказание». Тропическая болезнь, поразившая оскорбленного врача после отказа женщины беспрекословно ему подчиниться, приводит к смерти обоих, связанных одной тайной. Психическая болезнь вспыльчивого, нетерпеливого Родиона Раскольникова приводит по-своему к не менее жуткому финалу…

Интересно, что сам Фрейд ставил произведения Цвейга даже выше романов Достоевского и прямо ему об этом говорил в письме от 4 сентября 1926 года: «Когда я сравниваю ваши новеллы с сочинениями того, в ком мы признали глубочайшую взволнованность вследствие оттесненного бессознательного, то отмечаю отличие в вашу пользу. Д. (Достоевский. – Ф. К.) является сильно извращенным невротиком, в его сочинениях явно просматривается эгоистическое стремление освободиться от напряжения потребности посредством хотя бы символического удовлетворения, и при этом он не пренебрегает возможностью испугать и помучить читателя. Вы представляете собой тип наблюдателя, слушателя, благостно и любовно борющегося за понимание великого. Вы даже не насильственны».

И все же отдадим должное силе «демонического», «магического» реализма русского классика, по мнению Цвейга, превосходящего «в правдивости, в реальности… всех реалистов». Незабываемые характеры героев Достоевского окажут влияние не только на форму новелл австрийского последователя, но и на содержание его публицистики, биографические очерки, построенные на излюбленном методе Цвейга – контрастном противопоставлении спорных позиций, противоположных мнений или «возникающих неожиданно, как рефлекс», сравнениях. «Сравнение всегда представляется мне плодотворным, и даже более – созидающим началом, и я охотно пользуюсь им как методом, потому что его можно применять без насилия».

Так, например, описывая характер покойного друга Йозефа Рота, он сравнит его с «карамазовской душой страстотерпца». Напишет, что у Йозефа «была русская натура, я сказал бы даже, карамазовская, это был человек больших страстей, который всегда и везде стремился к крайностям; ему были свойственны русская глубина чувств, русское истовое благочестие, но, к несчастью, и русская жажда самоуничтожения»{318}. В эссе, посвященном любимому датскому писателю Якобсену, сравнивает его «размашистый мазок и глубокие тени, дерзновенный контур и жаркие краски» с мастерством и феноменом «величайшего индивидуалиста»: «Йенс Петер Якобсен умел с удивительной бережностью разнимать чувства, словно нераспустившийся бутон, не срезая растения под самый корень острым и беспощадным ножом (подобно Достоевскому и другим глубинным психологам)»{319}.

О высшем образце жизни «чистого, прямодушного человека», явленного в романах Вассермана и сравниваемого Цвейгом с образом князя Мышкина, вы уже читали. А с кем из немецких философов, вернее, чьим лихорадочным темпом жизни он сравнивает многолетние скитания Федора Михайловича по городам Европы?

«Ужасный путь в стороне от больших городов, через плохо меблированные комнаты, дешевые пансионы, грязные вагоны железной дороги и постоянные болезни, в то время как на поверхности эпохи до хрипоты горланит пестрая ярмарка наук и искусств. Только скитания Достоевского почти в те же годы, в таком же убожестве, в такой же безвестности освещаются тем же туманным, холодным, призрачным светом… Ницше всей тяжестью своего существа бросается на каждое познавание, будто хищная птица с безграничной высоты на мелкую тварь. Один только Достоевский обладает таким же ясновидением нервов (тоже благодаря чрезмерной напряженности, болезненной, мучительной чувствительности); но в правдивости даже Достоевский уступает Ницше. Он может быть несправедлив, пристрастен в своем познавании, тогда как Ницше даже в экстазе ни на шаг не отступит от справедливости»{320}.

Кажется, что судьба, произведения, взгляды Федора Михайловича волновали австрийского писателя на протяжении всей его активной деятельности. До войны он напишет миниатюру «Смертный миг», дифирамбическими стихами раскрывая перед читателем бездну душевных переживаний приговоренных к смертной казни. Цвейг был уверен, что момент отмены смертного приговора на Семеновском плацу стал для Достоевского его перерождением «с иною, с новой силой / Былые прозреть миры», рождением в первую очередь нового человека, мыслителя и пророка, который, подобно Христу, пережил воскресение, испытал на плахе чудовищный эпилептический припадок и «на дергающихся устах / Карамазовский желтый смех».

…И он

Падает, словно мечом сражен.

Вся правда мира и вся боль земли

Перед ним мгновенно прошли.

Тело дрожит,

На губах проступает пена,

Судорогою лицо свело,

Но стекают на саван слезы блаженно,

Светло,

Ибо лишь с тех пор,

Как со смертью встретился смертный взор,

Радость жизни – вновь совершенна…{321}

В 1915 году в статье «Достоевский: Миф саморождения» Цвейг выскажет мысль, что для сотворения нового мира необходимы разрушительные «мысли силы» величайшего русского пророка, что любое «преступление необходимо, чтобы родить чистоту», и что обрести Бога, истинно уверовать в Творца возможно «не во внешних объектах или переживаниях, но в своей собственной крови».

Наконец венцом его философских размышлений о великом (а для него – главном) русском писателе станет обширное эссе, задуманное до войны и в итоге вошедшее в трилогию «Три мастера». Анализируя архитектонику романов и понимая, что трагизм каждого произведения Достоевского «вытекает из судьбы всего народа», бесконечно преклоняясь перед мощью и величием его гения, Цвейг понимает и откровенно признает, «как труден спуск в лабиринт сердца этого гиганта», какое «ответственное дело – достойными словами говорить о Федоре Михайловиче Достоевском и его значении для нашего внутреннего мира».

В эссе он ставит Достоевского в один «неземной» ряд с Шекспиром, Гомером и Данте, сравнивает с Бетховеном, умирающим «в святом волнении стихии, во время грозы». Говорит о Божьей милости пережившего на каторге «муки тысячелетий» и справедливом вознаграждении за свое терпение – любовью и признанием миллионов читателей по всей России. «Он заслонил Тургенева и Толстого». Считая Достоевского «высшим мерилом всего человеческого», Цвейг пишет, что «путь к его творчеству ведет через чистилище страсти, через ад пороков, проходит по всем ступеням земных страданий: страданий человека, страданий человечества, страданий художника и, наконец, самых жестоких страданий – страданий религиозных». Каждый герой его романа «слуга, глашатай нового Христа, мученик и провозвестник третьего царства». Подчеркивается, что земной отрезок жизни писателя, скрипучая судьба длиною в шесть десятилетий прошла «в соседстве с горем, бедностью, болезнью и лишениями».

Вслед за Мережковским Цвейг приходит к выводу, что эпилепсия – священная и мистическая болезнь, что она постоянно «дергает его нервы… – вонзает в него свои когти». Он полагал, что романист «был эпилептиком во все тридцать лет служения искусству», превратив страшную угрозу жизни «в великую тайну своего искусства». Искренне считал, что Федор Михайлович извлек из припадочных состояний «неведомую доселе красоту», пронизывающую «тончайшие вибрации его произведений». Сделал вывод, за который Фрейд, одним из первых прочитавший эссе, откровенно раскритикует автора. Но держать ответ перед профессором, «мастером», как Цвейг называл Фрейда в письмах, «психолог по страсти» сможет весьма уважительно и достойно.

Сначала приведем мысль Цвейга о влиянии болезни на творчество русского писателя. «Нужно ли говорить о происхождении этой единственной в своем роде формы искусства, которой не владел никто до Достоевского, и, быть может, ни один художник не будет владеть в такой степени и после него? Нужно ли говорить, что эти судороги всех жизненных сил, втиснутых в отдельные мгновения, не что иное, как преображенная в искусство форма его собственной жизни, его демонической болезни? Никогда недуг художника не был более плодотворным, чем в этом художественном претворении эпилепсии; ибо никогда до Достоевского такая концентрация жизненной полноты в искусстве не вмещалась в столь тесные рамки пространства и времени»{322}.

Фрейд, ознакомившись осенью 1920 года «в сутолоке первых двух недель» с присланной ему книгой «Три мастера», выразил восхищение очерками о Бальзаке и Диккенсе, но что касается третьего портрета «с этим русским путаником», то в ответном письме 19 октября он указал коллеге на некоторые «пробелы и загадки»: «Многоуважаемый господин доктор… Вы не должны были оставлять за Достоевским приписываемую ему эпилепсию. Весьма маловероятно, что он был эпилептиком. Эпилепсия – органическое мозговое поражение вне душевного строя, и, как правило, связанное со снижением и упрощением проявлений душевной жизни… великие личности, которым приписывалась эпилепсия, были чистыми истериками… Думаю, что всего Д. можно было бы построить на его истерии. <…>

Почти все особенности его творчества, из которых ни одна, наверное, от Вашего внимания не ускользнула, объяснимы для нас анормальной, для русского же более обычной душевной предрасположенностью, вернее собственно: сексуальным складом, что – в отдельности – очень легко можно было бы показать. В первую очередь, все мучительное и странное. Без психоанализа Д. непонятен, то есть он в нем не нуждается, так как каждым своим персонажем и каждой фразой сам его поясняет…»

Цвейг поспешит ответить на замечания «глубокоуважаемого профессора» уже через две недели по возвращении домой из лекционного тура (3 ноября): «Можете себе представить, сколь интересно для меня ваше восприятие патологического образа Достоевского, в отличие от моего, разумеется, обладающего ценностью профессионального знания предмета. Я знаю, что Достоевскому, знатоку всех вещей, не чужда была и эта мнимая форма эпилепсии – он изобразил ее в своем Смердякове и продемонстрировал, что существуют люди, до известной степени владеющие способностью в известной мере осознанно воспроизводить болезнь по собственному желанию и воле. Отныне я верю, что у него и в самом деле из таинственного сладострастного чувства вырастало желание к определенным формам припадков: здесь, конечно, налицо еще одна из привлекательнейших тайн для психопатолога».

Писатель Цвейг не был бы прирожденным психологом, если бы вторую часть письма не развернул в направлении благодарности своему учителю. После переезда в Зальцбург его встречи с Фрейдом стали реже, однако написанное он мог передать и при личной беседе, но выплеснул на страницы того же ответного послания: «Мне было одновременно стыдно и приятно видеть, сколь много труда затратили вы на мою штудию, и поверьте мне, пожалуйста, что я с глубочайшей благодарностью способен оценить такую самоотверженность. Я принадлежу к той духовной генерации, которая вряд ли кому другому в столь значительной мере обязана знанием, как вам, и вместе с этой генерацией чувствую, что близится тот час, когда все глубокое значение вашего открытия души станет всеобщим достоянием, европейской наукой. С благодарственным почтением преданный вам Стефан Цвейг».

Двадцать восьмого июля 1920 года Томас Манн из Мюнхена отправил в Зальцбург письмо, выразив в нем искреннюю благодарность автору за получение подписанной книги. «Глубокоуважаемый господин Стефан Цвейг, спасибо от души за Ваш прекрасный, драгоценный подарок, за эту книгу, которой я давно с радостью ждал и которую, благодарно гордясь выраженной мне в надписи симпатией, держу, наконец, в руках. <…> Ваш “Достоевский”, бесспорно, самое смелое и компетентное из всего, что со времен Мережковского “прикладывалось” к этому великому сыну XIX века (века, которым сегодня порою нагло пренебрегают). <…> Я наверно всегда буду скорее называть его великим грешником, чем великим художником. Но чем-то совсем великим, чем-то потрясающе и страшно великим он, во всяком случае, был, и за то, что Ваше эссе заставило меня снова – и с такой силой, как то редко бывало, – ощутить это величие, я благодарю Вас с искренним восхищением. Преданный Вам Томас Манн».

Еще в 1919 году, узнав от переводчика Александра Самойловича Элиасберга о страсти Цвейга к собиранию рукописей, Томас Манн прислал в Зальцбург черновой вариант своего рассказа «Die Hungernden», в переводе на русский язык М. А. Аполлонской «Двое (Голодающие)». По случайному совпадению, рукопись придет на Капуцинерберг в день свадьбы Стефана и Фридерики, символично скрепив своим названием («Двое») отношения героев рассказа – юного художника Детлефа и прелестной Лилли, в которую он тайно влюблен, – с реальными влюбленными, заключившими творческий союз 28 января 1920 года.

* * *

С переездом в Зальцбург Стефану пришлось отказаться не только от встреч с венскими друзьями, многих из которых он сам пожелал забыть «из-за нашего противоположного отношения к войне», но и лишиться услуг своего верного секретаря Матильды Мандл. Лишиться не потому, что Матильда постепенно утратила приверженность к работе, перестала справляться с обязанностями или не захотела переезжать в другой город. Отнюдь нет – Матильда была верна писателю долгие годы, они прекрасно ладили, не ссорились и понимали друг друга с полуслова. При переезде она даже помогала упаковывать его бумаги и вещи. Все дело в том, что по воле Фридерики, как хозяйки дома и супруги (не будем забывать, что Стефан с января 1920 года был женат и де-факто лишен прежней холостяцкой свободы), были выдвинуты серьезные возражения относительно переезда к ним в дом этой женщины. Скорее всего, чтобы загладить свое решение, Фридерика первое время сама помогала сортировать накопившуюся почту: «Я старалась всячески помогать ему, кроме того, что проявляла самый живой интерес к его текущей работе, иногда сама предлагала новые темы для исследований. Но самое главное, сохраняла атмосферу мира, копала окопы вокруг нашего замка. Стефан чаще отказывался от помощи, а ведь я могла сделать гораздо больше. Переводить цитаты с иностранных языков, первой читать присылаемые книги, готовить рецензии, письма благодарности от его имени».

Тем не менее справиться одной без секретаря с резко возросшим после войны объемом корреспонденции мужа ей будет не под силу. Да и сама она была занята активным участием в работе отделения Женской лиги в Зальцбурге. В конце концов, ей придется смириться с потребностями мужа и нанять в дом вместо фрау Мандл новую секретаршу. Самой профессиональной из трех кандидатов Цвейгу показалась Анна Мейнгаст (1881–1953), уроженка Вены, вот уже четыре года (после того как ее мужа Михаэля убили на фронте) проживавшая в Зальцбурге с четырехлетним сыном Вильгельмом. Выбор, сделанный в пользу Анны, имевшей большой опыт стенографии, окажется правильным. На протяжении следующих пятнадцати лет Анна ежедневно, словно швейцарские часы, по будням с 13.00 до 18.00 работала в специально отведенной для нее комнате на первом этаже рядом с библиотекой и смогла наладить идеальный порядок в необъятном документообороте писателя.

В июле 1921 года ей первой попадет в руки письмо от неизвестного юноши, видевшего в Цвейге опору и надежду на «спасение». Надо сказать, что после войны подобных писем ему приходило много: «Благодаря моим антивоенным выступлениям я приобрел определенный авторитет, в частности у молодежи». Вот и очередная просьба непризнанного поэта, доставленная известному писателю, чьи новеллы выходили многотысячными тиражами в Германии, извещала о незадавшейся жизни молодого автора, его тяжелом душевном кризисе, нереализованности в творчестве.

Юношу звали Эрих Мария Ремарк. В школьные годы его родители многократно переезжали, что мешало мальчику спокойно учиться и заводить себе друзей. Его не понимал родной отец, устраивавший скандалы за то, что сын мечтает стать поэтом, а не учителем. Над ним смеялись одноклассники и называли «пачкуном», выхватывая исписанные листки и бросая их в урну. Война не даст Эриху закончить семинарию; в ноябре 1916 года его призовут в резерв, а летом 1917-го переведут в действующую армию на Западный фронт, где спустя месяц осколки гранаты ранят несчастного в шею, ногу и руку. В госпитале Эрих узнает о смерти матери и окончательно потеряет веру в будущее. После войны он сменит немало профессий (какое-то время даже будет продавцом надгробных памятников), прежде чем напишет первый роман «Приют грез», а затем роман «Гэм», но первый и второй «выстрел» в большую литературу не долетят до цели, угодив не в сердца читателей, а в утробу прожорливых критиков.

«Господин Стефан Цвейг, пишу Вам с решимостью человека, для которого “быть или не быть” стало главным вопросом, а также по праву любого что-либо созидающего человека. Мне 23 года, у родителей я был “мальчиком для битья”, бродил по стране, пас овец, работал на фабрике, служил в армии, самоучкой набирался знаний, учительствовал, писал. В настоящий момент в моей судьбе все так переплелось и запуталось, идет такая ужасная творческая борьба (ибо творчество для меня не литературная забава и не академическое занятие, но кровное дело, вопрос жизни и смерти), что я остро нуждаюсь в добрых советчиках. Гордыня мешает мне излить душу, но бывают часы и минуты, когда требуется дружеское участие, когда пройти какой-то отрезок пути в одиночку невозможно. Сегодня мне нужен человек, которому бы я внимал, безусловно, доверял, верил и за кем бы следовал. Кроме Вас, я не вижу другого такого человека! Вы исключительно тонко чувствуете людей, проникаетесь их мыслями и заботами.

Итак, вот моя просьба: Вы должны сказать мне, по правильному ли пути я иду. Хотел бы послать Вам несколько осколков, отлетевших от камня при мучительной работе резцом, и услышать Ваш приговор… Для меня это вопрос жизни и смерти. Или я сломаюсь, или прорвусь. Жизнь и творчество слились во мне с такой чудовищной силой, что разъединить их пока не удалось. Страдаю же от этого сплава неимоверно. Словно затравленный зверь, несся я бог весть куда под градом вопросов, ощущая свою особую миссию и страшно мучаясь от этого, и вот теперь стою над бездной: это действительно миссия или нечто такое, что судорожно пожирает самое себя в мареве галлюцинаций? Если так, то лучше – в бездну, в мягкое, как лебяжий пух, Ничто. Пишу Вам, господин Цвейг, и прошу как человек человека: сообщите мне, могу ли я послать на суд Вам несколько стихотворений, несколько осколков моей неистовой работы над “великим” произведением. Впрочем, осмелюсь приложить их уже к этому письму».

Доброжелательный Цвейг не мог оставить без ответа письмо молодого поэта, пребывающего в творческом кризисе, и прежде всего посоветовал ему немедленно устроиться журналистом в любую, самую крохотную редакцию своего города. По его мнению, только это даст возможность досыта есть («голодное существование на уровне выживания мало способствует творчеству»), поможет уверить отца в том, что сын занимается стоящим и серьезным делом, за которое платят. После чего посоветовал сосредоточить все силы и мысли на новом романе, рассказать в нем правду о жизни и смерти и ничего не выдумывать, опираясь только на личный опыт и впечатления: «Работай. Не отчаивайся, не опускай руки. Будь готов к поражениям. Литература – это лишь десять процентов таланта и девяносто процентов усидчивости».

С уверенностью можно сказать, что с этого письма-поддержки началось восхождение Ремарка как писателя. Доказательство тому – еще одно письмо, отправленное им в июне 1929 года в Зальцбург вместе с экземпляром романа «На Западном фронте без перемен»: «Когда я уже почти не верил, что человек может быть добр к другому человеку, Вы написали мне очень теплое письмо. Я хранил его все годы среди тех немногих вещей, расстаться с которыми был просто не в силах. Оно служило мне утешением в дни продолжительных депрессий».

Документальный роман «На Западном фронте без перемен», обессмертивший имя своего автора, сначала выходил по главам, а поскольку рецензии были исключительно хвалебными (на этот раз написанное попало прямо в сердца читателей), то уже в январе 1929 года роман напечатали невиданным тиражом 600 тысяч экземпляров.

Вскоре после получения от Ремарка подписанной книги Цвейг 26 июня 1929 года напишет Ромену Роллану: «В Германии националисты в отчаянии. Роман Ремарка “На Западном фронте без перемен” их опрокинул: 600 000 экземпляров разошлось за 12 недель, и дело идет к миллиону. Эта искренняя и правдивая книга сделала больше, чем вся пацифистская пропаганда за десять лет, причем единственно – возьму на себя смелость сказать – силой той чистоты, с которой описана окопная жизнь молодого человека. Когда автору, о котором даже не известно, художник ли он, удается встряхнуть целый народ – это событие. Кстати (в качестве трогательной детали): недавно получил 600 000-й экземпляр с письмом Ремарка; пишет, что не отважился послать мне книгу после ее выхода, так как не считал, что она достаточно хороша, но теперь все же хочет заплатить долг, так как восемь лет назад в миг отчаяния он обратился ко мне и послал мне стихотворение. И якобы я морально спас его, поскольку ответил и помог. При этом я совершенно забыл того юного незнакомца, который теперь так прославился. Рассказываю Вам это, ибо мне известно, сколько времени Вам (и мне, Вашему скромному ученику) приходится терять на писание писем; это награда для нашего брата – знать, что “зерно, пав в землю”, не всегда умирает».

Ремарк, как мы уже поняли, был не единственным молодым человеком, кто в период своего становления на профессиональный путь обратился к Цвейгу за словами поддержки. В том же 1921 году на Капуцинерберг пришло письмо из Берлина от шестнадцатилетнего еврейского юноши по имени Ганс Розенкранц (Hans Rosenkranz, 1905–1956), попросившего оказать ему, начинающему редактору, помощь, дать пару дельных советов и подсказать основные методы в работе, каким именитый писатель следовал в начале пути. Обмен письмами «учителя» с «учеником» растянется на 12 лет и неожиданно оборвется в начале 1933 года незадолго до захвата власти национал-социалистами. Всего за этот период Цвейг отправит юному собеседнику 26 писем и шесть открыток. Дважды они встретятся в Берлине лично, и Цвейг оба раза будет оказывать Гансу еще и финансовую поддержку.

В письмах, адресованных Розенкранцу, Цвейг высказывался об иудаизме и сионизме, предсказывал процесс «ариизации» Германии, политический хаос и волну нацистского насилия задолго до того, как Гитлер одержал победу. В одном письме предупреждал о стремительно растущем антисемитизме: «Если бы я хотел Вам что-то посоветовать, то рекомендовал бы провести молодость за пределами Германии. В любой стране, где еврейская проблема ощущается не так остро, как у нас. Я прожил за границей несколько лет, где никто тебя не спрашивает о расовой принадлежности, но, когда я вернулся, проблема вновь оказалась на виду и она меня ужаснула».

Интересна реакция Цвейга на письмо, в котором Ганс, убежденный сионист, извещает учителя о своем намерении эмигрировать в Палестину. Не будучи сторонником сионизма, Стефан ответил ему (6 ноября 1922 года), что всегда восхищался Теодором Герцлем и рад своему судьбоносному знакомству с великим представителем еврейского народа. Но в конце намекнул, что добровольный отъезд в Палестину может стать для него «жертвенным служением», и привел вымышленную историю о сионисте семнадцати лет (указал возраст Ганса), прибывшем на землю Израиля и через год умершем от малярии.

В остальных письмах он дает конкретные, поучительные советы. Для обретения независимости и большей свободы рекомендует учить языки, предполагая, что в Германии и во всей Европе скоро не останется места евреям и им придется искать покой в эмиграции. Просит молодого человека обратить внимание на редакторов и литераторов своего поколения, советует вступать с ними в сотрудничество и контакт. После чего Розенкранц в издательстве «J.M.Spaeth-Verlag», которое он с переменным успехом возглавит в 1925 году, вместе с Эрихом Эбермайером и Клаусом Маном занялся подготовкой «Антологии новейшей прозы».

Пессимистичные прогнозы, высказанные Цвейгом относительно будущего Германии, постепенно сбывались. Издательская деятельность Розенкранца продлится три года (1925–1928), он успеет выпустить под своим знаком первую биографию Цвейга, написанную Эрвином Ригером в 1927–1928 годах. Погромы, поджоги, разнузданная пропаганда в отношении евреев вынудят Ганса покинуть Германию в декабре 1933 года и вместе с супругой Лили Якобсон, ее дочерью от первого брака Ханной и их общим сыном Райнером Атароном бежать в Палестину. Падчерица Ганса Ханна в возрасте 92 лет 13 ноября 2016 года передаст в Национальную библиотеку Израиля в Иерусалиме ранее неизвестную переписку Цвейга с ее отчимом и тем самым впервые прольет свет на историю ранее неизвестных взаимоотношений Стефана и Ганса.

В годы Второй мировой войны Розенкранц под своим еврейским именем Хай Атарон (Chai Ataron) дослужится до звания капитана еврейской бригады в Египте, а в мирное время станет рецензентом и журналистом газет «Гаарец» и «The Jerusalem Post». Будет много путешествовать по миру, распространяя идеи сионизма. В 1950 году он женится вторым браком на переводчице немецких текстов на иврит Рут Вайс. Казалось, профессиональная карьера сложилась успешно, война осталась в прошлом, новые семейные отношения принесли долгожданное счастье. Но самоубийство Цвейга в Бразилии не давало ему покоя. Спустя четырнадцать лет, 25 октября 1956 года, ученик покончит с собой в попытке испытать те же чувства, с которыми его наставник, учитель и друг столкнулся 23 февраля 1942 года.

* * *

Как уже говорилось, после переезда в Зальцбург у Фридерики прибавилось обязанностей и в работе с женскими секциями. 16 июня 1920 года в зале консерватории Моцартеум состоялось важное событие, о котором писали в газетах, – первое после войны международное женское собрание с участием представительниц из Англии, Америки, Германии и Швеции. Среди членов австрийской секции были дочь последнего премьер-министра Австро-Венгерской империи Генриха Ламмаша Марга Ламмаш, основательница первых в Австрии садоводческих школ для девочек Йелла Герцка, диетолог и врач еврейского происхождения Дора Шварц, супруга депутата парламента Мария Пройслер и многие другие участницы. В тот памятный июньский день Фридерику Цвейг единогласным решением собравшихся представителей выдвинут на пост руководителя отделения Женской лиги в Зальцбурге.

Уже осенью 1920 года при поддержке Роберта Пройслера, депутата социал-демократической партии от Зальцбурга, она разработает и воплотит в жизнь свою первую социальную программу – образовательные курсы для мужчин. В тяжелое послевоенное время эта программа оказалась хорошим подспорьем для многих молодых людей, вернувшихся с фронта, ведь они не только пополняли пропущенные знания, но и существенно повышали шансы на скорейшее трудоустройство. Фридерика станет читать для них курс по французскому языку. Эрвин Ригер был привлечен в качестве эксперта по французской истории и литературе. Цвейг по причине частых командировок всего несколько раз читал лекции по немецкой классической литературе. Повзрослевшие к тому времени дочери Фридерики старались помогать своей матери, чем могли. Когда в Зальцбург приезжали делегации зарубежных секций Женской лиги, Аликс и Сюзанна проводили для гостей экскурсии по достопримечательностям их прекрасного города.

Девочки хорошо учились в Зальцбурге в женской гимназии, занимались на курсах английского языка и проходили курсы по уходу за новорожденными. К середине двадцатых годов Сюзанна первой «найдет себя», когда станет профессиональным фотографом и фотокорреспондентом. В 1937 году в издательстве «Reichner Verlag» напечатают ее первую книгу – биографию в фотографиях итальянского дирижера и друга семьи Цвейгов маэстро Артуро Тосканини. Сюзанна неоднократно делала и фоторепортажи (несколько сохранились до наших дней) с площадок музыкального фестиваля Зальцбурга, проводимого в их городе ежегодно. Аликс до своей эмиграции после аншлюса Австрии продолжала развивать туристические маршруты по городу Зальцбургу и его окрестностям, и мы вправе сказать, что эта привлекательная девушка с волнистыми темными волосами стояла у истоков развития туристической отрасли в городе Моцарта и Цвейга.

* * *

Осенью 1921 года в преддверии шестисотлетия годовщины смерти Данте Алигьери Стефан подготовил очерк о нем (в русском переводе он так и называется «Данте») и предложил Киппенбергу напечатать в серии «Bibliotheca mundi» двухтомник сочинений Данте с предисловием и комментариями своего друга Бенедетто Кроче, итальянского писателя и политика «с умными глазами и бородкой клинышком».

К слову говоря, книжная серия «Bibliotheca mundi» (на латыни «Всемирная библиотека»), издаваемая Антоном Киппенбергом с 1920 по 1924 год, была предложена издательству «Insel» именно Стефаном Цвейгом, посчитавшим, что распространять в Германии и Австрии книги зарубежных авторов на языке оригинала – самый короткий путь к налаживанию взаимопониманий между странами. По мнению писателя, серия ввиду послевоенных ограничений на ввоз книг иностранных авторов в немецкоязычные страны «послужит идеалу всемирного братства» (из письма Роллану), станет надеждой на мирное сотрудничество наций, проявлением гуманизма стран в отношении друг друга. В успех проекта Цвейг вкладывал в первую очередь свои личные надежды, ведь в 1920 году в статье «Призыв к терпению» он сокрушенно писал: «Мы – потерянное поколение, мы никогда не увидим Европу объединенной».

Как всегда с одержимостью и полной отдачей любимому делу – просвещению масс, он самостоятельно разработал рекламную кампанию и составил список произведений для будущей серии, куда вошли драмы Альфреда де Мюссе, романы Стендаля, «Этика» Спинозы, «Цветы зла» Шарля Бодлера, поэзия Байрона, речи Наполеона Бонапарта, «Эподы» Горация и многое другое. На совещании в Лейпциге в октябре 1919 года были утверждены все детали проекта (выбор шрифта, бумаги, формата, дизайна, периодичность выпусков) и все, включая Антона Киппенберга, поверили в успех задуманного предприятия. Вот только сами австрийцы и немцы не проявили ожидаемого издательством интереса и слабые показатели продаж первых двадцати томиков «Bibliotheca mundi» заставили «Insel-Verlag» признать благородную и гуманную идею «экономическим провалом». Обременительные финансовые убытки в столь тяжелое время нести никто не хотел, и даже Цвейг, прекрасно понимая ситуацию, в письме тому же Киппенбергу (15 октября 1923 года) с печалью констатировал: «Так же, как я три года назад страстно советовал вам издавать иностранную литературу, я настоятельно не рекомендую вам этого сегодня».

Чего нельзя сказать о впечатляющем росте продаж книг его самого в эти же годы инфляции и обнищания населения, когда экономика восстанавливалась черепашьими темпами, а доходы граждан день за днем превращались в труху. «Из-за такого безумного хаоса положение с каждой неделей становилось все более абсурдным и безнравственным. Кто сорок лет копил, а потом патриотически вложил свои деньги в военный заем, превращался в нищего. У кого были долги, тот от них избавлялся. Кто жил только на продовольственные карточки, умирал с голоду; кто нагло плевал на все нравственные нормы, ел досыта. Кто умел дать взятку, преуспевал; кто спекулировал, получал прибыль. Кто торговал честно, тот разорялся; кто высчитывал все до копеечки, того надували. Не было никакой меры ценности, когда деньги таяли и улетучивались на глазах; не было никакой иной добродетели, кроме одной – быть ловким, изворотливым, безрассудным и уметь обуздать скачущего коня, не дав затоптать себя»{323}.

В двадцатые годы тиражи книг Цвейга вне зависимости от жанров, в которых он «легко и свободно» работал, неуклонно росли. «Поэт, к которому широкая известность пришла еще в юности, эссеист, литературный критик, драматург, романист – он с одинаковым мастерством перебирал все струны лиры», – по-доброму и без зависти констатировал Ромен Роллан.

Лучшие его новеллы «получили популярность, какой обычно пользовались лишь романы». Цвейга по праву справедливо называли и называют «богом новелл». К концу двадцатых и в первой половине тридцатых годов его цикл «Строители мира», эссе и романизированные биографии начнут переводить на многие языки, в том числе даже на шрифт Брайля для слепых, что поможет писателю создать содружество «своих» читателей по всему миру. Сборник из пяти миниатюр «Звездные часы человечества» (1927), по словам автора, «за короткое время» достиг отметки продаж в 250 тысяч экземпляров. Поэтический сборник «Гимны к жизни» Верхарна в переводе Цвейга, книга, благодаря которой произошло сближение творческих натур Стефана и Фридерики, к 1920 году будет распродана в количестве пятидесяти тысяч экземпляров – и это только в Австрии и Германии!

«Иногда я пытался уклониться от успеха, но он буквально преследовал меня», – писал Цвейг. Успех писателя распространялся не только на многотысячные тиражи его новелл, критических статей в газетах, биографические очерки и крупные эссе, объединенные «по признаку внутренней общности» в трилогии, но и на пьесы, которые после войны продолжали ставить, а он продолжал писать новые, на аншлаги во время проведения его лекционных туров. До 1933 года Цвейг читал лекции и произносил доклады во всех странах Европы, а после оккупации Австрии с триумфом выступал в Северной и Южной Америке.

В мемуарах «Вчерашний мир» он писал: «Ни в одной стране я не был чужаком, повсюду имелись друзья. А также издатели, публика – ведь я больше не был безвестным любопытствующим посетителем, а приезжал в качестве автора своих книг. Это давало много преимуществ. Я получил гораздо больше возможностей для пропаганды идеи, которая много лет назад стала главной в моей жизни, – идеи духовного единения Европы. Лекции на эту тему я читал в Швейцарии, в Голландии, я произносил речи на французском языке в брюссельском Дворце искусств, на итальянском – во Флоренции, в историческом Дворце дожей, где бывали Микеланджело и Леонардо, на английском – в Америке во время лекционного турне от атлантического побережья до Тихого океана»{324}.

Из письма Ромену Роллану от 28 февраля 1939 года, написанного в поезде Торонто – Нью-Йорк{325}: «Моим пребыванием здесь я, в целом, очень доволен. У меня наилучшие впечатления от университетов, колледжей и публичных библиотек; широкие массы здесь выказывают безграничное (быть может, слишком нетерпеливое) стремление к образованию, и американский идеализм – очень сильно отличаясь от нашего – находит тысячу форм воплощения. Мне было лестно постоянно читать мои “лекции” перед аудиторией в 2000 – и даже 3000 – человек, и это в городах, которых я едва знал названия: Хьюстон, Сан-Антонио. Боже мой, какой успех был бы здесь у Вас! Как бы восхищались Вами!»

Осенью 1940 года импресарио Альфредо Кан{326} пригласил писателя в шестинедельный тур по Аргентине с выступлениями в городах Росарио, Ла-Плата, Буэнос-Айрес, Кордова, Санта-Фе. Какой фурор произвели тогда доклады Цвейга в Южной Америке, можно понять из его письма Фридерике, с которой он и после развода поддерживал дружеское общение: «Помещение для лекции было рассчитано на 1500 человек, но пришло больше трех тысяч. Чтобы не случилась давка, пришлось вмешаться полиции. Аудитория вела себя фантастически: в зале ни малейшего звука, ни одного шороха, ни кашля. Я читал лекцию на испанском языке. По завершении встречи организаторы вывели меня через отдельный выход, чтобы защитить от потока ко мне людей. У меня было чувство, что я знаменитость. Сегодня мне еще говорить по радио, а вечером лекция, только на этот раз уже на английском языке. Послезавтра запланирована еще одна лекция, на которую распроданы все билеты».

Кан, сопровождавший Цвейга в том долгом туре, поражался его скромности и безотказности к подходившим с просьбами людям, наблюдая, какое малое значение для писателя имела его слава и как он ею распоряжался на пользу других. Об этом же свидетельствует и Герман Кестен: «В октябре 1940 года его чествовали в Аргентине. Министр иностранных дел хотел оказать ему большой почет. Но взамен этого Цвейг выпросил у него три аргентинские визы для немецких эмигрантов». Так вот, издатель Кан помимо уже отмеченной скромности писателя и его великодушия к простым людям, слушая со сцены его прекрасную речь, позволил себе сравнить ее с красноречием и ораторским искусством самого Цицерона! Надо сказать, что Цвейгу, при всей его скромности, сравнение показалось справедливым. Не случайно в конце того же 1940 года он пишет миниатюру о великом римлянине. Любуясь им, как в зеркале, говорит: «Прекрасный оратор… гражданин мира, гуманист, философ». Жаль только, что своего «Цицерона» в напечатанном виде он не успеет подержать в руках. Впервые историческая миниатюра, не вошедшая в итоговый сборник «Звездные часы человечества» (где будет 14 произведений), появится в мае 1982 года в журнале «Neue Rundschau», а первый ее русский перевод был выполнен только в 2010 году Львом Матвеевичем Миримовым.

* * *

Двадцать первого ноября 1921 года в городском театре Берлина по случаю столетия со дня рождения Достоевского Цвейг был приглашен произнести речь, после чего остался в городе еще на неделю. Навестил редактора Максимилиана Хардена, встретился с университетским другом Камиллом Хофманом, сходил с ним на оперу, прошелся по знакомым антикварам и букинистам. Тогда же, в Берлине, в доме Самюэля Фишера{327} он получит предложение возглавить редакционный совет журнала «Neue Rundschau». Но, подумав, отклонил выгодный контракт (деньги никогда не являлись для него приоритетом), понимая, что постоянная занятость в журнале поглотит все его время и не оставит шансов выполнить в срок остальные проекты.

Приближалось его сорокалетие, и накануне юбилея Фридерика напишет мужу в Берлин: «Мой дорогой Стеферль!.. Мое дорогое, сладкое, любимое дитя! Позволь прижать тебя к моему сердцу, тысячу добрых пожеланий. Пусть все заботы останутся далеко, а Господь пошлет тебе радость, бодрость и хорошую работу, чистое сердце – лишь оно источник всех наших счастливых радостей. Будь здоров, мое дорогое существо! Целую тебя, всем сердцем твоя Муму».

Двадцать шестого ноября 1921 года он ответит ей письмом и открыткой: «Дорогая! Почему ты своим поздравлением сделала меня старше раньше времени на 2 дня? Разве 40 это недостаточно? Правда, я здесь работаю по полной программе и всюду встречаю трогательные знаки внимания своего незабвения… Вчера я таскался по барам и кафе с юной частью чехословацкого общества. Эти молодые штучки в Берлине нечто такое, чего мы еще не знали! Я тебе многое порасскажу. Пожалуйста, не старь меня ни на один день. Уж очень жаль каждого короткого отрезка молодости! Итак, сегодня вечером я опять пою. Думаю, что буду больше сморкаться, чем говорить, ибо мой катар плавно перешел в сильный насморк, который я аспирином основательно подсушил. Всем сердцем твой, пока еще не сорокалетний Стефчи».

Свои письма Фридерика нередко заканчивала милой фразой «твоя Муму» с намеком на фигурку деревянного ягненка, которого она подарила ему на свадьбу. Много лет этот ягненок миролюбиво «пасся» на одной из книжных полок в его кабинете в Зальцбурге. В первые годы их брака многочисленные открытки способствовали скорому возвращению путешественника в родную гавань. Но, повторюсь, только в первые романтичные годы, которые довольно быстро закончились.

Накануне похода в дом издателя Фишера Стефан нанес персональный визит гению политической дипломатии Вальтеру Ратенау в его высокий кабинет в правительстве, где «при бесконечном количестве текущих неотложных дел мы спокойно побеседовали… на чисто абстрактные темы». После беседы в кабинете друзья продолжили диалог в машине, когда Цвейг в последний раз сопровождал друга по городу до парадных дверей иностранных посольств. «Разговор затянулся, и я берусь утверждать, что Ратенау, который сам по себе отнюдь не был лишен честолюбия, вовсе не с легким сердцем и уж тем более без всяких амбиций принял портфель министра иностранных дел Германии».

Шестнадцатого апреля 1922 года на Генуэзской конференции вместе с рейхсканцлером Карлом Йозефом Виртом Вальтер Ратенау в качестве министра иностранных дел Германии подпишет важнейший Рапалльский договор с Советской Россией, но уже два месяца (24 июня) спустя «соколиный взор» политика навсегда померкнет от рук террористов из правой организации «Консул». Цвейг с горечью вспоминал: «В городе, перед министерством, я распрощался с ним, не предполагая, что это было прощанием навсегда. А позже я узнал по фотографиям, что улица, по которой мы ехали вместе, была той самой, где вскоре после этого убийцы подстерегли его в том же автомобиле; пожалуй, это чистая случайность, что я не стал свидетелем этой исторически роковой сцены. Так я еще более глубоко и зримо почувствовал трагическое событие, за которым последовала трагедия Германии, трагедия Европы. В тот же день я был уже в Вестерланде; весело плескались в море тысячи курортников. Снова, как и в день сообщения об убийстве Франца Фердинанда, перед по-летнему беззаботными людьми играл оркестр, когда, словно белые буревестники, по аллее понеслись разносчики газет: “Вальтер Ратенау убит!” Разразилась паника, и она потрясла весь рейх. Сразу упала марка, и продолжала безудержно падать, пока не дошла до фантастически сумасшедших чисел – биллионов. Только теперь инфляция отмечала здесь свой шабаш ведьм, по сравнению с которым наша австрийская инфляция с ее невероятным соотношением один к пятнадцати тысячам казалась теперь всего лишь детской игрой»{328}.

Вскоре после убийства Ратенау Цвейг написал Виктору Флейшеру письмо, выразив в нем тревожный прогноз на будущее: «Эти люди – отбросы общества! И самое печальное из всего этого то, что они снова преуспеют в своих целях – точно так же, как они получили свою войну с подводными лодками и преуспели в продлении самой войны, они ввергнут всех нас в новую войну. Они снова останутся в безопасности в тылу, пока молодых парней будут косить: во Франции вся страна находится на военном положении. Все признаки налицо… Если я дышу тем же воздухом, что и они, то для меня они источают зловоние всей природы – я чувствую к этим людям то, что обычно не позволяю себе чувствовать, – непреходящую ненависть».

* * *

В тяжелейшие годы восстановления, когда «предприятия, которые раньше обогащали страну, оказались на чужой территории; железные дороги превратились в жалкие останки; из национального банка изъяли золото, а взамен взвалили гигантский груз военного займа», ткацкая фабрика Цвейгов в Рейхенберге сильно не пострадала. К 1924 году предпринимательское чутье и талант Альфреда Цвейга и его надежных партнеров{329} общими усилиями смогли наладить устойчивый прирост производственного оборота компании и развитие новых экспортных направлений. Альфред своевременно реорганизовал фабрику в корпорацию, назначил сам себя управляющим механическим производством и предложил брату занять должность административного советника. Разумеется, Стефан не мог никому и ничего на производстве «советовать» (он никогда не бывал на совещаниях), но в качестве лица компании, в какой-то степени отвечающего за рекламу, вполне мог помогать развитию. С 1923 года фабрика обрела статус общества с ограниченной ответственностью «M. Zweig mechanische Weberei AG», а Стефан и Альфред стали обладателями равных долей акций в 45 процентов. Остальные 10 процентов капитала (1750 акций) находились в управлении банка «Handel & Industrie» в Праге.

Стефан, и прежде не имевший денежных трудностей, с середины двадцатых годов и вовсе стал зажиточным человеком, ведь пакет в 45 процентов акций включал 7875 акций номинальной стоимостью в 400 чешских крон каждая. Даже в условиях гиперинфляции акции приносили своим обладателям неплохие дивиденды. Правда, обращаться с деньгами писатель не умел, да и не любил – «я плюю на все богатства». Все его деловые начинания, как, например, процесс продажи дома в Зальцбурге к середине тридцатых годов, обернутся наибольшими потерями не в его пользу.

Чего нельзя сказать об Альфреде – человеком он был предприимчивым и практичным. До аннексии Австрии он успеет перевести деньги на счета американских банков и воспользуется ими после эмиграции. Его личная жизнь тоже сложится счастливее, чем у брата. В мае 1922 года Альфред в сорок три года женится на двадцатисемилетней Стефани Душак (Stefanie Duschak) и будет с ней неразлучен, проводя вместе отпуска в Италии и Швейцарии. Стены его квартир в Вене и Праге (с 1919 года Альфред был гражданином Чехии), а затем и квартиры в Нью-Йорке украшали полотна живописи голландских мастеров XVIII века. Правда, своих детей у него, как и у брата, не будет, но проживут они с супругой вполне счастливо и поразительно долго. Вместе преодолеют проблемы, связанные с переездом, переживания из-за унижения родины и гибели многих друзей и знакомых. Они терпеливо переживут Вторую мировую войну, долгие послевоенные годы и скончаются, как в сюжете романа о счастливой любви, с разницей всего в три недели, когда Альфреду будет 97 с половиной лет.

* * *

С 20 марта по 1 апреля 1922 года Цвейг в качестве независимого писателя принимал участие в международном конгрессе в Париже, отстаивая вместе с Бертой Цукеркандль (Berta Zuckerkandl) благородную миссию преодоления национальной разобщенности между Австрией и Францией. Ратовал за идею восстановления интеллектуальных, культурных отношений между учеными, поэтами, писателями, художниками двух недавно враждовавших империй. Легендарная владелица венского салона на Нусвальдгассе (до 1910 года) и на Оппольцергассе (до оккупации Австрии в 1938 году), ценительница искусства Берта Цукеркандль словно заботливая мама «нянчила» молодые дарования в лице художника-сумасброда Оскара Кокошки, декоратора Коломана Мозера, самовлюбленного эгоиста Густава Климта. Кстати, не без ее помощи Климт получил заказ на роспись потолка в актовом зале Венского университета. Цукеркандль поддерживала кубизм и первые выставки Пикассо в Вене. Она познакомила дирижера Густава Малера с его будущей женой Альмой. В разное время в ее салонах бывали Иоганн Штраус-сын и Макс Рейнхардт, Шницлер и Гофмансталь. С 1915 года гостем ее легендарного дома станет и Цвейг, о котором она, прекрасно разбираясь в людях творческих профессий, писала: «Он окружает себя колючей проволокой, заграждая доступ к своему внутреннему миру».

В годы Первой мировой войны Берта Цукеркандль служила неофициальным атташе по культуре Австро-Венгерской империи, выступала с дипломатическими миссиями в Германии, Франции и Швейцарии. Весной 1918 года принимала участие в конференции в Берне, где Цвейг произносил доклад о пацифистке Берте фон Зуттнер. В Париже на конференции 1922 года она заявила, что ради укрепления отношений двух стран готова оказывать помощь французским художникам в организации их выставок в Австрии. Как журналист «Wiener Allgemeinen Zeitung» она представляла венской публике современных французских поэтов, переводы их книг на немецкий язык, рецензии на новые французские комедийные постановки.

Огромный вклад, сделанный этой необыкновенной женщиной за ее жизнь, измеряется длинным списком имен забытых или всеми признанных гениев, кому Берта оказала моральную поддержку и финансовую помощь. До начала Второй мировой войны правительство Франции успеет наградить ее орденом Почетного легиона, но когда в мае 1940 года немцы бравым строем зашагали по брусчатке центральных улиц Парижа, великая женщина вместе со своим внуком Эмилем бежала в Алжир, где воссоединилась с сыном и оставалась в Северной Африке до освобождения от нацистов. В сентябре 1945 года за месяц до смерти Берта вернется в Париж, выразив желание отдать последние силы самому важному делу своей жизни в любимом городе. Делу и долгу примирения враждовавших наций, мира для всего человечества.

Общение с этой волевой, энергичной женщиной (особенно после совместных выступлений на конференции в Париже) произведет на писателя сильнейшее впечатление. Именно с 1922 года Цвейг пишет критические статьи, рецензии, предисловия к книгам в большинстве своем о выдающихся французских деятелях. К столетию со дня рождения Эрнста Ренана (27 февраля 1923 года) пишет о его предназначении, жизненном пути, педагогическом даровании, популярности его лекций о семитских языках, о книге Ренана «Жизнь Иисуса», завладевшей «умами юношества Франции и элиты всей Европы».

В том же году совместно с венгерским драматургом Артуром Холичером он подготовил монографию о Франсе Мазереле, на что «искуснейший из всех современных граверов… один из величайших умельцев нашей эпохи» ответил оригинальной благодарностью. Весной 1924 года в своей парижской мастерской Мазерель написал масляный портрет Цвейга. Благодаря снимку (портрет считается утраченным) складывается представление о том, каким хотел бы видеть своего австрийского друга этот гравер и художник. В пошитом на заказ костюме и галстуке, в золотом пенсне на носу, разумеется с книгой, этим верным собеседником и компаньоном, с которым отождествлялся и на портретах, и в жизни Эразм Роттердамский. Мазерель знал о любви Цвейга к этому ученому-гуманисту XV века и на десять лет вперед предугадал, что если Стефан возьмется составлять его биографию, то непременно замаскирует в ней свои принципы и характер. Так и вышло. Даю подсказку читателю: если вы желаете больше узнать о Цвейге, вам непременно следует внимательно прочитать небольшую по объему книгу «Триумф и трагедия Эразма Роттердамского».

«Это лицо человека, живущего не жизнью, но мыслью, сила которого сосредоточена не во всем теле, а только под костяным сводом над висками. Жизненная сила Эразма, беззащитного перед реальностью, находит выражение лишь в работе мозга… В нем никогда не было темперамента для настоящей борьбы; Эразм умел лишь защищаться, подобно тем маленьким зверькам, что в опасности прикидываются мертвыми или меняют цвет, охотней же всего он прячет от смуты голову в свою раковину, в свой ученый кабинет: только за валом книг он чувствует себя уверенно… Душа Эразма была многослойной, он был конгломерат разных дарований, сумма, но не единство. Смелый и пугливый, идущий вперед и останавливающийся перед последним броском, отважный ум и миролюбивое сердце, тщеславный литератор и смиреннейший человек, скептик и идеалист – все противоречия были перемешаны в нем. Прилежный, как пчела, ученый и свободомыслящий богослов, строгий критик времени и мягкий педагог, несколько рассудочный поэт и автор блистательных писем, яростный сатирик и кроткий апостол человечности – все это одновременно вмещал его широкий дух, и ни одно свойство не вытесняло и не подавляло другого. Ибо главный из его талантов – способность сводить воедино противоположности и примирять противоречия – проявлялся не только во внешней жизни, но, так сказать, и под собственной кожей»{330}.

На далеких отзвуках французской революции Цвейг построит сюжет своей «Лионской легенды», где, по мнению советского литературоведа Василия Алексеевича Десницкого, «проблемы современности отступают на второй план, где утверждается сила жизненных устремлений человека, сила любви». Изучая кровавые события во Франции, которые ему позже пригодятся и для работы над биографиями Фуше и Марии-Антуанетты, Цвейг задержит взор на скромном музыканте и поэте, «гении одной ночи», сочинившем походную песню Рейнской армии в ночь с 25 на 26 апреля 1792 года. Буквально «за одну ночь» появится история о капитане Руже де Лиле, украсившая собой ожерелье миниатюр «Звездные часы человечества».

В 1924 году издательский дом «Rikola» обратится к писателю с предложением составить предисловие к сборнику «Шатобриан. Романтические повести». Цвейг любезно соглашается. К этому времени в книжных магазинах Германии уже два года продается новый роман Роллана «Клерамбо» в переводе Цвейга. О «Клерамбо» он скажет в дополненной и переизданной к шестидесятилетию Роллана биографии (Франкфурт-на-Майне, 1926): «Не автобиографией, а транскрипцией его идей является “Клерамбо”, подобно тому как “Жан-Кристоф” – одновременно вымышленная биография и широкая картина эпохи. Здесь собрано все, что было рассеяно по манифестам и письмам, здесь в глубоком художественном переплетении являются все многообразные формы его деятельности. В течение четырех лет, постоянно отрываемый от работы общественной деятельностью и внешними обстоятельствами жизни, Роллан из глубоких страданий воздвиг свое произведение к высотам утешения: лишь после войны, в Париже, летом 1920 года он заканчивает его»{331}.

В качестве переводчика и редактора-составителя он подготовит двухтомный труд французского критика Сент-Бёва «Литературные портреты Франции XVII–XIX вв.». Книги выйдут в 1923 году в издательстве Виктора Флейшера «Frankfurter Verlags-Anstal». Кроме двухтомника Сент-Бёва тиражом в двести копий Флейшер отпечатает и очерк Цвейга о Сент-Бёве – «предшественнике Тэна, эпикурейце среди критиков», – посвященный автором своим коллегам-библиофилам, а конкретно Франкфуртскому обществу библиофилов.

«Трагическая жизнь Марселя Пруста» (1925) Цвейга передает лихорадочное состояние души создателя эпопеи «В поисках утраченного времени». В те же годы, кроме публицистических статей о великих французах и работы над трилогией «Борьба с демоном», второй и третьей книгой новелл (сборники «Амок» и «Смятение чувств»), писатель с присущей ему от природы активностью откликается на все литературные и художественные события, реагирует на приглашения, предложения, которые ему отовсюду поступают. Он пишет предисловие к новому роману бельгийского писателя Франца Элленса «Басс-Бассина-Булу». Готовит вступительное слово к каталогу выставки австрийского скульптора Густинуса Амбрози (Санкт-Галлен, 1923). Пишет рецензии на новые новеллы Германа Бара. Одаривает послесловием сборник поэзии Франца Гинцки, пишет послесловие к очередному роману немецкого писателя Отто Хойшеле. В 1924 году пишет трагедию великой жизни «Лорд Байрон» о поэте, понесшем «впервые после Шекспира английское слово всему миру».

За двадцатые годы он значительно расширил свою коллекцию рукописей. Стал обладателем «Мемуаров» Луве де Кувре, фрагмента повести Вольтера «Философ», приобрел набросок одной из глав «О духе законов» Монтескьё, лист рукописи «Общественного договора» Руссо и «Библиоманию» Флобера, «Психологию современной женщины» Анатоля Франса и законодательные предложения в Конвент революционера Сен-Жюста, сонет Торквато Тассо и эскизы библейских стихотворений Расина, сцену из пьесы Мюссе «Служанка короля» и рукопись с эпитафией «Жил, писал, любил» обожаемого им Стендаля.

«Цвейг врезался в современность газетными статьями, строил грандиозные планы, наводнял идеями крупное издательство, совершал лекционные турне, находился в непрестанном и продуктивном общении со всей мыслящей Европой, открывал новых поэтов и добывал для них издателей, следил за переводами своих произведений. При всем этом он всегда имел время для друзей и переписки с ними, всегда был готов помочь им, создавал «между делом» свои великолепные произведения, находил в себе достаточно спокойствия для лирического творчества и ухода из современности в легендарные дали» (Рихард Шпехт).

Но как же ему все удавалось охватить? Успеть прочитать, успеть написать, вовремя отозваться на каждую конкретную просьбу? Логично предположить, что писатель работал по определенному плану и равномерно распределял титанический объем работы на день, неделю, месяц и даже на год вперед. Для повышения эффективности и концентрации на главном он приучил себя с вечера составлять список дел на предстоящие сутки. Важные встречи, контрактные обязательства или письма, требующие срочного ответа, собственноручно заносились им на специальные листы с надписанной на них сверху фразой «Нужно сделать сегодня». Секретарь Анна Мейнгаст поддерживала идеальный порядок в документах, распределяла по специальным папкам копии разрешений на переводы книг на иностранные языки и многие другие важные счета и бумаги. Предложения поступали, контракты множились. Писатель справедливо вспоминал: «Мне пришлось приобрести огромный стеллаж, чтобы разместить переводы моих книг». Новые поручения в отсутствие секретаря Стефан обычно набирал на диктофонный аппарат, записывавший голос на восковые цилиндры. Анна, приходя на работу, первым делом прослушивала, как мы бы сегодня сказали, «голосовые сообщения».

Если выпадала удача два-три месяца работать без командировок и выступлений, он запирался в кабинете и по примеру Бальзака мог до зари корректировать, сокращать, переписывал свои вчерашние тексты, внося правки прямо на отпечатанные страницы. «Если иногда в моих книгах отмечают интенсивность развития действия, то это качество проистекает отнюдь не из природной пылкости или особой эмоциональности, а единственно из этого метода постоянного исключения всех излишних пауз и побочных шумов; и если я и признаю какое-нибудь писательское мастерство, то это умение расставаться с написанным, и я не сетую, когда из тысячи исписанных страниц восемьсот отправятся в корзину для мусора, а останутся только двести, очищенные от шелухи»{332}.

Лишь изредка он мог поднять голову и пойти гулять с собаками по лесным тропинкам холма Капуцинерберг, а если хотелось общества, спускался в кафе «Bazar», где листал свежие газеты и мог опрокинуть по стаканчику темного с Германом Баром, Германом Кестеном, Эмилем Фуксом. Деловые встречи с противоположным полом тоже приходилось назначать за пределами дома: семейные обстоятельства не позволяли пригласить желанных собеседниц в сад на чашечку кофе. Не случайно все его фотографии с Лавинией Мацукетти (Lavinia Mazzucchetti, 1889–1965), сделанные за столиком в «Bazar», на Комо в Италии, на музыкальном фестивале в Зальцбурге, свидетельствуют о том, что Цвейг даже своего переводчика пригласить на Капуцинерберг, скорее всего, не мог, хотя с этой умной и обаятельной женщиной он поддерживал переписку больше десяти лет. Лавиния была главным переводчиком на итальянский язык всех его крупных произведений («Мария-Антуанетта», «Бальзак», «Жозеф Фуше», Мария Стюарт», «Магеллан»). В 1938 году он пытался помочь ей получить приглашение на работу в университетах США, чтобы ей смогли выдать выездные документы из Италии. В настоящее время в Израильской национальной библиотеке в Иерусалиме хранятся открытки и письма (всего 170), адресованные ей Цвейгом. Последнее письмо датировано мартом 1940 года.

В Зальцбурге в обществе Эмиля Фукса Цвейга часто можно было застать на левом берегу города в кафе «Mozart» на Гетрейдегассе, где друзья курили любимые сигары австрийской марки «Gaisberg» и вечера напролет играли в шахматы. В «Шахматной новелле» автор частично говорит о своем личном опыте и отношении к этой древней игре: «Я никогда не играл в шахматы серьезно, для меня это – развлечение, не больше. Если я и провожу иногда часок за шахматной доской, то вовсе не для того, чтобы утомлять свой мозг, а, напротив, для того, чтобы рассеяться после напряженной умственной работы. Я в полном смысле этого слова “играю” в шахматы, в то время как настоящие шахматисты священнодействуют, если позволительно употребить такое выражение. Шахматы, так же как любовь, требуют партнера…»{333}

Эмиль Фукс – один из самых близких его друзей периода проживания в Зальцбурге. Только ему (и, пожалуй, еще Виктору Флейшеру) Стефан Цвейг мог пожаловаться на домашние конфликты с девочками и на ухудшение отношений с матерью этих девочек, Фридерикой. Мог рассказать о своих внутренних переживаниях и ждать в ответ слов поддержки и помощи. Супруга Эмиля Фукса, Роза, тоже с сочувствием относилась к Стефану, была свидетельницей частых перепадов его настроения и домашних ссор. При этом Розе удавалось сохранять позитивные отношения и с Фридерикой, благодаря чему она имела «допуск» в их дом и нередко в отсутствие Анны Мейнгаст набирала на машинке новые срочные рукописи. В тридцатые годы Эмиль Фукс работал редактором в издательстве «Herbert Reichner», за счет чего имел возможность ускорить процесс издания сочинений лучшего друга.

До 1933 года на Капуцинерберг приезжали гости из Германии, Швейцарии, Франции, Америки, Румынии, России, Италии, и хозяин старался оказывать всем столь радушный прием, что если у коллег когда-то и закрадывалось в душу чувство зависти к успехам Цвейга (как в случае с Томасом Манном), то после встречи их отношения совершенно точно обновлялись.

Упрямая статистика говорит, что к 1933 году суммарный тираж книг Цвейга только в одной Германии (не включая переводы) составлял 1,3 миллиона экземпляров, в то время как суммарный тираж того же Томаса Манна, нобелевского лауреата, исчислялся в его родной Германии куда более скромной цифрой в 600 тысяч. Безусловно, это не могло не задевать самолюбие автора «Будденброков», о чем Цвейг, конечно, догадывался, но со своей стороны не выстраивал с коллегой заведомо холодных, тем более враждебных отношений – как раз наоборот. Первый раз он пригласит Томаса к себе летом 1923 года, когда литературное общество Зальцбурга по просьбе Цвейга организует для немецкого писателя приглашение с публичными чтениями. Манн приемом был растроган, оценил рукописи Гёте, Толстого, Шиллера, предметы искусства, поиграл в саду со спаниелем Каспаром и милыми щенками черно-белого окраса.

Тем же летом в доме на две недели остановится Ромен Роллан, которому Стефан уступит свой рабочий кабинет и диван для сна. Вечерами коллеги говорили о французской литературе, великой немецкой музыке, о жизни Бетховена, его наследии и рукописях, которые из-под носа у них уходили на аукционах в чьи-то чужие «мохнатые» руки. Дело в том, что главным конкурентом собирателей рукописей глухого маэстро на протяжении многих лет был швейцарский меценат, скупавший на любых торгах за баснословные деньги все, что имело отношение к имени гениального немецкого музыканта. Этого богача звали Ханс Конрад Бодмер (Hans Conrad Bodmer, 1891–1956), прославленный промышленник из Швейцарии, годами собиравший наследие величайшего немецкого композитора. К сожалению, ни Роллан, ни Цвейг не доживут до той исторической даты, когда Бодмер завещает свою несметную коллекцию музею Бетховена в Бонне. Но в том, что Бодмер был человеком щедрым и достойным всяческого уважения, сомневаться им не приходилось. Именно он построил для своего друга, писателя Германа Гессе великолепную виллу на склоне озера Лугано в Швейцарии. Цвейг и Роллан, как близкие друзья и единомышленники Гессе, не могли об этом не знать.

Спустя год, в мае 1924 года, Цвейг окажет Роллану радушный прием и в Вене, где сам будет находиться у родителей, которым требовалось все больше и больше сыновней помощи и поддержки. Прекрасно зная о том, что Зигмунд Фрейд давно изъявлял желание познакомиться с создателем эпопеи «Жан-Кристоф», он с радостью – «с каким удовольствием воспользуюсь я случаем» – известил уважаемого профессора о прибытии в их город выдающегося француза.

* * *

«Дорогой господин доктор! Сердечно благодарю вас за ваш новый подарок. Читать что-нибудь, вышедшее из-под вашего пера, всегда означает для меня глубокое удовольствие. А как плодотворно усердны вы! Умение понимать других развилось в вас, как у настоящего корифея… Я отмечаю большую внутреннюю скромность в вас, весьма редкое качество для художника. Сердечно приветствую вас, ваш Фрейд». Это письмо датировано маем 1928 года. С завидной регулярностью Цвейг продолжал отправлять на Берггассе, 19, свои новые произведения (иногда даже в машинописных рукописях до их публикации) и на каждый присланный «подарок» неизменно получал ответ.

Желанный ответ он получил от Зигмунда Фрейда и 27 октября 1922 года, вскоре после того как выйдет первое издание сборника «Амок». Советский кинокритик Александр Викторович Кукаркин справедливо писал: «С великим напряжением и требовательностью к себе трудился он над своими новеллами, чтобы придать им завершенную художественную форму». И вот очередное «завершение» состоялось в октябре 1922 года. Издательский дом Киппенберга выпустил второе звено в цепи грандиозного замысла писателя – знаменитый цикл новелл, посвященный «художнику, другу и брату Францу Мазерелю». Пять небольших по объему произведений («Амок», «Женщина и природа», «Фантастическая ночь», «Письмо незнакомки», «Улица в лунном свете») в считаные годы завоевали автору славу мастера психологического рассказа, знатока человеческой души, приковав к напряженным сюжетным линиям миллионы читателей во всем мире.

Доскональное описание рефлексов человеческой психики, неведомых никому «трущоб сердца», кипучей пены душевных катастроф, характеров, которые, по мнению автора, необходимо демонстрировать в их «горячем состоянии», вместе с виртуозной техникой вот уже второе столетие восхищает поклонников таланта Цвейга. Самый тонкий и чувственный писатель своего времени в каждой истории, словно врач-психотерапевт, «старался глубоко проникнуть в сложный порядок человеческих отношений» (В. Лидин) и в итоге проникал столь глубоко, что в каждом монологе от первого лица заставлял читателей испытывать «переживания от пережитого».

Силой слова, умением слушать и слышать, врожденным литературным даром и стилем, страстным желанием глубже других «проникнуть в чужую душу», душу детскую, женскую и мужскую Стефан Цвейг заставляет сочувствовать угнетенным, преданным, обманутым, обездоленным людям, потерявшим всякий смысл и силы жить. Порой кажется, что нагнетанием трагичности в сюжетах автор пытается вызвать в читателях одновременно чувство вины и благодарности Богу за свою спокойную, безбедную, размеренную жизнь по сравнению с той ужасной судьбой, о которой мы только что узнали в погоне за убегающим вперед словом, бешеным темпом повествования.

«Смешно и жутко было мне, трезвому, смотреть на этих не владеющих собой, пьяных от азарта людей. Рядом со мною стоял на стуле мужчина, щегольски одетый и, вероятно, приятной наружности; теперь же, одержимый незримым дьяволом, он неистовствовал, размахивал тростью, словно кого-то подхлестывая, и безотчетно подражал движениям жокея, подгоняющего скачущую лошадь, что для стороннего наблюдателя было невыразимо комично; точно упираясь в стремена, он непрестанно переступал с каблука на носок, правой рукой беспрерывно рассекал воздух, работая тростью, словно хлыстом, левой судорожно сжимал афишу. Таких белых афиш кругом мелькало множество. Как брызги пены взлетали они над этим яростно бурлящим человеческим морем. Теперь, по-видимому, несколько лошадей шли на кривой почти голова в голову, потому что сразу многоголосый рев раздробился на два, три, четыре имени, которые, как боевой клич, выкрикивали отдельные группы, и исступленные вопли служили, казалось, отдушинами для их горячечного бреда».

Эта сцена с описанием забега лошадей в «Фантастической ночи» оглушает нас, и мы отчетливо слышим неистовые крики «бесноватых» болельщиков, пока не переносимся в мысли единственного хладнокровного наблюдателя, невозмутимо стоящего, «как скала среди волн океана». Но в его-то мыслях и душе как раз и нарастает напряжение, а совсем скоро разыграется такой забег эмоций и чувств, от которого у читателя струной натянутся нервы и, как те же лошади, рванутся вперед «голова в голову», опережая друг друга, «ибо чужое возбуждение для равнодушного человека [наблюдателя] самое увлекательное зрелище». Наблюдателем в каждой новелле Цвейг предлагает быть не только себе (об этом мы говорили в главе «Венки соблазнителя»), но и своему читателю.

В основе сюжетов его новелл лежат абсолютно реальные истории, о которых писатель узнавал из венских газет, во время приватных бесед с профессором Фрейдом, от коллег и случайных попутчиков в поезде. Владимир Лидин вспоминал, как однажды стал свидетелем сцены, когда в Гамбурге Цвейг в считаные минуты сумел обратить на себя внимание сразу нескольких дамочек в ресторане, а с одной разговорился по душам: «Полчаса спустя он был уже знаком с этой девушкой, час спустя знал всю ее биографию, находя в обычности этой женской судьбы необычные черты, приукрашенные его фантазией художника. И вместе с тем можно было поразиться, с каким доверием к Цвейгу, которого она совершенно не знала, девушка рассказывала о своей жизни».

Верю, что пересказывать сюжеты новелл Цвейга, сотни раз переизданных в советское и новейшее время, многократно экранизированных в XX и уже в XXI веках, необходимости нет. Многие смотрели три экранизации романа «Нетерпение сердца», экранизации новелл «Жгучая тайна» и «Амок», романов «Кларисса» и «Хмель преображения». Большинство, особенно старшее поколение, читали и перечитывают любимые тексты писателя. К тому же я солидарен с Рихардом Шпехтом, считавшим, что любой, даже самый точный пересказ новелл Цвейга «искажает, уродует основное, смывает фоны и все равно не дает почувствовать “сущности”, заключающейся… в самом развертывании необыкновенного события…».

Прислушаемся к мнению человека, лично знавшего Цвейга, мнению и совету литературоведа, которому писатель поручил составлять критико-биографический очерк к первому русскому собранию сочинений. Следовательно, ни в коем случае не пересказывая сюжеты, постараемся разглядеть в некоторых из них эпизоды, связанные с фактами из биографии писателя или его наблюдениями (описаниями) картин, когда-то окружавших его самого в реальной жизни.

Помните историю, как в июле 1912 года писатель получил анонимное письмо от самодостаточной, независимой, чувственной женщины? Матери больного ребенка Сюзи, стоявшей на грани отчаяния из-за измен мужа, отца своей дочери, которого она вопреки здравому смыслу и логике, несмотря на его праздный образ жизни, эгоизм и безразличие ко всему, продолжала любить. Наверняка вы вспомните и то, что в ресторане «Ридхоф» венский поэт не узнает в ней уже тогда, по-видимому, тайно влюбленную в него Фридерику, что ранее однажды видел на концерте у Жирарди, но, пресыщенный женским вниманием, не заметил. Так вот, душевные терзания своей возлюбленной писатель спустя десять лет (1922) вложит в уста, эмоции, душу, израненное сердце очаровательной «незнакомки» по имени… Фридерика. «Ты не узнал меня в тот раз… Ты посмотрел на меня удивленно и приветливо, и легкая улыбка играла на твоих губах. Ты опять прошел мимо меня и, как в тот раз, тотчас же замедлил шаг, – я дрожала, я блаженствовала, я молилась о том, чтобы ты заговорил со мной».

От ситуации, в которой оказалась Фридерика перед войной (с заботами о больном ребенке, проблемах с мужем, горечью бессонных ночей у детской кроватки), можно провести параллель с сюжетной линией героини «Письма незнакомки». И в том, и в другом случае женщины ради любимого мужчины жертвуют всем. Обе они гордятся самостоятельностью, тем, что не просят отцов своих детей о финансовой, моральной помощи в вопросах воспитания и лечения несчастной бледнолицей крохи. Обе в своей слепой страсти и любви коверкают собственную жизнь и не обретают женского счастья…

«С тобой одним хочу я говорить, впервые сказать тебе все; ты узнаешь всю мою жизнь, всегда принадлежавшую тебе, хотя ты никогда о ней не знал. Но ты узнаешь мою тайну, только если я умру, – чтобы тебе не пришлось отвечать мне, – только если лихорадка, которая сейчас бросает меня то в жар, то в холод, действительно начало конца. Если же мне суждено жить, я разорву это письмо и буду опять молчать, как всегда молчала. Но если ты держишь его в руках, то знай, что в нем умершая рассказывает тебе свою жизнь, свою жизнь, которая была твоей от ее первого до ее последнего сознательного часа. Не бойся моих слов, – мертвая не потребует ничего, ни любви, ни сострадания, ни утешения. Только одного хочу я от тебя, чтобы ты поверил всему, что скажет тебе моя рвущаяся к тебе боль. Поверь всему, только об этом одном прошу я тебя: никто не станет лгать в час смерти своего единственного ребенка»{334}.

До смерти ребенка Фридерики, по счастью, дело не дойдет, и венский педиатр Эмиль Матузиус вытащит Сюзанну буквально с того света. Но смерть мальчика с умными темными глазками, сына несчастной безымянной героини, вполне может являться косвенной отсылкой к убийству (аборту), сделанному французской любовницей писателя Марцеллой. Или любым другим абортам неизвестных нам женщин Цвейга, о которых биографы уже никогда не узнают… Не случайно «Амок», включенный в тот же сборник, «знакомит» читателей, как, впрочем, и самих героев, с темой медицинского прерывания беременности и всей последующей за ней жуткой трагедии – смерти матери и вместе с ней ее ребенка, самоубийства врача, бросившегося на цинковый гроб, в котором находилось тело этой женщины, несчастной замужней леди. Любопытный факт приводит Дональд Пратер, один из биографов Цвейга, взявший однажды у Фридерики интервью, в котором она сказала, что ее муж неоднократно обещал покончить с собой, угрожал застрелиться, если она от него случайно забеременеет…

О его вспыльчивом характере, переменчивом настроении неоднократно свидетельствовала Фридерика: «Печаль и смех чередовались у моего супруга как у ребенка. Если он впадал в душевный кризис, депрессию, то использовал любой повод в качестве предлога для своего гнева». Учитывая его привычку бросаться к столу и составлять прощальные «завещания» (и вообще прощаться с жизнью) по разным поводам (отметим, что именно в «Амоке» приводится мысль: «У человека всегда остается его единственное право – околеть, как ему вздумается… и без непрошеной помощи»), позволю себе допустить следующую мысль. Одержимости амоком (тропической болезнью) писатель сам, разумеется, не испытывал, но признаки этой болезни мог наблюдать или слышать о ней во время путешествия по Индии. И уж точно как психолог, психоаналитик, легко вскрывавший первобытные инстинкты своих «пациентов», вложил в описание приступа бешенства врача частичку своей агрессии в отношении близких людей. Свое депрессивное состояние и чувство раздражения в тот кульминационный час, когда ему самому хотелось с кем-то расправиться…

«О чем я говорил? Об амоке?.. Да, амок – вот как это бывает: какой-нибудь малаец, человек простой и добродушный, сидит и тянет свою настойку… сидит, отупевший, равнодушный, вялый… как я сидел у себя в комнате… и вдруг вскакивает, хватает нож, бросается на улицу… и бежит все вперед и вперед… сам не зная куда… Кто бы ни попался ему на дороге, человек или животное, он убивает его своим “крисом”, и вид крови еще больше разжигает его… Пена выступает у него на губах, он воет, как дикий зверь… и бежит, бежит, бежит, не смотрит ни вправо, ни влево, бежит с истошными воплями, с окровавленным ножом в руке, по своему ужасному, неуклонному пути… Люди в деревнях знают, что нет силы, которая могла бы остановить гонимого амоком… они кричат, предупреждая других, при его приближении. “Амок! Амок!”, и все обращается в бегство… а он мчится, не слыша, не видя, убивая встречных… пока его не пристрелят, как бешеную собаку, или он сам не рухнет на землю… Я видел это раз из окна своего дома… это было страшное зрелище… но только потому, что я это видел, я понимаю самого себя в те дни…»{335}

Перекликаются друг с другом и истории пробуждения, возвращения к жизни застывших чувств в условиях обеспеченной и сытой жизни офицера запаса в новелле «Фантастическая ночь», когда он направо и налево раздает деньги проститутке и ее сутенерам, нищей торговке хлебцами и яблоками у выхода из Пратера, хромому старику, продававшему воздушные шарики. «И едва лишь я сделал это, мне захотелось большего: доставлять еще больше радости, еще сильнее почувствовать, как можно при помощи серебряных кружочков, нескольких пестрых бумажек уничтожить страх, убить заботу, зажечь веселье»{336}. В душе равнодушного сноба из высшего общества происходит внутренний перелом, поворот судьбы и пробуждение, вырвавшее его из праздного бытия и вдруг показавшее истинную ценность и радость жизни – стремление жить для других, оказывать помощь окружающим людям.

И вот перед нами другая история, в которой срываются покровы с души независимой, не ответственной ни перед кем представительной женщины, пожилой англичанки с белоснежными волосами по имени миссис К. (дети выросли, муж давно умер: «Мне уже было за сорок, и после смерти мужа я ни разу не взглянула ни на одного мужчину»), пожелавшей спасти молодого игрока, одержимого манией рулетки, поставившего на кон не только деньги, но и свою жизнь:

«Я уверена, что и вы, да и всякий чуткий человек невольно поддался бы этому тревожному любопытству, потому что нельзя себе представить более ужасного зрелища, чем этот молодой человек, не старше двадцати пяти лет, который, шатаясь точно пьяный, медленно, по-стариковски волоча непослушные ноги, тащился по лестнице. Спустившись вниз, он как мешок упал на скамью. И снова я содрогнулась, ибо ясно видела – это конченый человек. Так падает лишь мертвый или тот, в ком ничто уже не цепляется за жизнь. Голова как-то боком откинулась на спинку, руки безжизненно повисли вдоль туловища, и в тусклом свете фонарей его можно было принять за человека, пустившего себе пулю в лоб. И вот – не могу объяснить, как возникло это видение, но внезапно оно предстало передо мной во всей своей страшной, почти осязаемой реальности: я увидела его застрелившимся; я была твердо уверена, что в кармане у него револьвер и что завтра его найдут на этой или на другой скамье мертвым и залитым кровью. Он упал, как падает камень в пропасть, не останавливаясь, пока не достигнет дна; я никогда не думала, что одним телодвижением можно выразить всю полноту изнеможения и отчаяния. Теперь представьте себе мое состояние: я остановилась в двадцати или тридцати шагах от скамейки, где был неподвижно распростерт несчастный юноша, не зная, что предпринять, побуждаемая, с одной стороны, желанием помочь, с другой – удерживаемая унаследованной и привитой воспитанием боязнью заговорить на улице с незнакомым человеком».

Так молодой игрок с остекленелыми зрачками, абсолютно чужой ей человек, который «свалился в мою жизнь точно камень с карниза», доводит, сам того не ведая, переживающую за него женщину до нарушения ею всех принятых норм морали. Результата, к которому миссис К. стремилась, пытаясь спасти опьяненного проклятой рулеткой юношу, она, увы, не добьется. Но, парадокс, благодаря своему усердию она, мучимая безумием, позабыв об эгоистичном самодовольстве, свойственном лишь привилегированным, эта самая женщина успевает пережить за «24 часа» все истинные чувства самопожертвования, моральную необходимость взаимопомощи, сможет познать природу и смысл самоотверженных поступков. Впервые ощутить молнию, превратившую «в пламя все наше существо».

По мнению все того же Шпехта, гениальность писателя Цвейга заключается в том, что в каждом своем герое он «вскрывает его подлинную суть… когда он покорствует только себе и познает весь ужас жизни и смерти, – лишь эти часы считает он истинной жизнью».

* * *

Летом 1923 года до Цвейга доносится приятная весть, что русский писатель, чьи рассказы он читал еще в гимназические годы «из-под парты», Максим Горький, проживая в немецком городе Фрейбурге{337}, желает издать в какой-то книжной серии, объединенной темой любви, «Письмо незнакомки». Новеллу, по его мнению, насыщенную «чистейшим и целомудренным лиризмом». В своем первом письме Горькому от 29 августа 1923 года Цвейг ответит не только восторженным одобрением, но и пространным (все-таки завязывалась многолетняя дружба) восхищением его искренностью и писательским даром. Его «великой простотой», «светлой человечностью», искусным и правдивым изображением в любых своих рассказах образа России и русского народа.

Так зародится переписка, продлившаяся 13 лет, до того трагического дня, когда «дорогого и великого» Максима Горького не стало. На следующий день после его смерти (19 июня 1936 года) Цвейг отправил в Москву срочную телеграмму семье писателя: «До глубины души потрясен тем, что чудесные глаза, которые смотрели на наш мир с такой добротой и поэтичностью, как ничьи другие, закрылись навсегда. Выражаю глубочайшее сочувствие».

Поистине это была уважительная, открытая, задушевная мужская дружба. Каждую свою новую книгу на протяжении этих лет Цвейг непременно отправлял Горькому с дарственной надписью. На титульном листе легенды «Глаза извечного брата» написал фразу: «Максиму Горькому – доброму и справедливому эта легенда о справедливости». Драму «Иеремия» украсил посвящением: «Максиму Горькому. Эта книга против войны, вышедшая во время войны». Издание в Ленинграде первого авторизованного собрания сочинений Цвейга на русском языке Горький оценил как «праздник» и с радостью написал предисловие: «Не знаю художника, который умел бы писать о женщине с таким уважением и с такой нежностью к ней… Сентиментальность ему незнакома, он, очевидно, органически не склонен к ней, он правдив и мудро прост, как истинный художник. Талант его, обладая силою, в то же время мягок; он убедителен даже тогда, когда разрабатывает крайне рискованные темы…»

Когда в 1931 году Киппенберг готовил к печати сборник рассказов Максима Горького на немецком языке, вступительное слово к нему написал сердечный и отзывчивый австрийский коллега. Несколько раз на венской радиостанции в конце двадцатых годов Цвейг имел честь выступить с речью, посвященной Горькому. В качестве доказательства приведу письмо от 27 апреля 1928 года: «Дорогой и великий Максим Горький… Моя лекция о Вас будет передаваться по венскому радио в 5 часов 30 минут 1 мая, в день праздника рабочих; может быть, даже в России услышат, как я восхищаюсь Вами. Преданный Вам Стефан Цвейг». А месяцем ранее, в газете «Neue Freie Presse», накануне юбилея Горького будет напечатана знаменитая статья Цвейга «Bede zu Ehren Maxim Gorki» («Речь к шестидесятилетию Максима Горького»). Свой юбилей (28 марта 1928 года) русский писатель отмечал в Сорренто на вилле «Иль Сорито», куда пришли мешки поздравительных открыток от коллег из разных стран Европы и мира. Именно по инициативе Цвейга был составлен «адрес от писателей, представителей искусства», отправленный Горькому в Италию.

Некоторые биографы пишут, что 25 марта 1928 года Цвейг выступал с речью о Горьком в Берлине по радио и вечером со сцены в театре Пискатора. Но сам писатель и опровергает этот миф в письме Горькому от 22 марта, где сердечно извиняется за «проклятый грипп», который «не позволяет мне поехать и лично произнести свою речь».

На русском языке эпистолярное наследие Цвейга и Горького было издано в 1960 году в книге «Переписка А. М. Горького с зарубежными литераторами». При желании можете найти и прочитать, она доступна. Я же позволю себе привести только два первых письма (по одному от каждой стороны, и то с сокращениями), с которых начиналась история их знакомства.

Цвейг – Горькому, 29 августа 1923 года: «Глубокоуважаемый господин Горький, редко приносила почта в мой дом такую хорошую весть, как весть о том, что Вы желаете включить в Ваш сборник мою новеллу “Письмо незнакомки”. Само собой разумеется, я с радостью выражаю свое согласие: но самая большая радость для меня – Ваше одобрение. Я люблю Ваше творчество бесконечно: уже много лет меня ничто так не потрясало, как описание Вашего первого брака в “Воспоминаниях”. В немецкой литературе нет никого, в чьих произведениях была бы эта непосредственность правды, – я знаю, ее можно достигнуть также с помощью искусства, может быть, даже с помощью искусных приемов. Но Ваша непосредственность является для меня единственной: даже у Толстого не было такой естественности повествования. Как я люблю Ваши книги! Как уважаю я гуманистическую позицию, которую Вы занимаете в течение всех этих преступных лет. У меня сейчас так хорошо на душе, – и это потому, что я решился выразить Вам свою любовь и уважение. И не сочтите меня за назойливого человека, если я пошлю Вам две книги – сборник новелл “Амок” и книгу о романе – “Три мастера”, которая содержит статью о Достоевском. Вы совсем не обязаны их читать, Вам нет надобности благодарить меня. Вы можете непрочитанными подарить их кому-нибудь. Просто у меня возникла потребность послать Вам что-нибудь. Если же Вы захотите когда-нибудь доставить мне большую радость, пришлите мне несколько листков из какой-нибудь Вашей рукописи. Я собираю (не так, как маленькие девочки – автографы) подобные рукописные материалы, прежде всего, из любви к писателям, далее – для того, чтобы глубже проникнуть в их работу. Достоевский у меня представлен двумя главами из “Униженных и оскорбленных”, Толстой – двумя главами из рукописи “Крейцеровой сонаты”, – оба оригинала я приобрел перед войной, в результате больших денежных затрат и усилий. Как был бы я счастлив, если бы Вы дополнили этих Диоскуров несколькими страничками, написанными Вашей рукой! С уважением, Ваш Стефан Цвейг».

В ответном письме (18 сентября 1923 года) из Фрейбурга Горький сообщал: «Мой дорогой Цвейг! Вы извините меня, что я так запоздал ответить на Ваше дружеское и очень лестное для меня письмо, – это опоздание объясняется тем, что я не знаю иностранных языков, пишу и говорю только по-русски, а человека, которому открыта моя интимная, духовная жизнь и который перевел бы мое к Вам письмо, – не было около меня целый месяц. Теперь человек этот приехал, и вот я с великой радостью пишу Вам. Я почти ничего – кроме имени Вашего – не знал о Вас, Цвейг, до поры, пока не прочитал два рассказа Ваши – “Амок” и “Письмо незнакомки”. Первый рассказ не очень понравился мне, второй же взволновал меня до глубины души его потрясающе искренним тоном, его нечеловеческой нежностью отношения к женщине, оригинальностью темы и той магической силой изображения, которая свойственна только истинному художнику. Читая этот рассказ, я смеялся от радости – так хорошо Вы сделали это! И бесстыднейше плакал от сострадания к Вашей героине, от нестерпимого волнения, которое вызывает ее образ и печальная песнь ее сердца. Впрочем – плакал не один я, а и тот, близкий мне человек, уму и сердцу которого я верю, пожалуй, больше, чем себе самому… Затем я прошу Вашего разрешения перевести и напечатать в редактируемом мною, издающемся в Берлине журнале “Беседа” Ваш рассказ “Переулок лунного света”. И еще просил бы написать для “Беседы” статью о современных немецких художниках слова или же на любую тему, которая улыбается Вам… На земле нашей есть хорошие радости, такой радостью для меня является встреча с Вами. Сердечно желаю всего доброго, Стефан Цвейг!»

Письма Цвейгу (в основном на французском языке) писала Мария Будберг, тогдашний секретарь писателя и по совместительству его возлюбленная. Горький, не зная иностранных языков, ставил под ними только подпись, поэтому в обмене корреспонденцией с иностранными коллегами был зависим от секретарей и помощников. Если «Мура» по каким-то причинам долго отсутствовала, письма ждали ее возвращения. Судьба литературного журнала «Беседа», о котором упоминает Горький, была печально недолгой и в какой-то степени даже «горькой».

Не дождавшись одобрения советской власти на выпуск журнала, в июне 1923 года издатель по имени Соломон Гитманович Каплун-Сумский вместе с Горьким на свой страх и риск на базе берлинского издательства «Эпоха» напечатал первый номер. Зарубежные писатели, такие как Дж. Голсуорси, Р. Роллан, Б. Келлерман, Г. Уэллс, Ф. Элленс, С. Цвейг, поддержали идею Горького и вступили с редакцией (куда входили В. Ходасевич, А. Белый, В. Шкловский, Б. Адлер) и лично с ним в переписку для согласования предложений о присылаемых материалах. Но Кремль, давно точивший на Горького зуб и не простивший ему выступления в защиту политзаключенных, дал журналу определение «идеологически вредное издание» и запретил его появление в России.

Без широкой читательской аудитории журнал существовать не мог. Сил у морально подавленного «буревестника революции» еще хватило на полгода, и в итоге вышло семь номеров «Беседы» (№ 6/7 станут сдвоенным, последним). Новелла Стефана Цвейга «Переулок лунного света», более привычная под названием «Улица в лунном свете», увидит свет в третьем номере «вредного» журнала.

В своих последующих письмах Цвейг нередко посвящал Горького в текущие литературные планы: «Готовлю большую книгу о Гёльдерлине, величайшем поэте 19 века в Германии; отрывок из этой книги пришлю Вам…» Сетовал на молодежь Германии, охваченную, по его мнению, «националистической страстью». Патетически высказывал свои суждения о творчестве Горького и влиянии его книг на европейцев: «Благодаря Вам русский мир стал для нас документальным, русский человек предстал перед нами не только со своей широкой душой, но и в своей обыденной жизни, со своими осязательно-земными чертами». И еще: «Сознаюсь, я завидую Вашему таланту рассказывать так просто, так восхитительно ясно: никто в Европе не обладает в такой мере этим даром, даже Толстой и тот не владел этой высшей простотой».

В качестве знака вежливости приглашал переехать в Австрию: «Приезжайте в Австрию, где Вас радушно примут, – я Вам гарантирую это, – где Вам не придется так близко соприкасаться с политикой, с материальной стороной жизни. Оберегайте Вашу работу, у нас слишком мало людей, произведения которых были бы необходимы. А Вы принадлежите к числу этих редких людей». И даже порой интересовался: «Хорошо ли Вас кормят и обрели ли Вы необходимый Вам покой?» Горячие почтительные приветы Цвейга сыпались в почтовый ящик на виллу в Сорренто буквально каждый месяц, а вслед за ними и подписанные издания новых книг, и поздравительные открытки, и вежливые приглашения в гости, и обещания скорой встречи в Италии.

Несмотря на активный обмен письмами на протяжении стольких лет, в жизни коллеги успеют встретиться всего дважды. Первый раз – в сентябре 1928 года в Москве, после чего Цвейг скажет: «Самым ценным, что я привез домой, была дружба с Максимом Горьким». Второй и последний раз – в январе 1930 года в Сорренто, куда Горький пригласил австрийского новеллиста вместе с его супругой Фридерикой. Встреча состоялась в присутствии той же Марии Закревской-Будберг, знаменитой «Муры», которой он посвятил свой последний недописанный роман «Жизнь Клима Самгина».

О трех «незабываемых» днях, проведенных на вилле у Горького в Сорренто, Цвейг напишет в мемуарах более чем подробно: «На улице я не обратил бы на него внимания, прошел бы мимо, не заметив ничего особенного. Только сидя напротив него, когда он говорил, вы понимали, кто это, ибо он невольно превращался в того, кого описывал. Я вспоминаю его рассказы о человеке, встреченном в скитаниях, – старом, горбатом, усталом, – я понял это прежде, чем мне перевели. Голова сама собой ушла в поникшие плечи, лучисто-голубые, сиявшие в начале рассказа глаза стали темными, усталыми, голос задрожал, сам того не зная, он превратился в старого горбуна. Но стоило ему припомнить что-нибудь веселое, он заливался смехом, непринужденно откидываясь на стуле; лицо его сияло: слушать его, когда он плавными и в то же время точными – я бы сказал, изобразительными – жестами воссоздавал обстановку и людей, было неописуемым наслаждением. Все в нем было совершенно естественно – походка, манера сидеть, слушать, его озорство; как-то вечером он нарядился боярином, нацепил саблю, и тотчас взгляд его стал высокомерным. Властно насупив брови, он энергично расхаживал взад и вперед по комнате, словно обдумывая безжалостный приговор; а в следующее мгновение, сбросив маскарад, он рассмеялся по-детски – ни дать ни взять деревенский парень. В нем была необыкновенная воля к жизни; он, с его разрушенным легким, жил, собственно говоря, вопреки всем законам медицины, однако невероятное жизнелюбие, железное чувство долга поддерживало его; по утрам он писал каллиграфически аккуратным почерком новые страницы своего большого романа, отвечал на сотни вопросов, с которыми обращались к нему молодые писатели и рабочие его страны; рядом с ним я чувствовал Россию – не старую или сегодняшнюю Россию, а саму душу бессмертного народа, широкую, сильную. И все же его угнетала мысль, что он живет вдали от своих товарищей в такие годы, когда каждая неделя решающая»{338}.

Горький относительно пребывания в своих покоях знаменитой австрийской четы будет более сдержан и немногословен и в письме секретарю от 28–29 января 1930 года лаконично сообщит: «Был Цвейг. Очень хороший, скромный и талантливый человек, тонко разбирается в наших делах и вполне искренно симпатизирует “волшебной” работе Соввласти».

* * *

Стремительно шло время, и старшее поколение, рожденное в середине XIX века, похвастаться крепким здоровьем уже не могло. У Фридерики к середине двадцатых годов ни мамы, ни папы в живых давно не было. Терезия Бургер скончается накануне Рождества, 20 декабря 1923 года. Эммануэль Бургер умер уже давно, 12 августа 1902 года, так и не увидев ни внуков, ни счастья дочери в ее втором браке. Якоб фон Винтерниц, столь много сделавший для Фридерики, ушел из жизни 24 февраля 1921 года. Семья их лучших друзей Штерков, как мы помним, осиротела после трагедии в Альпах.

В эти же годы с каждым новым визитом в Вену к родителям Стефан видел, как безрадостно мать и отец проводят будни. Мориц за первую половину двадцатых годов потерял всех друзей и теперь, по словам младшего сына, «не мог приспособиться к современному миру». Полная глухота матери мешала им вести хоть какие-то разговоры (с ужасом представляю, что они даже не могли предаться счастливым воспоминаниям), и вместо того чтобы листать фотоальбомы и говорить о путешествиях, они обвиняли друг друга в склерозе и рассеянности. Мориц уже несколько раз терял сознание на улице, и сыновья, особенно Альфред, были сильно обеспокоены его состоянием.

К середине 1924 года, когда «словно ударил колокол, и вместо биллиона взвинченной марки вошла в оборот лишь одна-единственная новая марка, и всё стало приходить в норму», Австрия наконец-то вздохнула с облегчением, ибо фантасмагория инфляции закончилась. В мемуарах Цвейг предполагает, что именно послевоенная инфляция сделала немецкий народ «ожесточенным, таким яростно ненавидящим и таким подготовленным для Гитлера».

В том же году, когда в прессе Зальцбурга началась безобразная травля театрального режиссера Рейнхардта и драматурга Гофмансталя за их еврейство (как будто раньше они евреями не были), единственный раз за все время существования знаменитого музыкального фестиваля концерты на паперти кафедрального собора не проводились. В мемуарах Цвейг сравнивал проведение фестиваля с «олимпийскими играми современного искусства». И хотя по причине плохих отношений с Гофмансталем сам он не имел шансов увидеть свои пьесы в репертуаре летней программы, все же, отбросив личные обиды, считал, что этот фестиваль сделал их провинциальный город центром притяжения и паломничества для великих актеров и музыкантов.

Другое дело, что сам Цвейг по причине превращения Зальцбурга «в летнюю артистическую столицу не только Европы, но и всего мира» по возможности старался избегать надвигающейся шумихи, уезжая в августе на курортный австрийский город Целль-ам-Зее или в бельгийский Остенде. Или просто к родителям в Вену, или в немецкий городок Гуммерсбах, а иногда скрывался у Карла Цукмайера в Хенндорфе.

Однажды, пребывая в благодушном настроении в доме Цукмайера, Стефан набросал вместе с ним комичный фарс об особенностях Зальцбурга, намекая на превращение города из скучного провинциального захолустья в центр модных гуляний во время ежегодного музыкального фестиваля. Главная идея так и недописанной комедии заключалась в том, что местные лавочники, перекрикивая друг друга, спорят за право получения как можно большей прибыли в долларах от евреев, приехавших на фестиваль из Америки. Они их радушно встречают, лебезят и широко улыбаются, но когда стихает шумиха и толстосумы покидают город, те же «вежливые» горожане и лавочники возвращаются к своим привычным антисемитским высказываниям.

К концу 1924 года Цвейг отложил все второстепенные дела и стал корпеть над завершением новой трилогии «Борьба с демоном». Он специально ездил в Дрезден и Лейпциг для получения консультаций от Георга Минде-Пуэ (Georg Minde-Pouet, 1871–1950), главного эксперта по Генриху фон Клейсту. Сумел узнать и прояснить многие детали биографии всеми гонимого поэта, истинные причины его «звериного опьянения кровью и чувственностью», подробные обстоятельства загадочного самоубийства.

Работать над эссе об утонченном и чувственном Гёльдерлине было гораздо легче. Обилие необходимых источников ему своевременно предоставит один из штатных редакторов издательства «Insel» Фриц Адольф Хюних{339}. В Вене и Берлине у букинистов Стефан приобрел редкие издания Шиллера, Фихте, Канта и отправился в «страну Гёльдерлина» Вюртемберг, в тот самый «мягкий и ласковый сельский мир Швабии», о котором возвышенно и поэтично напишет на первых страницах: «Дом Гёльдерлина расположен в Лауфене, патриархальной монастырской деревушке на берегу Неккара, в нескольких часах пути от родины Шиллера. Этот мягкий и ласковый сельский мир Швабии – самая живописная в Германии местность, ее Италия: Альпы не давят угрюмо нависающим массивом, и все же чувствуется их близость, серебристыми извилинами льются реки, орошая виноградники, добродушие народа, смягчив суровость его алеманских предков, охотно изливается в песнях. Богатая, но не слишком изобильная земля, мягкая, но не изнеживающая природа: ремесло и земледелие, почти не разделенные, мирно живут под одним кровом. Идиллическая поэзия всегда находит родину там, где природа благосклонна к человеку… Всю долгую жизнь он стремится на эту родину, словно к небу своей души: детство Гёльдерлина – его самое ясное, самое счастливое, самое лучезарное время».

К описанию самоубийства Клейста с его пораженной раком «союзницей в смерти» Генриеттой Фогель мы обратимся тогда, когда будем исследовать причины и обстоятельства самоубийства самого Цвейга в Петрополисе. А в данный момент подробнее остановимся на портрете Фридриха Ницше, над которым Стефан работал дольше двух других эссе трилогии и за годы переписки с Элизабет Фёрстер-Ницше, посещения веймарских архивов и консультаций с разными экспертами основательно изучил все существующие документы. В прояснении психоаналитических вопросов о душевном состоянии философа и его темных инстинктах он обращался даже к Фрейду. В письме от 15 апреля 1925 года спешил ему сообщить: «Посвящение вам – не только знак благодарственного почтения: иные главы, например, “Патология чувства” о Клейсте или “Апология болезни” о Ницше, без вас не могли бы вообще быть написаны». А раз все-таки были написаны, то справедливости ради автор и посвятил книгу «Борьба с демоном» (еще переводят «Борьба с безумием») «профессору Зигмунду Фрейду, возбуждающему уму, проницательному созидателю образов посвящаю это трезвучие изобразительных опытов».

В первой половине июня 1925 года Стефан согласовал встречу с Элизабет Фёрстер-Ницше в Веймаре, куда планировал приехать вместе с Ролланом и там символично вручить ему «трезвучие» своих новых опытов. Путешествие началось из Зальцбурга поездом до Мюнхена, далее маршрут пролегал в Лейпциг, где произошли его встреча с Ролланом и их совместное посещение нескольких концертов в рамках музыкального фестиваля Генделя. Покинув Лейпциг, друзья вместе проследовали до Веймара и по приезде отправили Горькому в Сорренто открытку: «Почтительно приветствуем. Преданные Вам Стефан Цвейг и Ромен Роллан».

На следующий день, пока они добирались до Зильберблик, где их ожидала Элизабет, на виллу, где истощенным и больным доживал свои дни великий немецкий философ, Стефан рассказывал, как однажды, проезжая по зимнему Энгадину, он остановился у знаменитого дома в деревне Зильс-Мария. Стоял и внимательно осматривал заваленный снегом старинный двухэтажный дом, принадлежавший семье Дюриш, где в одной из арендованных комнат семь лет жил человек, написавший «Так говорил Заратустра».

О содержании беседы Элизабет с писателями 10 июня 1925 года на вилле в Веймаре известно мало. Скупая фраза, оставленная Цвейгом в гостевой книге – «здесь, где умер величайший дух наших дней, труды его сохраняются», – не проливает свет на их загадочную встречу. Остается предполагать, что гости не касались обсуждения событий 24 августа 1924 года, когда в Веймаре на балконах домов в центре города развевались флаги со свастикой в так называемый «День Германии». Маловероятно и то, что Стефан расспрашивал ее о слухах, связанных с фальсификациями рукописей Ницше, в которых как раз Элизабет и была замешана – с ее согласия сжигались отдельные документы брата.

Одно можно констатировать безошибочно: разговор прошел в сдержанном, вежливом тоне и не вышел за рамки светского приема, на котором гости рассуждали о книгах, аукционах, рукописях. Элизабет и восьмидесятилетний управляющий виллой с нескрываемым любопытством слушали их истории. Достоверно известно, что эссе «Фридрих Ницше» понравилось Элизабет, и это привело Стефана в восторг, но, скорее всего, было для него ожидаемо – ведь он не включит в книгу ни проповедь насилия, ни антигуманные афоризмы, ни реакционные взгляды великого мыслителя. Как и большинство интеллигентов, Цвейг видел в Ницше «революционера» мысли и не потрудился проанализировать «реакционное содержание ницшеанства, этой наиболее последовательной апологии капитализма», как отмечал Борис Леонтьевич Сучков.

Всего этого Цвейг намеренно не желает замечать, обходит стороной. Но зато с сочувствием говорит о пустынности, безотрадности, одиночестве мира Ницше: «…без цветов, без красок и звуков, без зверей и людей, одиночество даже без божества, оцепенелое, опустошенное одиночество первобытного мира». С изумлением констатирует его судорожную реакцию – «убийственно чуток ко всякому атмосферному напряжению и колебанию» – на метеорологические явления, особую гиперчувствительность – «грозовые тучи он ощущает всем существом, вплоть до кишечника». Цвейг пишет о ночных воплях философа, вызванных исключительной чуткостью его нервной системы. Подробно останавливается на его болезнях и головных болях, его духовном вакууме и природе мощных импульсов к каждому творческому порыву, побуждавших гения делать свои пророческие умозаключения.

«“Меня поймут после европейской войны”, – в последних писаниях проскальзывает пророческое слово. И в самом деле, истинный смысл, историческая необходимость великих увещаний уясняется только из напряженного, зыбкого и грозного состояния нашего мира на пороге нового столетия: в этом атмосферическом гении, который всякое предчувствие грозы претворял из нервного возбуждения в сознание, из предчувствия в слово, – в нем мощно разрядилось неимоверное давление спертой нравственной атмосферы Европы – величественная гроза духа – предвестие губительной грозы истории».

Когда 26 апреля 1925 года, через две недели после визита друзей в Веймар, второй тур всенародного голосования приведет Пауля фон Гинденбурга на пост рейхспрезидента, Стефан напишет Ромену Роллану: «Какая страна, эта Германия! Умная и страстная в искусстве, сильная в науках и идиотская в политике. Кто из нас мог предположить, что нация выберет президентом человека, убившего 5 миллионов их сыновей. Этой пропагандой занимались женщины, в том числе фрау Фёрстер-Ницше, которая публично отреклась от философии своего брата и захотела аплодировать генералу! Бедная Европа!»

Прямо противоположные политические позиции и представления о значении творчества Ницше уже в 1926 году приведут к разрыву отношений между австрийским писателем и младшей сестрой великого философа и мыслителя.

* * *

В ноябре 1925 года Стефан уезжает в Марсель и, несмотря на поздний сезон, купается в море, гуляет по ночному городу в поисках впечатлений, а днем на новенький фотоаппарат делает снимки незнакомых улиц, домов и прохожих самого странного и экстравагантного вида.

«Чудесное время, чудо сбывшейся мечты! К сожалению, нет ничего более опасного для романтика, как подойти слишком близко к своему идеалу. Постепенно открываешь, что Марсель с его шумно жестикулирующими южанами, собственно говоря, столь же провинциален, как и Гренобль, а улицы его так же грязны и вонючи, как в Париже. И даже живя с кумиром своего сердца, можно прийти к печальному выводу, что кумир хотя и прекрасен, но непроходимо глуп, и тогда начинаешь скучать. В конце концов, даже радуешься, когда театр прекращает контракт, и кумир облачком уплывает в Париж; излечиваешься от одной иллюзии с тем, чтобы завтра же неутомимо пуститься в поиски другой».

Это он напишет не о себе и не о Марселе 1925 года, а о Марселе 1803 года, в котором «экс-лейтенант наполеоновской армии» Анри Бейль (это настоящее имя французского писателя Стендаля) влачил унизительное существование, работая кем придется, лишь бы быть рядом со своей возлюбленной Луазон.

В Марселе в уходящем году он приступил и к написанию адаптированной для немецких театров версии сатирической комедии английского драматурга Бена Джонсона «Вольпоне, или Хитрый Лис». Оригинал произведения, как Цвейг потом скажет, он забыл в Зальцбурге, но, нисколько не расстроившись, положился на свою память и за девять дней выдал свою версию изрядно подзабытого фарса. «Так как дрезденский “Хофтеатр”, которому я был обязан премьерой моего первенца – “Терсита”, именно в эти дни случайно поинтересовался моими новыми планами, я послал ему версию в прозе, предупредив: то, что я предлагаю, всего лишь первый набросок предполагаемого варианта в стихах. В ответ пришла телеграмма, чтобы я, ради Бога, ничего не менял; действительно, пьеса в этом виде прошла затем по сценам всего мира (в Нью-Йорке в “Голдтиэтр” с Альфредом Лангом)».

«Ничего не менять» ему поможет и старый французский друг Жюль Ромэн, ставший в итоге соавтором и посоветовавший сделать из Вольпоне трусливого беглеца, бросившего Венецию в пользу турецкой Смирны. У Джонсона пьеса заканчивается разоблачением хитреца Вольпоне в суде, но такие персонажи, как ростовщик Корбаччо, нотариус Вольторе, торговец тканью Корвино, Селия и Бонарио, не проявляют жестокости, какую им приписывают Цвейг и Ромэн. У Бена Джонсона слуга Моска – исполнительный, щедрый помощник, друг своего хозяина, а не его предатель. У Цвейга Моска – эгоистичный, жадный и алчный человек, которому опасно доверять сокровенные тайны, а уж тем более припрятанные сокровища. В оригинальной английской версии Вольпоне – бездетный богач, вокруг него на все лады пляшут подхалимы, любезничают предатели, желая попасть в число его наследников. У Цвейга главный герой женат, имеет детей, хотя и живет от своей семьи обособленно и отдельно. При этом австрийский и французский драматурги наделяют «своего» Вольпоне склонностью к садизму, но в то же время дают ему шанс сбежать от пожизненного заключения в свое имение в Смирну (где его ждут не только верная жена с ребенком, но и битком набитый товарами корабль).

Премьера спектакля состоялась 6 ноября 1926 года в венском Бургтеатре при полном аншлаге. Адаптированная версия комедии обойдет сцены многих театров Европы и США, а гонорар с самой первой постановки автор потратит на покупку ценной рукописи «Вариации национального гимна из “Королевского квартала” Йозефа Гайдна.

За восемь месяцев до премьеры «Вольпоне», 2 марта, в Вене скончался отец Стефана Цвейга. Ему было восемьдесят лет. Вся семья Цвейг и некоторые представители семьи Бреттауэр собрались на Гарнизонсгассе, чтобы почтить о нем память и проститься на еврейском участке центрального кладбища Вены. «Когда я хочу восстановить в своей памяти образ этого давно умершего человека, я запрещаю себе смотреть на него с точки зрения ученика, который привык видеть в нем вечно поучающего, все порицающего, помешанного на пунктуальности педанта», – примерно в эти же дни напишет Стефан в новелле «Смятение чувств», над которой в тот период заканчивал работу.

Незадолго до печальной новости о смерти отца Стефан поздравит Ромена Роллана «речью», написанной им специально к шестидесятилетию учителя. Заранее похлопочет о создании «комитета» и коллективном поздравлении юбиляра от имени «великих писателей и художников, считающих себя его друзьями». В символичный комитет по инициативе Цвейга войдут лучшие из лучших, по одному представителю от страны (от Франции – Жорж Дюамель, от Германии – Герман Гессе, от Австрии – конечно, он сам, а от России – Максим Горький). Спустя год (в марте 1927 года) Цвейг пригласит Роллана в Вену на праздничные мероприятия по случаю столетней годовщины смерти глубоко почитаемого Людвига Бетховена. При встрече друзья говорили о недавно умершем Рильке и о том, как в Мюнхене 20 февраля проходил вечер памяти поэта.

Летом 1927 года Фридерика вынуждена была находиться дома, когда бригада строителей и сантехников прокладывала в их подвале и в комнатах газовые трубы. Подобные мероприятия, все об этом знали, выводили писателя из равновесия мгновенно, поэтому он, конечно, сбежал из города и поселился в высокогорном и живописном швейцарском Цуоце (Верхний Энгадин). Именно там, безуспешно пытаясь бросить курить и выпивая литры кофе, он допишет свою знаменитую «звездную» рукопись.

На этот раз он вернется домой с исписанными тетрадями, собранными потом в единый сборник исторических миниатюр. И эти крохотные по объему рассказы мгновенно завоюют популярность не только у взрослой аудитории, но и у молодежи – «ее читали во всех школах». Снова и снова диву даешься, как этот неутомимый искатель смыслов всякий раз находил через новую форму окольный путь к сердцу своих читателей. «Из целого столетия я попытался нарисовать пять таких мгновений, не окрашивая их внутренней правды в цвета своего воображения. Ибо история, там, где она совершенна, нуждается не в исправляющей руке, а лишь в повествующем слове»{340}.

В первое издание «Звездных часов человечества» войдет история схватки не на жизнь, а на смерть между командой опытного норвежца Амундсена и командой англичанина Роберта Скотта. Цвейг опишет героический поход пяти членов команды Скотта к полюсу и тот миг, когда несчастным англичанам не хватит одного месяца – «из миллионов месяцев они опоздали на один-единственный месяц», – чтобы первыми водрузить флаг своей страны на Южном полюсе. Вместо триумфа победы над стихией природы – «мало-помалу человеческое мужество отступает перед натиском природы, которая беспощадно, с тысячелетиями закаленной силой обрушивает на пятерых смельчаков все свои орудия уничтожения: мороз, пургу, пронизывающий ветер», – Скотт и его товарищи встретят героическую гибель в суровых условиях льдов и вместе с жуткой смертью обретут вечную славу.

В «Невозвратимом мгновении» (первый русский перевод «Миг Ватерлоо») автор выведет на арену ключевой для мировой истории момент исторической битвы с участием французского маршала Эммануэля Груши – лишенного уверенности и личной инициативы, нерешительного и безвольного человека, которому Судьба взвалит на его плечи непосильное по масштабу его личности поручение. В первый и последний раз в жизни он опоздает привести армию в помощь Наполеону, и Веллингтон, используя эту критическую минуту, одержит победу всемирного значения. Цвейг пишет, как «в пламени одной-единственной решающей секунды» сгорают и тают любые высокие человеческие добродетели – «осмотрительность, рвение, здравомыслие», если в важнейший исторический час судьба «открывается гению». Но если слепой рок безжалостно настигает «малодушного», каким был Груши, тот же рок с презрением его отталкивает от «огненной десницы» и не причисляет к сонму отважных героев.

К отважным гениям и героям автор, безусловно, причисляет своего кумира Гёте и реконструирует, воссоздает в «Мариенбадской элегии» удивительную историю. В ней он опишет день и год (5 сентября 1823 года), когда первый поэт Германии, 74-летний влюбленный в юную Ульрику фон Леветцов старец, сочиняет по пути из Карлсбада в Веймар одно из чистейших произведений о любви и разлуке. «Быть может, ни разу за пятьдесят лет чувствующий человек, великий лирический поэт не был в нем таким живым, как на этой незабываемой странице, на этом знаменательном перевале его жизни».

«Открытие Эльдорадо» знакомит нас с «самым богатым человеком в мире», многократно терявшим свое состояние (а в итоге здоровье, близких друзей, жену, детей) из-за алчной погони за проклятым золотом Калифорнии. Вся жизнь Иоганна Августа Зутера за несколько лет, как мелкий золотой песок, утечет сквозь пальцы, и человек, некогда сильной воли, имея грандиозные планы, фантастически плодородные земли и возможности, теряет не только внезапно свалившееся на него богатство, но и рассудок.

О единственной миниатюре, написанной в стихотворной форме («Смертный миг»), посвященной трагическому событию на Семеновской площади города Петербурга (22 декабря 1849 года) и описывающей состояние Достоевского перед несостоявшейся казнью, мы уже говорили в контексте анализа влияния творчества главного русского писателя на литературный стиль и технику Стефана Цвейга. «Из миллионов людей, составляющих народ, родится только один гений, из миллионов впустую протекших часов только один становится подлинно историческим – звездным часом человечества», – скажет Цвейг и через много лет, в 1936 году, при дополненном переиздании популярного сборника. Тогда кроме пяти первых миниатюр (в русском переводе «Роковые мгновения») в переиздание войдут миниатюры «Завоевание Византии», «Первое слово из-за океана», «Воскресение Георга Фридриха Генделя», «Гений одной ночи». А еще отличимая от всех по жанру пьеса «Бегство к Богу» («самостоятельный эпилог к незавершенному произведению» Льва Толстого «И свет во тьме светит»), написанная «в стол» еще в октябре 1910 года.

С тех пор как в Баварии стали периодически происходить политические волнения, вызванные манипуляциями Людендорфа и Гитлера, австрийский писатель-пацифист испытывал растущее отвращение к юго-востоку Германии и все реже и реже приезжал в Мюнхен для встреч с друзьями и читателями. В виде исключения он приедет в баварскую столицу в ноябре 1927 года, когда получит приглашение выступить в зале кинотеатра «Фебус-Паласт» с лекцией «Лев Толстой как религиозный и социальный мыслитель». В зале тогда присутствовали братья Манны (Томас и Генрих), друг Цвейга Бруно Франк, географ и историк Йозеф Понтен, подписавший в октябре 1933 года в числе 88 немецких литераторов «клятву верности» Адольфу Гитлеру.

Очевидно, что только имя великого русского писателя смогло заставить его приехать в этот город, в огромный холодный зал на полторы тысячи человек, где приходилось во весь голос справляться с плохой акустикой и перебивать болтовню богатых персон в партере. Остальные недели осени и зимы 1927 года он проведет в Зальцбурге, где будет работать над книгой о Толстом и портретом аморального венецианского «выскочки без прав и родовитости» Джакомо Казановы. Фридерика отсутствовала в городе около месяца, и когда Стефан заканчивал очередную главу, он спешил похвастаться ей и друзьям своими успехами или пожаловаться на усталость. «Моя жизнь продолжается здесь, как вы знаете, не затронутая никакими большими волнениями, сейчас посетителей нет, и мой главный компаньон – мистер Казанова». Это короткое послание получит Фридерика, а вот что, например, Цвейг писал 3 декабря Герману Бару: «Я, можно сказать, почти закончил Толстого, когда меня черт дернул продолжить исследование и обнаружить при этом, что портрет пусть и хорош, но ложен, а потому проклятая совестливость обеспечила меня новой работой…»

Врожденная совестливость напомнила ему о том, что он давно не писал Горькому, и вот уже 10 декабря очередное письмо помчалось в Сорренто: «Дорогой и великий мэтр, не думайте, что я забыл Вас, напротив: мы все, Ваши друзья и Ваши почитатели, готовимся ко дню Вашего юбилея, который, надеюсь, покажет, чем мир обязан Вам. Сегодня я обращаюсь к Вам со следующей просьбой: сейчас я работаю над большой книгой, в которой хочу показать трех великих мастеров автобиографического жанра, точнее – три стиля автобиографии: Казанова (наивный летописец своей жизни), Стендаль (психолог), Толстой (моралист). Прошу Вас, разрешите мне посвятить этот труд Вам в знак благодарности и восхищения…»

Известно, что первоначально у Цвейга был план включить в третью книгу цикла «Строители мира» жизнеописания Стендаля, Толстого и Жан Жака Руссо. Но в последний момент он вдруг отбросил уже собранный материал по страницам извращенного основоположника свободного воспитания и с завистью – «в самом деле, нужно сознаться: нелегко мужчине читать мемуары Казановы, не испытывая бешеной зависти» – бросился по следам интимных похождений первого льстеца и пройдохи галантного XVIII века:

«Этот блистательный шарлатан попал в пантеон творческих умов, в конце концов, так же незаслуженно, как Понтий Пилат в символ веры… Этому дрожащему от подагры, еле передвигающему ноги старому ворчуну на его синекуре в Дуксе не снилось, что над этими воспоминаниями когда-нибудь будут гнуть спины седобородые филологи и историки, изучая их как самый драгоценный палимпсест восемнадцатого столетия.

…Похождения Казановы простираются от девушек, возраст которых в нашу регламентированную эпоху привел бы его к серьезным недоразумениям с прокурором, до жуткого скелета, до семидесятилетней руины, герцогини фон Урфе, – до этого самого страшного любовного часа, в котором никто не решился бы бесстыдно сознаться в оставляемых потомству мемуарах.

…Такое неутомимое, ни с чем не считающееся libido, как у Казановы, побеждает все препятствия и ничего не пропускает; чудовищное привлекает его не менее обыденного, нет аномалии, которая бы его не возбуждала, нет абсурда, который бы его отрезвил».

Не без помощи переводчика Альзира Хеллы (Alzir Hella, 1881–1953) и работы Эрвина Ригера с источниками в фондах Национальной библиотеки Парижа вскоре из-под руки Цвейга вышла блестящая книга о том, как за чужой княжеский счет жили и при этом обольщали чужих любовниц и жен люди сомнительной репутации, авантюристы блестящей эпохи. Всех этих побирающихся по всем дворам и дворцам двуличных лгунов и проходимцев воплотил в своем образе главный похититель женских чар и мужских кошельков Джакомо Казанова.

Очевидно, находясь в возбужденном, взвинченном состоянии страсти, какую Цвейг чувствовал и изливал в слове при описании побед венецианского бабника, автор перенес этот же ритм и на любовные «победы» Стендаля. В одной из глав, описывая «в зеркале» безобразную внешность величайшего французского романиста, он впрямую дает советы обольщения женщин для тех импотентов, толстяков и бедолаг, кого природа наградила «неизящной, грубой, бульдожьей физиономией», как это выпало на долю Стендаля:

«Кончено, пропало! С таким лицом не видать счастья у женщин, а другого счастья нет! Итак, остается одно: быть умным, ловким, притягательно-остроумным, интересным, чтобы внутренние достоинства отвлекали внимание от наружности, нужно ослеплять и обольщать неожиданностью и красноречием… При столь несчастной наружности на женщин надо действовать умом; надо распалять их любопытство в тончайших его нервных разветвлениях, раз не можешь подействовать на их чувства эстетически. Держаться меланхолически с сентиментальными и цинично с фривольными, а иногда и наоборот, быть начеку, проявлять неизменное остроумие… Умно пользоваться каждой слабостью, каждой минутой скуки, притворяться пылким, когда ты холоден, и холодным, когда пылаешь, поражать переменами, запутывать ловкими ходами, все время показывать, что ты не такой, как другие. И прежде всего не упускать ни одного шанса, не бояться неуспеха, ибо порою женщины забывают даже, какое лицо у мужчины, – ведь поцеловала же Титания в одну странную летнюю ночь ослиную голову».

* * *

Шестнадцатого мая 1928 года Максим Горький перед своей поездкой в Советский Союз напишет в Зальцбург, что находит характеристику Стендаля «блестящей, сделанной прекрасным художником, конгениальным Стендалю». А уже после поездки в Москву и первой встречи с Цвейгом, 20 января 1929 года, напишет из Сорренто: «Наконец, я прочитал Вашу интереснейшую книгу». Из трех «певцов» больше остальных Горькому понравился Казанова: «В этом очерке Ваш исключительный талант психолога, так изящно заостренный скептицизмом европейца, который смотрит на прошлое с хаотической высоты 20-го столетия, и Ваша интуиция художника – развернуты с поразительным блеском».

Завершая эту объемную главу, нам остается сказать о том, как австрийский писатель высоко ценил жизненный путь и все книги Льва Толстого, чтобы этим завершить рассказ о трилогии «Три певца своей жизни» и подвести смысловую черту перед 1928 годом, когда наш неутомимый герой стал собирать чемоданы в Россию, на родину Толстого и Достоевского.

Прежде всего начнем с определения, которое Цвейг дает двум величайшим русским романистам еще в 1920 году: «Жизнь Толстого – учебник, жизнь Достоевского – художественное произведение». А раз Лев Николаевич – это учебник, то австрийский «ученик» видит в нем смиренного непротивленца, «апостола кротости и непротивления», признает его сильнейшее воздействие на западного читателя, бросает яркий свет на природу и новаторство этого гиганта. По Цвейгу, Лев Толстой – «просвещеннейший человек России… властитель дум миллионов» перед «стальным и блестящим, упорно-проницающим» взглядом которого никто и никогда не может солгать: «В этих глазах, и благодаря им, в лице Толстого видна гениальность. Вся озаряющая сила этого человека собрана воедино в его взгляде, – так же, как у Достоевского вся красота сконцентрирована в мраморной выпуклости лба… Эти линзы делают более видимым даже ничтожнейшее из произрастающего на земле; стрелой, как ястреб из недосягаемых высот набрасывается на спасающуюся мышь, они накидываются на все детали и вместе с тем, точно в панораме, охватывают все шири вселенной».

Цвейг подробно описывает «день из жизни Толстого», когда писатель во время завтрака окидывает взором принесенную ему «бумажную башню» писем со всего света с просьбами наставить на путь истинный, научить жить и понимать непостижимый смысл бытия. Работая до полудня в полной тишине, сгорбившись над вчерашними-позавчерашними бумагами и письмами, Толстой, по мнению Цвейга, после этого вскакивает в седло и «мчится в лес на тонконогой лошади»: «И он скачет, скачет и скачет, счастливый и беззаботный, скачет двадцать верст, пока блестящий пот не покроет белой пеной бока кобылы. Тогда он спокойной рысью направляется к дому. Его взор ясен, его душа легка, он счастлив и радостен, – этот старый, бесконечно старый человек, – как мальчик, в этих лесах, на этой, за семьдесят лет ставшей родной дороге».

Советский литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум в рецензии на книгу Цвейга о Толстом высказывал предложение при переводе на русский язык главу «Один день из жизни» «совсем опустить», то есть не печатать, так как, на его личный взгляд, эта глава производит «неприятное и даже отчасти комичное впечатление своей искусственностью, своим педантизмом». Тем не менее глава была оставлена, и шестой том собрания сочинений Цвейга в издательстве «Время» сохранил для нас полный перевод книги.

В своей книге Цвейг осмеливается «полемизировать с религиозной догматикой и философией Толстого» (Борис Сучков), строя все этажи (главы) очерка на противопоставлении Толстого-художника Толстому-христианину. А в одном из писем Ромену Роллану сообщает: «Мне претит христианская составляющая его учения, но его жизнь всегда казалась мне достойной восхищения, причем как раз потому, что ему не удалось стать святым». И когда в последней главе «Побег к Богу» австрийский новеллист станет описывать не типичный день из вереницы подобных, похожих дней зимы или лета этого простого, земного человека – «никогда Толстой не переходит границы нормального (и благодаря этому так редко применяют к нему столь естественное по отношению к Достоевскому определение “гений”)», – а возьмется восстановить события последнего октябрьского дня 1910 года, он скажет, что простые люди (такие же, как сам Толстой) в купе, в поезде, на железнодорожном вокзале в Астапове, во всей бескрайней России не захотят оставить Толстого «наедине с собой». Ни за что не позволят ему «принадлежать себе и вступить на путь святости».

Еще в войну, работая в архиве, Цвейг впервые внимательно вчитывается в пацифистские дневниковые записи Толстого, о чем сообщает в письмах Роллану: «В ранние годы Толстой не был так важен для меня, но теперь все изменилось», – и 21 октября 1915 года пишет в дневнике: «Как часто я думаю о Толстом, единственном и чистосердечном человеке, как он был бы необходим сейчас!» Через два года в Швейцарии, вместе с поэтом Пьером Жувом он посетит в пригороде Женевы биографа Толстого – Павла Бирюкова, внимательнейшим образом рассмотрит его обширную коллекцию рукописей великого русского писателя, поговорит о его пацифистской этике, его одиночестве среди людей и судьбе – общероссийской и общечеловеческой. После визита к Бирюкову Стефан Цвейг опубликовал в «Neue Zürcher Zeitung» статью «Лицо Толстого» («Tolstois Antlitz»). Там он пишет о бескомпромиссности и свободе совести, любви к ближнему и непротивлении злу «неподкупнейшего и бдительнейшего графа».

В августе 1928 года, в очередной раз избегая толп туристов, приезжающих в Зальцбург на фестиваль, Стефан сломя голову уезжает в Остенде, а оттуда в Голландию на встречу с Джеймсом Джойсом и Джузеппе Боргезе. Спустя несколько недель, вернувшись на Капуцинерберг, он обнаружит на рабочем столе желанное письмо из СССР с приглашением представлять Австрию на праздновании столетия со дня рождения Льва Толстого.

В России

Если бы вы знали, как лгут у нас о России! Уезжая, я был опутан паническими предостережениями друзей и знакомых, как если бы речь шла о поездке в Китай XVII в. или в Африку к людоедам. Но то, что я видел и слышал, превзошло даже мои бесстрашные предположения.

Стефан Цвейг. Из интервью «Красной газете», 16 сентября 1928 года

В предисловии к своему первому советскому собранию сочинений Цвейг пишет: «Когда я впервые услыхал, что мои сочинения распространяются в России без моего разрешения, я испытал – признаюсь чистосердечно – искреннюю радость. Дело в том, что я отнюдь не разделяю точки зрения большинства моих коллег, которые ощущают отсутствие договора между немецкой и русской литературой как своего рода несчастье: напротив, я думаю, что ничто не способствовало в большей мере духовному сближению между Россией и европейскими странами, чем свободный, не стесненный никакими статьями закона обмен художественными ценностями. И в самом деле: еще гимназистом я мог покупать на карманные деньги и приобщать к своему духовному достоянию сочинения Достоевского, Чехова, Горького. И за это наслаждение чуткое отроческое сердце было обязано благодарностью единственно отсутствию литературной конвенции: она мешает иностранному писателю перешагнуть границу именно в пору наибольшего своего влияния. А так как переступать всевозможные границы – моя давняя и неискоренимая страсть, меня глубоко радовало, что мои книги, опередив меня, вступили в ту страну, которую увидать и духовно сродниться с которой я стремлюсь уже много лет. Итак, если мои книги странствуют там без моего родительского разрешения – как бы внебрачные дети, в отличие от узаконенных договором между автором и издателем, – я, тем не менее, с гордостью признаю их своими детьми и радуюсь их похождениям»{341}.

В России имя Цвейга впервые попало в печать зимой 1906 года на страницы петербургского журнала «Нива». Именно тогда талантливый поэт и мастер перевода Владимир Сергеевич Лихачёв перевел стихотворение «На отдых»{342}. Первый поэтический сборник Цвейга на русском языке был издан шесть лет спустя в виде приложения к литературному журналу «За 7 дней»{343}. О сотрудничестве Цвейга с Брюсовым и публикации его критических статей на страницах журнала «Весы» мы уже рассказывали. Но эти попытки могли остаться для широких масс читателей незамеченными, если бы в первой половине двадцатых годов петроградское издательство «Атеней» не приняло решение издать две книги новелл Цвейга{344}, а Государственное издательство – напечатать пьесу «Легенда одной жизни»{345} и жизнеописание Ромена Роллана в переводе профессора Г. Генкеля. Предисловие Горького к многотомному собранию сочинений Цвейга, разумеется, способствовало популяризации его имени.

В конечном итоге произведения Цвейга пришли в каждый советский дом. Не случайно приветственное письмо от издательства «Время» по случаю приезда Цвейга в Россию звучало следующим образом: «Немного лет прошло с тех пор, как русский читатель познакомился с Вашими произведениями. Но за этот короткий срок Вы с невиданной до сих пор быстротой приобрели в нашей стране не только широкую известность, но и огромную популярность, которая продолжает расти и шириться, захватывая все новые и новые слои читателей». Любовь советских читателей к творчеству австрийского автора, видимо, и стала решающим фактором приглашения Цвейга в Москву – тем более и повод появился весьма подходящий – приближающийся столетний юбилей Льва Толстого. Тогда утомительные совещания в Наркомпросе навели А. В. Луначарского на мысль воспользоваться юбилеем в качестве ширмы для привлечения к СССР симпатий именитых западных деятелей искусства.

Логика первого наркома просвещения РСФСР была железной. Иностранные писатели (те из них, кто особенно почитал Толстого), получив приглашения приехать в Москву, столь сильно этому обрадуются, что, вернувшись домой, напишут о грандиозном чествовании памяти Льва Николаевича, а заодно с восторгом расскажут на страницах буржуазной прессы обо всем, что увидят, вернее, что им позволят увидеть в СССР. Идеи Луначарского были одобрены «наверху», и, следовательно, предстояло в сумасшедшем темпе заниматься организационными вопросами. Ответственным товарищам из Наркомзема (Народного комиссариата земледелия) поручили привести в надлежащий вид строения в Ясной Поляне: очистить пруды, соорудить новую грунтовую дорогу к усадьбе. Наркомпрос (Народный комиссариат просвещения) тем временем проводил учет всех периодических изданий и книг в библиотеке писателя и готовил издание полного 90-томного собрания сочинений Льва Толстого, в которое впервые включались черновые варианты, письма, дневники, записные книжки писателя.

К концу весны 1928 года Наркомпрос и президиум Юбилейного комитета отрапортовали, что готовы пригласить в Москву и Ленинград большую иностранную делегацию, в списках которой представителем от Австрии значился Стефан Цвейг. В отличие от коллег, он успел получить даже два приглашения: одно из Москвы, от членов Юбилейного комитета, а второе – из Ленинграда от издателя Ильи Вольфсона, с которым австрийский новеллист уже вступил в переписку по вопросам подготовки к печати в издательстве «Время» своего первого собрания сочинений{346}. Илья Владимирович Вольфсон и без повода в виде юбилея Толстого неоднократно приглашал Цвейга в Россию. В письме от 20 февраля 1928 года он сообщал, что пятый том собрания сочинений находится в печати и предисловие к нему согласился написать профессор В. А. Десницкий: «Мы приятно тронуты тем любезным вниманием, оказываемым Вами Горькому. Здесь надеются, что если позволит ему здоровье, Горький летом приедет в Россию. Мы будем очень рады возможности повидаться с ним. Не соберетесь ли и Вы в Россию? С искренним уважением и преданностью, И. В. Вольфсон»{347}.

На февральское приглашение издателя Цвейг отреагировал быстро – уже 2 марта восторженно ответил: «Глубокоуважаемые господа, с огромной благодарностью и искренней радостью я получил прекрасные книги. Я собирался лично навестить Вас в Петербурге, поскольку планировал приехать в апреле, но теперь я перенес свою поездку на осень»{348}. Пройдет несколько месяцев, и в первый осенний день (1 сентября 1928 года) тому же Вольфсону Цвейг сообщит: «Вполне вероятно, что я смогу принять любезное приглашение и приеду на толстовские торжества. Я буду в Москве между 10 и 17 сентября и с радостью познакомился бы с Вами или с одним из Ваших представителей. С наилучшими пожеланиями очень Вам преданный Стефан Цвейг»{349}.

Из Вены он выехал 7 сентября, направляясь в Россию через Польшу и проезжая те восстановленные галицийские города, развалины которых видел на фронте в июле 1915 года. Поздним вечером 9 сентября их поезд добрался до пограничной советской станции Негорелое: «С первых минут на русской (собственно говоря, белорусской. – Ф. К.) земле понимаешь, сколько лжи и преувеличений еще пишется о России. Досмотр вещей здесь не строже, обращение с приехавшими не грубее, чем на любой другой границе. И вот, совершенно без какого-либо перехода мы внезапно оказываемся в совершенно новом мире»{350}.

После пересадки в Негорелом в купе вагона писатель дал интервью молодой советской журналистке Анне Иосифовне Кальманок, больше известной под псевдонимом Н. Кальма. Анне на момент встречи с австрийским гостем было всего двадцать лет. Ее интервью, взятое у Цвейга и Бернгарда Келлермана, опубликуют в рубрике «Литературные встречи» в журнале «Красная Нива». Каким же человеком Анне запомнился знаменитый австриец по дороге в Россию?

«В первом купе у окна сидит человек, знакомый по многим портретам и все же не похожий ни на один из них. Стефан Цвейг похож на свои новеллы. Он изящен и радушен. Но сквозь его лоск и корректность европейца пробивается сила глубокого интеллекта, и зоркость писательского глаза блестит из-за стекол его золотого пенсне. У него мягкий, баритональный голос. В разговоре он чуть склоняется набок и сутулит спину. Он часто улыбается, и тогда над губой его топорщится черная грядка усов. <…>

– Как я жалею, как я раскаиваюсь, что не изучал русский язык, – говорит Цвейг. – Чтобы узнать по-настоящему такую страну, как ваша, нужно непременно владеть языком.

Он очень скромен – этот знаменитый писатель, друг Верхарна и Ромена Роллана. Он краснеет, когда ему говорят о его популярности, и, сообщая свой адрес, даже мнется. <…>

– Будете ли вы писать об СССР?

– Что вы, что вы, – пугается Цвейг, – я никогда не осмелюсь писать книгу о стране, в которой пробыл несколько дней и язык которой мне неизвестен. Сильнейшее любопытство влечет меня в Россию. Вскоре я приеду сюда надолго, и тогда буду по-настоящему изучать страну, родившую Толстого и Достоевского.

Навстречу поезду надвигается серый шумный вокзал. Москва цветами, дождем и городской осенью встречает Келлермана и Цвейга – двух, таких разных, представителей интеллектуальной Европы»{351}.

Пока иностранные деятели искусств, писатели, ученые, дипломаты следовали в Россию, московские и ленинградские музеи, библиотеки и театры спешно готовили тематические выставки и мероприятия, посвященные предстоящему юбилею. Творческие коллективы репетировали пьесы Толстого и ставили спектакли. В августе и сентябре все печатные издания посчитали своим долгом вынести на первые полосы неизвестные ранее архивные документы, посвященные жизни и творчеству создателя «Войны и мира». Корреспонденты, приукрашивая действительность, анонсировали приезд почетных гостей, и вот в качестве примера статья Абрама Рувимовича Палея, опубликованная в «Огоньке» 9 сентября 1928 года.

«Мы не разделяем философии Толстого, проповедуемого им христианского смирения злу: ибо революция и есть грандиозное, организованное противление злу. Но мы чтим память величайшего гения художественного слова, и на его неумирающих творениях учимся художественному творчеству и развиваем вкус. <…> На толстовские торжества приедут “сливки” мировой литературы. Достаточно сказать, что предполагается приезд Ромена Роллана, Жюля Ромена, Бернгарда Келлермана, Леонгарда Франка, Стефана Цвейга, Кнута Гамсуна, Рабиндраната Тагора, Махатмы Ганди, Пьера Мак-Орлана, Анри Пулайля, Виктора Маргерита, Анри Барбюса, Герберта Уэллса, Генриха Манна, Люка Дюртена, Жоржа Дюамеля, Синклера Льюиса и многих других, всего около семидесяти человек. Таким образом, празднование толстовского юбилея превращается в культурное событие мирового масштаба. <…> Участие в толстовских торжествах писателей Запада так или иначе является признанием этой культурной преемственности, того большого места, которое советская литература, несмотря на свою молодость, уже успела занять, того влияния, которым она пользуется и которое будет расти вместе с ростом социалистического строительства в нашей стране».

* * *

Цвейг прибыл в Москву на Белорусский вокзал в понедельник 10 сентября с курьерским поездом, в котором вместе с ним в одном вагоне приехали Бернгард Келлерман и испанский журналист Альварес дель Вайо. Предлагаю сразу перенестись в атмосферу торжественного вечера Большого театра, где в тот день состоялась официальная часть юбилея. Мы сразу услышим восхищение в словах Цвейга: «Большой театр в Москве – наверняка самый большой и, кроме того, один из самых красивых театров мира. Празднество должно начаться в шесть вечера, поэтому оно, естественно, начинается в семь, и это не вызывает ни малейшего проявления беспокойства и волнения. В овале сцены – стол для Комитета, в центре сидит Луначарский, министр и повелитель в мире искусств, у него волевое, энергично собранное лицо, плотные, грубо высеченные плечи, рядом с ним – Каменева, сестра Троцкого, руководительница отдела культуры{352}, женственная и сдержанная, с мягким и спокойным голосом, музыкальность которого очень чувствуется».

Кроме вышеназванных персон, на заседании присутствовала внучка Толстого и вдова Есенина Софья Андреевна Есенина-Толстая. Анна Андреевна Ахматова пришла послушать выступление своего итальянского друга Этторе Ло Гатто. В составе президиума находились Ольга Константиновна Толстая (Дитерихс), супруга Андрея Львовича Толстого, председатель правления Госиздата А. Б. Халатов, глава профсоюза учителей страны А. А. Коростелёв, М. Д. Бонч-Бруевич, С. Ф. Ольденбург, секретарь Толстого Н. Н. Гусев, член Академии наук СССР С. Ф. Платонов и многие другие.

Основной доклад на тему «Толстой и революция» сделал, конечно же, А. В. Луначарский{353}. «Я не могу, естественно, понять его русскую речь, но по его четко и энергично отбивающим такт кулакам понимаю, как решительно отделяет он правое от левого и при этом с самого начала как бы воздвигает памятник русскому правительству перед гигантским портретом Толстого. После него от Академии говорит профессор Сакулин, с большой благообразной и красивой седой бородкой, одетый в русскую блузу…»{354}

С докладом о Толстом-педагоге выступил Станислав Теофилович Шацкий, непререкаемый авторитет и «властитель дум учительства». Уже упомянутый переводчик Достоевского, профессор Этторе Ло Гатто, выразил чувства восхищения Толстым от лица итальянских почитателей величайшего романиста. Грузию представляли Григол Робакидзе и Тициан Табидзе. Поэт Табидзе, ранее переводивший «Хаджи-Мурата» на грузинский язык, выступил с речью об отношении Толстого к Кавказу. Из Эстонии прибыли председатель Союза эстонских писателей Йоханнес Семпер и поэт Йоханнес Варес-Барбарус. Из США – профессор Генри Дейна, из Персии – Мохаммед Форуги, автор книги «История Ирана». От Федерации советских писателей доклад произнес Борис Андреевич Пильняк. Честь представлять Чехословакию была оказана племяннику врача писателя Маковицкому-младшему и переводчику произведений Толстого на чешский язык Велеминскому, написавшему по возвращении воспоминания, вошедшие в книгу «Ясная Поляна. Неизвестные страницы»{355}.

Периодически доклады сменяли концертные номера из любимых Толстым песен и симфоний Бетховена. Их исполняла заслуженная артистка Большого театра Елена Климентьевна Катульская. Оркестр исполнил арию Баха, Пятую симфонию Бетховена, увертюру к «Эгмонту» под управлением народного артиста республики, дирижера Льва Петровича Штейнберга. И вот, наконец, Ольга Каменева объявила выступление Цвейга. Его спонтанную, импровизированную речь о влиянии Толстого за границей переводил музыкальный критик и переводчик Евгений Максимович Браудо{356}.

Позже в очерках о России{357} Цвейг опишет свои впечатления от выступления на главной театральной сцене Москвы: «Трудная задача, так как мы не обучены говорить о политическом перед огромной аудиторией в четыре тысячи человек, при ярком, бьющем в глаза свете шести прожекторов, с микрофоном у губ, да еще вдобавок ко всему этому у плеча жужжит крутящаяся кинокамера. Но как помогают эти слушатели со своим поразительным умением слушать, с этим вышколенным, удивительным, неистощимым русским терпением; уже двенадцать ночи, шесть часов сидят эти люди здесь, лишь время от времени между выступлениями прозвучит освежающая музыка, и ни один не думает о том, чтобы уйти, не двигается с места, люди умственного труда, рабочие, солдаты, единая масса, внимательно слушающая, благоговейно воспринимающая, впитывающая каждое слово»{358}.

В фойе Большого театра в тот вечер продавалась выпущенная в издательстве «Красная газета» книга «Великая жизнь. Лев Толстой». Фрагмент перевода книги, выполненный переводчиком Ст. Веткиным, уже был опубликован 24–26 апреля 1928 года в вечернем выпуске «Красной газеты» под названием «День из жизни Толстого». Но именно книжное издание продавалось в Москве в дни торжественных мероприятий, о чем Цвейг сообщал Фридерике в Зальцбург: «Моя книга о Толстом продается на всех углах за 25 копеек, ее название выкрикивают так, как уличные разносчики газет у нас выкрикивают название газеты “Час”».

Далеко за полночь в числе других иностранцев писателя препроводили в «Гранд-отель» (он же Большая московская гостиница), по адресу: площадь Революции, 1/2 (позже на ее месте была возведена гостиница «Москва»). В «Гранд-отеле» Цвейг проведет всю «толстовскую неделю», будет отправлять оттуда письма (в том числе Александре Львовне Толстой), а 14 сентября напишет предисловие к своей книге «Лев Толстой. Певец своей жизни» (в дальнейшем эссе войдет в книгу «Три певца своей жизни»).

* * *

Утром 11 сентября всю делегацию повезли в Музей изящных искусств{359}, где состоялось открытие выставки «Толстой в искусстве и печати». Гости смогли увидеть первые издания Толстого, начиная с 1852 года, услышать Николая Николаевича Гусева, презентовавшего две свои книги «Молодой Толстой» и «Толстой в расцвете творческого гения». Далее во главе с Луначарским иностранцы направились в Государственный музей Л. Н. Толстого на Пречистенку, 11, – ведь именно там хранится крупнейшая в мире коллекция предметов, связанных с жизнью графа. Третьим объектом их внимания стала усадьба Толстого в Хамовниках. Гид неспешно провел гостей по комнатам двухэтажного дома, рассказал историю покупки Львом Николаевичем усадьбы у коллежского секретаря И. А. Арнаутова и о том, что писатель прожил здесь 19 зим, проводя летние месяцы в любимой Ясной Поляне.

Восторг от увиденного в трех музеях Москвы Цвейг описывал с особенным волнением: «Тут было собрано пятьдесят тысяч экспонатов – фотографии, предметы быта, документы, – знакомящих с Толстым, как музеи Веймара знакомят посетителей с Гёте. Вот в твою память надежно вколачивается портрет Толстого, выполненный с помощью огромного количества гвоздиков, вот ты видишь писателя верхом на лошади, в кровати, за работой, с серпом, за плугом, в поездке и дома с детьми и внуками. Ты видишь его мальчиком, молодым человеком, военным, стариком, пророком и через пару часов такого осмотра ты будешь знать физический облик Толстого несравненно лучше, чем кого-либо из твоих знакомых. <…> Но все это было лишь прелюдией и затактом к знакомству со Львом Толстым. Ни речи, ни документы не могут дать полного представления о биографии этого человека. Ни фотографии и фонограммы, ни искусно оборудованные и богато укомплектованные музеи не в состоянии сделать это. Глубокое понимание биографии Льва Толстого может быть получено только там, где он родился, где прожил большую часть своей жизни, где наиболее сильно страдал, только в его доме – в Ясной Поляне»{360}.

Поздним вечером гостей отправили поездом на центральный вокзал Тулы, где они провели остаток ночи в гостинице и ранним промозглым утром 12 сентября прибыли на платформу станции Ясная Поляна. Шел, как пишут многие очевидцы, проливной дождь, а иностранцы стояли в кожаных и замшевых ботинках на тонкой подошве, да еще и без зонтиков. На платформе их поджидала Александра Толстая, хранитель усадьбы «Ясная Поляна». Из воспоминаний Александры Львовны мы узнаём: «Несколько дней дождь лил, не переставая. Утопая в грязи, рабочие засыпали ямы, где обжигался кирпич, мостили дороги. 12 сентября в 7 часов утра я поехала на станцию встречать гостей. Группа иностранцев резко отличалась своей хорошей одеждой, ботинками и перекинутыми через плечо фотографическими аппаратами. Они с любопытством смотрели вокруг, точно ожидая чего-то необычайного. Шныряли репортеры, фотографы, ища знаменитостей. У одного из иностранных гостей пропал фотографический аппарат, и кто-то высказал предположение, что он был украден одним из корреспондентов».

Цвейгу, видимо, не было дела до украденных фотоаппаратов, и он старался как можно лучше запомнить внешность Александры Львовны: «От отца у нее хорошее здоровье, большая жизненная сила, чуть ли не крестьянская выносливость и неуемная работоспособность; она не давала себе отдыха, пока не построила здание для школы. Шестьдесят лет назад ее отец начал заниматься с деревенскими ребятишками в деревенском сарае. И вот стоит сейчас это каменное здание для школы, прекрасный памятник его педагогическим усилиям, средоточие его учения»{361}.

Разумеется, никому из иностранцев ни на станции, ни на заседании в школе не рассказали, что после революции Александра Львовна не примирилась с новой властью и в 1920 году была арестована по делу «Тактического центра». Благодаря ходатайству крестьян в 1921 году ее освободили, она вернулась в усадьбу, стала хранителем музея, но в газетах по-прежнему то и дело появлялись статьи, в которых младшая дочь писателя обвинялась в неправильном ведении музейных дел. В 1929 году графиня навсегда покинет Советский Союз, уехав в Японию, а еще через два года в США, где она основала Толстовский фонд помощи русским эмигрантам.

После официального заседания в здании новой школы и открытия памятника Толстому в вестибюле первого этажа гостей пригласили посетить усадьбу. Цвейг со слезами изумления писал: «Пешком, погружаясь по щиколотку, нет, по колено в жирный суглинок непостижимой русской деревенской дороги, мы отправились во дворец. А дворец ли это? С горькой усмешкой вспоминаешь самобичевание Толстого, который в своих покаяниях всегда громко заявлял, что живет “в роскоши”, обитает в княжеском дворце. Какой недворцовый вид у этого стоящего в лесу низкого, с белеными стенами кирпичного строения с маленьким садиком, как проста и примитивна его обстановка <…> Спартанская простота, никаких следов бытовых удобств и достатка»{362}.

К счастью, небо прояснилось и на короткое время дождь прекратился. После осмотра комнат «дворца» Александра Львовна пригласила проследовать к могиле Льва Николаевича Толстого. В полном молчании иностранцы шли за крестьянскими детьми вдоль высоких сосен и яблонь. У могилы мужчины сняли головные уборы. Кто-то, нарушив молчание, спросил: «Почему нет памятника?» – и услышал в ответ: «Дубы и есть лучший памятник самому великому человеку». Пока профессор Сакулин произносил свою речь, иностранцы всматривались в макушки деревьев. После от имени крестьянских пролетарских писателей выступил поэт Владимир Кириллов, а Цвейг, стоявший рядом с Есениной-Толстой, запоминал «прекраснейшую могилу в мире»{363}, чтобы потом написать о ней поразительно проникновенно.

* * *

На следующее утро, в четверг 13 сентября, гости покинули Ясную Поляну и вернулись в Тулу, а затем в Москву. Впервые с момента начала «толстовской недели» в нашем повествовании на передний план выходит имя писателя Григола Робакидзе. Но для начала следовало бы рассказать предысторию его знакомства с Цвейгом. В марте 1927 года Робакидзе прибыл в командировку от Федерации грузинских писателей в Германию, где стал редактировать и готовить к печати немецкое издание своего романа «Змеиная кожа». Недолго думая, скорее всего, по совету немецких коллег, Робакидзе написал Цвейгу в Зальцбург письмо с просьбой оказать помощь в подготовке романа. Писатель поддержал устремления грузинского коллеги и сразу указал на ряд недостатков, дал определенные советы: «Не растрачивайте огромный капитал, который Вам дан, ведь будучи призванным к тому, чтобы впервые представить грузинский мир европейскому, Вы делаете это в несовершенной форме». Робакидзе, соглашаясь, отвечал: «Этих слов для меня достаточно для того, чтобы запастись терпением и добиваться “совершенной формы».

В течение шести месяцев Робакидзе правил роман; в итоге Цвейг помог напечатать его у Дидерихса{364} и даже написал к нему предисловие. После визита в Москву и Ленинград в сентябре 1928 года, где Робакидзе впервые встретился с Цвейгом (ранее они только переписывались{365}), в качестве благодарности за помощь он публикует в грузинском журнале «Мнатоби» («Светоч») статью «Дни Толстого»{366}, где главное внимание уделяет именно фигуре Цвейга. Вот выборочные цитаты из его статьи и путевого дневника: «Сентябрь 13. Четверг. Едем в Москву. <…> Цвейг переходит из купе в купе. В вагонах много дам из дипломатических кругов. Беседует, развлекает. В этом он неподражаем. Иногда и в наше купе заглядывает. Достает портсигар и угощает египетскими папиросами. Изредка литературная беседа. Цвейг не любит говорить о литературе, возможно, потому, что переполнен новыми впечатлениями. Однако иногда все же возвращается к этой теме. Делится своими взглядами на писателей. <…> Из современной русской литературы в первую очередь назвал “Серебряного голубя” и несколько раз повторил: “Великолепно, великолепно”. Из других современных русских авторов похвалил Фадеева и Пильняка».

По возвращении в столицу в тот же день, 13 сентября, в Большой московской гостинице ВОКС устроило для иностранцев прием, где прозвучал доклад профессора русской литературы токийского университета Сёму Нобори. Как оказалось, японский коллега прибыл в город накануне, 12 сентября, и в сопровождении полномочного представителя СССР в Японии Александра Антоновича Трояновского «только что» смог добраться до Гранд-отеля. В Москве Нобори сделал сообщение «Влияние Толстого в Японии» и передал в дар Толстовскому музею последнее японское издание «Анны Карениной», перевод которой был им сделан с советского издания.

После обеда Цвейг пошел осматривать Красную площадь, храмы, главные музеи столицы. И что же писателю запомнилось из достопримечательностей больше всего? «Слева на узкой стороне площади поднимается пестрый пятибашенный храм Василия Блаженного. Он – ценнейшая жемчужина города, и ничто не славит его больше, чем страшная легенда об Иване Грозном, который в благодарность за высокое мастерство приказал ослепить строителя, чтобы он не смог построить второй такой храм. <…> Сохранилась круглая каменная площадка, на которой рубили головы восставшим стрельцам и где лежал окровавленный труп Лжедмитрия. <…> Я, наконец, решился и молча, вместе с другими, тоже молчащими, спустился в ярко освещенную крипту. <…> Укрытый по грудь, как будто спящий, Ленин покоится на красной подушке. Руки его лежат на покрывале. Глаза закрыты, эти небольшие серые, известные всем по бесчисленным фотографиям и картинам, страстные глаза, губы некогда прекрасного оратора плотно сжаты, но и в этом сне облик таит в себе силу, она – в гранитном выпуклом лбе, в собранности и спокойствии полных энергии нерусских черт»{367}.

В тот же день вместе с Робакидзе в сопровождении директора Третьяковской галереи Алексея Викторовича Щусева Цвейг посетил выставку художников-примитивистов, где был восхищен картинами тифлисского самоучки Нико Пиросмани, и тут же прозвал художника «Великим Пиросом», воскликнув, что он обязательно станет «истинным открытием для Европы». Робакидзе вспоминал: «Одна картина художника ему очень понравилась. Я попросил в Государственном издательстве в Тбилиси, чтобы Цвейгу послали монографию о Пиросмани. Издательство отправило последний экземпляр».

Картина Пиросмани, понравившаяся Цвейгу больше других, – это знаменитая «Грузинка с бубном», также известная под названием «Грузинка в лечаки» (старинном головном уборе). Оказывается, австрийский писатель приобрел эту картину в Третьяковке и потом много лет хранил ее в доме в Зальцбурге, а затем в Лондоне. Цвейг, правда, не повезет Пиросмани в Бразилию, и после 1942 года картина перейдет во владение Фридерики, которая, в свою очередь, в 1953 году подарит ее Гарри Зону{368}, основателю Международного общества Цвейга в Вене. Спустя еще двадцать лет, в 1981 году, Зон передал картину в библиотеку университета Фредонии в Нью-Йорк, где она и находилась до тех пор, когда 27 ноября 2018 года не оказалась на лондонском аукционе Sotheby’s, где была продана за 2,84 миллиона долларов.

В тот же вечер 13 сентября у Цвейга была запланирована встреча с Горьким в его квартире на Чистопрудном бульваре. «Самым ценным, что я привез домой, была дружба с Максимом Горьким, с которым я впервые увиделся в Москве», – писал он в очерках о России. «Вы не поверите, – рассказывал мне Горький, – какие замечательные письма и сообщения встречаются в этих, очень читаемых, газетах, в которые пишет сам народ. Подчас в них больше изобразительной силы, чем в произведениях иных профессионалов. Я переписываюсь со многими из этих авторов, их сообщения дали мне очень много интересного и для расширения кругозора, и для работы»{369}.

Насыщенный встречами и впечатлениями день не был закончен знакомством с Горьким. Писателю предстояло приехать на Тверской бульвар в Камерный театр Александра Яковлевича Таирова, куда он порядком опаздывал и где его ожидал Робакидзе. На сцене театра в тот вечер была продемонстрирована постановка пьесы американского драматурга Юджина О’Нила «Любовь под вязами». Сюжет пьесы довольно прост. Молодая девушка по имени Эбби, став женой старика Кэббота, переезжает к нему на ферму, где знакомится с его сыном Ибеном и безумно в него влюбляется. Ибен также мечтает об Эбби, но между счастьем двух молодых людей встает не только муж Эбби, но и конфликт собственников. Ибен должен унаследовать ферму после смерти отца, но его мачеха также претендует на имущество. Любовь между ними отходит на второй план, вытесненная взаимным недоверием и жаждой наследства.

В тот вечер на сцене Камерного театра роли Эбби и Ибена исполняли Алиса Георгиевна Коонен, ведущая актриса театра и супруга Таирова, и актер Николай Церетелли. Робакидзе вспоминал: «Пришел Цвейг. Играла Алиса Коонен. Она знала, что в зале будет присутствовать известный австрийский писатель – и не повела головой. Цвейг взволнованно шептал: “Великолепно, замечательно”. После спектакля режиссер Таиров устроил небольшой ужин. Его квартира там же, в здании театра. Алиса Коонен и Стефан Цвейг беседовали о европейском театре и артистах. Тут же присутствовал один француз, живущий в Советском Союзе, который читает где-то курс то ли французского языка, то ли литературы. Он объявил: “Недавно в одном институте заполнялись анкеты, кого из иностранных писателей больше всего читают. Наибольшее количество голосов получил Стефан Цвейг”. Цвейг покраснел. Стесняясь, сказал: “Надеюсь, такой счет долго не продержится”. Цвейг устал. Вскоре уходим»{370}. Вторая и последняя встреча Цвейга с Александром Таировым и его супругой состоялась спустя два года в Вене, о чем свидетельствует в своих мемуарах сама Алиса Георгиевна{371}.

Запланированная встреча с режиссером Сергеем Эйзенштейном, назначенная на 14 сентября, состоялась в назначенный срок. Из «Гранд-отеля» Цвейгу был заказан автомобиль до Чистопрудного бульвара, дома № 23/1, где в одной из комнат коммунальной квартиры № 2 проживал человек, снявший в 1925 году лучший фильм всех времен и народов «Броненосец “Потёмкин”». К моменту встречи Цвейг хорошо представлял себе творчество Эйзенштейна. После просмотра фильма «Октябрь» в одном из писем он убеждал режиссера сделать цикл кинолент об истории России от формирования самодержавия до его краха. Сергей Михайлович, в свою очередь, тоже читал австрийского новеллиста, о чем писал в мемуарах: «Я очень любил его “Достоевского и Ницше”, “Стендаля” и “Диккенса”. Потом я получал от него приглашение встретиться в Вене и вместе посетить Зигмунда Фрейда. Приехать не удалось. Больше не встречались»{372}. Не встречались, но обмен письмами еще какое-то время продолжали вести. В конце 1928 года Эйзенштейн сообщал: «Посылаю Вам статью о “Толстом”. Куда приятнее было бы отправить Вам дружелюбную рецензию. Но думаю, что и эта послужит Вам к пониманию новой России. Статья совершенно неоригинальна и составлена из самых расхожих теоретических оборотов. У Вас будет полное представление о манере и методе нашей критики!»

Вечер 14 сентября Цвейг провел в здании Всероссийского союза писателей на Тверском бульваре, 25, в «Доме Герцена», где в угловой комнате второго этажа в 1812 году родился русский писатель Александр Иванович Герцен – отсюда и происходит название дома. «Редкое чувство испытал я, оказавшись между прошлым и настоящим. Всего несколько месяцев назад я посетил в Версале восьмидесятилетнюю дочь Александра Герцена{373}, мадам Монад, а сейчас сидел в ставшем государственным доме ее отца, памятники которому давно украшают многие площади. За столом я оказался рядом с внучкой Толстого, молодой, нежной и очаровательной умной Софьей Есениной, вдовой большого лирического поэта Есенина, два года назад трагически ушедшего из жизни в тридцать лет. <…> Тут Борис Пильняк, известный романист, белокурый немец с Волги, обрусевший настолько, что ни слова не понимает на языке своих предков, рядом с ним Всеволод Иванов, “Бронепоезд” которого одинаково пользуется успехом и как книга, и как драма, светлый сибиряк с круглым лицом эскимоса. <…> Вот Абрам Эфрос, чернобородый москвич-ориенталист, прекрасный знаток европейского искусства, вот Лидин и Кириллов и великолепный гравер по дереву Кравченко, а возле него пока еще не известные писатели других регионов страны».

Среди новых знакомых австрийского писателя стоит упомянуть библиофила Павла Давыдовича Эттингера. Двух увлеченных людей объединяла страсть – коллекционирование рукописей писателей, черновиков нотных тетрадей композиторов, набросков и эскизов художников. Проживал Эттингер в комнате коммунальной квартиры на Новой Басманной улице, десятилетиями ходил в одной несменяемой старорежимной пелерине, пока Цвейг однажды не прислал ему пальто. 15 сентября коллеги встретились в комнате Павла Давыдовича: «Я побывал у большого ученого в квартире, не имеющей кухни и состоящей из одной комнаты и крошечного помещения рядом. <…> кабинет, столовая, общая комната и спальня – всё вместе. И когда я, невольно пораженный, посмотрел на эту тесноту, он усмехнулся успокаивающе и сказал: “Ничего, к этому привыкаешь. Мы хоть отделены от наших соседей деревянной перегородкой”. Уже это считается счастьем – сметь дышать со своими близкими парой кубических метров “своего” воздуха»{374}. В таких стесненных условиях Эттингер проживет до самой смерти в 1948 году. Многие книги из его коллекции по сей день хранятся в Библиотеке им. Ленина, а в Государственном музее изобразительных искусств им. Пушкина и Академии художеств СССР находится большая часть сохранившегося архива.

Накануне отъезда в Ленинград Цвейг побывал во МХАТе в Камергерском переулке, где в тот вечер шел спектакль по упомянутой пьесе Иванова «Бронепоезд 14–69». Гениальный актер Василий Качалов играл роль партизана Гражданской войны Никиты Вершинина. Цвейг, восхищаясь игрой легендарного актера, вопрошал: «Следует ли везти сову в Афины, а икру – в Россию? Действительно, есть ли необходимость еще раз рассказать о том, что создал и чего достиг русский театр в тяжелейшее переходное время? <…> У нас достаточно хорошо знают Станиславского, Таирова, Мейерхольда по их гастролям в Германии».

* * *

В ночь с 15 на 16 сентября курьерским поездом в спальном вагоне писатель отправился в Ленинград, где провел один день, но день столь насыщенный на события, что о нем стоит поговорить подробнее. Конторы ленинградского кооперативного издательства «Время» в городе белых ночей располагались по двум адресам: на Литейном проспекте, 3а, в квартире главного редактора Георгия Петровича Блока, двоюродного брата поэта Александра Блока, и на 7-й Рождественской (ныне 7-й Советской улице), 7, в квартире Ильи Владимировича Вольфсона.

Шестнадцатого сентября в Ленинграде Цвейг посетит обе штаб-квартиры издательства, близко познакомится со всей семьей И. В. Вольфсона и по возвращении еще два года будет поддерживать с ним деловую и дружескую переписку. Почему только два года? Да потому что уже в 1930 году Вольфсона арестуют{375} по «делу Академии наук», а вместе с ним еще порядка ста человек, судьбу которых решила коллегия ОГПУ. Но это уже совсем другая история…

В своих неопубликованных «Воспоминаниях о Максиме Горьком» Вольфсон рассказывает: «Когда в сентябре 1928 года мне пришлось беседовать со Стефаном Цвейгом, во время его приезда в СССР, он с глубоким уважением относился к Максиму Горькому, считая его наиболее крупным писателем в современной мировой литературе»{376}.

Встретился Цвейг в Ленинграде и с коллективом сотрудников издательства «Время» по адресу: Троицкая площадь, 4, где составил следующую расписку: «Подтверждаю, что я получил в качестве задатка в счет будущих выплат в связи с закрытием издательства “Время” 250 (двести пятьдесят) рублей. Д-р Стефан Цвейг. Ленинград, 16 сентября 1928 года».

Эта расписка была подготовлена за несколько месяцев до его приезда. Все дело в том, что необходимость авансирования возникла в связи с проектом закрытия нескольких кооперативных издательств Москвы и Ленинграда. «Время» по специальному разрешению валютной комиссии продолжало исправно переводить положенный гонорар в Германию через ленинградский филиал немецкого государственного банка – сначала на счет в том же банке в самой Германии, а с лета 1929 года на счет писателя в венское отделение «Райффайзенбанка».

В качестве подтверждения сказанного обратимся к письму, отправленному из Зальцбурга в Ленинград 10 октября 1929 года: «Милостивые государи! С благодарностью подтверждаю получение переведенного мне с разрешения Валютной Комиссии через Венский Союз Банков гонорара в размере 400 рублей – 205.81 долл. и сообщаю Вам, что новеллы и пьесы будут посланы Вам в самом скором времени (пьеса через 2 недели). С сердечной преданностью остаюсь Ваш Стефан Цвейг».

В тот редкий для Северной столицы безоблачный день иностранных гостей с ветерком и комфортом прокатили по широким проспектам и набережным на автомобилях. Цвейг был ошеломлен размерами города и своим зорким взглядом – «глаза за всем пристально наблюдали и все подмечали, чем-то напоминая глаза птицы» (Ганс Райзигер) – подметил: «Было много замечательного в этом городе, созданном неукротимым государем, городе с широкими проспектами, громадными дворцами, – и в то же время это был гнетущий Петербург “Белых ночей”, город Раскольникова. <…> Здесь русское мотовство в полной мере смогло проявиться в мотовстве пространства, и вот, через три сотни лет нашему, уже нашему взгляду, привыкшему благодаря Нью-Йорку и наполеоновскому Парижу к колоссальному, предстал город с мраморными дворцами и нарядными фасадами домов, с просторными, словно площади, проспектами. <…> Ни один европейский властелин не построил себе такого здания, как Зимний дворец, с одной стороны обтекаемый Невой, с другой – великолепно изолированный круглой площадью с колонной, дворец, масса которого, так кажется, больше массы самого большого на нашей земле строения – собора Святого Петра; как жалеешь, что не увидел города в царское время, когда по проспектам неслись тысячи карет со слугами в шубах, когда полки разворачивались в построениях парада, – о, этот звон шпор, это бряцание оружия, эта военная музыка, эта игра красок парадных мундиров»{377}.

Раз уж мы упомянули Эрмитаж, то приглашаю читателей вслед за австрийским гостем и Робакидзе, с которым он в Ленинграде был неразлучен, отправиться на экскурсию в Зимний дворец, известный в мире каждому образованному человеку. Впечатления Цвейга от посещения Эрмитажа впервые опубликуют в журнале «Огонек» № 26 от 7 июля 1929 года: «У меня не хватит мужества утверждать, что я действительно видел Эрмитаж: я только побывал во всех его залах. В самом деле: кто сможет внимательно осмотреть его в день или в неделю? Не надо забывать, что Эрмитаж, и до революции по размерам своим сравнимый лишь с Лувром или Лондонской национальной галереей, за последние десять лет возрос втрое, благодаря национализации художественных ценностей, принадлежавших частным лицам. <…> Я попросил любезного директора{378}, сопровождавшего меня, показать лишь самое значительное. <…> И мне показали собрание ни с чем не сравнимое: сокровищницу Эрмитажа.

В зале нижнего этажа – незаметная на первый взгляд тяжелая бронированная дверь. Она запечатана; мы ждем, пока явятся служащие, которые составят акт о вскрытии двери, и только тогда повернут магический затвор. Бесшумно открывается массивная дверь и захлопывается, пропустив нас в небольшое помещение. Поворот выключателя – яркий свет вливается в лампочки, – и блеск золота ослепляет нас. <…> останавливаешься перед ними в изумлении: ибо там разложены предметы тончайшей филигранной работы, орнаментированные, быть может, при помощи раскаленных игл, волшебно декоративные изображения охоты, магические амулеты и золотые маски, снятые с лиц умерших царей. <…> В соседнем помещении – едва зажегся свет – засверкали сотни, тысячи драгоценных камней. Турецкие сабли, сплошь унизанные бриллиантами, смарагдами, рубинами и аметистами, диадемы Екатерины из желтых и гигантских белых бриллиантов – большинство из них с цветным отливом и, если посмотреть на них сбоку, отсвечивают то розовым, то голубым, то зеленым, как переливающиеся краски на крыльях бабочки. Табакерки, часы, скипетры, всевозможные безделушки и регалии – и всё, всё, всё усеяно тысячами неоценимых камней. Здесь ощущаешь великую рознь между богатым и бедным, выросшую за двести лет до исполинских размеров. Здесь, в сокровищнице, в парадных покоях царей, – в Царском Селе и в Зимнем дворце, – начинаешь понимать органичность русской революции».

Вечернее представление «Баядерки» в Ленинградском академическом театре оперы и балета (современный Мариинский театр) Цвейга покорило в самое сердце. Тогда он предскажет юной балерине Марине Семёновой: «Это имя еще не раз озарит Европу. И по тому счастью, которое она дарит миллионам, чувствуешь и понимаешь, почему все художники здесь так увлеченно и беззаветно преданно, так самоотверженно и самозабвенно служат общему делу, – они преодолевают многие годы страданий, лишений и усталости единственно лишь ради святого огня радости от того, что их труд нужен людям»{379}.

* * *

До сих пор остается невыясненным, какую именно ленинградскую фабрику показывали иностранцам 16 сентября, ведь из мемуаров Цвейга ответа на этот вопрос не получить, а другие иностранные гости по этому поводу тоже не распространяются: «Ах, как часто случалось улыбаться, когда нам показывали обыкновенные фабрики, ожидая, что мы удивимся, как будто мы ни в Европе, ни в Америке ничего подобного не видели! “Электрическая”, – сказал мне один рабочий, указывая на швейную машину, и в глазах его было ожидание: ведь я должен был изумиться. Потому что все эти технические предметы народ видел впервые, он безропотно верил, что все это придумали и изобрели революция и батюшки Ленин и Троцкий. И я посмеивался, восхищаясь, и восхищался, улыбаясь про себя; до чего же замечательный, одаренный и добрый большой ребенок эта Россия, думал я постоянно и спрашивал себя: сможет ли она и в самом деле выучить этот невероятный урок так скоро, как решила? Воплотится ли этот план с еще большим великолепием или увязнет в старой русской обломовщине?»

Утром 17 сентября, прощаясь с Ленинградом на Московском вокзале, Цвейг сказал провожающим: «Теперь я знаю путь в Россию. И я еще не раз приеду сюда, где меня так тепло и радушно встретили». К моменту прощания он уже отправил коллективу издательства «Время» короткую телеграмму: «Примите мою тысячекратную благодарность за Ваше удивительное гостеприимство. Цвейг. 17 сентября 1928 г.».

Двенадцать часов поезд шел из Ленинграда в Москву, и в тот же вечер на Белорусском вокзале австрийского гостя ожидал поезд до Варшавы. 18 сентября 1928 года в газете «Известия» (№ 218) написали заметку об отъезде писателя в Вену. «В понедельник, 17 сентября, из Москвы выехал в Вену известный писатель Стефан Цвейг. В беседе с представителями прессы Стефан Цвейг заявил, что посещение СССР произвело на него сильное впечатление. В заключение писатель сообщил о своем желании при первом же случае снова приехать в СССР и поближе ознакомиться с жизнью советских народов и написать об этом книгу. С. Цвейга на вокзале провожали генеральный секретарь ВОКС Ф. В. Линде{380}, ответственные сотрудники ВОКС и многие московские писатели».

Его желание вновь посетить СССР поистине было сильнейшим. Это хорошо видно по многочисленным письмам Вольфсону, Роллану, Луначарскому. Какое-то время Цвейг поддерживал переписку и с Софьей Есениной-Толстой: «Пожалуйста, передайте всем вашим друзьям привет от меня: в этом году я надеялся увидеть Федина и Владимира Лидина и подготовил им радушный прием!» (Из письма 25 декабря 1929 года.) Обменивался он письмами и с Петром Коганом, Осипом Дымовым, Николаем Николаевичем Никитиным.

Цвейг вернулся в Зальцбург 19 сентября и, не отдыхая, начал диктовать секретарю впечатления, переполнявшие его от увиденного за полторы недели в Советской России. Поделиться глубокими раздумьями и предельно откровенными соображениями он решил в первую очередь с Ролланом и уже 21 сентября отправил ему письмо, напоминающее по своему объему доклад и отчет о выполненном поручении перед начальством:

«Дорогой, высокочтимый друг! Простите, что пишу Вам не на французском, а на немецком, и более того, диктую, но я только вернулся из Москвы и Ленинграда, и надо столько сделать и столько рассказать! О том, что Вы, дорогой друг, не поехали, я сожалел, ибо ничто не может сравниться по интересу с сегодняшней Россией, но это одна сторона, с другой же меня облегчало чувство, что такая поездка стоила бы Вам чрезмерного напряжения, тем более что ее организация в некоторых частностях была не самой удачной. Я теперь много лучше понимаю те колебания, которые возникают, собственно, уже после возвращения, понимаю нерешительность – писать ли об этом? Ибо у медали две стороны. Ты застываешь перед неким чудовищным свершением, и только там, на месте увидев гигантскую массу роскоши царского дворца и неизмеримую нищету русской деревенской лачуги, осознаешь, что здесь – в середине XX века – существует такой разрыв, какого Европа давно уже не знает, и понимаешь, что эту удавку нужно было разорвать. Это чувственное впечатление необходимости русской революции, и ее большевистской формы подавляет. Ты способен произносить только “да” и “само собой”. Народ выиграл невероятно, однако наш инстинкт заставляет сразу посмотреть, кто же проигравшие, а проиграли (помимо истребленного класса дворянства и царской фамилии) как раз те люди, которые нам всех ближе, – мыслящие, свободные, независимые. Что эти люди именно теперь, в последнее время наивысшего напряжения (над советской Россией нависли тяжелые экономические угрозы) претерпели, просто не с чем сравнить, а измерить можно только русской способностью к страданию, и то, что они это вынесли, объяснить можно только ею же. Я был в московских квартирах и слышал о других, невозможных для человеческого существования, а в них работают ученые. Но это нельзя ставить в вину правительству – в отличие от полного удушения свободы высказываний. Я точно чувствую границу, отделяющую нас от этих людей. Они обещали равенство, но, движимые неким чувством мести, не остановились и создали новое неравенство, захотев из незначительного (численно) пролетариата насильственно вывести новую породу людей, догматически связать их своей идеологией и тем самым подавить все, что только существует в свободных и независимых умах.

Не знаю, известно ли Вам о трагических случаях самоубийств школьников в Москве. Правительство ограничило прием в университеты и ввело определенную систему привилегий: вначале дети рабочих, затем дети крестьян и только в третью очередь дети интеллигенции и служащих; разумеется, для этой последней группы мест остается очень мало. Но как раз они, дети врачей и людей культуры, естественно стремятся к образованию, и поскольку иные возможности, а именно – учиться за границей, для них тоже закрыты (загранпаспортов никому больше не выдают из-за валютных обстоятельств), происходит, как я узнал из надежнейшего источника, невероятное количество самоубийств. Эта несвобода, когда нельзя ни уехать за границу, ни свободно выступать или говорить, тяжело гнетет многих, и, например, утверждение, что отказывающихся от воинской повинности щадят, как сказали мне сами Толстые, отнюдь не соответствует действительности.

<…> Письмо уже получилось слишком длинным, но было бы в шестьдесят раз длиннее, захоти я хотя бы примерно передать Вам мои впечатления. Самое главное в них, наверное, то, что я решительно намерен когда-нибудь вернуться в Россию, чтобы обстоятельней и пристальней проехать эту самую интересную и самую живую из всех стран. И как ни был я потрясен нынешней участью интеллигенции при этой сверхмуссолиниевской диктатуре, все же я не мог не заметить различия: та – агрессивна, русская же, стремясь преодолеть самый опасный для нее момент, в этот момент оборонительна. И не думайте, что я позволил демонстрировать мне потемкинские деревни; я не говорил ни с одним человеком политики (и с Луначарским – только походя), не смотрел подрумяненные тюремные замки. Но посещение царского дворца, картина безмерного страдания, которое люди приняли как тяжкое наследство, и великая вера целого народа, несмотря на все эти страшные лишения, – вот что было для меня самым убедительным. Все народы Европы мечтают только о богатстве и о том, чтобы стать сильнее других, а здесь все еще втайне ждут некой абсолютной идеи, чего-то такого религиозного и сверхматериального, что помимо воли вовлечет тебя в свою атмосферу. С дружеским почтением, всегда Ваш Стефан Цвейг».

* * *

Через несколько лет, по случаю пятидесятой годовщины со дня смерти Карла Маркса, он отправит в Москву свой отклик. Материал опубликуют в «Литературной газете» 14 марта 1933 года на третьей странице в статье «Иностранные писатели о Марксе». В ноябре 1937 года в связи с 20-летием революции направит в Иностранную комиссию Союза советских писателей поздравление.

Имя и книги Цвейга любили в Советской России, чего, к сожалению, нельзя сказать о его пьесах. Несмотря на то что ведущие театры Европы и Америки каждый год ставили спектакли по его произведениям, на сценах советских театров пьесам Цвейга отведут минимальное место. Нашумевшая на Западе пьеса «Вольпоне» в СССР была поставлена в марте 1929 года ленинградским театром «Комедия», чуть позже Театром-студией Ю. А. Завадского («Мое!»), а в 1934 году на сцене Белорусского государственного еврейского театра на идише – вот и всё. Пьесу «Qui-pro-quo» (комедия «Любовь по случаю»), написанную Цвейгом совместно с австрийским писателем Александром Лернет-Холениа, режиссер В. В. Шимановский поставил в декабре 1928 года в том же ленинградском театре «Комедия». Но по большому счету эти и другие постановки пьес Цвейга в СССР прошли незаметно для широкой публики – чего нельзя сказать о новеллах, легендах, романизированных биографиях, публицистике.

Вы, скорее всего, сильно удивитесь, но по числу изданий отдельных сборников и собраний сочинений, вышедших в СССР, Цвейг опережал (не исключено, что опережает и в настоящее время) Хемингуэя и Ремарка. Похожая картина наблюдалась и в других европейских странах. А в 1953 году, по данным ЮНЕСКО, Цвейг – внимание! – был и вовсе признан самым читаемым и переводимым автором в мире! Думаю, от такого громогласного заявления скромный австрийский писатель испытал бы только чувство смущения. Он никогда не гнался за успехом, позволяя тому сделать взвешенный выбор объекта и лишь затем настигнуть виновника всемирного торжества.

В Европе

Большинство людей косо поглядывали на нас не потому, что мы были немцами, а потому, что мы покинули Германию. Такое не совершают, по мнению большинства людей. Приличный человек не покидает своего отечества, независимо от того, кто там правит. Кто противопоставляет себя законной власти, становится подозрительным, бузотером, если и вовсе не бунтовщиком. А разве Гитлер не представлял законную власть? Представлял, по мнению этого большинства.

Клаус Манн. На повороте

«Надеюсь, смогу через несколько дней уехать на Женевское озеро, в прекрасный рабочий уголок: я возненавидел мою комнату, доверху забитую мертвыми письмами и корешками книг, меня мутит от ежедневной почты, и я хочу попытаться обрести где-нибудь вновь самого себя. Весной, может быть, снова поеду в Россию, но тогда уже – на Волгу, на Кавказ, в Грузию. Надо бы на какое-то время отъехать от Европы, освежить взгляд», – писал Цвейг Роллану 5 декабря 1928 года.

Надолго «освежить взгляд» вдали от дома и Европы, как всегда, не получится. В ноябре был намечен визит в Париж, где в те дни проходила французская премьера пьесы «Вольпоне». Пришлось вставать под ослепительные софиты и принимать аплодисменты, подписывать книги и отвешивать поклоны, снова и снова смущаясь собственной популярности и успеху. Накануне Рождества он попытался обрести покой в швейцарском городке Монтрё для встречи с Ролланом и работы над жизнеописанием Фуше. По пути через Цюрих он пару дней гостил у Альфреда и Стефани Душак, а на обратном пути в Базеле имел продолжительную беседу с бизнесменом Карлом Хагенбахом (Karl Geigy-Hagenbach, 1866–1949). Вот уже три года, как они обменивались письмами и обсуждали новости исключительно из мира аукционов, хвастаясь друг перед другом новыми приобретениями. Цвейга поражала коллекция Хагенбаха, в которой имелись рукописи Савонаролы, Ричарда III, Галилея, Рене Декарта, Даниеля Дефо, подлинники рукописей Достоевского и Генделя, Леонардо да Винчи и Микеланджело, Рембрандта и Альбрехта Дюрера. В 1936 году для журнала «Philobiblion» Цвейг даже написал статью «Карл Гейги-Хагенбах и его коллекция».

Задолго до поездки в Москву он начнет собирать материал о Французской революции и воспоминания о заточении и казни Марии-Антуанетты, о египетских походах Наполеона и режиме Директории. Изучит дневники супруги наполеоновского генерала Жюно Лоры Жюно, герцогини д’Абрантес, автора грандиозных мемуаров «Записки герцогини Абрантес» в 18 томах. Все эти документы, мемуары, протоколы, письма, книги, газеты, памфлеты Цвейг читал не только с целью написания биографии антигероя Фуше, популярной даже среди нацистов книги о человеке, «победившем в психологическом поединке таких людей, как Наполеон и Робеспьер», но и для работы над двумя пьесами. Одной, так и незавершенной, была драма «Adam Lux» (при жизни писателя в печати появится только пролог, а после смерти в бумагах обнаружат девять разных набросков пьесы). Это история о реально жившем в Париже стороннике Республики по имени Адам Люкс, уроженце немецкого города Майнца, жизнь которого, как и тысяч других несчастных, закончилась под ножом гильотины. Вторая – трагикомедия в трех действиях и девяти сценах «Агнец бедняка» («Das Lamm der Armen»), реальная история французского лейтенанта Жана-Ноэля Фуре, в супругу которого Полину в Каире влюбился сам император и, дабы избавить красавицу от мужа и предаться с ней любовным утехам, приказал отправить офицера во Францию. Таким образом, супружеский союз счастливых людей был бессердечно «раздавлен колесами машины власти». В качестве названия он возьмет цитату из Евангелия от Иоанна, основанную на словах Иоанна Крестителя (Ин.1:29), назвавшего приближающегося к нему Христа агнцем, «Который берет на Себя грех мира».

Из письма Ромену Роллану 28 мая 1929 года: «Моя пьеса “Агнец бедняка” закончена. Она стала очень жесткой, очень горькой, и большого успеха ожидать не приходится, но это все равно; примет ли ее театр или не примет – в счет идет только радость писать и делать свое. Осенью закончу и “Фуше” – книгу против политики без убеждений и идей, то есть против сегодняшней европейской».

Работа над трагикомедией давала ему пищу для ума, страстное возбуждение и вдохновение при написании портрета старого циника, гения закулисных политических интриг, предателя и знатока ветров дипломатической «кухни» Жозефа Фуше: «С некоторым трудом представляешь себе, что тот же самый человек, с той же кожей и с теми же волосами, был в 1790 году учителем монастырской школы, а в 1792 году уже реквизировал церковное имущество; в 1793 году был коммунистом, а пять лет спустя стал миллионером и через десять лет герцогом Отрантским. Но чем смелее становился он в своих превращениях, тем интереснее был для меня характер, или, вернее, бесхарактерность, этого самого совершенного макиавеллиста нового времени, тем больше увлекала меня вся его скрытая на заднем плане и окутанная тайной политическая жизнь, все более своеобразным, даже демоническим являлся мне его образ. Так совершенно неожиданно для себя, побуждаемый радостью чисто психологических исследований, взялся я писать историю Жозефа Фуше, надеясь этим сделать вклад в еще не существующую и в то же время совершенно необходимую биологию дипломатов, этой еще почти не исследованной опаснейшей духовной расы современности»{381}.

Блистательно написанный им единственный в ряду жизнеописаний «портрет политического деятеля» (Цвейг был совершенно аполитичен, Фуше в этом смысле стал исключением) был напечатан у Киппенберга тиражом 10 тысяч экземпляров: «Я срочно написал ему, убеждая не печатать так много. Фуше фигура малоприятная, в книге нет ни одного любовного эпизода, такой книгой невозможно привлечь широкий круг читателей; для начала достаточно пяти тысяч. Всего через год в Германии было распродано пятьдесят тысяч экземпляров – в той самой Германии, которая сегодня не смеет прочесть ни одной моей строки…»

Как и во все предыдущие годы, Стефан принялся рассылать книгу коллегам и друзьям в разные уголки мира, в том числе и в Ленинград Вольфсону. И вот уже в Зальцбург полетели ответные благодарности. Одной из желанных первых весточек станет письмо от Клауса Манна: «Уважаемый господин Стефан Цвейг. Вернувшись из путешествия прошлой ночью, я обнаружил присланную Вами книгу о Жозефе Фуше. Благодарю Вас за это. Я знаю, чтение будет для меня поучительно и захватывающе, так как некоторые главы я уже читал в газете “Neue Freie Presse”. У меня было достаточно длительное путешествие поездом, и именно чтение глав из Вашей книги о Фуше – стало лучшим отвлечением от стука вагонных колес». Пройдет два месяца после появления книги, и 28 декабря 1929 года Цвейг напишет Роллану. «“Фуше” имеет ошеломляющий успех, 35 тысяч за два месяца; мне едва ли не стыдно, что все мои вещи оказываются удачны: как Поликрат, я боюсь мести богов».

Театральная премьера пьесы «Агнец бедняка» состоялась 15 марта 1930 года в Ганновере и была продолжена гастролями в Бреслау, Бремене, Любеке, Праге, Франкфурте. Напечатанную пьесу Стефан посвятил своему брату на пятидесятилетие, 13 октября 1929 года, отправив вместе с поздравлениями и письмо: «Дорогой Альфред, мне не нужно долго объясняться, мы всегда относились друг к другу с полным доверием, никогда друг другу не лгали, ничего не скрывали, и я не вижу причин, почему наши отношения, крепленные полувековыми испытаниями, должны когда-либо поколебаться. Вполне вероятно, что в будущем нас ждут трудности, тогда-то наша прочная братская связь станет особенно необходимой. <…> Недавно читал несколько устрашающих статей в немецкой прессе. Я чувствую, что еще достаточно молод, чтобы бросить весь домашний уклад, если это понадобится, и начать все сначала: как сыновья нашего отца, мы унаследовали определенную скромность в личных нуждах. <…> Ни у тебя, ни у меня нет детей, и на это я смотрю, как на счастливую удачу. Единственное, что беспокоит меня, это дети Фридерики, с которыми у меня нет ничего общего! С другой стороны, в некотором смысле это освобождает от ответственности, потому что означает обязанность – с достоинством прожить до конца, и мы обязательно это сделаем, пока между нами существует нерушимая связь. Прими мои самые теплые пожелания».

В том же 1929 году в Зальцбурге состоялась встреча Стефана и Йозефа Рота. Возрастная разница (Рот был младше на 13 лет) не помешает коллегам сначала стать приятелями и уже вскоре близкими друзьями. Лишь в далеком 1913 году эта разница обернулась препятствием. Оказывается, весной того последнего предвоенного года восемнадцатилетний Рот, студент Венского университета и поклонник творчества Цвейга, подойдя к дому на Кохгассе, не решился позвонить в дверь своего кумира, в чем спустя много лет открыто признался, рассказав эту забавную историю другу в Остенде летом 1936 года. «С тех пор, как мы встретились, я стал верить в себя гораздо сильнее. После встречи у меня возникло ощущение, что мы должны увидеть друг друга как можно скорее», – писал Йозеф Стефану из Парижа летом 1929 года.

К моменту первого визита на Капуцинерберг Рот состоялся как романист и профессиональный журналист. В августе 1926 года в качестве собственного корреспондента «Frankfurter Zeitung» он побывал в Советской России (гостил в Москве и Ленинграде, проехал на пароходе по Волге до Астрахани, посетил Баку). Его впечатления от поездки легли в основу доклада «Буржуазный путь русской революции» и отразились в двух новых романах – «Бегство без конца» и «Немой пророк». «Сначала газеты милостиво печатали его, потом начали осаждать как одного из самых блестящих и проницательных наблюдателей жизни. “Франкфуртер цайтунг” – и это было новой удачей – дала ему возможность поездить по свету, побывать в России, Италии, Венгрии, Париже. Тогда-то мы и приметили впервые новое имя – Йозеф Рот – и сразу почувствовали за виртуозной техникой изложения по-человечески отзывчивый ум, в который проникает не только внешнее, но и скрытое и сокровеннейшее души человеческой», – говорил Цвейг в мае 1939 года в прощальной речи на смерть друга. Их дружба продлилась ровно десять лет, и за эти годы для Цвейга и многих других Рот стал незабываемым человеком, писателем, «которого уже никогда и никаким декретом не вычеркнешь из анналов немецкой литературы».

* * *

В день пятидесятилетия брата, 13 октября 1929 года, со сцены Бургтеатра в Вене Стефан произнес поминальную речь о смерти Гуго фон Гофмансталя и через несколько дней уехал с Фридерикой и ее дочерями в Париж. После недолгого пребывания во Франции и отправки девушек обратно в Зальцбург они уже вдвоем, наслаждаясь свободой, совершат трехнедельную поездку по Италии (Флоренция, Венеция, Рим, Неаполь), венцом которой в январе 1930 года станет визит в Сорренто к Максиму Горькому. Из письма Горького Цвейгам на адрес Паркер-отеля в Неаполе: «Буду счастлив видеть Вас и мадам Цвейг в среду в двенадцать дня. Горький, 12 января 1930 года».

Но прежде чем отдохнуть в Неаполе и погостить у Бенедетто Кроче, прежде чем на вилле «Иль Сорито» три дня и три ночи проговорить с «очень русским, иначе не скажешь», прежде чем вообще поехать в Италию, в декабре 1929 года с привычной для него откровенностью и обнаженностью перед Фрейдом («человек, которому побоишься солгать») Стефан сообщил учителю о текущих планах:

«Я сейчас как раз прочел, быть может, 40 или 50 старых брошюр против Месмера, в основном тех авторов, которые поначалу служили его учению, а позже своей критикой лишь подогрели интерес к нему; кто теперь их вспомнит, нам же известен только один человек – Месмер. В этой работе о Месмере вы неоднократно обнаружите параллели с вашей собственной судьбой, мне представляется прямо-таки фаталистическим, что в том же самом городе по прошествии почти ста лет заново было обосновано психическое лечебное воздействие и что академии и профессора 1785 года до неправдоподобия похожи на таковых 1885 года. <…> После большого сочинения о Месмере следует миниатюра о миссис Эдди, наполовину серьезная, наполовину веселая, и вторая основная часть книги – вот уже в течение нескольких лет планировавшаяся работа о вас и вашем творчестве: то есть Месмер – предчувствие, а вы – знание психического лечебного метода, “лечения духом”, как будет гласить название книги. Я уже просил вашу уважаемую дочь позволить мне поработать потом в Вене 8 или 14 дней в психоаналитическом архиве и, быть может, предоставить мне также кое-какие приватные материалы. Мне нужны (ввиду аналогии с Месмером) именно те свидетельства сопротивления, издевок, отклонений, высмеиваний в памфлетах и на сцене, документы о поведении университетов, и я надеюсь на посильную помощь ваших друзей. Ход работы мне сегодня уже совершенно ясен, и я, пожалуй, не проявлю заносчивости, если скажу, что уровень будет все-таки несколько выше, чем в большинстве обозрений. Я постараюсь коснуться не столько лечебного действия как такового, сколько действия на мир, на переформирование всей духовной и моральной жизни благодаря этому открытию. <…> С искренним почтением с давней поры преданный вам Стефан Цвейг».

Работа над последней трилогией из серии «Строители мира» в общих чертах была обозначена не только в письме Фрейду, но и в письмах Р. Роллану и Й. Роту. В беседах с Горьким в Сорренто и у Карла Цукмайера в Хенндорфе и однозначно в долгом задушевном разговоре с Эйнштейном. Ужин с самым прославленным физиком своего поколения состоялся у писателя в марте 1930 года в Берлине, причем состоялся, представьте, по инициативе Эйнштейна! Для Цвейга оказалось полной неожиданностью узнать, что великий ученый являлся его поклонником и не только прекрасно знал все произведения, но и бережно собирал их редкие издания.

Пролить свет на малоизвестный эпизод их беседы помогает письмо Цвейга Ромену Роллану от 17 марта 1930 года: «В Берлине у меня было два часа изысканной беседы. Меня пожелал увидеть Эйнштейн, и я имел с ним долгий разговор, глубокий и успокоительный. Ибо истинное величие всегда естественно. Как человек он бесконечно скромен и совершенно уверен в своих идеях, но представляет их в очаровательной редакции: это не его заслуга, что он их нашел, это подарок природы. Такое соединение личной скромности с чувством собственного достоинства исследователя создает нечто неповторимое; я был глубоко тронут. “Если бы люди догадывались, какая это радость, какое просто наслаждение – думать и исследовать, нами бы так не восхищались”, – сказал он, и я понял, что в этих словах заключена большая правда. А когда я упомянул глубокую моральную уверенность, которая, на мой взгляд, нужна, чтобы творить, как он, в области, для большинства столь далекой, что, по общему мнению, охватить и понять ее может лишь горстка людей в Европе, он подтвердил это свое счастливое свойство. Какая красота в его глазах! Даже когда он говорит о сложнейших вещах, губы его улыбаются и ты не чувствуешь ни малейшего напряжения».

Когда в феврале 1931 года в «Insel» выйдет трилогия «Исцеление духом» (в русском переводе встречаются названия «Врачеватели духа», «Врачевание и психика»), книга будет любезно посвящена автором «Альберту Эйнштейну почтительно». Но до этой строчки посвящения должны были пройти дни, недели, месяцы кропотливой работы художника над тремя портретами, изучения необъятного материала и последующего описания трех различных «течений в науке врачевания».

К концу весны 1930 года первое эссе о «миссис Эдди» будет готово, о чем автор радостно сообщит своему итальянскому переводчику Лавинии Мацукетти, добавив на прощание: «Как раз заканчиваю “Месмера” и следующим будет Фрейд – тогда я буду прыгать от радости!» Но прыгать от радости все никак не получалось. Работы предстояло очень много, и рукопись давалась нелегко не только потому, что приходилось искать редкие книги о Месмере в Национальной библиотеке Парижа и «в психоаналитическом архиве» Вены у Фрейда, сколько потому, что портрет отца-основателя психоанализа, как и подробное описание его теорий, давался непросто. «Вероятно, я не ошибусь, высказав предположение, что, пока Вы не взялись за книгу, содержание психоаналитического учения оставалось Вам неизвестным. Тем большего признания заслуживает то, что Вы успели с тех пор так много усвоить…» (Из письма Зигмунда Фрейда – Цвейгу 7 февраля 1931 года.)

Цвейг не отступал, искренне стараясь «много усвоить» и понять и, как всегда жертвуя временем на семью и встречи с друзьями-музыкантами на летнем фестивале в «городе Моцарта», взял билет на поезд до Гамбурга и на три дождливые недели пропал со всех привычных локаций и радаров. Во введении к книге, дабы избежать кривотолков и причисления себя к поклонникам одного из методов врачевания, он прямо и недвусмысленно подчеркнет свою непричастность ни к одному из них – даже к психоанализу:

«Книга эта задумана отнюдь не как систематическая история всех психических методов лечения. Мне дано лишь воплощать идеи в образах. Поведать о том, как мысль растет в человеке и потом прорастает через него в мир, – такая картина из области духовно-душевной жизни явственнее, мне кажется, отобразит идею, чем всяческий историко-критический очерк. Поэтому я ограничился тем, что выбрал трех человек, которые, идя самостоятельными и даже противоположными путями, воплотили в жизнь, на сотнях тысяч людей, идею лечения духом: Месмер – внушением укрепляя волю к здоровью, Мери Бекер-Эдди – хлороформируя экстатикой мощной веры, Фрейд – призывая к самопознанию и к устранению собственными силами психических конфликтов, гнетущих сферу подсознательного. Лично я не испытал ни одного из этих методов ни в качестве врача, ни в качестве пациента; ни с одним из них меня не связывают ни фанатизм убеждения, ни чувство личной благодарности. Таким образом, приступая к настоящему труду исключительно из побуждения образотворчества, я надеюсь остаться независимым и, отображая Месмера, не стать месмерианцем, отображая Бекер-Эдди, – последователем Christian Science и, отображая Фрейда, – отъявленным психоаналитиком»{382}.

Начало февраля он проведет на французском Лазурном Берегу в Антибе, откуда напишет Роллану свои предчувствия о будущем Австрии и Германии. Он переживал по поводу того, что «целые народы живут в искусственной лжи, когда они натягивают на себя мировоззрение, в которое сами не верят». Это пессимистичное послание будет закончено обнадеживающими словами в адрес Советского Союза, надеждой на то, «что есть Россия», «что без России реакция уже открыто праздновала бы победу».

В Москве в эти же дни «Литературная газета» (№ 9 от 14 февраля 1931 года) посвятила вопросу о борьбе с военной опасностью большой материал под заголовком «Лучшие представители западной интеллигенции поднимают свой голос в защиту Советского Союза. Они приходят к признанию, что Страна Советов – единственный оплот мировой цивилизации». Центральное место в статье занимали письма Роллана Федору Васильевичу Гладкову и Илье Львовичу Сельвинскому и открытое письмо Цвейга Константину Федину. Цвейг в своем обращении писал о катастрофе Первой мировой, об успехах хозяйственного строительства в Советском Союзе, о позорном поведении Лиги Наций, вспоминал о поездке в Москву и Ленинград. Выражал чаяния и надежды, что «какого-либо объединенного военного выступления против России ожидать нельзя», так как «в гораздо большей мере существует угроза войны между отдельными странами Европы».

Летом того же 1931 года он выступил с еще одним заявлением в советской прессе против возможной угрозы новой войны. В специальной статье «К годовщине бесполезнейшей из всех войн», написанной им для готовившейся по инициативе МОРПа{383} газеты «1 августа», он решительно выступил против тех, кто подстрекает к военному нападению на СССР и стремится развязать кровопролитие.

Считаю важным привести текст этой малоизвестной статьи без сокращений ввиду того, что мысли, высказанные в ней, ясно характеризуют тогдашнюю позицию Цвейга по многим аспектам: «Мировая история, которая должна в кратких формулах схватывать сущность длинных периодов, отметит впоследствии, в качестве поразительных, только два события послевоенных лет. Первое – это планомерное, грандиозное строительство объединенных Советских республик, осуществляемое при огромной энергии руководителей и при изумительном самопожертвовании масс. И второе – это бесплановое, тупое, неразумное поведение разъединенной Европы. История расскажет ясно и документально точно, что Россия возродилась потому, что она служила идее, а именно позитивной идее созидания, а Европа шла к закату, потому что она не захотела выдвинуть свою собственную идею и в невыразимом ослеплении скатилась в пропасть старых, изношенных идей национализма и милитаризма. Будущая история с язвительной насмешкой нарисует ту карикатуру на взаимопонимание народов, которая учреждена в Женеве под лживым наименованием “Лиги наций”, этой паучьей сети продажных агентов тайной дипломатии, этого гнездилища всяческих интриг, этого немощного прообраза никому не нужной бюрократии.

Она расскажет обо всем этом и, быть может, также и о том, как некоторые из европейских государств, отчаявшись и предчувствуя свой конец, готовились к войне против России, как они с помощью утонченной системы лжи и пустых фраз стремились направить молодежь с ее идеализмом на кривой путь “национальной чести”, чтобы вновь принести ее в жертву своим интересам. Но я надеюсь, что в этой будущей книге истории можно будет затем прочитать следующее: “Однако эта преступная, скрывающаяся в тени свора в конечном счете не решилась все же спровоцировать эту войну, потому что Россия за немногие годы, благодаря энергии ее руководителей, благодаря жертвенному мужеству ее рабочих и крестьян, так гигантски окрепла, что ее заклятые враги, крупные промышленники, предпочли ездить в Москву и вымаливать там заказы, вместо того чтобы еще раз тратить деньги на оплату их врангелей и деникиных. И, в конце концов, этих тупых, ограниченных, узколобых дипломатов прогнали к черту во всех европейских странах”.

Пусть так и будет! Мы видим опасность, мы знаем, что сейчас только существование России и ее великолепный взлет сдерживают насильственно взращенную европейской реакцией жажду войны и что тот, кто угрожает России, угрожает свободе трудящихся и созидающих масс во всем мире. Тот, кто сейчас разжигает войну против России, совершает преступление против народа и не только против своего собственного, но и против всего трудящегося, страдающего, созидающего человечества, которое одно лишь способно построить будущее. Стефан Цвейг».

Писатель в самом деле был обеспокоен за будущее, но не за абстрактное будущее человечества и цивилизации через десять, пятьдесят или сто лет, а за день грядущий, будущее ближайшее, в котором бедные становились беднее, а богатые наживались на войнах и богатели. В письме Роллану 23 сентября 1931 года он сообщает о проблемах и бедах дня сегодняшнего, с которыми приходится считаться и от которых невозможно, не получается абстрагироваться, мысленно их избежать хотя бы на время: «Тяжело, дорогой мой друг, существовать сейчас на немецкой почве. Какая враждебность! Какая нищета! Какое отчаяние! Представьте себе молодое поколение (я ежедневно получаю письма, в которых у меня просят совета), не находящее для себя рабочих мест. У Франции есть колонии, у нас нет ничего, все двери закрыты, и заработки из-за огромного предложения смехотворные. Молодежь озлоблена и не знает, против кого обратить свое отчаяние: против французов, поляков, пацифистов, евреев или католиков. Я понимаю их отчаяние, мне жаль их, они окружены ненавистью. Настоящее положение таково: в Германии истерическая ненависть к французам, во Франции истерический страх перед немцами, и для той и для другой фобии (к сожалению!) есть основания».

* * *

Приближалось его пятидесятилетие и, несмотря на то что оно было омрачено недавней смертью Артура Шницлера, которому была посвящена книга «Жозеф Фуше», нужно было подводить определенные итоги своей скромной, как он считал, биографии. В те дни Цвейг вновь в который раз возобновил ведение дневника, все чаще был мрачен в своих предчувствиях приближения войны, но в мемуарах, написанных через десять лет в Оссининге, память услужливо оставила место радости и достижениям:

«В одно ноябрьское утро 1931 года я проснулся пятидесятилетним. Седому, подтянутому зальцбургскому почтальону в этот день пришлось туго. В Германии был распространен благой обычай широко отмечать в газетах писательские полувековые юбилеи, и старику пришлось втащить по крутой лестнице изрядный груз писем и телеграмм. Прежде чем вскрыть их и прочесть, я задумался над тем, что значит для меня этот день. Пятидесятилетие – это перевал; с тревогой оглядываешься назад, на уже пройденный путь, и втайне спрашиваешь себя, суждено ли ему идти все выше. Я перебирал прожитые годы; я оглядывал эти пятьдесят лет, оставшиеся позади, как будто смотрел из окна своего дома на цепь Альп и пологую долину, и мне пришлось сказать себе, что роптать было бы грешно. В конечном счете, мне было дано больше, безмерно больше, чем я ожидал или надеялся достичь. Поприще, на котором я желал воспитать и выразить свою душу – поэтическая, литературная работа, – принесло плоды, о которых я и помыслить не мог даже в самых смелых отроческих мечтах. Лежавшая передо мной отпечатанная к моему пятидесятилетию библиография{384} – подарок от издательства “Инзель” – упоминала мои книги, вышедшие на всех языках мира, и сама была книгой; ни один язык не был пропущен – ни болгарский, ни финский, ни португальский, ни армянский, ни китайский, ни маратхи. Мои слова и мысли устремились к людям в знаках для слепых, в стенографических значках, на самых экзотических алфавитах и диалектах, мое существование вышло далеко за пределы моего собственного “я”»{385}.

Все тот же исполнительный Эрвин Ригер, эксперт по французской истории и литературе, прежде помогавший собирать необходимые источники о Руссо, Казанове, Стендале, Фуше и Наполеоне, несколько месяцев работавший над полной библиографией друга, в 1931 году перебрался в Париж. В архивах Национальной библиотеки он занимался тщательным отбором материалов и документов о Великой французской революции для воплощения очередного замысла Стефана – написания драматической, трагической истории жизни и казни ее величества королевы Франции Марии-Антуанетты.

«История, этот великий демиург, вовсе не нуждается в героическом характере главного действующего лица разворачиваемой ею потрясающей драмы. Чтобы возникла трагическая напряженность, мало только одной исключительной личности, должно быть еще несоответствие человека своей судьбе. <…> Трагическая ситуация возникает и в тех случаях, когда ничем не примечательный или даже слабый характер оказывается в чрезвычайных условиях, когда личная ответственность подавляет, уничтожает его, и, пожалуй, по-человечески эта форма трагического представляется мне наиболее волнующей», – напишет Цвейг осенью 1932 года во вступлении к уже готовому «портрету ординарного характера».

Ригер поработает в архивах Парижа на славу и привезет в Зальцбург массу прежде нигде не обнародованных, не опубликованных источников, имеющих отношение к судьбе обезглавленной королевы. Большинство из них Цвейг укажет в послесловии и непременно лишний раз уточнит формулу, которой всегда следовал для достижения наибольшего успеха и наилучшего результата: «Лучше меньше материала, но подлинного, нежели больше, но сомнительного – вот основной психологический закон, принятый при отборе писем для использования в этой книге».

Неудивительно, что к Рождеству 1932 года «Мария-Антуанетта» стала самым продаваемым романом на немецком языке. Первые 50 тысяч экземпляров в считаные недели были раскуплены в Лейпциге и Берлине. В следующем, 1933 году вышли повторный тираж на немецком языке и первые издания на английском, французском, итальянском, датском языках. В год смерти Цвейга роман впервые переведут на испанский язык, в 1946-м – на шведский, в 1950 году – на греческий и японский. На русском языке первое издание «Марии-Антуанетты» выйдет в сокращенном варианте в 1933 году в Риге в издательстве «Культурная жизнь». Первое полное издание романа на русском появится только в 1989 году, в переводе Льва Матвеевича Миримова специально для издательства «Мысль».

Будущий триумф именно этой книги Цвейга безошибочно предвидел Фрейд, первым получивший подписанный экземпляр и ответивший автору письмом от 20 октября 1932 года: «Дорогой господин доктор! Благодаря вашей щедрости я прочел теперь почти все ваши книги, описания людей и судеб, и испытываю искушение заметить, что ничто из них не показалось мне столь убедительным, по-человечески захватывающим, вероятно столь адекватным той трудноосязаемой и все же незаменимой исторической истине, как эта последняя книга о неблагой, как вы выражаетесь, мелкомасштабной и сильно обиженной судьбой Марии-Антуанетте. И совершенно зрелый, освобожденный от известной патетической чрезмерности язык, и ограничение описания простым и необходимейшим выдают мастера».

Сам виновник торжества в свою очередь поделился вестью об окончании работы над романом с тем, чье имя было так созвучно определению и слову «роман» – с Роменом Ролланом. 1 сентября 1932 года друг узнает, что «книга моя закончена. Она стала пугающе толстой, 600 страниц, хотя там нет ни анекдотов, ни болтовни; но какое удовольствие было наблюдать за тем, как этот слабый характер становится сильным. Рожденному сильным слишком легко быть мужественным, но все величие человека состоит в том, чтобы становиться выше и лучше, чем был. Очень хочется узнать Ваше впечатление. Знаю, что у Вас много работы. Но, может быть, Вас все же заинтересует это письмо фрау Джермани. Оно глубоко меня тронуло. Пока не знаю, что предприму. Есть мысль написать непосредственно Муссолини. Он очень спесив, и, возможно, если обратиться к нему лично, он согласится скорее, чем если действовать публично. Я пока еще не решил, но если я это сделаю, то до этого покажу письмо Вам. Вы, конечно, понимаете, что с моей стороны это была бы жертва, ибо в тысячу раз охотнее я атаковал бы его публично. Но страдания женщины стоят больше, чем моя гордость и мои удобства, не правда ли?»

Из письма, написанного испуганной женщиной по имени Эльза, Цвейг узнал о том, что ее муж Джузеппе Джермани, когда-то получивший поддержку от лидера социалистов Джакомо Маттеотти, остался верен политику до конца и после убийства Маттеотти фашистами стал одним из тех, кто пронес по улицам Рима гроб с его телом – за что получил анонимные угрозы, вынудившие его покинуть Италию. Но судьба семьи Маттеотти не давала Джузеппе покоя и за границей: помня своего благодетеля, он предпринял попытку нелегально переправить детей покойного за пределы страны. Попытка не удалась, Джермани был арестован. Прокурор, дабы как можно пуще назначить наказание, провел доктора по процессу, связанному с заранее спланированным вооруженным покушением на Муссолини. Заслуженный врач Джузеппе Джермани, получивший в Первую мировую высшие военные награды, был приговорен к десяти годам тюрьмы строгого режима. Женщина просила, умоляла помочь ей объединить для публичного протеста видных писателей Европы.

Пытаться устраивать публичный протест Цвейг отсоветовал сразу, пояснив свои опасения тем аргументом, что любая форма протеста «ухудшит положение мужа: никогда Муссолини не пожелает, а если даже и пожелает, то не сможет смягчить наказание, если ему попытаются навязать его извне». Все, что он смог тогда пообещать Эльзе, так это самому поехать в Италию и постараться уговорить «добрых друзей во влиятельных кругах» нелегально помочь невиновному человеку. В Италии, разумеется, ему никто не помог, Муссолини боялись как огня даже при произнесении его «священного» имени. После чего писатель решил напрямую обратиться к дуче, прекрасно зная, что лидер Национальной фашистской партии Италии был давним поклонником его творчества. На этот единственный шанс он и сделал ставку.

Из письма Роллану от 18 декабря 1932 года: «Я тут много занимался делом доктора Джермани. Отчаяние его жены глубоко тронуло меня. Я сделал все, что было в моих силах. Испробовал самые разные возможности помочь ей. Все боятся и отшатываются! Наконец, только Вы можете понять, чего мне стоило это предприятие, – я написал письмо непосредственно Муссолини; надеюсь, достойно и не коленопреклоненно. Совесть моя чиста. Я взялся за дело Джермани как за свое из сострадания к его жене и пошел прямо к цели, обратившись к единственному человеку, который может ему помочь. А будут ли там запрещать мои книги или здесь величать трусом за то, что я писал Муссолини, мне все равно».

О содержании его обращения к дуче мы можем догадываться лишь по мемуарам Цвейга, где в некоторых подробностях он прольет свет истины на эту малоизвестную историю: «Не хочется начинать с лести, или утверждать, будто мне неизвестен поступок доктора и мера его вины. Но я познакомился с его женой, которая, несомненно, ни в чем не виновата, а на нее тоже падет вся тяжесть наказания, если ее муж проведет эти годы в тюрьме. Ни в коем случае не хочу оспаривать приговор, но смею думать, что это спасло бы жизнь женщины, если бы ее мужа вместо тюрьмы поместили на одном из островов для заключенных, где женам и детям разрешено жить вместе с сосланными. Это письмо, адресованное его превосходительству Бенито Муссолини, я бросил в обыкновенный зальцбургский почтовый ящик. Через четыре дня итальянское посольство в Вене известило меня, что его превосходительство просит поблагодарить меня и сообщить, что мое пожелание он учтет и уже предусмотрел сокращение срока наказания. Одновременно из Италии пришла телеграмма, подтверждавшая перевод, о котором просили. Одним росчерком пера Муссолини самолично исполнил мою просьбу, и в самом деле, осужденный вскоре вообще был помилован. Ни одно письмо в моей жизни не доставило мне столько радости и удовлетворения, и если говорить о литературном успехе, то об этом я думаю с особой благодарностью»{386}.

Через несколько дней Муссолини приказал отправить заключенного доктора в тюрьму на один из островов Южной Италии, где врачу уже дозволялось видеть жену и сына. Пройдет еще два с половиной года, и Джермани выйдет на свободу. Из письма Роллану от 17 января 1933 года: «Совершенно секретно (не хочу, чтобы это стало известно): я добился, по-моему, высочайшего литературного успеха моей жизни, выше Нобелевской премии, я спас доктора Джермани. Как Вы знаете, я писал лично Муссолини и просил заменить тюрьму высылкой – сегодня он ответил через посольство в Вене, что не только удовлетворит мое ходатайство, но что вскоре последует и освобождение. Я совершенно счастлив, ибо его бедная жена была на грани безумия».

* * *

Через две недели после столь восторженной победы добра над злом «на грани безумия» окажется не только Эльза Джермани, но вся цивилизованная часть Европы, ведь 30 января 1933 года политическая ситуация в Германии радикально изменилась: престарелый президент Гинденбург назначил рейхсканцлером Адольфа Гитлера. «В Германии в 1933 году к власти пришел нацизм, открыто глумившийся над идеалами и заветами гуманизма, которые всегда были так дороги Цвейгу» (Борис Иванович Пуришев).

С приходом нацистов к власти в Германии главным объектом антисемитской травли стали евреи. В двери их квартир поначалу вежливо, но настойчиво стучались сотрудники гестапо. С их первыми шагами на Германию, а затем и на всю Европу покатился кровавый железный маховик беззакония, кромсающий тела, сердца и души художникам, музыкантам, дирижерам, врачам, писателям, банкирам. Уже 7 апреля в Германии появились первые антисемитские законы, объявившие всех евреев «неарийцами». Из органов юстиции и государственного аппарата, из лечебных и учебных учреждений молниеносно стали увольняться евреи и инакомыслящие, а их места занимались «своими людьми» с нацистской идеологией.

В печально знаменитую среду 10 мая по указанию Геббельса на площадях всех крупных городов Германии, когда стрелки часов достигли полуночи, состоялась акция публичного сожжения книг еврейских поэтов и писателей, якобы «подрывающих немецкий дух». В эту освещенную пламенем ненависти ночь обгоревшие страницы книг 93 авторов пепельным столбом взмыли к черному небу на берлинской площади Оперы и еще двадцати площадях страны.

Из письма Цвейга Роллану от 10 мая 1933 года: «Мой дорогой друг, я отвечаю Вам сегодня, 10 мая, в день моей славы, ибо мои книги сжигают на костре в Берлине, перед университетом, где я в присутствии 1000 слушателей говорил о Вас, и недалеко от театра, в котором играли мои пьесы. С тех пор, как мое имя занесено в известный список, – почти ни слова из Германии. Мне просто боятся писать!» Одновременно с письмом Роллану Цвейг пишет весточку Зигмунду Фрейду и прикладывает к письму копию бразильского издания своего эссе о нем из трилогии «Исцеление духом», добавив на титуле: «Уважаемому мастеру в год сожжения книги от его преданного Стефана Цвейга».

Незадолго до того, в середине марта, писатель совершит лекционное турне по Швейцарии, как всегда с большим успехом выступит в Монтрё и Цюрихе и с гордостью расскажет в письме Фридерике, что только в одном Цюрихе «пришлось подписать почти восемьсот экземпляров книг в двух книжных магазинах. Продажи здесь по-прежнему растут. Пока я держусь хорошо, хотя совсем не выспался; я пишу это письмо в поезде карандашом, потому что мои авторучки (все три) закончились, когда я подписывал книги».

Поездом он добрался до Берна, где прочитал лекцию о Роллане и 12 марта в вечернем прямом эфире на радиостанции «Schweizer-Illustrierte» выступил с чтением своих произведений. Возможно, что приглашенный гость выступал в эфире час и более, вот только сохранились от эфира лишь две аудиозаписи его голоса: стихотворение «Скульптор», посвященное Родену, и «Гимн путешествию» («Hymnus an die Reise»).

В июне 1933 года он отправился поправить здоровье на бальнеологический курорт Бад-Гаштайн с очередной иллюзорной надеждой, что сможет бросить две вредные привычки – кофе и табак. Расстаться с употреблением любимого напитка и ароматных сигар марки «Gaisberg», разумеется, не получилось, но, может быть, именно эти вредные подспорья в минуты долгих раздумий наводили его на самые правильные цели и мысли.

Прямо из Бад-Гаштайна он решил отправиться в Базель и изучить там архивные материалы о гуманисте Эразме Роттердамском, который должен был стать предметом его следующего очерка. В дороге на чистый лист блокнота был занесен предварительный подзаголовок «Портрет побежденного человека». Стоит сказать, что еще 9 мая 1932 года, то есть за год до принятия решения писать биографию Эразма, Цвейг сообщал Роллану: «В мечтах вижу книгу об Эразме Роттердамском. Его судьба – это наша судьба. Как одинок он был в конце своей жизни, потому что не хотел выступать ни за, ни против Реформации и не понимал ненависти, клубившейся вокруг этой поверхностной проблемы. Я как-нибудь пришлю Вам списки с некоторых его писем: такое ощущение, словно это написано вчера – и про нас».

Но вот прошел год, и преследование евреев по единственной причине их национальности фанатичным нацистским режимом окончательно привело Цвейга к мысли писать об Эразме. Писать немедленно, сегодня, сейчас, проводя параллели Германии времен XVI века, когда решались судьбы немецкого гуманизма, натолкнувшегося на фанатизм Реформации, с двадцатым веком, когда европейское единение вновь поругано и «ясность Мирового разума», как разбитый корабль, терпит бедствие в океане ненависти и нетерпимости.

В книге невооруженным глазом видно, как Эразм становится подлинным героем для автора – ведь они оба мыслят интернациональными категориями, сторонятся политических партий, возлагая все силы и надежды на духовный прогресс человечества, твердо следуя заветам гуманистического оптимизма: «Не осевший ни в одной стране, но всюду свой, первый, кто осознал себя европейцем и гражданином мира, он ни за одной нацией не признавал права считать себя выше другой, а так как сердце его привыкло судить о каждом народе по самым ярким и благородным выразителям его духа, то все народы представлялись ему достойными любви и уважения. Главной целью его жизни стала благородная попытка создать великий союз просвещенных людей, людей доброй воли всех стран, рас и сословий, и на какой-то исторический срок – незабываемое деяние! – он дал народам Европы подлинно наднациональную форму мышления и общения, возведя на новый художественный уровень язык языков – латынь. Его богатое знание питалось культурой прошлого, его верующий разум с надеждой был обращен в будущее. Но он упорно отворачивался от всего, что было в мире варварского, что с неуклюжей злобой, с тупой враждебностью постоянно угрожало мировой гармонии; его братски влекло к себе лишь высокое, творческое, созидающее, и он считал долгом каждого мыслящего человека раздвигать, расширять эту сферу, чтобы ее чистый небесный свет озарил и объединил наконец все человечество»{387}.

Цвейг ненавидел войны, саму мысль об оружии и вооружении, совершенно не принимал фанатизм, превоходство каких-либо наций, классов и сословий, презирал корыстные кровожадные цели политиков и искал, искал поддержку своих идей у Эразма.

* * *

Между тем реальная жизнь евреев в Германии и Австрии в 1933 году и позже проходила не в книгохранилищах Базеля, а на улицах, где каждый день нацисты творили беспардонный произвол и откровенный грабеж. В какой-то момент, в очередной раз пав духом, Цвейг пишет Роллану (15 июля 1933 года): «Я почти забыл, что когда-то был писателем. Почти не работаю, меня охватило какое-то оцепенение, какое-то чудовищное отвращение; к чему отрицать – они достали нам до сердца. Чтобы вновь обрести себя, понадобятся годы. Каждый день приносит все новые удручающие известия, примеры трусости, жестокости, идиотии. И крики умирающих, героически сражавшихся и павших, остаются неуслышанными; никто никогда не узнает обо всех мученичествах, совершающихся в наши дни».

После тайного приобретения в Берлине в августе 1933 года образца почерка Гитлера он все чаще раздумывал над идеей покинуть дом и если не навсегда, то на длительный период поехать в Южную Америку, где его книги уже издавали. Или даже в Палестину, где он так никогда и не побывал, но с которой был и будет связан всегда, начиная с 1933 года. Дело в том, что 11 декабря этого года предчувствуя приближение катастрофы и в первую очередь утрату своих ценнейших писем и рукописей, Стефан отправляет письмо профессору Гуго Бергману (Hugo Bergmann, 1883–1975), возглавлявшему в тот период Еврейскую национальную библиотеку в Иерусалиме{388}:

«Могу я попросить вас сохранить это письмо строго конфиденциальным? Я не хочу, чтобы моя просьба была обнародована. Я не знаю, смогу ли я вести домашний уклад в Австрии в новых условиях, и некоторые личные проблемы беспокоят меня гораздо больше, чем материальные. В первую очередь моя личная переписка… Я сделал выборку, и она включает почти все, что важно в нашу эпоху для будущих поколений, письма, полученные от Гауптмана, Роллана, Верхарна, Эйнштейна, Демеля, Фрейда, Метерлинка, Теодора Герцля, Валери, Ратенау, Рихарда Штрауса, Джойса, Максима Горького и Томаса Манна. Эти письма дают полную картину мировой литературы за последние тридцать лет».

Бергман поддержал порыв австрийского писателя и одобрил его предложение не только отправить ценнейшие документы к нему в Иерусалим, но и держать присланные письма в секрете на протяжении десяти лет после смерти Цвейга.

В написанной тогда новелле Цвейга говорится: «Напрасно он бил кулаком по столу в порыве первого гнева, будто желая поразить нечто незримое. Подобно ему, миллионы беспомощных людей негодовали на эти оковы судьбы. Он тотчас взвесил все варианты, как бы ему тайно выехать из страны, однако знакомый английский консул, случайно оказавшийся рядом, вежливо и твердо дал ему понять, что с момента начала войны будет вынужден наблюдать за каждым его шагом. Теперь единственным его утешением была надежда на то, что подобное безумие не может длиться долго и через несколько недель или месяцев эти бестолковые дрязги развязавших войну дипломатов и генералов закончатся. Этой тоненькой соломинке надежды вскоре прибавил силы еще один элемент, помогавший сильнее забыться, – работа»{389}.

Недостатка в работе действительно не было – она хоть немного помогала «забыться». Для французского издания романа еврейского писателя Шолома Аша «Петербург» (1933) он написал предисловие, откликнулся на новый роман своего французского друга Жана-Ришара Блока введением «О значении нашего века» («Vom Sinn unseres Jahrhunderts»).

Назревавший вопрос, будет ли в дальнейшем Киппенберг издавать у себя в «Insel-Verlag» книги «неарийца» Цвейга, незаметно перерос в конфликт, да еще и в публичном пространстве. После того как Стефан (и далеко не он один) демонстративно отдалился от журнала Клауса Манна «Die Sammlung» и написал об этом своему издателю, письмо Цвейга от 14 октября 1933 года без всякого на то разрешения опубликовал на своих страницах немецкий журнал «German Book Trade». Снежный ком набирал свою холодную силу, и в ноябре Киппенберг получил письмо от Ассоциации немецких книготорговцев с конфиденциальным списком издательств Германии и Австрии, не желавших больше иметь какое-либо дело с прежде столь уважаемым им писателем и даже готовых изъять его популярные книги с полок своих магазинов. Кроме имени Цвейга, в списке были имена и фамилии Генриха Манна, Леонхарда Франка и Йоханнеса Бехера.

Узнав об этой унизительной провокации, Цвейг и принял решение отправлять бумаги в Иерусалим, а чемоданы с книгами и ценными рукописями начинать собирать для эмиграции. Для бегства, которое закончится только с его смертью…

Жизнь в Англии

Если бы не музыка, и не знаю, как бы я прошел чистилище этих последних лет. А книги, которые еще вызывают у меня интерес, встречаются редко, ибо при всей драматургической изобретательности они кажутся банальными в сравнении с тем, что горячечными пальцами безумца пишет наше время.

Из письма Цвейга Ромену Роллану 22 мая 1935 года

«Мой дорогой друг, я только что из Вены, где я снова увидел войну. Всю ночь стреляли (в рабочих), пулеметные очереди на улицах, неприкрытый и гнусный террор. И все – только из-за подлости этой бессильной кучки фашистов. <…> У этих людей нет и такой идеи, как у Муссолини или даже у Гитлера, – только дикая ненависть и агрессивная глупость. Я едва могу писать: слишком возбужден, ибо это убийство совершено против воли министра, народа, всех классов – только из-за “потребности действия”, из-за слабоумной бравады нескольких офицеров. И это конец Австрии, потому что она сама себя предала. Все, чему симпатизировал в ней мир, уничтожено. Рабочие дрались, как львы, пока не были разрушены их дома – посреди города, в 1934 году!!! В 1934 году – через двадцать лет после войны. <…> Через десять дней еду в Лондон. Будь благословен Британский музей, прекраснейшая библиотека мира, где не ощущаешь политического идиотизма и где еще можно сосредоточиться». (Из письма Р. Роллану 14 февраля 1934 года.)

Цвейг описал французскому другу увиденные им события гражданской войны, которые прошли в феврале 1934 года не только в столице его родины, но и в других крупных австрийских городах. В Линце протесты и забастовки рабочих по приказу канцлера Энгельберта Дольфуса подавлялись регулярными войсками. В Вене в ходе боев между агрессивно настроенным правым ополчением, выступавшим на стороне правительства, и участниками шуцбунда{390} за ночь были убиты несколько сотен человек.

Писатель в ужасе вернется в Зальцбург и буквально на следующее утро столкнется с вторжением в свои владения полицейских в штатском, которым будет приказано обыскать дом с целью обнаружения в подвале или на чердаке «склада оружия республиканского шуцбунда». Разумеется, ни оружия, ни подозрительных предметов в доме на Капуцинерберг не обнаружат. Но этот оскорбительный, унизительный жест станет спусковым крючком, который взвинтит нервы Цвейга и ускорит принятие решения оставить кабинет, дом, город и даже страну, дабы защитить внутреннюю и внешнюю свободу, безопасность и пространство для любимой работы. «В тот же вечер я начал собирать свои важнейшие бумаги, решив постоянно жить за границей, и это отторжение означало больше, чем просто отторжение от дома и родины, ибо моя семья была привязана к отчему дому как к своей отчизне, она любила страну. Для меня, однако, личная свобода была важнейшим делом на земле. Не уведомив никого из своих друзей и знакомых о своем намерении, двумя днями позже я отправился обратно в Лондон; первое, что я сделал там, – это сообщил властям в Зальцбурге, что оставил свое жилище навсегда. Это был первый шаг, который отторг меня от моей отчизны. Но я знал со дня тех событий в Вене, что Австрия потеряна, – разумеется, я не предполагал тогда, сколь многое потерял я сам»{391}.

Уже из Лондона он попросит своего адвоката в Зальцбурге удалить его имя из реестра налогоплательщиков, а брату Альфреду поручит снять его с учета по предыдущему месту жительства в Вене. Демонстративно оставит тысячи книг, выйдет из состава членов Общества Гёте в Веймаре и резким тоном по телефону поручит секретарю сжечь всю корреспонденцию, имеющую отношение к его лекционным турам в Германии. Врожденный нюх и чутье – «дурной бог снабдил меня даром многое предвидеть» – и на этот раз его не подвели. Вскоре после отъезда и размещения в квартире на Портленд-плейс, 11, до его порога долетят обвинения, что якобы он на приеме у банкира Энтони де Ротшильда еще 30 ноября 1933 года выступил с призывом к свержению нового режима в Германии, чего на самом деле не было. Да, в тот день Цвейг обедал у Ротшильдов в Лондоне, это правда. Но к собравшимся банкирам он обратился с предложением оказать гуманитарную помощь евреям – помочь детям, женщинам, потерявшим отцов и кормильцев; инвалидам и старикам, оставшимся без опеки. Согласитесь, трудно отнести эти гуманные предложения к призывам свергнуть власть нацистов, как бы отрицательно Цвейг к ней ни относился.

Весной 1934 года он принимает решение прекратить сотрудничество с «Insel» и Киппенбергом. Договаривается с венским издателем Гербертом Райхнером, у которого еще в 1931 году издал факсимильным способом письмо Моцарта своей аугсбургской кузине, что отныне станет печататься у него. Райхнер оказал ему подобающее «гостеприимство», тем более что друг Цвейга Эмиль Фукс уже вошел в редакционный совет издательства.

Первой его крупной книгой, выпущенной издательством «Herbert Reichner», станет «Триумф и трагедия Эразма Роттердамского», изданная в октябре 1934 года тиражом 600 экземпляров. Еще два года, до середины 1936 года, произведения Цвейга (трилогии, историко-биографические очерки, сборники новелл) будут попадаться покупателям на полках магазинов Германии. В то последнее перед наступлением агонии мира время он еще свободно получал из Зальцбурга необходимые документы. Чувствуя себя в безопасности, приезжая в Вену к матери, производил банковские операции (позже его накопления и вклады дочиста разграбят нацисты). Это был последний мирный период, когда отношения с Фридерикой еще можно было считать близкими, но уже, к сожалению, неоткровенными, и самое главное, когда его внутренние отношения с самим собой оставались в ладу, не приводили к жутким мыслям раньше времени уйти из жизни.

В маленькой арендованной квартирке на Портленд-плейс, где стояли диван, стол, книжный шкаф, где со стены смотрели «галлюцинирующие» глаза блейковского «Короля Джона», поначалу ему хватало вдохновения, а скорее даже ощущения покоя, чтобы в прежнем темпе работать в библиотеке и потом, до глубокой ночи, дома над реализацией текущих замыслов. Вот только отсутствие секретарей, верной Анны и Розы Фукс, моральной поддержки Фридерики, тех женщин, кто всегда помогал ему набирать рукописи и умело сдерживал его нервы в узде, довольно быстро сказалось на скорости работы. Повлияло и отсутствие того комфортного режима дня, к которому он привык за тридцать лет со времен переезда на Кохгассе.

Первый раз Фридерика навестит его накануне Пасхи 1934 года, когда они на несколько дней отправятся в пригород Лондона Дорсет, где жена постарается убедить супруга вернуться в Зальцбург. Не подобрав должных аргументов и объяснений, побуждающих Стефана к возвращению, она вернется домой одна, а мужу даст дельный совет нанять в Лондоне новую «местную» секретаршу, чтобы постараться чувствовать себя «как дома» и продолжать интенсивно работать, не теряя самообладания и прежнего энтузиазма. Стефан тогда внял совету супруги и в конце апреля обратился к немецкому меценату по имени Отто Шифф. В Лондоне Шифф управлял на правах партнера не только банком «Bourke, Schiff & C», но и «Комитетом еврейских беженцев», куда и поступила просьба подыскать Цвейгу квалифицированного секретаря со знанием иностранных языков и с опытом работы редактором.

С нарастанием агрессивных амбиций гитлеровского режима Отто Шифф по примеру его брата Эрнста, основавшего на Пеланд-стрит приют для бельгийских беженцев, убедил правительство Великобритании начать оказание помощи беженцам не только из Германии, но и из других государств. Правда, при условии, что издержки на переезд будут осуществляться за счет еврейских общин и организаций тех городов, откуда несчастные стремились вырваться. Комитет, в свою очередь, уже на месте, на Тэвисток-сквер, оказывал беженцам помощь в предоставлении жилья, ставил на биржу труда, предлагал социальную адаптацию и за годы войны помог двенадцати тысячам евреев обрести новый смысл жизни «на добром острове». Сегодня заслуги Отто Шиффа «золотыми буквами» выписаны на мемориальной доске дома Уоберн-хаус, где в 1930-е годы находился Комитет, а память об этом святом человеке, завещавшем свой дом на Незерхолл-гарденс, 14, под центр для беженцев, уже не сотрется из истории ХХ века.

Рассмотрев заявление, Шифф порекомендует писателю обратить внимание на двадцатипятилетнюю беженку Шарлотту Альтман – целеустремленную, образованную, добросовестную девушку из почтенной семьи, день рождения которой совпал с днем рождения матери Цвейга. Да и само ее имя невольно наводило поклонника Бальзака на аналогию с именем Анны Шарлотты, молодой (разница в 32 года) супруги Бернара Франсуа Бальзака, родившей ему Оноре, будущего создателя «Человеческой комедии». Интересно, мелькнула ли тогда в голове Стефана мысль, что эта юная девушка тоже могла бы родить ему сына?

Прадедом Шарлотты был главный раввин Моравии и Австрийской Силезии Самсон Рафаэль Хирш, основатель неортодоксального течения в иудаизме и автор нескольких книг, основавший на родине Гёте во Франкфурте-на-Майне две начальные еврейские школы. Один из его сыновей, комментатор Библии Мендель Хирш, приходится Шарлотте дедушкой. В 1868 году во Франкфурте у Менделя родилась Тереза, будущая мать Лотты, вышедшая замуж за купца Йозефа Альтмана и уехавшая с ним сразу после свадьбы в польский город Катовице, где у Йозефа были дом и магазин электротоваров. На рубеже веков с равными перерывами в пять лет (1895–1900—1905 годы) в их семье появятся три сына – Ханс, Манфред и Рихард, а 5 мая 1908 года – дочка Шарлотта.

После окончании Первой мировой войны и признания независимости Польши жителям Катовице, как и полякам других городов, предложили остаться в Польской Республике, сохранив гражданство, либо получить иностранный паспорт и уехать в Германию. Ханс и Рихард примут решение остаться в Катовице и, несмотря на свой юный возраст, 23 и 13 лет соответственно, будут успевать учиться и вести дела в магазине отца. Манфред и Лотта отправятся за родителями во Франкфурт, где у них было второе поместье, родственники матери и старые еврейские связи, благодаря которым Манфред поступит на медицинский факультет и получит диплом врача общей практики. В Берлине он познакомится со своей будущей супругой Ханной. 16 августа 1929 года Ханна родит единственную девочку с библейским именем Ева{392}.

До мая 1933 года семья Альтман оставалась в Германии, пока новая власть не лишила Манфреда и Ханну работы, Лотту учебы в университете, Йозефа и Терезу здоровья, а четырехлетнюю Еву простых детских радостей – игрушек, сладостей, беззаботных уличных прогулок. После смерти мужа в 1934 году Тереза покинет Германию и уедет к детям в Лондон в район Голдерс-Грин. Специализируясь на радиологии и лучевой терапии, Манфред смог наладить в Лондоне практику, оказывая помощь немецким, польским беженцам. Ханна нашла призвание в области детской психотерапии и, надо сказать, преуспела в этом. С 1938 года она станет работать вместе с Анной Фрейд.

В ходе первой беседы с Шарлоттой за чашечкой горячего шоколада Стефан узнает, что в Лондоне у них есть общие друзья – семейная пара австрийского журналиста Питера Смолетта и его супруги, которую тоже звали Шарлотта. В день их знакомства, как, впрочем, и всегда, Цвейг был переполнен идеями. Был одержим мыслью написать биографию шотландской королевы-мученицы Марии Стюарт, о чем взволнованно рассказывал ей, жалуясь при этом на «смущающее изобилие» документов в архивах Британской библиотеки, с которыми вскоре предстоит работать ему и секретарю, на чьи плечи свалятся тысячи страниц черновой рукописи: «Я приступил к книге о Марии Стюарт, которая затем удерживала меня неделями в библиотеках».

Первый совместный день рождения Лотты они вдвоем проведут в Лондоне, и тон его хорошего настроения мы обнаруживаем в письме Роллану от 5 мая 1934 года: «Для человека, который хочет работать, Англия – фантастическое место. Превосходная музыка для людей, очень мало в ней смыслящих. Завтра встречаюсь с моим другом Бруно Вальтером; он блистательный музыкант, но слишком много ездит, беспрерывно дирижируя здесь и там. Если бы люди поняли, наконец, что драгоценнейшая субстанция для настоящей работы – это покой».

Очевидно, душевный покой и вдохновенный настрой на работу Лотта смогла ему дать с первого дня знакомства. Она понимала природу его депрессивного состояния и причины внезапных эмоциональных вспышек, поскольку сама с рождения была меланхоличной и впадала в уныние по поводу мнимых душевных недомоганий. Можно сказать, что они друг друга понимали быстрее и лучше на эмоциональном, а не вербальном уровне. Шарлотта действительно умела вовремя промолчать и внимательно выслушать. Оценить важность каждого момента, когда следовало быть рядом и говорить, или, наоборот, уйти с глаз и ничего не спрашивать. Будучи слабой и болезненной (с детства страдала бронхиальной астмой), она не жаловалась на усталость, на клубы сигарного дыма в комнате. Сидела за машинкой столько, сколько требовали рукописи. Поддержала его наполеоновский план каждый год выпускать новую книгу, учила языки (в Бразилии – даже эсперанто и португальский). Перечитывала его предыдущие произведения, сопровождала в поездках. Он, в свою очередь, проявил к ней отцовские чувства, заботу, истинное сострадание и даже не заметил, как привык, легко адаптировался к их возрастной разнице, поймал себя на мысли, что нашел в этом определенного рода вдохновение.

«В едва заметных проявлениях духовной близости с беспомощной девушкой была особая прелесть, доставлявшая мне такое наслаждение, какого не могло бы дать бурное приключение с ее кузиной. И благодаря этим неуловимым движениям души – сколь много я постиг за каких-нибудь несколько дней! – мне неожиданно открылись совершенно неведомые прежде и несравненно более тонкие сферы чувства», – пишет он, разумеется, о своих чувствах к Шарлотте, но от имени Антона Гофмиллера и его чувствах к Эдит Кекешфальве в романе «Нетерпение сердца».

* * *

Их символический «медовый месяц» будет омрачен новостью о смерти сына Максима Горького, и уже на следующий день, 12 мая 1934 года, Стефан напишет русскому другу: «Дорогой, многоуважаемый Максим Горький, с величайшим ужасом читаю я сейчас в газете о постигшей Вас тяжелой потере, и я чувствую настоятельную необходимость передать Вам выражение моего глубокого участия. Во мне еще живет такое сердечное воспоминание о Вашем сыне; в эту минуту я так ясно вижу его светлое человеческое лицо и переживаю вместе с Вами все то, что Вы должны переживать. Прошу передать мое глубокое сочувствие Вашей невестке. В эту минуту я со всей силой почувствовал, как я тесно связан с Вами и как Ваше счастье или несчастье становится и моим».

С годами он научился чувствовать чужое горе и страдание столь же остро, как и свое. По выражению Франца Верфеля, научился заглядывать в «бездны жизни» и сопереживать друзьям в моменты отчаяния. Всегда умел находить слова поддержки для других и лишь однажды, в феврале 1942 года, не нашел нужных слов для себя самого, не справился с лавиной эмоций. То же письмо Горькому он заканчивает фразой: «Я думаю о Вас часто и всегда с глубоким уважением. И никогда не думал о Вас так сердечно, как в этот час». А предсмертное послание – такими словами: «Я приветствую всех моих друзей. Пусть они увидят рассвет после долгой ночи. Я, самый нетерпеливый, опережаю их».

Но вернемся к Шарлотте и посмотрим, что о ней говорит Фридерика в своих мемуарах – ведь как-никак эта хитрая плутовка в итоге разрушила ее брак и личное счастье: «Девушка производила впечатление болезненной особы. В ней было что-то от тех стеснительных, робких созданий, которых так ярко описал Достоевский. Но с удивительной энергией она пыталась преодолевать свою слабость. Тем более что с детства страдала астмой, а лечение не помогало. Постоянное опасение новых приступов сказалось на всей ее жизни. Этот недуг молодой девушки Цвейг через три года описал в своем романе “Нетерпение сердца”».

В конце мая он предложил Лотте вместе поехать в Шотландию по историческим местам «королевы-дитя» Марии Стюарт, о которой Цвейг, дабы полностью разобраться в противоречивых показаниях свидетелей защиты и обвинения, донесениях шпионов и послов, уже начал «в мутных струях искать свою правду». И надо сказать, не без помощи Шарлотты эту самую правду нашел. Думаю, вы удивитесь, узнав, что многие черты характера и внешности «прелестной девушки», шести дней от роду ставшей королевой, были списаны Стефаном именно с Шарлотты.

«Перед нами не блистательная, а скорее пикантная красота: милый нежный овал, которому чуть заостренный нос придает легкую неправильность, сообщающую женскому лицу какое-то особое очарование… От чистого лба веет холодом; приветливо и нежно улыбается рот; грезят и ищут темные глаза, устремленные пока лишь во внешний мир, еще не заглянувшие в собственную душу… Она в сущности нежная и ласковая натура, покладистая и обходительная. Однако никогда Мария Стюарт – и тут ясно выступает на свет самая яркая черта ее характера: неукротимая, непреклонная, чисто мужская гордость, – никогда она не останется там, где чувствует себя лишь второй, никогда ее гордое, горячее сердце не удовлетворится скромной долей и половинным рангом. Лучше ничто, лучше смерть».

Не кажется ли вам, что склонность королевы не считать для себя возможным довольствоваться «половинным рангом» и в чем-то быть второй, уступив конкурентке, во многом схожи с характером его нового секретаря – ее обходительностью и при этом желанием быть первой, а лучше единственной. Постепенно через слезы выплакать, через слабость вытеснить, через хитрость устранить Фридерику если не с государственного, то с супружеского трона и с невинной улыбкой на бледном лице законно занять освободившееся место.

«Я наслаждаюсь простым счастьем жить, дышать, работать», – напишет он Роллану 10 июня из Лондона. Всю вторую половину года Стефан не покажет носа из библиотек и будет писать главу за главой вплоть до отправления в Ниццу, где поставит последнюю жирную точку в рукописи «Марии Стюарт» и совершит первое предательство по отношению к Фридерике: «За долгие годы нашего брака подобное не случалось ни разу. Если у Стефана появлялся какой-то флирт, он охотно мне о нем рассказывал. Иногда даже с подробностями, о которых я не всегда хотела слушать». Но как раз в Ницце, откуда ему 10 января 1935 года предстояло сесть на итальянский пароход «Conte di Savoia» и отправиться из Вильфранш-сюр-Мер в Нью-Йорк для проведения лекций, она, пока еще его супруга (Стефан сам пригласил Фридерику приехать и проводить его), стала свидетельницей пренеприятной сцены в отеле. Вернувшись из американского консульства за недостающими документами и без предупреждения открыв дверь их номера, Фридерика застала мужа в объятиях серой мышки, с которой он, видимо, за ее спиной последние полгода не только работал, но и вполне откровенно отдыхал.

«С тяжелым сердцем я проводила его до порта, откуда отходил его пароход. Мы поднялись на борт. Еще полчаса и мы расстанемся. Стефан захотел показать мне свою каюту. На столике лежало письмо. От нее. Стефан смутился. Наша только что восстановленная гармония была омрачена… Мы быстро попрощались, так как уже дали сигнал. Провожавшим надо было сходить на берег. И тут Стефан доказал мне свою любовь и доверие. В последний момент уже через разделявшую нас полоску воды он передал какому-то молодому человеку бумагу и попросил вручить это мне. В моих руках было то письмо. Разумеется, Стефан хотел показать мне, как неважно для него все это по сравнению с моими чувствами».

Сердце Фридерики было разбито предательством мужа, а в придачу и любовным письмом, в котором Шарлотта откровенно писала о единении душ и полном взаимопонимании с ее супругом. Той зимой в австрийской прессе ходили слухи, что Стефан намерен продать дом в Зальцбурге и навсегда покинуть Австрию. В Ницце их общие друзья (Андре Моруа, Рене Шикеле, Йозеф Рот, Герман Кестен, Шолом Аш) обсуждали нараставшие слухи о его любовном треугольнике. Цвейг в раздраженном как никогда состоянии плыл к берегам Америки, где у него состоялось несколько выступлений, а в Нью-Йорке, в издательстве «Viking Press» – знакомство с «надежным другом и советчиком» Бенджамином Хьюбшем{393}.

Седьмого февраля 1935 года на английском корабле «S.S. Manhattan» он вернулся в Лондон не только измотанный трехнедельной командировкой и любовными переживаниями, но и с обострением зубной боли, беспокоившей его в эти недели все чаще и чаще. Очередной поход к стоматологу будет назначен на март. Зубной техник Эгон Мандлер, у которого Стефан уже ранее проходил лечение, вел прием в Вене до марта 1938 года, после чего уехал в Великобританию и бесплатно оказывал беженцам стоматологические услуги. Как выяснится, проблемы с зубами у него были довольно давно. Это видно по письмам все тому же Роллану (от 14 апреля 1931 года): «Пять дней в Вене я рисковал жизнью в руках зубного врача. Теперь снова принимаюсь за работу и уже до сентября ее не выпущу». Не ошибусь, если предположу, что с зубной болью Стефан столкнулся в конце 1920-х, ведь уже в новелле «Мендель-букинист» (1929) приводится очевидная аналогия: «Вдруг, по какой-то непонятной причине, я очнулся; какое-то внутреннее беспокойство заставило меня насторожиться, словно глухая зубная боль, когда еще не можешь определить, какой зуб ноет – вверху или внизу, слева или справа; я только ощущал смутное волнение, род душевной тревоги».

Через десять лет, когда проблема с зубами только усугубится, к подобным недвусмысленным аналогиям он обратится и в романе «Нетерпение сердца». Описывая первый поход лейтенанта Тони Гофмиллера к роскошному дому Кекешфальвы, Цвейг наделит его страхом, сравнимым по силе с утратой мужества перед кабинетом зубного врача: «Но удивительно: чем ближе я подхожу к усадьбе – уже видна ее белая каменная ограда с решетчатыми воротами, – тем быстрее улетучивается мое мужество. Как иногда, стоя перед дверью зубного врача, раздумываешь, не повернуть ли обратно, пока еще не позвонил, так и сейчас мне захотелось ретироваться». Или когда, заглушая коньяком переживания от испытываемого чувства сострадания к Эдит, Тони перечитывает ее письмо и панически боится идти на свидание. «Я хотел заранее усыпить какое-то чувство – то ли страх, то ли стыд, что-то очень хорошее или что-то очень дурное. Да, да, секрет был именно в этом – недаром же солдатам перед атакой выдают двойную порцию водки, – хотел оглушить и одурманить себя, чтобы не столь остро ощущать то сомнительное и, быть может, опасное, что ожидает меня. Но после первых трех стаканов у меня отяжелели ноги, а в голове зашумело и зажужжало, как бормашина, перед тем как сверло больно вонзится в зуб». Ясно, что писателя мучили сильные зубные боли, и проблема разрешилась только в 1941 году, когда он начал пользоваться вставной челюстью.

В апреле 1935 года «Herbert Reichner» отпечатает первые экземпляры «Марии Стюарт», и с этого дня, как Цвейг любил говорить – «я могу совершенно точно указать время, потому что случайно в ту минуту посмотрел на часы», – его жизнеописание злополучной шотландской королевы полюбили тысячи, а вскоре и миллионы читателей во всем мире. Люди с удовольствием отдавали предпочтение его романизированной биографии, хотя к этой трагической фигуре до и после него обращались много первоклассных романистов и драматургов – Вальтер Скотт, Фридрих Шиллер, Александр Дюма-отец, ряд современных историков и писателей. Как точно сформулировал в статье «Триумф и трагедия Стефана Цвейга» доктор филологических наук Владислав Александрович Пронин, «загадочная личность и судьба Марии Стюарт, королевы Франции, Англии и Шотландии, всегда будет волновать воображение потомков. Но чтобы узнать правду о Марии Стюарт, надо прочитать ее жизнеописание, составленное Стефаном Цвейгом».

В те же весенние дни 1935 года в Дрездене полным ходом шли репетиции оперы-буфф «Молчаливая женщина», премьера которой была назначена на 24 июня в «Гофтеатре». В предыдущие несколько лет над оперой работал «преемник Рихарда Вагнера», семидесятилетний Рихард Штраус. Либретто по его заказу было написано Стефаном Цвейгом. Австрийского писателя и немецкого композитора заочно еще в октябре 1931 года познакомил издатель Киппенберг, видя, как Штраус тяжело переживает смерть Гофмансталя: «Ушел великий поэт, самый гибкий и чувствительный соавтор, редкий друг и уникальный талант. Никто не может заменить его для меня в мире музыки». И вот судьба преподнесла Штраусу подарок в лице человека, с которым у него оказались схожие вкусы в музыке и литературе, общие друзья, такие как Бруно Вальтер и Артуро Тосканини, трепетное отношение к музыкальным рукописям, о значимости которых Цвейг мог говорить часами. Не случайно после знакомства в качестве дружеского жеста он отправит в Гармиш композитору факсимиле письма Моцарта своей аугсбургской кузине. Нечему и удивляться, что на столь благоприятной почве взошли крепкие ростки дружбы, «установились самые сердечные отношения», прямо по-весеннему расцвело юношеским весельем и свежестью их совместное творение – опера на сюжет комедии английского драматурга Бена Джонсона «Эписин, или Молчаливая женщина».

Сюжет пьесы причудлив по ренессансной моде: отставной адмирал английского флота, брюзжащий старик Мороуз, дабы не позволить племянникам претендовать на наследство, женится на скромной молчаливой женщине, которая, став хозяйкой его дома, внезапно проявляет характер и громкими «концертами» делает его жизнь невыносимой. В конце концов выяснится, что Эписин и вовсе переодетый мужчина, и «розыгрыш», подстроенный горе-племянниками, разрешается трагикомическим фарсом. Цвейг несколько переосмыслит содержание комедии: во-первых, перенесет действие в гораздо более позднюю эпоху, 1760 год, во-вторых, смягчит сатиру Бена Джонсона, придав стихам гуманистическое начало. Главному герою даст имя Морозус, а жене племянника вредного адмирала Аминте роль (все-таки она артистка театра) перевоплощения в Эписин. «Во всем моем либретто Рихард Штраус не изменил ни единой строчки и лишь один раз попросил меня вставить для вторых голосов еще три или четыре строки»{394}.

Семнадцатого января 1933 года либретто было закончено, а через две недели к власти пришел Гитлер: «Несколько недель спустя последовал категорический запрет немецким театрам ставить произведения неарийцев, в том числе и те, к созданию которых имел какое-то отношение еврей; это предание анафеме распространялось даже на мертвых». Когда Рихарда Штрауса назначили президентом Имперской музыкальной палаты и на его концертах стали бывать Гитлер, Геринг и Геббельс, Цвейг был абсолютно уверен, что композитор «прекратит дальнейшую нашу совместную работу и начнет новую с кем-нибудь другим». Но стоит отдать должное порядочности и мужеству Штрауса. Не обнаружив фамилии Цвейга на афишах, он тотчас выставил ультиматум, что если имя его соавтора тотчас же не вернут обратно, «делайте что хотите, но завтра же утром я покидаю Дрезден, и премьера пройдет без меня».

В мемуарах Цвейг с ехидцей описывает, как нацисты «уходили от решения», как от инстанции к инстанции передавали вопрос на самый верх, как фюрер колебался и не мог отказать композитору и в то же время разделаться с писателем-евреем. В конце концов Штраус добился разрешения устроить «день позора для нацистской Германии», когда имя «объявленного вне закона» либреттиста Цвейга вновь появилось на афишах.

Двадцать четвертого июня 1935 года Цвейг отсутствовал на премьере «Молчаливой женщины» и в прямом эфире слушал из Лондона трансляцию по радио. Тем временем в «Гофтеатре» присутствовали Штраус и супружеская пара рейхсштатгальтера Саксонии Мартина Мутшмана. В первом ряду сидели супруга Антона Киппенберга Катарина, генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг и сотни две офицеров в коричневой форме. За дирижерским пультом стоял блистательный Карл Бём, а сольные партии исполняли Мария Чеботари и Мартин Кремер, Матье Алерсмайр и бас-баритон Фридрих Плашке. «Опера имела очень большой успех, и я должен отметить, к чести музыкальных критиков, что девять десятых из них с готовностью использовали хорошую возможность, чтобы еще раз – в последний раз – заявить о своем внутреннем неприятии расовой теории, высказав самые, какие только возможно, добрые слова о моем либретто. Все немецкие театры: в Берлине, Гамбурге, Франкфурте, Мюнхене – тотчас объявили постановку оперы на следующий сезон»{395}.

До запрета «Молчаливой женщины» во всех театрах Германии и внезапной отставки Рихарда Штрауса с должности президента Имперской музыкальной палаты пройдет всего четыре представления. Параллельно недоброжелатели пустили слух, что Цвейг передает свои гонорары от сборов в пользу зарубежной еврейской организации. Обстановка стремительно накалялась, «каждый понимал, что произошло нечто чрезвычайное. Но минуло еще какое-то время, прежде чем я узнал всю правду». Оказывается, тайная полиция перехватила письмо Штрауса от 17 июля 1935 года, адресованное Цвейгу. В этот день (и даже в этот час) Геббельс летел в самолете в Дрезден, чтобы присутствовать на очередной премьере оперы. По приказу Гитлера пилот немедленно развернул самолет и вернулся в Берлин. Это роковое письмо, обернувшееся закатом не только для карьеры великого композитора, но и для его дальнейшего сотрудничества с Цвейгом, долго не предавали огласке, и вот наконец мы имеем возможность прочитать его целиком:

«Дорогой господин Цвейг! Ваше письмо от 15 июня привело меня в смятение. О, этот еврейский эгоизм! Этого достаточно, чтобы иного сделать антисемитом! Эта расовая гордость, это чувство солидарности! Не думаете ли Вы, что я руководствовался когда-либо мыслью о том, что я немец? Вы верите, что Моцарт, сочиняя, чувствовал себя арийцем? Я признаю существование только двух типов человечества – талантливых и бездарных. Для меня массы существуют только тогда, когда они становятся зрителями. Кем бы они ни были – китайцами, баварцами, новозеландцами или берлинцами, – для меня все это одно и то же – постольку-поскольку они платят полную цену за свой билет. Кто сказал Вам, что я глубоко вовлечен в политику? Это потому, что я дирижировал концертом вместо паршивого негодяя Бруно Вальтера? Я сделал это во имя оркестра. Или потому, что я заменил другого “неарийца” Тосканини? Я сделал это во имя Байройта. Здесь нет ничего общего с политикой. Как грязная пресса представляет это – не мое дело, не должно это беспокоить и Вас. Вы думаете, что все это потому, что я выступал в качестве президента Имперской музыкальной палаты? Я делал это, чтобы принести пользу и предотвратить худшее. Просто потому, что я знаю свой артистический долг, и я бы взял эти скучные почетные обязанности при любом правительстве. Итак, будьте мужественны, забудьте господина Моисея и других апостолов на пару недель и продолжайте работать над Вашими одноактными. У меня есть только один либреттист – Цвейг. Спокойно работайте над новым либретто, дорогой друг, и не думайте ни о чем постороннем, ни о какой, черт бы ее побрал, политике. Я был дирижером при дворах императоров Вильгельма II и Франца Иосифа – и тот и другой не сахар – и умел ладить с обоими. Так стоит ли нам с Вами, людям, знающим себе цену, принимать во внимание нынешнюю банду недоумков и подлецов, которая, я уверен, ненадолго оседлала Германию? Сердечно приветствующий Вас, в той же степени упрямый Рихард Штраус. Лучшие пожелания здоровья Вашей маме. Постановка здесь обещает быть великолепной. Все в высшей степени восхищены! Я должен от Вас отречься? Ни за что на свете!»

* * *

Весной 1935 года, за месяц до «триумфа и трагедии» оперы в Дрездене, Цвейг нанес очередной визит в Вену, но, чтобы меньше попадаться на глаза зевакам, вновь остановился в отеле «Регина». Несколько дней тогда он провел в пригороде в больнице «Санаторий-коттедж», где похудевший и сломленный тяжелым гриппом умирал его друг Александр Моисси. К прежней жизни, да и вообще к жизни великий актер так и не вернулся. В прощальной речи о друге Цвейг скажет: «Вспомянем – и возблагодарим того, кто больше не может нам ответить, за все знание человека и души человеческой, которым он наделил нас. Благословен, кто наставляет нас в этом святом искусстве, дорог сердцу, кто живет и страдает ради него»{396}.

Подавленный болезнью и смертью Моисси, в сентябре он едет с Шарлоттой в Мариенбад, где проходит курс профилактических процедур по очищению организма. Повторный курс доктор Ауэрбах назначит пройти в июле 1937 года, и вновь он окажется в Мариенбаде вместе с Лоттой, ибо она давно стала ему больше чем просто секретарем – покорной, преданной спутницей. Летом и осенью 1935 года, кроме визитов к матери и Зигмунду Фрейду на Берггассе, короткого пребывания в Зальцбурге, он неоднократно посещал Швейцарию. В кругу коллег принял участие в юбилее Томаса Манна в Цюрихе, подарил юбиляру редкую рукопись Гёте. Работал в архивах центральной библиотеки Цюриха, в Женеве беседовал с пастором кафедрального собора Жаном Шорером. Обратился к Лилиан Россет в Везен, прося ее оказать помощь в подборе редких источников, заказал книги в университетских библиотеках Базеля и Лугано.

Дело в том, что в этот период он был поглощен замыслом новой книги и после блистательно описанной непримиримой схватки Эразма и Лютера решил пролить свет на другой, не менее драматичный эпизод эпохи Реформации – на бунт «мухи против слона». Он решительно настроен рассказать историю о том, как одинокий голос гуманиста Себастьяна Кастеллио мужественно восстает против «женевского папы», Жана Кальвина, против обезумевшего диктатора и его тиранической диктатуры закона, вернее беззакония. Об этом он 2 июня 1935 года, находясь в городке Брегенц (Австрия), обстоятельно пишет Ромену Роллану:

«Я нашел нового героя. Или, точнее, мне его нашли. Я получил письма от двух лиц, которых назвать не могу, так как они занимают официальные посты в Женеве. И они сообщили мне, что кроме описанного мною Эразма, боровшегося против Лютера за свободу мысли, был еще человек, остававшийся в тени, но с необыкновенным мужеством (рискуя жизнью) выступавший против Кальвина. Это Себастьян Кастеллио. <…> Я прочел его работы, они исполнены такой силы и чистоты души, что приводят в изумление: это же неизвестный предтеча наших побежденных идей, незаметный герой (смотритель в печатне, водонос, потом учитель в Базеле, преследуемый и уничтожаемый яростной ненавистью протестантских пасторов, хотя и сам был реформатом). <…> Какое сходство с нашим временем, какой Гитлер этот грозный Кальвин, этот враг свободы (кроме той, которую проповедовал сам и превратил в жесткий закон)! И какой свободный дух этот несчастный Кастеллио, одинокий воин, последователь Эразма – но без его язвительности и слабости! Я, в самом деле, очень благодарен за открытие этого прекрасного характера и уверен, он станет Вашим другом, если только мне удастся вывести его из тьмы забвения».

Из письма, а в окончательной версии и из книги очевидным становится тот факт, что под описанием тирании Кальвина с его железобетонной идеологией, уничтожением всей оппозиции, силовым захватом власти Цвейг маскирует нацистский тоталитаризм, прячет порядки современной ему Германии. А в образе Кастеллио – «моя любовь всегда была и всегда остается на стороне одиночек, борющихся за великие идеи, не становясь в ряды, не вступая в членства, не надевая формы», – старается дать оптимистичный прогноз на будущее. Высказывает надежды либерального оптимиста, что во все времена, в том числе, конечно, и сегодня, «найдется кто-нибудь, готовый выполнить свой духовный долг, вновь начать старую борьбу за неотъемлемые права человечества и человечности, вновь против каждого Кальвина встанет Кастеллио и защитит суверенную самостоятельность образа мыслей против всех насилий».

Эта книга Цвейга станет злободневной отповедью фашизму и его программным манифестом независимости духа. Книга, в которой автор сформулировал свое кредо против любых диктатур: «Ни одному человеку нельзя навязывать мировоззрение, никакая земная власть не имеет права насиловать совесть человека».

В мае 1936 года в издательском доме «Herbert Reichner» выйдет первый тираж книги «Совесть против насилия». Ее первый русский (сокращенный) перевод появился в 1984 году в журнале «Наука и религия». Еще через год будет сделан более полный перевод сразу двумя переводчиками (С. Гаврильченко и А. Рыбиков) для журнала «Советская Россия». В 1988 году Лев Матвеевич Миримов специально для московского издательства «Мысль» в третий раз переведет знаменитую книгу о борьбе Разума против Насилия, но и тогда ее издадут с сокращениями, которых само издательство насчитает порядка сорока и честно уведомит об этом читателя. До настоящего времени полный перевод книги на русский язык так и не осуществлен. Хочется надеяться на «совесть» нового поколения переводчиков, на их борьбу с «насилием» предыдущих сокращенных версий книги и представление русским читателям полного текста трагических перипетий еще одной идеологической схватки «мухи против слона».

Торопя события, мы не сказали, что знакомство Цвейга с «антиподом Рихарда Штрауса», итальянским дирижером Артуро Тосканини состоялось 25 августа 1934 года в Зальцбурге, куда писатель приехал специально для встречи с друзьями, участвовавшими в программе музыкального фестиваля. Их познакомил дирижер Бруно Вальтер, и с первой секунды писатель был покорен бешеной энергией Артуро: «Мы проговорили с ним пять часов, и он наполнил мне душу новым жаром, я ощутил себя двадцатилетним». Сражен его несгибаемой волей: «Этот человек силой своей магии больше всего помог мне в последние годы». Ошеломлен музыкальным слухом: «Никогда никакой человек не воспринимал музыку так, как он», его полной отчужденностью от внешнего мира, предельной концентрацией, сосредоточенностью на музыке, на маниакальном следовании «четкому и мужественному ритму».

Цвейг любил приезжать на репетиции маэстро в Милан, Лондон, Ниццу и Нью-Йорк. С восторгом писал об этом Роллану: «Ничто в мире не дает мне такого примера творческой силы и святой энергии, как репетиции Тосканини (в тысячу раз более, чем концерты), я бы три дня ехал, чтобы побыть на них». В том же 1935 году он пишет о дирижере эссе, вошедшее в книгу «Встречи с людьми, городами, книгами».

В ноябре 1935 года Франц Мазерель на три недели приедет в Лондон, и Цвейг ради друга обратится к влиятельному банкиру Зигмунду Варбургу{397}, чтобы организовать художнику персональную выставку в британской столице. В те же дни у него гостил и Герман Кестен, вспоминавший потом, как они ехали на открытой верхней части автобуса по центру оживленного Лондона и как Цвейг, неожиданно привстав, снял шляпу и почтительно поклонился. «“Кого вы приветствуете?” – спросил я удивленно. “Банк Англии, – ответил он. – Я всегда его приветствую, когда проезжаю мимо. Здесь хранятся деньги половины всего мира”».

С февраля 1934 года в Англии проживал немецкий писатель Роберт Нойман (Robert Neumann, 1897–1975), романы которого, как и книги других евреев, в Германии подвергали уничтожению, но в Швейцарии (а в случае с Цвейгом в Лондоне в издательстве «Cassell & C») продолжали издавать до 1938 года. С Нойманом Цвейг вступил в переписку еще в 1924 году. Так сложились обстоятельства, что коллеги одновременно эмигрировали в Великобританию, испытали одни и те же процедуры унижения, британские власти объявили их «враждебными иностранцами», оба они покончили жизнь самоубийством. Порой кажется, что у гонимых гестапо писателей еврейского происхождения в тридцатые годы прошлого века была не только общая беда, но и похожая участь – стоя на краю обрыва, самостоятельно шагнуть вперед, желая скорейшей смерти.

«Я не решаюсь говорить подробно о тех годах – с 1934-го по 1940-й в Англии, – ибо уже подступил к нашему времени, а все мы пережили его почти одинаково, с тем же вызываемым радио и газетами беспокойством, с теми же надеждами и теми же заботами»{398}. Придет еще более страшное время, и добровольно покинут мир его друзья – Эрнст Толлер, Эрвин Ригер, Эрнст Вайс, Вальтер Беньямин. Мастера культуры добровольно уходили – разве у него самого оставался иной выход?

Роберт Нойман был настоящим другом. После отъезда Стефана в Штаты он продолжал оставаться близким семье Манфреда, брата Шарлотты и его жене Ханне, а также их дочери Еве и ее двоюродной сестре Урсуле. Через год после самоубийства Цвейга бразильский драматург и дипломат Паскоаль Карлос Магно (Pascoal Carlos Magno) организует сбор средств на создание в Бразилии архива писателя. В переговорах по созданию архивного центра активное участие принимал и Нойман.

Бывший сотрудник редакционного отдела «Insel», писатель и биограф Рихард Фриденталь (Richard Friedenthal, 1896–1979), чаще других коллег беседовал с Цвейгом в Лондоне, и вот что он пишет, например, о его состоянии весной 1934 года: «Он был явно сломлен. Бродил по комнате из угла в угол, поочередно нервно хватая себя за запястья. Громко восклицал, произносил пессимистические фразы о крушении мира, которые нам тогда показались бессмысленными и смешными. Это состояние уже не покидало его до самой смерти».

В Лондоне через врача и музыковеда Альберта Швейцера, о котором Стефан написал «Незабываемое событие», историю своего путешествия в Гюнсбах в пасторский дом этого святого человека, он будет представлен и историку музыки Альфреду Эйнштейну (двоюродному брату Альберта Эйнштейна). Какое изумление охватит писателя, когда он осознает, что этот выдающийся немец путем многолетних исследований смог обнаружить ошибки в каталоге Людвига фон Кёхеля, посвященном наследию Моцарта! Громадная работа, проделанная Эйнштейном, если и не могла претендовать на Нобелевскую премию, как открытие его кузена, то оказалась столь неоспоримой, что во всех последующих изданиях каталога сведения о произведениях Моцарта станут указывать по номерам Кёхеля («KV») и дополнительно под номерами Кёхеля – Эйнштейна («KE»).

В те же относительно мирные годы (1935–1937) Цвейг озаботится спасением своей несметной коллекции рукописей, оставленной на Капуцинерберг без присмотра. Он поручил Фридерике отложить определенные наименования для продаж и договорился с венским антикварным торговцем Генрихом Хинтербергером о составлении каталога из трехсот «ходовых» экспонатов. Когда в январе 1936 года каталог пошел по рукам, покупатель не заставил себя ждать: им оказался все тот же Мартин Бодмер, собиратель наследия Бетховена, о котором мы уже вспоминали. Для своей библиотеки и фонда в Цюрихе Бодмер приобретет все музыкальные рукописи из каталога Цвейга, а также многие рукописи в разделе «Литература».

Желание распродавать коллекцию и распределять ее по фондам (в том числе 101 рукопись окажется в венской Национальной библиотеке) не сказалось на привычке ее обладателя продолжать приобретать у антикваров в Лондоне все новые экспонаты. Так, у антиквара Генриха Айземана{399} (Heinrich Eisemann, 1890–1972), больше известного по прозвищу «мистер десять процентов», он приобрел три партитуры Георга Фридриха Генделя, рукопись «Фиалок» Моцарта, два рисунка Рембрандта, справку о погребении Бетховена. Весьма любопытно, что Айземан был близким другом и Стефана, и Шарлотты. У историков есть предположение, что он являлся дальним родственником семейства Альтман, ведь матерью Генриха была Нанетта Альтман.

Расставаться с рукописями Бальзака Стефан не хотел и поручил Фридерике отнести их в хранилище зальцбургского банка. Что-то попросил отправить в Лондон (в том числе приобретенную в России картину Пиросмани «Грузинка в лечаки»). Оплатил доставку мебели из своего кабинета, дождался дорогого кожаного кресла (все-таки подарок Фридерики), торшера, пары сотен книг и вместительного книжного шкафа. «Я уже не хочу тащить на своем горбу так много вещей, поэтому заберу с собой в Лондон не более пятисот книг» (из письма Роллану от 7 января 1936 года).

Примерно в эти же недели он пишет одностраничную статью «Благодарность книгам», и раз уж мы знаем, что книг в его новом жилье было не так много, с полным на то правом перефразируем название как «Благодарность оставшимся книгам»: «Предвкушая блаженство, подходишь к шкафу, и сто глаз, сто имен молча и терпеливо встречают твой ищущий взгляд, как рабыни в серале взор своего повелителя – покорно, но втайне надеясь, что выбор падет на нее, что наслаждаться будут только ею. И когда твои пальцы, как бы подбирая на клавиатуре звуки трепещущей в тебе мелодии, останавливаются на одной из книг, она ласково приникает к тебе – это немое, белое создание, волшебная скрипка, таящая в себе все голоса небес. И вот ты раскрыл ее, читаешь строку, стих… и разочарованно кладешь обратно: она не созвучна настроению. Движешься дальше, пока не приблизишься к нужной, желанной, и внезапно замираешь: твое дыхание сливается с чужим, будто рядом с тобой любимая женщина»{400}.

* * *

С марта 1936 года он арендует в Лондоне более просторные апартаменты на Халлам-стрит, 49. И хотя новый адрес находился всего в одном квартале от прежней квартиры на Портленд-плейс, тут писателю определенно понравилось больше. Всего в нескольких минутах ходьбы располагались читальный зал и архив Британской библиотеки, в пятистах метрах к югу пролегала Оксфорд-стрит, с северной стороны раскинул свои зеленые подстриженные газоны Риджентс-парк. Но и на новом месте, как и на любых предыдущих съемных квартирах, этот неуемный исследователь человеческих душ, испытывавший психологическую потребность в изучении характеров людей и неиссякаемую потребность встречать таковых в командировках и путешествиях, большую часть времени продолжал проводить вне дома.

Весь июль 1936 года в преддверии Олимпийских игр в Берлине он провел в бельгийском Остенде, куда, по воспоминаниям Германа Кестена, «приехал с молодой, робкой секретаршей, которая не жила с ним в одном отеле и не питалась вместе с нами». Тогда же на теплый солнечный берег Северного моря пожаловал его друг Йозеф Рот в компании с Ирмгард Коэн, сценаристкой и автором антивоенного романа «После полуночи». Им составили компанию драматург Эрнст Толлер, чешский журналист Эгон Эрвин Киш, Кестен, Генрих Манн и Роже Мартен дю Гар. Вечерами подолгу сидя в прибрежных кафе, Стефан уговаривал Йозефа сходить к самому дорогому портному города и на заказ пошить красивый пиджак или даже костюм. Что непременно было осуществлено, ведь на протяжении многих лет он помогал своему несчастному другу и крайне болезненно переживал из-за его пагубной страсти к алкоголю: «Поверьте мне, это был запой из ненависти и гнева, из возмущения и бессилия, это был жестокий, мрачный, лютый запой, ненавистный самому Йозефу Роту, но неодолимый».

После возвращения из Остенде Цвейгу предстояло отправиться, пожалуй, в самую диковинную по своей отдаленности и экзотичности с точки зрения привычной ему европейской цивилизации предвоенную командировку. Он ехал в тропическую Аргентину, куда получил приглашение принять участие в XIV Международном конгрессе Пен-клуба с целью противостояния нацистской угрозе через утверждение идеи духовной солидарности стран и народов. Согласно поручению президента Аргентины Агустина Ху́сто, приглашения на конгресс были отправлены известным писателям-пацифистам по всему миру. Предварительные переговоры проводил секретарь аргентинского Пен-клуба Антонио Аита (Antonio Aitá), которому Цвейг сообщил о своих планах не только участвовать в официальной программе конгресса, но и увидеть «бескрайние просторы» чужой культуры, посетить провинциальные города, пообщаться с простыми жителями и узнать их литературные и даже кулинарные предпочтения.

Накануне Стефан принимает мудрое решение заодно посетить и Бразилию, где с недавних пор благодаря предприимчивому издателю Абрао Когану{401} его книги обрели широкую популярность. В который раз, как и в юные годы, мечтательному австрийцу захотелось увидеть мир, доселе неведомый край света, в буквальном смысле отправиться по следам Веспуччи и Колумба в «кругосветное» путешествие. Что он, собственно, не раздумывая, и сделал бы, но пока что приобрел только билет на пассажирский лайнер «Alcantara».

Восьмого августа 1936 года белоснежный корабль отплывет из Саутгемптона в Рио-де-Жанейро. Но до того как «безопаснейшее из судов» выйдет в открытый океан к берегам вечнозеленой Бразилии, пассажиры совершат остановку в испанском порту Ви́го, где писатель увидит сцены начавшейся гражданской войны и вооруженных револьверами юношей. Успеет он посетить и книжный магазин и рядом со своей «Марией Стюарт» обнаружит антисемитскую книгу американского богача Генри Форда «Международное еврейство». «Когда через несколько часов стоянки корабль продолжил плавание, я уже был внизу, в каюте. Я не мог больше без боли смотреть на эту прекрасную страну, по чьей-то злой воле подвергшуюся ужасающему опустошению; обреченной на гибель показалась мне Европа из-за ее собственного безумия, Европа, наша священная родина, колыбель и Парфенон нашей западной цивилизации».

Во время многодневного плавания пытаясь абстрагироваться от увиденного в Виго кошмара, Стефан то и дело заглядывал в пароходную библиотеку, где зачитывался книгой по истории инков испанского мореплавателя и ученого Педро Сармьенто де Гамбоа и впервые задумал написать очерк о Магеллане. «Меня потянуло подробней узнать о тех, кто первым отважился вступить в бой со стихией, прочесть о первых плаваниях по неисследованным морям, описания которых волновали меня уже в отроческие годы». По возвращении в Лондон он продолжит искать книги о португальском инфанте Энрике Мореплавателе, исследовать историю первых морских экспедиций в Индию, изучать документы о жизни Магеллана и его соратников. Результатом кропотливых поисков и работы – «по правде говоря, мне самому на удивление» – будет большая книга, о которой мы еще скажем.

По пути в Бразилию кроме сочинений Гамбоа Стефан читает «Грозовой перевал» Эмили Бронте, который ему показался скучным, роман Филдинга «История приключений Джозефа Эндрюса и его друга г-на Авраама Адамса» и роман Джейн Остен «Гордость и предубеждение». В один из дней он разговорился с немецким ботаником Фридрихом Бригером, вызванным в Сан-Паулу для чтения лекций по генетике: «Бригер объясняет всю сложность генетического феномена. Мне захотелось больше узнать о Грегоре Менделе и написать о нем трагическую и правдивую книгу, какую я написал о Месмере. Грегор Мендель принадлежит к плеяде великих забытых гениев. По возвращении внимательно о нем почитаю». Книги о Менделе он, к сожалению, не напишет – водоворот событий и жизненных обстоятельств не оставит писателю ни минуты свободного времени.

Солнечным утром 21 августа под аплодисменты пассажиров, матросов и тех, кто с берега ликовал и махал приближающемуся в порт Копакабана лайнеру, Стефан, ослепленный окружающей красотой, впервые смотрел на зеленый латиноамериканский берег: «Береговые линии напоминают тело женщины, выходящей из волн, напоминают мне Венеру Анадиомена. Это незабываемое зрелище навсегда останется перед глазами. Изображение меняется под каждым углом, и с каждой стороны открывается разный вид красоты Рио, как Неаполь, который красив со всех сторон, если взглянуть с гор на море или, наоборот, с моря на горы. Я был бы счастлив побродить по пляжу, но у меня нет свободного времени. Нужно посетить прекрасный город, сочетающий в себе Мадрид, Лиссабон, Нью-Йорк и Париж».

В первый же день австрийскому гостю был оказан почетный прием во дворце Итамарати у министра иностранных дел Бразилии Жозе Карлоса де Маседу Соареса (Jose Carlos de Macedo Soares, 1883–1968), где присутствовали посол Австрии и несколько журналистов. Сопровождать Цвейга на все визиты и приемы будет бразильский переводчик английского происхождения Жайме Чермонт (Jaime Chermont, 1906–1983). Именно Чермонт познакомит его с представителями могущественного клана Франко – адвокатом Афонсо Аринос де Мелло Франко и историком Кайо де Мелло Франко. Кайо в сентябре 1940 года окажет Цвейгу неоценимую помощь при работе над книгой «Бразилия – страна будущего». Афонсо кроме своевременной помощи с выдачей друзьям писателя въездных виз консультировал его при работе над эссе о Монтене.

На следующий день издатель Коган повезет уважаемого гостя в Петрополис. Извилистая горная дорога и пышные зеленые кроны по обочинам напомнят ему маршрут в любимый курортный Земмеринг, куда он много раз приезжал в детстве с родителями и потом вдвоем с Фридерикой. Его вдохновит факт, что в Петрополисе проживало много немецких эмигрантов, говоривших на его родном языке и прекрасно знавших немецкую музыку и литературу. В этом он убедился, поговорив с фермером на птицефабрике, рабочими на кофейной плантации и добродушными горожанами на улицах, где Стефана окружали в погоне за расспросами и автографами. В Петрополисе Коган покажет гостю и летнюю резиденцию императора Педро II, свергнутого в 1889 году, – после этого Бразилия стала республикой.

В воскресенье 23 августа министр иностранных дел Соарес организовал в честь Цвейга встречу в Жокей-клубе, где присутствовали дочери президента Жетулио Варгаса Альзира и Жандира, много других представительных дам и господ, с кем писатель фотографировался, охотно кокетничал, подписывал праздничные открытки, конверты и книги. Будучи истинным гурманом кофе, он высоко оценит местный сорт «Cafezinho» – настолько вкусный и ароматный, что напиться им было просто невозможно, и настолько горячий, что писатель тут же пошутил: «Думаю, собака с воем убежит прочь, если налить на нее несколько капель кофе». Вечером после торжественного застолья все присутствующие гуляли по парку Тижука, где писателю показали усадьбу британского адмирала Томаса Кокрейна.

В один из дней Цвейг будет принят лично президентом страны Варгасом. На приеме присутствовал весь состав кабинета министров и командиров флота, словно по военному приказу выстроившихся в шеренгу за автографами: «Варгас невысокий человек с настороженным взглядом, со средним уровнем знания французского языка. Он рассказывал мне о популярности моих книг в Бразилии и расспрашивал о Вене. Встреча прошла без формальностей» (из дневника 25 августа 1936 года).

За этим последовали визит в Институт истории и географии – «подписывал сотни книг до семи часов вечера», выступление в Бразильской академии в зале на тысячу человек с чтением глав из легенды «Погребенный светильник», выступление в Школе музыки с пацифистским докладом «Духовное единство Европы», написанным на французском языке в отеле за одну ночь (через четыре года этот доклад будет переименован в «Духовное единство мира»). Экскурсия в типографию издательства «Revista Brasileira» и штаб-квартиру отделения Пен-клуба, поход в казино и Элит-клуб. Незабываемые поездки на острова Пакета и Брокойо, райскую природу и красоту которых Цвейг сравнит с описанием у Шекспира острова Просперо в пьесе «Шторм». Ночная поездка к лагуне Родригу-ди-Фрейташ, напомнившей Швейцарию с ее мерцающим лунным светом в горах и бесшумными ночами в Альпах.

Не отменилась и чудесная поездка на апельсиновые плантации в Кампинас и неоднозначный с точки зрения впечатлений визит в Сан-Паулу. Мегаполис, который покажется австрийскому гостю неопрятным, хаотично застроенным, перенаселенным вперемешку сирийцами, итальянцами, японцами и арабами. Как это ни покажется странным, но мрачное впечатление скрасит экскурсия в тюрьму Карандиру, «пенитенциарное учреждение», где группа из тридцати заключенных, явно заранее отрепетировав, исполнит на немецком языке в честь почетного гостя национальный гимн Австрии! До слез растроганный, Стефан запишет в дневник: «Позировал с сочувствием к заключенным, все они были приветливо ко мне настроены».

Первого сентября в порту города Сантос он сядет на британский корабль «Highland Brigade» и направится в Буэнос-Айрес на конгресс, где с удивлением узнает, что его кандидатура всерьез рассматривается на пост президента Пен-клуба взамен ее предыдущего лидера Герберта Уэллса. По личным соображениям и привычке не высовываться столь ответственное предложение Цвейг отклонит, и в день открытия конгресса после речи президента аргентинского отделения Карлоса Ибаргурена (Carlos Ibarguren, 1877–1956) собравшиеся проголосуют за избрание на этот пост французского драматурга и писателя Жюля Ромена. Уточним, что избрание Ромена прошло отнюдь не единогласно. Категорически против его назначения голосовали писатели левых взглядов по причине того, что Ромен когда-то поддерживал дружественные связи с немецким молодежным движением национал-социалистов. Тем не менее большинством голосов его кандидатуру на пост президента утвердили.

На XIV конгрессе Пен-клуба присутствовали делегаты из сорока стран. Ряд государств отправили по несколько представителей – так, Австрию кроме Цвейга представлял журналист, писатель Рауль Ауэрнхаймер. В числе участников можно назвать Викторию Окампо, Клаудио де Соуза, Афранио Пейшоту, Альфредо Кана, Альфонсо Рейеса, Рут Бэдфорт, Жоржа Дюамеля, Эмиля Людвига, Пауля Цеха, Саула Черниховского. Можно отметить достаточно скромный «ранг» этих писателей – многие их более знаменитые коллеги не смогли приехать в неблизкую Аргентину или были заняты событиями в Европе, где обстановка становилась все более тревожной.

Шестого сентября в «New York Times» написали: «Буэнос-Айрес, Аргентина, 5 сентября. Сегодня здесь открылся четырнадцатый Международный конгресс Пен-клуба. Девяносто делегатов, представляющих тридцать девять стран, в мэрии посетили инаугурационную сессию в присутствии президента Аргентины Агустина Хусто». На последующих заседаниях каждое выступление участников переводили на четыре языка – испанский, французский, английский и немецкий. Когда Пьер Луис, французский писатель-модернист, зачитает список преследуемых фашистами немецкоязычных авторов, все встанут и выразят солидарность символической минутой молчания. На одной из фотографий Цвейг сидит за столом рядом с Эмилем Людвигом, произносившим обвинительную речь в адрес нацистов, творивших насилия и зверства над евреями. Когда Людвиг произнес слово «мученики», Стефан закрыл руками лицо и горько заплакал. Эта фотография с плачущим Цвейгом обойдет все полосы центральных газет Латинской Америки и Европы.

По завершении официальной программы участники побывали с экскурсиями в Академии литературы, Национальном комиссариате культуры, в оперном театре «Колон» и Жокей-клубе. Посетили школу имени Песталоцци, открытую в марте 1934 года владельцем газеты «Argentinisches Tageblatt» Эрнесто Алеманом при финансовой поддержке еврейского предпринимателя Рикардо Хирша: «По сердечности, с которой все население нового миллионного города относилось к нашему конгрессу, я понял, что мы здесь не чужие и что вера в духовное единство, которому мы посвятили всю нашу жизнь, еще жива здесь, действует и с ней считаются; что, следовательно, в наше время новых скоростей нас не разделяет более даже океан. Новая задача встала здесь рядом со старой: более широко и смело упрочить единство, о котором мы мечтали. Если я считал Европу потерянной с того последнего момента, когда увидел приготовления к грядущей войне, то под Южным Крестом я снова начал надеяться и верить»{402}.

Шестого октября на корабле «RMS Almanzora» с новыми надеждами на будущее Цвейг отчаливает «домой» в бурлящую Европу и спустя десять дней ступает на пасмурный берег в Саутгемптоне. За прошедший месяц ему довелось увидеть в Бразилии и Аргентине много миролюбивых людей: «Сюда еще не проникло очерствение, которое внесла Первая мировая война в нравы, в дух наций». Своими глазами увидеть первозданную, плодородную землю, никем не занятое пространство, «за крохотную крупицу которого в Европе государства воевали, а политики вели бесконечные дебаты». Безусловно, эта поездка оказала ключевое влияние на писателя при выборе им окончательного пристанища в 1941 году. Из письма, отправленного Роллану по возвращении в Лондон, становится понятным, от чего Цвейг особенно сильно испытывал страдания, глядя на обезумевшую Европу:

«Мой дорогой друг, возвращаясь из Южной Америки, хочу поделиться с Вами некоторыми впечатлениями. Они роскошны. Страны в высшей степени миролюбивы, страшный бич национализма их еще не задел, и между людьми – благодаря пространству между ними – меньше ненависти. На нас, европейцев, смотрят как на помешанных, и ведь они правы: когда видишь, сколько еще места на Земле, перестаешь понимать, отчего люди так цепляются за нашу Европу, – а там интенсивность их идеализма и оптимизма была бальзамом для моей души. Когда-нибудь я расскажу Вам об этом намного больше. И не верьте всяким россказням о диктатурах: в сравнении с нашими, там райские кущи…»

* * *

Легенда «Погребенный светильник» обретет законченную форму уже в 1937 году. Еврейский писатель Шолом Аш переведет ее на идиш, хотя его имя в качестве переводчика на титульном листе первого издания не будет указано. В том же году будут дописаны миниатюра «Воскресение Георга Фридриха Генделя» и сборник публицистических статей «Встречи с людьми, городами, книгами». Все эти замечательные очерки выйдут в «Herbert Reichner», как и книга о Магеллане. Изучая экспедиции португальского мореплавателя, Цвейг не раз приезжал в Лиссабон для консультации с историком Висконде де Лагоа (Visconde de Lagôa, 1898–1957), автором двухтомного исследования «Фернан Магеллан, его жизнь и путешествия». Кроме бесед с экспертами, он пользовался и архивами Лиссабона, и библиотекой университета Коимбры в одноименном городе, где смог обнаружить доселе неизвестные документы.

«Другие смелые путешественники в будущем еще восполнят детали нашей планеты, но в основном ее форма определена Магелланом, и неизменным осталось это определение по сей день и на все грядущие дни. Земля отныне имеет свои границы, и человечество завоевало ее. Великой гордости преисполнился с этого исторического дня испанский народ. Под испанским флагом начал Колумб открытие мира, под испанским флагом завершил его Магеллан. За четверть века человечество больше узнало о своем обиталище, чем за много тысячелетий. И поколение, счастливое и опьяненное этим переворотом представления о мире, свершившимся в пределах одной человеческой жизни, бессознательно чувствует: началась новая эра – новое время»{403}.

Книга «Магеллан. Человек и его деяние» станет последним «деянием» австрийского писателя, напечатанным в издательстве Герберта Райхнера. Книга выйдет в ноябре 1937 года (хотя на титульном листе будет указан 1938-й). Насилие, совершенное над Австрией в марте 1938 года, поставит точку в контракте, а кому-то и профессии, ведь вскоре после аншлюса венский издатель Райхнер бежал с семьей в Цюрих, затем пересек воды Атлантики, где приспособился в Нью-Йорке к новым реалиям жизни, открыв антикварный магазин для эмигрантов.

В октябре 1937 года, за месяц до «отплытия» Магеллана в книжные магазины, Цвейг выступил перед студентами Лондонской школы экономики с докладом о жизни и творчестве своего покойного друга Рильке. Дом на Капуцинерберг к этому времени уже был продан зальцбургской семье знаменитых торговцев Гольхофер, договор купли-продажи подписали 4 мая 1937 года. Согласно его условиям, 40 тысяч шиллингов Цвейг получил в день подписания документов, а остальные 23 тысячи должны были поступить на счет в течение двух лет, но не позднее 1 июня 1939 года.

В профессиональных услугах Анны Мейнгаст он больше не нуждался, но как порядочный человек продолжал выплачивать ей пособие и поддерживать в нестабильное время. Фридерика отказывалась поверить, что их брак подошел к краю обрыва, но ничего не могла сделать для его спасения. Безумный шаг вперед в порыве ревностного гнева сделает он сам, и духовно падать вниз тоже будет один, вернее с Шарлоттой, но без Фридерики, чудом оставшейся стоять наверху и печально смотревшей вслед его стремительному падению.

Двенадцатого мая 1937 года Стефан напишет жене обстоятельное письмо: «Дорогая Фрици! Я не хотел бы, чтобы ты думала, будто это легкий и радостный для меня момент, – напротив, я пишу тебе ночью в бессонницу. Я полон воспоминаний о былом. Мы оба совершили ошибку. Я бы хотел, чтобы все было иначе. Как перед Богом! В сердце у меня ничего, кроме печали от этого разрыва, внешнего только, который вовсе не есть разрыв внутренний. А может быть, это лишь новая близость, ибо теперь нас так не мучают все мелочи и неприятности. Я знаю, тебе будет горько без меня. Но ты теряешь немногое. Я стал другим, устал от людей, и радует меня только работа. Ты знаешь, со сколь большим и значительным я расстаюсь. Только от меня зависит, чтобы около меня стало тише и спокойнее. Удар, дошедший из Германии, поразил всех нас гораздо сильнее, чем ты думаешь. Все праздники и удовольствия стали мне чужды, призрачны. Нет, ты теряешь немного. А внутренне я, конечно, для тебя не потерян. Прошу тебя, поверь мне, я желаю лишь одного, знать, что ты спокойна. И твоим детям тоже желаю счастья. Если я порой бывал недоволен ими, то лишь потому, что не видел в них того горячего желания учиться, которое было смыслом и истинной красотой нашей юности. Но повторю, во мне нет и капли горечи против тебя. А лишь огромное сожаление. Это время я ощущаю как тяжелое давление. Извини, если я своим пессимизмом испорчу тебе пару минут. И другим было трудно со мной, кроме двух-трех счастливых моментов. Прошу тебя сердечно, не теряй своего доверия ко мне. Я сделал много ошибочного и недопустимого. Но знай одно – я не забуду человека, которого любил. Да и могу ли я стать чужим тебе, ведь ты была мне ближе всех! Ты знаешь, как я ценю дружбу и никогда не дистанцируюсь от этого душевного долга. Даже если друзья доставляют мне боль, как Йозеф Рот. Не допускай мысли, что ты “потеряла” меня. Не думай о мнениях людей. Если они осуждают меня, то отчасти правы. Но с другой стороны, и не знают, как сильно в последние годы я страдал от всего, что было в Зальцбурге. И тебя никто не осудит. Люди, поддерживающие тебя, будут мне симпатичны и дороги. А я отвернулся от тех, кто подогревал напряженность между нами. Я думаю, что все же лучше, раз все произошло именно так. А все-таки мне очень больно. Но что это значит в сравнении с тем, что нам теперь предстоит пережить? Лучшие времена безвозвратно канули, и их мы пережили вместе. Было много настоящего счастья, а у меня еще и благословенной работы. И давай думать об этом, если станет трудно. Поверь, я благодарен тебе за все хорошее. И думаю именно об этом, в то время как все тяжелое, что нас часто огорчало, забывается уже. Забудь и ты, если я бывал к тебе несправедлив. Ни на одну минуту не допускай мысли, что я для тебя потерян. Считай меня своим лучшим другом. Только представится возможность, я докажу тебе это. Прости мне всю боль, которую я доставил тебе этим разрывом. И для меня это большая печаль, как ты сама, конечно же, чувствуешь. И если я смогу быть когда-то с тобой хотя бы один час или значить для тебя хоть что-то, то это будет добрый час. Несмотря на все мрачное и темное. Я благодарен тебе за все хорошее, что было у нас совместно за все эти годы. Я этого никогда не забуду. Всегда твой Стефан»{404}.

Из мемуаров Фридерики: «Подошел 1938 год, который роковым образом разделил нас со Стефаном. В этом году умерла моя свекровь, с которой мы были близки и любили друг друга. В те печальные дни Стефан был мне очень близок. Но то, чего я так опасалась после смерти его матери, произошло. Он заявил, что хочет быть свободен, хотя и заверял, что снова жениться не собирается».

В январе 1938 года Фридерика с Сюзанной уехали на три месяца в Париж, но после трагических событий в Австрии о возвращении домой не могло быть и речи: «Я считал, что предвижу все ужасы, которые могут произойти, если кошмарный бред Гитлера сбудется и он вступит в Вену – город, который отверг его, жалкого молодого неудачника, – как завоеватель. Но сколь робким, сколь ничтожным, сколь убогим оказалось мое воображение, как и воображение любого человека, по сравнению с трагедией, которая произошла 13 марта 1938 года, в тот день, когда Австрия – и тем самым вся Европа – стала жертвой неприкрытого насилия!»{405}

С этой траурной в истории Австрии даты шквал законов и унизительных ограничений, принятых против австрийских евреев и инакомыслящих, нарастал с устрашающей силой. Евреев лишали имущества и гражданства, выгоняли с работы и вытесняли из квартир, расположенных в центре города. Детей отчисляли из школ, студентов из университетов, почтенных профессоров вынуждали мыть холодные мостовые. «Набожных белобородых евреев сгоняли в святые храмы, где гогочущие молодчики заставляли их бить поклоны и хором кричать: “Хайль Гитлер!” Ни в чем не повинных горожан отлавливали на улицах, как зайцев, и заставляли до блеска отмывать солдатские нужники». В венских газетах в июне 1938 года можно было прочитать: «В Вене евреям запрещено посещать городские сады и парки. Таким образом, для отдыха им отведено лишь главное кладбище, где имеется участок с еврейскими захоронениями».

В последний раз в своем родном городе Стефан повидается с профессором Фрейдом в ноябре 1937 года. После аншлюса, обыска на Берггассе, погрома в квартирах учеников и в помещении психоаналитического общества доктор и вся его семья с помощью принцессы Марии Бонапарт тайно покинут Австрию и транзитом через Францию попадут в Лондон. В то же время Вену навсегда покинет и брат писателя Альфред Цвейг. Имея чехословацкое гражданство, он с женой без препятствий получит вид на жительство в Швейцарии. Правда, спасая свою жизнь, не успеет спасти «жизнь» фабрики, и когда в 1941 году немцы оккупируют Чехию, акции фабрики в Райхенберге, несмотря на протест Альфреда, выкупит немецкая компания «Vereinigte Färbereien AG».

При содействии адвокатов Альфред к началу лета добился разрешения на выезд матери во Францию, но немощная женщина восьмидесяти четырех лет не имела сил покинуть оккупированный город. Когда нацисты запретили евреям выходить на улицу и сидеть на скамейках, двоюродный брат Альфреда и Стефана Эгон Франкл приехал в квартиру родной тети, чтобы помогать ей в делах по дому. Но по очередному правилу (господи, как же много их было придумано!) евреям запретили находиться в одной комнате с арийцами чистой расы, после чего сиделка умирающей Иды Бреттауэр бессердечно покинула ее квартиру. Альфред каждый день звонил Франклу, а затем передавал неутешительные новости Стефану в Лондон. Десять дней спустя, 23 августа, уставшая от жизни, слепая и глухая женщина, мать двух прекрасных сыновей, так никогда и не увидевшая внуков, не ставшая бабушкой, потеряла сознание и скончалась. Ее похоронили рядом с мужем на еврейском участке венского кладбища. После ее смерти в квартире на Гарнизонсгассе, 10, пропадут все фамильные драгоценности семьи Бреттауэр.

«Я не стыжусь признаться – настолько время извратило наши чувства, – что у меня не оборвалось сердце, я не зарыдал, когда пришло известие о смерти моей старой матери, которую мы оставили в Вене, но, напротив, я почувствовал своего рода облегчение, сознавая, что она наконец избавлена от всех страданий и невзгод»{406}.

Весь чудовищный период до и после аншлюса Стефан продолжал вести мучительный бракоразводный процесс, и морально сломленной Фридерике ничего не оставалось, как защищаться от новых атак и подавать встречные иски через адвокатов. Денег у нее почти не было, и, к счастью, суд, состоявшийся 22 ноября 1938 года, обязал Цвейга выплатить все ее судебные издержки и покрыть расходы на переезд после продажи дома. «На Рождество 1938 года я получила – о сколь печальный подарок! – “уведомление” о состоявшемся разводе». Покинув Австрию в конце года, Фридерика с дочерями переехала во Францию в деревню Круасси недалеко от Парижа. На следующий год Аликс выйдет замуж за онколога Герберта Штёрка (1908–1978), сына того самого погибшего под лавиной в Тирольских Альпах врача Эриха Штёрка. Мужем Сюзанны станет кинорежиссер Карл Хёллер (1911–1993), с которым она будет счастлива в долгом браке в Америке.

* * *

Австрийский счет Цвейга, на котором хранилось 73 408 шиллингов, включая деньги от продажи дома, к концу 1938 года был заморожен, а затем и вовсе заблокирован. Писатель нес серьезные финансовые потери, и мало того что не успел потратить ни первой, ни второй части от продажи дорогого сердцу особняка, так еще и прочувствовал на своей шкуре так называемый «еврейский налог на имущество». Адвокат Йозеф Гейрингер (Josef Geiringer, 1894–1994) составил список его активов в Австрии и Германии, с тем чтобы владелец заявил о них властям в соответствии с положением «о еврейском налоге». Суммарная цифра в 255 тысяч рейхсмарок складывалась из его доли от продажи венской квартиры семьи на Гарнизонсгассе, 10, авторских гонораров на счетах немецких издательств и будущих поступлений с еще не проданных предметов из коллекции рукописей. В итоге после всех «корректировок» писатель не позднее 15 августа 1939 года должен был уплатить четырьмя частями сумму в размере 48 600 рейхсмарок на счет налогового управления Моабит-Вест в Берлине. Как прямо указано в выписке по счету, продление срока не предоставлялось «ни при каких обстоятельствах».

В конце 1938 года в Стокгольме в издательстве «Bermann-Fischer» был напечатан первый тираж романа «Нетерпение сердца» (хотя на книге указан 1939 год). Первоначально автор замышлял назвать его «Смерть от сочувствия», о чем сообщал Фрейду 15 ноября 1937 года: «Работаю над одним очень трудным, зато не длинным психологическим романом, который будет называться “Смерть от сочувствия” и покажет, что слабость, неполное сочувствие, не готовое на последнюю жертву, убийственнее насилия. Это возвращение в ваш мир, и книга вторгается в сферу медицины – это меня утешает».

Уже во вступлении к роману автор четко указывает на «настоящее время», в которое он работал над книгой – 1938 год. Со знанием дела говорит, что в Вене в этот безрадостный период только ленивый не обсуждал, будь то по телефону с родными, со случайным попутчиком в транспорте или в кафе с приятелями, тревожное опасение, предчувствие начала войны. Катастрофы, ставшей реальностью уже спустя девять месяцев после издания этой книги…

«Будущие летописцы установят, что в 1938 году почти в каждом разговоре – в какой бы из стран нашей испуганной Европы он ни происходил – преобладали догадки о том, быть или не быть новой войне. При каждой встрече люди, как одержимые, возвращались к этой теме, и порой даже казалось, будто не они, пытаясь избавиться от обуявшего их страха, делятся своими опасениями и надеждами, а сама атмосфера, взбудораженная, насыщенная скрытой тревогой, стремится разрядить в словах накопившееся напряжение».

Роман «Нетерпение сердца» демонстрирует крушение иллюзий буржуазного гуманизма, буржуазной демократии, которой (и в которую) неистово верил писатель. Сострадая близким друзьям, попавшим в беду после установления фашистского режима, помогая им выжить в их несчастьях, лишениях и болезнях, вдохновляя каждого обрести смысл в помощи другим – «хотя бы одного человека спасти», – главный герой романа устами и помыслами автора совершает такую психологическую попытку. Лейтенант Антон Гофмиллер, будучи по натуре человеком сострадательным, отзывчивым, но по характеру являясь слабым, нерешительным, обладая состраданием малодушным и сентиментальным, которое, «в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья», – и получив в дар из рук судьбы встречу с калекой, вместо искренней любви и истинной о ней заботы постепенно губит жизнь девушки.

«Маленький человек» упустит, утратит шанс протянуть руку другому. Оказать помощь и все внимание тому невинному существу, которое от тебя этой помощи и внимания очень ждет: «В тот короткий миг, когда в полных гнева глазах обиженной девушки отразилась неведомая мне прежде глубина человеческого страдания, словно какая-то плотина рухнула в моей душе, и наружу хлынул неудержимый поток горячего сочувствия, вызвав скрытую лихорадку, которая для меня самого оставалась необъяснимой, как для всякого больного его болезнь».

Влюбленная в кавалерийского офицера девушка с парализованными ногами, испытывающая искренние чувства и горячую нежность, вызывает в сердце и душе Тони Гофмиллера лишь мнимое сострадание и сочувствие. Не стойкое, действенное чувство, а губительную половинчатость, жалость к физическому увечью несчастной Эдит. В конце романа в судьбу героев вторгается война. Гофмиллер бежит от себя и своей совести – «я бежал на войну, как преступник в ночную тьму», – бежит от всего семейства Кекешфальва: «Я убил человека, единственного человека, который страстно любил меня». Не показывается на глаза врачу Кондору, образ которого Цвейг противопоставляет лейтенанту – он взял в жены слепую старую женщину. «Полный господин сел рядом со мной, и я вздрогнул: это был Кондор! Единственный человек, который знал все, всю подноготную моего преступления, сидел так близко от меня, что слышал его дыхание. Человек, чье сострадание было не убийственной слабостью, как мое, а спасительной силой и самопожертвованием, – единственный, кто мог осудить меня, единственный, перед кем мне было стыдно!»

Трусливый поступок Гофмиллера низринет его с той высоты, где человечеству сострадают и помогают боги, в духовную пропасть банальной скучной жизни, где «сердце умеет забывать легко и быстро, если хочет забыть». Где приходится наращивать на душе мозоль, прятать взгляд и черствое сердце от той правды, которую ты всеми силами пытался предать и однажды все-таки предал.

* * *

С падением Австрии Стефан Цвейг утратил паспорт и оказался гражданином без родины. Когда-то он грезил и мечтал «не быть обязанным ни одной стране, но принадлежать всем без исключения». Увы, время изменилось – у него не оставалось другого выхода, как в Лондоне подать заявление на получение «английской бумаги». В мемуарах он с горечью говорит об этом: «Это было унизительное одолжение, и, кроме того, одолжение, которого меня в любой момент могли лишить. За ночь я вновь опустился на одну ступеньку ниже. Вчера еще зарубежный гость и в некотором роде джентльмен, который здесь спускал свой иностранный капитал и выплачивал налоги, я стал эмигрантом».

К счастью, на помощь пришли друзья. Необходимые рекомендательные письма и поручительства предоставили торговец произведениями искусства и издатель Ньюмен Флауэр (совладелец «Cassell & C»), а также Арчибальд Дж. Б. Рассел, с кем Цвейг много-много лет назад познакомился в Лондоне на выставке картин Уильяма Блейка. «Надо было фотографироваться справа и слева, в профиль и en face, волосы стричь коротко, чтобы было открыто ухо, нужно было оставлять отпечатки пальцев, сначала только большого, а затем всех десяти, сверх того, надо было предъявлять свидетельства, справки о состоянии здоровья, справки о прививках, свидетельство полиции о благонадежности, рекомендации, надо было предъявлять приглашения и адреса родственников, нужны были моральные и финансовые гарантии, нужно было заполнять и подписывать анкеты в трех, четырех экземплярах, и если хоть одной бумаги в этой кипе недоставало, дело шло насмарку. <…> Признаюсь, что с того дня, когда я начал жить с этими бумагами или паспортами, я никогда более не чувствовал себя самим собой».

В таком подавленном и угнетенном состоянии писатель принял решение перебраться в тихий город английского графства Сомерсет – Бат, где сначала он поселился с Лоттой в гостинице на Лэнсдаун-роуд, а 13 сентября 1939 года приобрел двухэтажный дом под названием Роузмаунт. В этом чудесном доме в районе Линкомб-Хилл, с видом на старинную Видкомбскую баптистскую церковь Цвейг будет оставаться до окончательного отъезда в Америку. «Я перебрался в Бат – и не случайно, потому что этот город, где писали многие из тех, кто прославил английскую литературу, прежде всего Филдинг, более достоверно и проникновенно, чем любой иной город Англии, создает перед застывшим взором иллюзию другого, более мирного столетия – восемнадцатого. Но как же мучительно контрастировал этот мягкий, наделенный столь нежной красотой ландшафт с гнетущим беспокойством мира и моих мыслей!»

Обзор из окон нового дома открывал писателю великолепный вид на зеленые луга, холмы и заросли платана. Бродя по улочкам, он часто останавливался у ратуши Гилдхолл, перестроенной в конце XVIII века, заходил в ее залы, галерею Виктории и музей римских древностей. Гуляя по Кингстон-сквер и Квинс-сквер, подолгу рассматривал памятник средневековой Англии, готическую церковь Батского аббатства. По словам Цвейга, шелковистое небо, «словно шатер Господний», и пышное цветение долин напоминали ему природу Бадена, а вилла Роузмаунт подарила «чувство собственного дома», которое у него отсутствовало уже долгие годы. Холмистый город напомнил ему счастливый довоенный период в Зальцбурге, покой и работу в доме на Капуцинерберг.

По письмам Лотты, адресованным Рене Шен (Renée Chaine), компаньонке знаменитого швейцарского пианиста Альфреда Корто, видно, что Стефан был рад переезду в Бат: «Только здесь, в двух часах езды от Лондона, мистер Цвейг нашел достаточно отдыха для работы. Мы счастливы здесь. Восхитительный древний город с изысканной архитектурой и красивым пейзажем, приятный дом, спокойная жизнь, много работы и прогулок, несколько хороших друзей. Это идеально подходит нам после беспокойной жизни Лондона».

Цвейг знал, что в этом городе молодой вдовец Джон Байрон по прозвищу «Безумный Джек» познакомился с богатой наследницей Кэтрин Гордон Гайт, что отец этой девушки шотландских кровей, Джордж Гордон, утопился в канале и что свадьба Кэтрин и Джона Байрона состоялась именно в Бате 13 мая 1784 года. От этого союза на свет появился величайший поэт Джордж Гордон Байрон. Именно в Бате Стефан часто вспоминал, как в далеком 1918 году он работал над легендой «Тайна Байрона» и как в 1924 году к столетию со дня смерти автор «Каина» написал «трагедию великой жизни».

В городе Бат 6 сентября 1939 года состоялась суматошная свадьба Стефана и Шарлотты, на которой кроме родственников со стороны Лотты и нескольких друзей жениха (писателей Рихарда Фриденталя, Виктора Флейшера и банкира Зигмунда Варбурга) никого больше не было. Вторая мировая война уже обрушилась на Европу, Гитлер напал на Польшу, а через два дня, 3 сентября, Англия объявила войну Германии. Со вступлением Британии в войну Стефан и Лотта автоматически получили статус «враждебных иностранцев». Цвейг опасался, что теперь их в любой день могли отправить в лагеря для интернированных, ведь первое предписание (не сметь удаляться от торговой площади города дальше чем на пять миль) ими уже было получено.

Когда до него донеслась весть о смерти Зигмунда Фрейда, Стефан не смог сдержать слез и в пути к лондонскому крематорию на Голдерс-Грин вспоминал о последней беседе с профессором на Элсверси-роуд, 39. О визите в его лондонское предместье, где Мария Бонапарт любезно расставила для учителя его спасенные из оккупированной Вены египетские статуэтки. В душе он улыбнулся и памятному эпизоду, когда в июле 1938 года настоял на встрече Фрейда и Сальвадора Дали. И ироничному последнему письму, отправленному профессору 14 сентября 1939 года, в котором уверял его, что «мог бы принести больше пользы, чем семь служащих министерства пропаганды» и «как было бы бессмысленно умереть, не увидев прежде схождение в ад преступников».

Ранним утром 26 сентября в крематории на Голдерс-Грин вокруг урны с прахом стояли венский врач-терапевт Макс Шур, биограф Фрейда Эрнест Джонс, заплаканная Мария Бонапарт, одна из его первых учениц и последовательниц из Голландии Жанна Лампль де Гроот, а также родные и близкие покойного. Стефан Цвейг в то утро произнес длинную речь, проникновенное «Слово у гроба Зигмунда Фрейда» – полный ее текст можно прочитать в собраниях сочинений Цвейга в разделе публицистики.

Одиннадцатого октября 1939 года Стефан писал Ромену Роллану: «Мой дорогой, мой великий друг, спасибо за Ваше доброе письмо и за Вашу дружескую заботу. Я прочно сижу здесь, в Бате, и, за исключением одной поездки на могилу Фрейда, не выезжаю и даже не хочу выезжать. Нет в Лондоне ничего, что бы меня привлекало. Я там бесполезен, и это слишком угнетало бы. Эта война не рождает страстей, безумных надежд, стихов, глупостей, как другие: она до сих пор остается, если так можно выразиться, прозаической. <…> Цена будет ужасна, в этом я не сомневаюсь, но я хочу – и не хочу верить, что все это было лишь политикой и дипломатией; это какое-то глубинное подземное течение, пробивающее себе путь толчками землетрясений. Может быть, Вы назовете это оптимизмом, может быть – фатализмом, но я не могу жить без надежды, без гегелевской идеи “смысла истории”».

Весь уходящий и наступающий год Стефан работал над воплощением книги о жизни Бальзака – «отсутствие мужества в данный момент дало мне мужество приступить к ней». Он редко покидал дом и сад, а помогать упорядочивать накопленные источники о любимом французском романисте взялся Рихард Фриденталь. Ему, кстати говоря, и придется завершать громадную работу, когда Цвейг внезапно покинет Англию, затем Америку, а в итоге и весь мир…

Лишь однажды, в середине апреля 1940 года, когда Стефан и Шарлотта уже станут подданными британской короны (15 марта 1940 года), писатель поехал в Париж и в переполненном зале театра Мариньи прочитал лекцию «Вчерашняя Вена». Со сцены он говорил о неоспоримых преимуществах былой империи в Австрии, империи Габсбургов, которая никогда не была так рьяно привязана к немецкому народу и национализму. В Париже он навестил Фридерику, сохраняя с ней дружеские отношения. Выступил на радио, поработал в Национальной библиотеке и архивах, в последний раз увидел нескольких близких друзей. Посетил дом генерального администратора Национальной библиотеки Франции Жюльена Каина, где за накрытым столом соберутся с женами поэт Поль Валери и писатель Роже Мартен дю Гар.

В конце июня 1940 года опасения, что нацисты вот-вот вторгнутся в Англию и не оставят его живым, в очередной раз вынуждают Цвейга бросить кабинет, дом, наспех обжитое место и вновь бежать с одним чемоданом в неизвестное.

В Новом Свете

В честь кого Америка названа Америкой? На этот вопрос каждый школьник ответит быстро и не задумываясь: в честь Америго Веспуччи. Но уже второй вопрос вызовет сомнение и колебания даже у взрослых: почему, собственно, эту часть света окрестили именем Америго Веспуччи?

Стефан Цвейг. Америго

Ранним утром во вторник 25 июня 1940 года из Ливерпуля в Нью-Йорк вышел пассажирский пароход «Scythia», в одной из кают которого в третьем классе с британскими паспортами и бразильскими визами плыли в Новый Свет Шарлотта и Стефан. Беженцы и беглецы, «враждебные иностранцы», законные муж и жена, с недавних пор и, как окажется, навсегда ставшие неразлучной парой. Их путешествие было десятидневным. Дабы хоть чем-то отвлечься от ужасающих новостей войны в Европе, писатель проводил время в судовой библиотеке. Курил, поддерживал непринужденный диалог с попутчиками в баре и за шахматным столиком, в задумчивости гулял по палубе, а когда до капитана донесся слух, что с ними плывет знаменитость, он незамедлительно предложил скромному писателю и его кашляющей бледной спутнице просторную и сухую каюту первого класса.

В связи с поспешным отъездом за океан двери обжитого дома Роузмаунт не были заколочены гвоздями и досками. Особняк по-прежнему принадлежал Цвейгу, и продавать его по причине «временного» отсутствия он точно не собирался. Вскоре туда переехали родственники Шарлотты, брат Манфред с супругой и ребенком и старшая сестра Ханны Марта Кан с дочерью Урсулой. Часто по несколько дней гостили друзья, Рихард Фриденталь и Виктор Флейшер, а все тот же садовник Миллер следил за порядком во дворе и курами в сарае. В Бате остались вывезенные из Зальцбурга картины, книги, рукопись и материалы о Бальзаке, основной гардероб – ведь больше четырех чемоданов они физически не могли взять в дальнюю дорогу. Пишущая машинка «Remington», правда, направлялась в Америку вместе с ними, но и с ней Стефан вскоре расстанется, передарит тому, кому она будет нужнее…

Альфред Цвейг оказался в Нью-Йорке раньше брата и уже снял квартиру недалеко от Центрального парка на 70-й стрит. В течение следующего года (июль 1940 – июль 1941) они будут встречаться, разговаривать по душам, а в день последнего рукопожатия Стефан передаст ему два спасенных рисунка Рембрандта – самое ценное, что у него осталось от некогда богатейшей коллекции. Со своей женой, ослабшей от приступов астмы и изнурительной дороги, он поселится в отеле «Wyndham» на 58-й улице, расположенном рядом со знаменитой Пятой авеню в квартале от Центрального парка и квартиры брата. Двухкомнатный номер с ванной и балконом, двумя креслами и письменным столом вполне устраивал постояльцев. Уже в июле Цвейг приступит к написанию киносценария по своему роману «Хмель преображения», задумает с Бертольдом Виртелем экранизацию под названием «Украденный год» («Das gestohlene Jahr»){407}.

Он искренне озаботится проблемами коллег, молящих о визах в Аргентину, Бразилию, Уругвай, Кубу, Америку, куда угодно – «лишь бы прочь из Европы, лишь бы прочь». Попутно новым творческим замыслам и безотказной помощи нуждающимся займется вопросом переезда Евы Альтман в приют для детей-беженцев «Amiti Hall» в городок Кротон на Гудзоне. Этот приют при финансовой поддержке Томаса Манна был создан семейной парой Ольги и Альбрехта Шеффера. К началу нового учебного года одиннадцатилетнюю девочку отправят за океан, где в порту Нью-Йорка ее встретят близкие друзья Альфреда Цвейга – Леон и Этель Салмон. В «Amiti Hall» Ева будет учиться до середины 1943 года, именно там она узнает о смерти любимой тети и ее всемирно известного супруга.

Тем временем вторая поездка Цвейга в Бразилию, запланированная на осень с целью сбора материалов для книги «Бразилия – страна будущего», была готова в августе. Девятого числа лайнер «S.S. Argentina» поспешил выйти в открытый океан, чтобы через 12 дней доставить в город-карнавал Рио-де-Жанейро Шарлотту, приехавшую в это фантастическое государство первый раз, и Стефана, чья популярность там была поистине фантастической. Поселятся они в отеле «Paysandú», где Стефан познакомится с польским поэтом и драматургом украинских кровей Михаилом Хороманьски, автором романа «Ревность и медицина» (1932), удостоенного премии Польской академии литературы. За ужином Михаил преподнесет коллеге свой трактат о медицинских препаратах («Treatise om medicine»), обнаруженный полицией спустя полтора года в спальне покойного в Петрополисе. Тогда бразильская пресса и врачи сделают вывод, что задолго до суицида Цвейг задавался вопросами действия разных лекарств, токсинов и ядов на организм человека.

Третьего сентября 1940 года в Рио-де-Жанейро в районе Вила-Изабель он посетил еврейскую школу имени Шолом-Алейхема. Пребывая в на редкость хорошем расположении духа, беседовал с учителями, с интересом слушал экскурсию, заглядывал в классы и охотно отвечал на вопросы и на прощание, подписав книги, сфотографировался с ребятами на школьном дворе. Там состоялась первая и последняя встреча восьмилетнего ученика этой школы Альберто Динеса с писателем Стефаном Цвейгом, и на ребенка эта встреча произвела неизгладимое впечатление еще и потому, что родители догадались повесить «внеклассный» снимок на самое видное место в комнате сына. Пройдут десятилетия. Динес добьется больших высот на ниве журналистики, станет почетным профессором, историком, экспертом по творчеству Цвейга и к столетию со дня рождения писателя (1981) напишет книгу «Смерть в раю, трагедия Стефана Цвейга» («Death in Paradise, the Tragedy of Stefan Zweig»). В 2002 году по этой книге режиссер Сильвио Бэк снимет фильм{408}, а еще через десять лет совсем уже пожилой Динес найдет силы основать в Петрополисе дом-музей (Casa Stefan Zweig), где последние шесть месяцев угасал великий европейский гуманист.

Конференции, интервью, церемонии, визиты в учебные и административные заведения, фотовспышки сменяли друг друга день за днем, пока Стефан и Лотта не устали и не отправились в Терезополис, в горы, а после в поездку по стране и ее самым отдаленным штатам. Многочасовые путешествия на поезде вглубь густолиственной чащи дали ему больше впечатлений, чем все вместе взятые рассказы и описания, а задушевные беседы с представителями местных общин – понимание их традиций и быта, ценностей и психологии поведения, их миролюбивого отношения ко всем без исключения расам.

Столь насыщенное, увлекательное путешествие само собой выплеснулось за берега необъятных границ Бразилии, и с конца октября до середины ноября Стефан, не покидая континент, решил продолжить южноамериканский тур визитом в Чили, Уругвай и Аргентину. О триумфе выступлений в Аргентине, подготовленных его импресарио Альфредо Каном, мы вспоминали в одной из предыдущих глав. Но теперь добавим к этому факт, что 5 ноября 1940 года в Буэнос-Айресе в Генеральном консульстве Бразилии они с Лоттой получили долгожданное разрешение на постоянное проживание в Бразилии. Отныне у них появилось безопасное убежище и пристанище, можно сказать, вторая родина, государство, где их любили и ждали. Дружелюбная «страна будущего», чьим гостеприимством они однажды непременно воспользуются.

В Монтевидео Стефан познакомится с директором Национальной библиотеки Уругвая Альберто Фелде (Alberto Felde, 1887–1976), выступит с докладом и посетит музей Бальзака. С ирландским сценаристом Эрвином Уолфишем (Erwin Wallfisch) заключит контракт на подтверждение авторских прав и гонорара за уже отснятый в прокат фильм по мотивам книги о Магеллане. Любопытно, что Цвейг так никогда и не увидел положенную ему по договору сумму в 25 тысяч долларов, ведь хитрый еврей Уолфиш убедил его пустить все средства в раскрутку картины через мексиканских продюсеров. «Прокат», как вы догадываетесь, провалился, вернее, не состоялся. Спустя два года после смерти Цвейга Эрвин Уолфиш станет соавтором еще двух сценариев. С Максом Аубом и Антонио Момплетом напишет сценарий к мексиканской экранизации новеллы «Амок» (1944), а с Артуро Черретани и Тулио Демичели – сценарий к аргентинской киноверсии новеллы «24 часа из жизни женщины» (1944).

Восьмого ноября 1940 года в аэропорту «Сантос-Дюмон» в Рио-де-Жанейро кубинский писатель Альфонсо Эрнандес-Ката в качестве посла Кубы в Бразилии сел в самолет до Сан-Паулу, где ему предстояло провести пресс-конференцию. Как только самолет поднялся над бухтой Ботафого, он столкнулся со стаей птиц и рухнул в море. Тело писателя вынесли на берег, закрыв лицо газетой. В кармане его пиджака был найден недописанный рассказ «Страхование от смерти», над которым Эрнандес-Ката планировал работать в самолете. Эта трагическая новость взволновала весь Латиноамериканский континент. В воскресенье 24 ноября во дворце Итамарати во время погребальной службы и заседания, посвященного памяти Эрнандеса-Ката, организованного Бразильской комиссией по интеллектуальному сотрудничеству и Бразильско-кубинским институтом культуры, выступили чилийская поэтесса Габриэла Мистраль и Цвейг, с которым погибший был лично знаком.

В своей речи Цвейг сказал: «Его жизненной потребностью было оказание каждому, даже постороннему человеку, доброго жеста и доброго слова. Он чувствовал себя счастливым только тогда, когда помогал окружающим стать счастливыми. Он не мог иначе, он создавал доброжелательную атмосферу вокруг себя». С дочерью погибшего писателя и посла Сарой Стефан поддерживал контакт и после произошедшего несчастья, обращаясь за помощью в предоставлении кубинских виз для коллег, желавших покинуть «вчерашний мир» Европы.

* * *

Мы не забыли, что после оккупации Австрии и развода с мужем Фридерика нашла для себя и дочерей временный покой во французской деревушке Круасси под Парижем. Но в один из майских дней 1940 года, наблюдая, как безоблачное небо стремительно заполнили грозные самолеты со свастикой, французы и беженцы, осознав надвигающийся ужас, как перелетные птицы, поспешили на юг: «В понедельник мы бежали на юг Франции, а в четверг немецкие солдаты уже входили в мой любимый город. Несколько недель мы прожили в полной неизвестности. Успел ли уехать Стефан? Удалось ли ему благополучно пересечь океан?»

В переполненном поезде добравшись до Монтобана, она решит переждать «непогоду» в отеле «Terminus», где, о чудо, спустя неделю получит от Стефана телеграмму! «Наконец от него пришла первая телеграмма. Он сообщал, что сделал для меня и моих дочерей визы в Америку. Он предпринял и другие шаги, обговорив возможность для нас в случае надобности приехать в Южную Америку, в Мексику или Бразилию».

Не сомкнув глаз, снова побросав вещи в чемодан, она поспешит в Марсель, где договорится с самоотверженным проводником Варианом Фраем об участии в очередном «крестовом походе» через Пиренеи, в котором одним «этапом» готовились идти в неизвестное Франц Верфель и Альма Малер, Генрих, Голо и Нелли Манн. Подробнее о подпольной работе Чрезвычайного комитета спасения и подвиге его бесстрашного вдохновителя читайте в книге Ильи Басса «Вариан Фрай. Секретная миссия в Марселе». Сейчас же просто уточним, что для благополучного побега любому беженцу требовались документы. Выездные визы из той страны, откуда они бежали, въездные в одну из стран Нового Света и транзитные визы для проезда через Испанию или Португалию. И тут на помощь оказавшимся не по своей воле в беде приходили сторонние (но чем дольше изучаешь, тем больше понимаешь, что потусторонние) силы – дипломатические, любовные, финансовые.

Творческой группе, в которой гуськом шли Верфель с супругой и Фридерика с детьми, помощь окажет владелец португальского издательства «Livraria Civilização» Фрага Ламарес, у которого Фридерика в 1939 году издавала биографию об ученом Луи Пастере. Фрага Ламарес обратился к Антониу Ферро, доверенному лицу диктатора Португалии Антониу ди Салазара и добился транзитных виз для участников «звездного» похода. Изможденную группу Ламарес лично встречал в Лиссабоне, позаботившись доставить всем одежду, пищу, деньги и проводив безопасной дорогой в порт.

Из воспоминаний Фридерики: «Греческий пароход доставил меня с моими дочерями, их мужьями и нашим любимым спаниелем из Лиссабона в полной безопасности в Соединенные Штаты, в Нью-Йорк. На борту находились известные писатели, ученые, среди них Генрих Манн, Альфред Польгар, Франц Верфель и их жены. Когда наш корабль причалил, на берегу среди встречающих была представлена значительная часть немецких писателей».

О благополучном прибытии этого рейса подробную запись у себя в дневнике оставил и Клаус Манн, сын Томаса Манна и племянник Генриха: «13 октября. Прибытие греческого парохода Неа Эллас с грузом эмигрировавших немецких писателей, среди них Генрих Манн со своей женой и Голо, Франц Верфель с Альмой Малер-Верфель и много других знакомых лиц. Большое приветствие в порту, где находятся также Волшебник и Милейн. Не может отсутствовать, естественно, и Фрэнк Кингдон, заслуги которого в спасении особенно велики. Я прихожу с Германом Кестеном, который уже некоторое время в Нью-Йорке… Праздничное настроение, многократные рукопожатия с Альфредом Польгаром, Германом Будзиславским. Почти все беженцы в хорошей форме, отдохнувшие и загорелые после долгого морского путешествия. Только фрау Альма производит впечатление какой-то съежившейся, поверженной королевы до мозга костей. Впрочем, ей довелось многое испытать. Каждый привез с собой свою страшную историю»{409}.

В тот счастливый для беженцев день Цвейг еще находился в Аргентине и по объективным причинам не мог прибыть в порт, чтобы вместе порадоваться безопасному исходу дела. Фридерику в порту встречали ее сестра Леопольдина (Польди) и брат, юрист Карл Бургер. В Нью-Йорке она решила поселиться у площади Шеридан в Гринвич-Виллидж, где вечерами станет гулять по набережной Лонг-Айленда и по пляжу Лонг-Бич. Сюзанна с мужем найдет жилье совсем рядом с матерью, Аликс и Герберт предпочтут поселиться подальше, на 146-ю улицу.

* * *

Пребывая в Южной Америке несколько месяцев, Стефан настолько полюбил здешний климат и солнце (чистый горный воздух благополучно влиял и на прекращение приступов астмы у Шарлотты), но самое главное, настолько привык видеть миролюбивых и спокойных, не обремененных проблемами и заботами жизнерадостных людей, что и не помышлял о возвращении. Ноябрь и декабрь уходящего 1940 года он оставался в Рио-де-Жанейро и, покуривая в тенистой террасе отеля «Central» с видом на чудесный залив, пальмы и синих попугаев, с упоением работал – нет, не работал, а парил как статуя Христа над рукописью будущей книги о Бразилии.

В перерыве между штудированием книг, любезно предоставленных Абрао Коганом, и консультациями с Робертом Симонсеном (Roberto Simonsen, 1889–1948), инженером и дипломатом, активным сторонником режима диктатора Варгаса и единственным современным историком, кого Стефан Цвейг процитирует в книге (остальные цитаты он приведет только из исторических источников прошлого) – так вот, в перерывах между чтением и письмом Цвейг упражнялся в практике изучения португальского языка и, радуясь успехам, шел на эксперимент: отправлял коллегам рождественские открытки с восьмистишиями перевода на немецкий язык стихов из поэмы Луиса де Камоэнса «Лузиады».

Когда рукопись книги «Бразилия – страна будущего» подходила к завершению, предприимчивый Коган обратился к Афраниу Пейшоту (Julio Afrânio Peixoto, 1876–1947) с просьбой написать предисловие. Абрао знал, что Пейшоту был не только выдающимся профессором, историком и ученым, написавшим книгу «История Бразилии», но и профессиональным критиком (значит, мог составить хорошую рецензию), и опытным драматургом (содействовать театральной постановке). Профессор Пейшоту являлся членом Бразильской академии письма, Института медицины Мадрида и Академии наук Лиссабона, Национальной академии судебной медицины Рио-де-Жанейро и при этом не имел ни снобизма, ни тщеславия, ни высокомерия, был доступен и прост в общении. Однажды, резюмируя собственную биографию, уместил свои заслуги в одно предложение: «Он учился и писал, с ним ничего больше не случилось».

Весной 1941 года предисловие было готово: «Стефан Цвейг влюблен в нашу землю и в наших людей. В Бразилии он не ходил во дворцы, штаб-квартиру МИД, посольства и Академии, редакции газет и на радио. Он незаметно бродил по улицам, много гулял, путешествовал и жил среди нас. От властей Бразилии он ничего не ожидал: ни наград, ни орденов, ни торжественных приемов, лишь бы ничто не отвлекало, не мешало ему видеть, чувствовать, мыслить и писать свободно. Только любовь помогает создавать шедевры и творить чудеса. Если бы Цвейг был политиком, дипломатом, экономистом, можно было бы предположить, что он хвалит страну намеренно. Но Стефан Цвейг – поэт, поэт мира, поэтому его книга прожита и прочувствована душой поэта».

Прискорбно, но даже такие искренние и справедливые слова подлили масла в огонь, еще больше воспламенили жар обвинений в адрес писателя в том, что книга эта – откровенная «заказуха». Что написана она под руководством сверху, по строгому плану главы Департамента печати и пропаганды правительства Бразилии Лореваля Фонтеса и чуть ли не по поручению и пожеланию самого Жетулио Варгаса. Что поделать: во все времена земля полнилась слухами, и слухи эти имели свойство мчаться впереди своих трансляторов. Вот уже почти столетие как книга Цвейга «Бразилия – страна будущего» многократно переиздана и переведена на разные языки, все нелепые обвинения канули в Лету, заслонены масштабом и талантом автора. Кто теперь о них вспомнит? К слову говоря, с претензиями в свой адрес Цвейгу приходилось сталкиваться и раньше. Критические замечания относились и к его литературному стилю, и к методам работы с источниками.

Цвейг по определению не мог знать цитаты Робина Шарма: «Великие лидеры строят себе памятники из камней, которые в них кидают критики», – но всегда иронично и спокойно относился к замечаниям и претензиям. Одни упрекали его в лояльности к власти и политическому режиму (как в случае с книгой о Бразилии). Другие – в отсутствии достоверности, в недостаточной строгости следования документам и неверной трактовке событий при работе над биографиями. Критиковали за излишнюю долю субъективизма, за идеалистический взгляд на взаимодействие человека и общества. Ставили в укор литературный прием «кольцевого повествования», привычку повторения сюжетных линий новелл. При создании типажей и портретных характеристик обвиняли в искаженных философско-исторических представлениях, в дилетантизме, плагиаторстве, в пристрастности, утверждении своей концепции прошлого. Сегодня все эти обвинения, как и фамилии тех, кто их старательно формулировал, забыты, и только многотонный «памятник» в виде все новых переизданий книг Цвейга ежегодно увеличивает, укрепляет, расширяет «пьедестал» его честного имени и славы.

* * *

Тем не менее, как бы Цвейгу ни хотелось жить в иллюзорном мире, мире без войны, возвращаться в Америку ему все-таки предстояло. 23 января 1941 года он совершил с Лоттой авиаперелет из Рио-де-Жанейро в Нью-Йорк, где в аэропорту его встретил Альфред и отвез на машине в британское посольство. Тем же январским утром Фридерика тоже собиралась ехать в посольство Великобритании на Бродвей, и вот как она описывает их случайную встречу: «23 января я пошла вместе с дочерью в английское посольство, чтобы взять необходимые бумаги на багаж, ожидаемый нами из Европы. И вот, когда я выхожу из лифта, – а их было много в холле здания – то прямо перед открывшейся дверью вижу Стефана! В Нью-Йорке, где семь миллионов жителей, мы случайно встретили друг друга. Сама судьба исключала всякую другую возможность, она не воспользовалась ни телеграфом, ни телефоном. Это странное совпадение произвело на нас обоих сильное впечатление».

Поселившись в том же отеле, Цвейг буквально с трудом закрывал дверь из-за натиска толпы посетителей, как страус, пряча голову под подушку и затыкая уши от ночных звонков и телеграмм с просьбами, требованиями, криками о срочной помощи беженцам. Его нервы были расшатаны, психическое состояние катастрофично ухудшалось – настолько, что близкие друзья порой переставали его узнавать. Тому есть печальные свидетельства, например, Клауса Манна, встретившего Цвейга на улицах Манхэттена: «Он шел по Пятой авеню мне навстречу, не сразу, впрочем, меня заметив. Он был “погружен в свои мысли”, как говорится; это, должно быть, были не очень-то веселые мысли и размышления. Светило солнце, улыбалось небо; но не для доброго, старого Стефана, который казался довольно мрачным. Поскольку он полагал, что за ним не наблюдают, он позволил себе расслабиться. Ни следа уже от веселого выражения, которое обычно было присуще ему. Между прочим, был он в то утро небрит, из-за чего лицо его казалось прямо-таки отчужденным и одичалым. Я посмотрел на него – щетинистый подбородок, тускло-угрюмый взгляд – и подумал про себя: ну и ну! Что с ним стряслось? Потом я подошел к нему: “Куда держим путь? И почему так спешно?” Он вздрогнул, как лунатик, услышавший свое имя. Секунду спустя собрался и мог снова улыбаться, болтать, шутить, любезный, оживленный, как всегда, светски вежливый и элегантный, в меру ровный, в меру любезный с венски носовым прононсом и с несомненно “выдающимися пацифистскими убеждениями”. Но дико чужое небритое лицо, которое он мне только что показал, должно ведь было заставить меня задуматься. Я думал: ну и ну! А он был отчаявшимся…»{410}

В Нью-Йорке в стеклянных витринах самых дорогих магазинов его больше не радовали разноцветные обложки собственных книг, которые тридцать лет назад вдохновляли во время первого путешествия по Америке. Пытаясь хоть чем-то отвлечься от происходящего вокруг, он обговаривал с журналистом Бруно Крейтнером (Bruno Kreitner, 1904–1972) детали проекта создания школьных учебников по немецкой, испанской, французской литературе. С банкиром Зигмундом Варбургом и Хаимом Вейцманом, будущим первым президентом государства Израиль, обсуждал план реализации идеи создания еврейского журнала о культуре (название которого так нигде и не упомянул) в качестве сопротивления грубой пропаганде Геббельса.

В те ужасные недели Стефан писал Генриху Айземану: «Чувствую себя очень усталым и подавленным. Я не знаю, где проведу следующие два месяца, возникают все новые трудности. Идея о том, что война может продолжаться еще в течение нескольких лет, сводит меня с ума. Вы не поверите, но иногда я желаю вернуться в Англию, сесть за стол и продолжить написание моего Бальзака, рукопись которого я оставил в Бате. Я ужасно устал, иногда мне жаль бедную Лотту, ведь она вынуждена наблюдать мою депрессию и печаль. Не думаю, что смогу начать новую жизнь, даже если Гитлер потерпит поражение».

Отвлечься, как всегда, помогала работа. Закончив большую книгу по истории Бразилии, он задумал немного отдохнуть, вступив в интеллектуальную игру, «в которой каждый любопытствующий может испытать свои силы». Зимой 1941 года ему на глаза попалась книга итальянского профессора и географа Альберто Маньяги, с научной точки зрения подробно изучавшего вопрос о происхождении названия «Америка». В ту секунду Цвейг и загорелся стремлением понять счастливое стечение фактов и обстоятельств в этой темной истории. Шаг за шагом, акт за актом с самого начала и до конца проследить комедию ошибок, состоящую из пяти нелепых и случайных действий, приведших безвестного, скромного флорентийского морехода к особому статусу. «До конца третьего акта, как и полагается в настоящей плутовской комедии, Америго Веспуччи представляется героем, он царит на сцене как благороднейший рыцарь без страха и упрека. В четвертом акте рождаются подозрения, и уже непонятно, кто он – герой или обманщик? Пятый, заключительный акт, который разыгрывается уже в наш век, должен привнести еще один, неожиданный подъем, чтобы остроумно завязанный узел начал распутываться и в финале все разрешилось бы ко всеобщему удовлетворению»{411}.

Необходимые источники для изучения столь запутанной темы хранились в библиотеке Йельского университета, что и побудило писателя в середине февраля уехать в Нью-Хейвен, арендовав для себя и Лотты номер в отеле «Taft». Там он работал над «шахматной партией истории со всеми ее ошеломляющими и ошибочными построениями», скрупулезно собирая разрозненные факты о жизни Альберика Веспутия, ученика Птолемея и, самое главное, гуманиста, который никогда «не мучил людей и не разрушал государства, подобно всем другим преступным конкистадорам».

Шарлотта только и поспевала ежедневно набирать на машинке исписанные фиолетовыми чернилами страницы, а он вновь и вновь правил, редактировал отпечатанные «чистовики». Я надеюсь, Стефан не подгадывал собственную смерть под дату ухода из жизни Америго Веспуччи (22 февраля 1512 года), хотя подчеркивал, что родился тот в семье нотариуса «через сто тридцать лет после смерти Данте». В характере Веспуччи Цвейг особенно высоко ценил его добропорядочность и «бескорыстное стремление к открытиям», ликовал, что мореходу не была свойственна ни алчность, ни погоня за деньгами и славой – то, чего писатель сам всю жизнь избегал.

Заканчивая небольшую по объему «повесть об одной исторической ошибке», автор, сам объехавший половину света, с присущим чувством справедливости пояснит: «И все же Америке не следует стыдиться своего имени. Это имя человека честного и смелого, который уже в пятидесятилетнем возрасте трижды пускался в плавание на маленьком суденышке через неведомый океан, как один из тех “безвестных матросов”, сотни которых в ту пору рисковали своей жизнью в опасных приключениях. И, быть может, имя такого среднего человека, одного из безымянной горстки смельчаков, более подходит для обозначения демократической страны, нежели имя какого-нибудь короля или конкистадора, и, конечно же, это более справедливо, чем если бы Америку называли Вест-Индией, или Новой Англией, или Новой Испанией, или Землей Святого Креста. Это смертное имя перенесено в бессмертие не по воле одного человека; то была воля судьбы, которая всегда права, даже если нам кажется, что она поступает несправедливо. Там, где приказывает эта высшая воля, мы должны подчиниться. И мы пользуемся сегодня этим словом, которое придумано по воле слепого случая, в веселой игре, как само собой разумеющимся, единственно мыслимым и единственно правильным – звучным, легкокрылым словом “Америка”»{412}.

Бенджамин Хьюбш тем временем уже готовил в «Viking Press» издание «Бразилии – страны будущего». Книга выйдет на английском языке летом 1941 года, и автор успеет подержать ее в руках, перед тем как навеки разожмет пальцы рук и последний раз сомкнет веки. Англо-ирландский критик еврейского происхождения Джеймс Штерн (James Stern, 1904–1993) в середине тридцатых годов был признан одним из лучших переводчиков немецкой литературы на английский язык. Именно он первым переведет две новые книги Цвейга, «Бразилию» и «Веспуччи». До сих пор остается тайной, по какой причине Штерн в качестве переводчика использовал псевдоним Эндрю Сент-Джеймс.

Из Нью-Хейвена с его ветрами и повышенной влажностью супруги вернулись в Нью-Йорк и 6 мая отправились в юридическую контору «Hoffman & Hoffman» для встречи с юристом Артуром Бонди. В тот день фирма подготовит завещание, согласно которому Шарлотта в случае смерти мужа становилась наследницей его литературного архива и недвижимости в Бате, а после ее смерти имущество переходило к ее несовершеннолетней племяннице Еве.

* * *

«В конце июня, охваченный безмерной усталостью, которая показалась мне внезапной и загадочной, он покинул Нью-Йорк ради маленькой земли в северном предместье, Оссининг, на берегах Гудзона, сказав, что рассчитывает там провести все теплое время года. 13 июля мы поехали к нему повидаться, прежде чем самим уехать в Вермонт, а затем в Канаду. Мы просто поразились перемене, происшедшей с Цвейгом за считаные недели. У него был вид человека, разбитого физически и морально. Даже его жена, нежная Лотта, была в меланхолии. Я вспоминаю фразу, которую он произнес с печальной улыбкой в присутствии Лотты, ничего на это не возразившей: “Женившись на молодой женщине, я думал обеспечить себе запасы хорошего настроения на годы своей старости. Но теперь именно я обязан ее взбодрить”»{413}.

Жить подальше от мегаполисов в пригородах и деревнях стало для него еще со времен Первой мировой войны маниакальной привычкой и отдохновением. Не случайно Стефан предпочитал Цюриху Рюшликон, Вене – Кальксбург и Зальцбург, Лондону – Бат, а Нью-Йорку – Нью-Хейвен и Оссининг. С 1 по 30 июля 1941 года он арендует в живописном, малолюдном городке Оссининг на Гудзоне (всего в одной миле вверх от исправительного учреждения Синг-Синг) деревянный дом-бунгало по адресу Рамапо-роуд, 7. Поблизости располагался Кротон, где жила и училась Ева Альтман, тем же летом в Оссининг приехали в отпуск Рене Фюлоп-Миллер и семья Шеффер. Да что друзья – сама Фридерика не упустила возможности скрыться от духоты мегаполиса и сняла скромное бунгало с верандой и садом на той же Рамапо-роуд.

Какой-то откровенной вражды между Фридерикой и Шарлоттой в Оссининге соседи и приходившие на чай друзья не замечали. Стефан был счастлив вспоминать с Фридерикой прежние годы, «золотой век надежности» могучей Австро-Венгерской империи. Вспоминать премьеры в Опере, выставки в художественных галереях и музеях, приемы и аншлаги в театрах, которых он был удостоен в качестве драматурга, а она – его спутницы. Только с ней он мог чертить на песке воображения вчерашний, безвозвратно исчезнувший мир, сделать выпуклыми и зримыми портреты ушедших друзей, вспомнить смешные истории их романтических путешествий, населить любимые улицы Вены и Зальцбурга, Цюриха и Парижа теми, кто был ему и ей очень дорог.

Работая, как «семь чертей без единой прогулки», сконцентрировавшись на прошлом безвозвратно канувшей эпохи, а не только на себе и своих успехах (книгу трудно назвать автобиографией в строгом смысле этого определения), Стефан за несколько недель пишет четыреста страниц своей главной, может быть, книги. Пишет своего рода послание в будущее, «записку в бутылке», завещание потомкам в надежде на то, что следующее поколение извлечет уроки из горчайшего прошлого и никогда их не допустит, не испытает, не повторит: «Я никогда не придавал своей персоне столь большого значения, чтобы впасть в соблазн рассказывать другим историю моей жизни. Много должно было произойти – намного больше, чем обычно выпадает на долю одного лишь поколения, – событий, испытаний и катастроф, прежде чем я нашел в себе мужество начать книгу, в которой мое “я” – главный герой или, лучше сказать, фокус. Ничто так не чуждо мне, как роль лектора, комментирующего диапозитивы; время само создает картины, я лишь подбираю к ним слова, и речь пойдет не столько о моей судьбе, сколько о судьбе целого поколения, отмеченного столь тяжкой участью, как едва ли какое другое в истории человечества»{414}.

Первоначально ему покажется самым правильным назвать мемуары «Meine drei Leben» («Мои три жизни») с описанием счастливой жизни до Первой мировой, тревожной до прихода Гитлера и депрессивной в изгнании. Но по мере того как описываемые события все дальше и дальше отдаляли автора от своего «я», название претерпевало правки. На последней странице уже почти готовой рукописи он выведет карандашом «Blick auf mein Leben» («Оглядываясь на мою жизнь»). Оглянется на написанное, пережитое, на «воспоминания европейца» и в последний раз переименует книгу. Отныне и уже навсегда этот «кирпич» обретет твердое, устойчивое название, знакомое каждому образованному человеку «Die Welt von Gester» («Вчерашний мир»).

«Настолько мое Сегодня отличается от любого из моих Вчера, мои взлеты от моих падений, что подчас мне кажется, будто я прожил не одну, а несколько совершенно не похожих друг на друга жизней. Поэтому всякий раз, когда я неосторожно роняю: “Моя жизнь”, я невольно спрашиваю себя: “Какая жизнь? Та, что была перед первой мировой войной, или та, что была перед второй, или теперешняя?” А потом снова ловлю себя на том, что говорю: “Мой дом” – и не знаю, какой из прежних имею в виду: в Бате ли, в Зальцбурге или родительский дом в Вене. Или я говорю: “У нас” – и вспоминаю с испугом, что давно уже так же мало принадлежу к гражданам своей страны, как к англичанам или американцам; там я отрезанный ломоть, а здесь – инородное тело; мир, в котором я вырос, и сегодняшний мир, и мир, существующий между ними, обособляются в моем сознании; это совершенно различные миры»{415}.

После того как Лотта последний раз щелкнула на клавишах стертый добела знак «точка» и положила перед мужем на стол аккуратно сложенные листы его «Вчерашнего мира», Стефан усталой рукой написал на титульном листе посвящение. Свои мемуары он решил посвятить… нет, не любимой женщине, не родителям, не кому-то из ближайших друзей, как делал всякий раз при издании новелл и рассказов. Он решил посвятить свою главную книгу – книгам, Библиотеке Конгресса в Вашингтоне в знак благодарности за то, что тысячи счастливых «звездных часов» он провел в библиотеках Америки.

* * *

Последний июльский вечер в Оссининге закончился с последней страницей рукописи мемуаров. В начале августа они вернутся в Нью-Йорк и решат собрать друзей в гостиничном номере на коктейль-вечеринку. Прощальный памятный ужин соберет именитых гостей. Приедут Клаус Манн, Бертольд Виртель, Рихард Бер-Гофман, Жюль Ромен, Йоахим Маас. На последнем, малоизвестном для широкой публики имени мне хотелось бы остановиться более подробно по той причине, что именно этому человеку Стефан перед отъездом в Бразилию подарит свою пишущую машинку.

«Почти десять лет прошло с той ночи, когда я уносил прощальный подарок Цвейга с собой. <…> Мог ли автор сделать другому автору более значимый подарок? Для меня это предмет памяти и гордости. Предназначенное мне наследие моего друга. Это моя собственность, и я ее храню». Такими благодарными словами немецкий писатель Иоахим Маас (Joachim Maass, 1901–1972) завершает очерк «Последняя встреча», в котором рассказывает о последней, а стало быть, самой памятной беседе с Цвейгом, состоявшейся в августе 1941 года в Нью-Йорке.

Подражая Томасу Манну и Герману Гессе, Маас в 1937 году напишет рассказ «Снег в штате Небраска», а потом, под влиянием Достоевского, – роман «Завещание» (1939). С зимнего семестра 1940 года он получил работу лектора по немецкой литературе в колледже Маунт-Холуок, а благодаря друзьям, в частности Готфриду Берман-Фишеру, стал соредактором журнала «Neue Rundschau». Представляю вниманию читателей отрывки из очерка «Последняя встреча». Благодаря этим воспоминаниям мы узнаём подробности не только о щедром подарке старшего коллеги и друга, но и чувствуем боль, переживания автора, относительно душевных мук, чудовищном депрессивном состоянии Цвейга в последние месяцы его таявшей на глазах жизни:

«Примерно за полнедели до окончательного отъезда в Бразилию он телеграфировал и попросил меня навестить его в Нью-Йорке. Не было это его стилем – поднимать шум по поводу своих намерений или перемены места жительства. И все же я не увидел в том ничего тревожного и даже обрадовался его пожеланию, уже на следующий день, явившись в город. <…>

Лотта и я сердечно подружились еще в лондонские дни, когда она была его секретаршей. И мы, как всегда при встречах, обнялись и расцеловались. Мне показалось, что его мучило какое-то беспокойство. Не было в нем его обычного веселого внимания. Хотя он явно старался его показать. <…> Мы обедали в венском ресторане. Но знакомые блюда и золотистое крепкое вино не доставляли ему радости. Едва допив до половины, он отставил бокал и отодвинул в сторону тарелку. Он разразился таким раздражением, которое вообще ему не было свойственно. Говорил о дурацких формальностях с отъездом, об идиотстве паспортного и таможенного контроля. <…>

Эта картина навсегда врезалась мне в память: опершись левым локтем на скатерть стола, он сидел со скрещенными ногами и беспрерывно подрагивал то коленом, то ступней, потирал руки. Эти красивые ухоженные руки сжимались и разжимались. Его недовольный взгляд блуждал по залу. Он всегда был вежливым человеком, который наслаждался жизнью. Я попытался спросить его о его последней книге “Вчерашний мир”, о которой мы с ним много говорили. “Уже готова, – ответил он раздраженно, – закончена. Поверь, уже сыт по горло”. <…>

Я не помню в деталях наш разговор. Но общий его тон мне хорошо запомнился. То было настроение муки и безнадежности. Мне было ясно одно: Стефан как человек разуверился в политике, но, конечно, страдал не от политики. Он истекал кровью не от этого. То, что было радостью его жизни: доставлявшее наслаждение, щекотавшее нервы ощущение молодости, и работа со всем, что она приносила: радость чувствовать и переживать, ощущать значимость им созданного, благородная, скромная гордость за достигнутое им и за свою славу, – все теперь было под угрозой. И сам он оказался под угрозой в тот час, когда понял – его молодая сила изменяет ему.

Он начал ослабевать. А так как он не обладал талантом стареть, он оказался в опасной ситуации. И когда мир с его жестокостью и деградацией стал ему ненавистен, его одолело сомнение: действенность его произведений могла бы быть большей, больше, чем их нынешняя значимость. Все это неизменно пришло бы к нему: старение, которое он только что ощутил, испугало и парализовало его. Будущее грозило ему отцветанием, истощением его чувственной возбудимости и способности восприятия. Его работа лишилась бы притока чувственных впечатлений и стала бы терять в своей значимости. Он видел, что вот-вот столкнется с поражением, которое унесет с собой в пропасть все достигнутое им. Лотта в своем страхе едва ли что понимала и могла все это осознать. Она тревожилась, предвидела опасность. Но ни она, ни я тогда в Нью-Йорке и понятия не имели о том, как сильна и близка эта опасность. <…>

Я присел на край его постели. Мы стали болтать, как в старые времена. О вещи, над которой я в тот момент работал, о моих лекциях для молодых хорошеньких дам. Он шутил по этому поводу и выглядел уже совсем иначе, не так, как еще пару часов назад. Заговорил взволнованно о Бразилии, о гостеприимстве и красоте этой страны, которая отнеслась к нему почти по-отечески. Когда я, наконец, поднялся, стал прощаться и подошел к двери, он вдруг окликнул меня, я остановился: “Послушай, дорогой, ты можешь взять мою машинку. Она мне больше не нужна”. – “Не нужна?” – удивился я. “Я куплю Лотте новую. Мы не хотим с этой таскаться”.

Разумное объяснение, конечно. Но просто так передаривать машинку, на которой за много лет было написано столько писем и рукописей, принесших и успех, и славу! “И все-таки возьми ее с собой, – сказал он. – Она еще совсем новая. Возьми ее как подарок за свой визит”. <…> С тех пор я все свое и даже эти небольшие воспоминания печатал на этой машинке».

На этой старенькой пишущей машинке, хранящейся сегодня в музее Стефана Цвейга в Зальцбурге, Йоахим Маас набирал рукопись автобиографической книги «Волшебный год», свой самый знаменитый роман в двух частях «Дело Гуффе», книгу-биографию о Генрихе фон Клейсте, несколько пьес и очерков, включая и «Последнюю встречу» с Цвейгом.

Встречи с воссоединенными друзьями-эмигрантами в Соединенных Штатах Америки в один прекрасный день закончились, как и сами дни пребывания Цвейга в этой относительно свободной стране. Стефан всерьез опасался, что Европа в скором времени «совершит самоубийство», что Гитлер выиграет войну и оружием, кровью изменит прежний мир до неузнаваемости. В третьей, пятой, десятой отчаянной попытке возродить свою волю к жизни он, как капитан корабля, в последний раз берет курс на Бразилию и вместе с верным экипажем в лице Шарлотты плывет в страну, где цвет кожи и разрез глаз даже в 1941 году не представляли ни угрозы, ни препятствия.

Бразильское завещание

Он хочет броситься в смерть как в торжественную брачную постель, и в изумительном сплетении чувств (его эротика, никогда не находившая своего русла, изливается во все глубины его натуры) он мечтает о смерти как о мистической любовной смерти, как о вдвойне блаженной гибели{416}.

Бежевый кожаный чемодан был битком набит потрепанными книгами – Гёте, Толстой, Гомер, Бальзак, Шекспир, Максим Горький. К этому батальону непобедимой армии уже в Бразилии со своим главным оружием, бесценным жизненным «Опытом», присоединится Мишель де Монтень. 15 августа 1941 года верный пехотинец вышеназванных победителей отправится в последний бой. В бой не на жизнь, а на смерть, причем смерть самоубийственную. В бой за отстаивание своих представлений и принципов о будущем мире, в бой за каждый новый прожитый день, дерзко и насильно отнимаемый у гуманистов вроде него проклятыми фашистами.

«Только теперь, когда их сгоняли всех вместе и подметали, словно мусор на улицах, – директоров банков из их берлинских дворцов и синагогальных служек из ортодоксальных общин, парижских профессоров философии и румынских извозчиков, обмывателей покойников и лауреатов Нобелевской премии, концертных певиц и плакальщиц на похоронах, писателей и винокуров, владельцев и неимущих, великих и маленьких, верующих и свободомыслящих, ростовщиков и мудрецов, сионистов и ассимилировавшихся, ашкенази и сефардов, праведников и грешников, а позади них еще оробевшую толпу тех, кто полагал, что давно уже избежал проклятия, крещеных и смешанных, – теперь вот впервые за сотни лет евреям снова навязывали общность, которой они давно уже не чувствовали, возвращающуюся вновь и вновь со времен Египта общность изгнания»{417}.

Двенадцатидневное путешествие на корабле «Уругвай» завершилось в порту Рио-де-Жанейро. Коган уже давно получил письмо с просьбой подыскать в Петрополисе «маленький домик, вроде того, что Вы описывали». В письме Цвейг пожаловался на депрессию, усталость, сказал, что завершил автобиографию и книгу о Веспуччи. Попросил держать в секрете его приезд, пояснив, «что в такую эпоху, как наша, никогда нельзя знать наверняка, не возникнут ли в последнюю минуту еще какие-нибудь препятствия».

Абрао Коган, конечно, поможет подавленному отчаянием писателю и другу – на какое-то время утаит от общественности, что великий европеец поселится в 65 километрах от Рио, в городке, где некогда располагалась летняя резиденция бразильских императоров. Никому, кроме своей верной жены Паулины, он не расскажет, что арендованное на улице Гонсалвес Диас, 34, бунгало состояло из трех крошечных комнат в 40 квадратных метров. Да и предметов мебели у хозяйки Маргариты Банфилд было относительно мало – две железные кровати и тумбочки, дубовый стол на кухне, потертое кресло, расшатанные стулья и книжная полочка в «кабинете». Именно полочка, одна, и слово «кабинет» не обойдется без кавычек – о бо`льшем к концу жизни загнанному в угол писателю и не мечталось. Судьба не сулила ему еще хоть когда-нибудь собственными руками расставить тысячи книг, которые остались в домашней библиотеке в Зальцбурге и лишь частично были вывезены в Бат. Счастливого и стабильного прошлого не вернуть. Отныне известняковые стены бунгало стали границами его вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего мира, границами вселенной Стефана Цвейга.

Петрополис во все времена был излюбленным местом отдыха и курортом для состоятельных жителей Рио. Их притягивали туда более мягкий климат, горы, атмосфера уединения и покоя, где Стефан и Лотта очень надеялись прийти в себя, выдохнуть накопившуюся усталость. Почувствовав после переезда прилив бодрости и свежих творческих сил, он писал Фридерике о том, какую красоту наблюдал с веранды. Писал о доброте соседей и поклонницах, приносящих к порогу дома свежие цветы, о том, что война и раздираемая на части Европа стали от него еще дальше. С восторгом говорил об осликах, пасущихся у дороги, о том, как они ритмично двигали хвостиками во время прогулки и как он их любит. «Ты не представляешь, какое утешение для меня в этой природе. Люди здесь по-детски трогательны. Жизнь вокруг умиротворительна. Нет никакой спешки. Но, к сожалению, нет и почты…»

Но уже спустя месяц (27 октября 1941 года) от прежнего оптимизма и задора и след простыл. Он писал ей о душераздирающих переживаниях и страхах, от которых теперь не удавалось избавиться даже ночью. «Ужас, который у меня вызывают нынешние события, возрастает до бесконечности. Мы только на пороге войны, которая по-настоящему начнется с вмешательством последних нейтральных держав, а затем наступят хаотичные послевоенные годы. Я совершенно не в силах заниматься чем бы то ни было. К тому же еще эта мысль, что никогда уже не будет ни дома, ни угла, ни издателя, что не смогу больше помогать своим друзьям – никому, потому что все это связано. До сих пор я всегда говорил себе: продержаться всю войну, потом снова начать. Но прежде чем она кончится, и я смогу заново где-нибудь обосноваться, пройдут, по меньшей мере, два, три, четыре года – невозместимые. Война уничтожает все, что создано предшествующим поколением».

В это же время в Европе сотни близких ему людей и сотни тысяч незнакомых потеряли покой, здоровье, привычные условия жизни. Они пытались любой ценой бежать из стран, которые прежде считали родными, испытывая немыслимые прежде бесчинства и надругательства над человеческим достоинством. Уже в 1939 году набитые евреями вагоны поездов вереницей потянулись в лагеря Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен. Эсэсовцы насиловали женщин, избивали мужчин, потешались над стариками, отнимали у матерей грудных детей. Участь его коллег, писателей из Германии, Австрии, Франции, тоже была незавидной – им довелось пройти не меньше испытаний, чем когда-то их уничтоженным книгам. Многим приходилось сменить по несколько стран, терять в дороге близких, преодолевать голод, холод, депрессию, безработицу.

«Но почему эта участь им и снова, и снова им одним? В чем причина, в чем смысл, в чем цель этого бессмысленного преследования? Их изгоняли из стран и не давали никакой страны. Говорили: живите не с нами, но им не говорили, где они должны жить. На них сваливали вину и не давали никакой возможности искупить ее. И таким образом горящими глазами они вперялись друг в друга во время бегства – почему я?»{418}

* * *

Двадцать восьмого октября Стефан пишет в Нью-Йорк издателю Готфриду Берман-Фишеру, что задумал повесть объемом в 60 страниц о философии шахматной игры. Повесть на момент замысла не имела названия (будущая «Шахматная новелла»), но исходя из политических реалий происходящего и мучительной депрессии автора была пропитана аллегориями войны, являлась метафорой интеллектуального поединка между миром Света и силами Зла.

«Чентович был начисто лишен чувства юмора и, сделавшись чемпионом, стал считать себя самым важным человеком в мире. Сознание того, что он сумел одержать победу над всеми этими умными и культурными людьми, блестящими ораторами и писателями, и к тому же зарабатывает больше их, обратило его прежнюю неуверенность в холодную надменность.

– Разумеется, как и следовало ожидать, легко добытая слава вскружила такую пустую голову. <…> В его ограниченном уме гнездится только одна мысль: уже в течение многих месяцев он не проиграл ни одной партии. И так как он не имеет ни малейшего представления о том, что в мире существуют другие ценности, кроме шахмат и денег, у него есть все основания быть в восторге от собственной персоны»{419}.

В образе тщеславного, равнодушного, заинтересованного только во власти и деньгах чемпиона по имени Мирко Чентович писатель воплощает режим национал-социалистов и надменное поведение Адольфа Гитлера. Как стратег войны (игры) своей грубой тактикой наступления он стремительно восходит к пьедесталу и один за другим громит соперников (соседние с Германией страны). В характеристику «стал считать себя самым важным человеком в мире» – автор вкладывает теорию Ницше о сверхчеловеке, а шахматы и поле боя в данном контексте – метафора реальной войны с реальными жертвами и потерями. Варвар в шахматном мире Чентович и кровавый варвар Гитлер – одно лицо, возомнившее себя величайшим человеком на земле: «Весьма легко считать себя великим человеком, если ваш мозг не отягощен ни малейшим подозрением, что на свете жили когда-то Рембрандт, Бетховен, Данте и Наполеон».

По сюжету Чентович на корабле вступает в шахматную битву с неким доктором Б., приверженцем австрийской монархии, потомственным венским юристом и интеллигентом, воплотившим в своем образе всех воспитанных, образованных, наделенных хорошим вкусом и чувством юмора представителей старой Австрии до ее оккупации в 1938 году. Поединок означает противостояние фашистов представителям европейской цивилизации, «разнообразных отраслей интеллектуального труда». В новелле отчетливо показано и личное отчаяние автора за будущее мира, в котором национал-социалисты стремительно расширяли господство, становясь все более жестокими и фанатичными.

Для доктора Б. и в его лице всего культурного сообщества Европы писатель предлагает один выход – отступление. Вот почему доктор прекращает игру и оставляет Чентовичу-Гитлеру поле без соперников. Казалось бы, нерушимый «вчерашний мир» цивилизации вынужденно отступает перед торжеством и ликованием национал-социалистов.

«Доктор Б. резко вскочил со стула.

– Прошу прощения за свою дурацкую ошибку, – сказал он своим вежливым голосом и склонился перед Чентовичем. – Я, конечно, сказал совершеннейшую чепуху. Само собой разумеется, эту партию выиграли вы.

Потом повернулся к нам:

– И вас, господа, я тоже прошу извинить меня. Но я предупреждал заранее, что не нужно возлагать на меня больших надежд. Простите, что я так позорно закончил игру. Это последний раз, что я поддался искушению сыграть в шахматы»{420}.

В период работы над рукописью он подолгу беседовал с Эрнстом Федером (Ernst Feder, 1881–1964), некогда ведущим немецким юристом, журналистом, возглавлявшим до 1933 года раздел политики в «Berliner Tageblatt». Федер оказался в Петрополисе раньше Цвейга: 7 февраля 1941 года он и его супруга Эрни получили долгожданные визы и рекомендательное письмо для работы в газете «Noite». Неоценимую помощь им и многим другим беженцам оказал бразильский посол при правительстве Виши Луис Мартинс де Соуза Дантас. Благодаря рекомендации Федер смог устроиться сразу в несколько местных изданий, бросился изучать португальский язык, и надо отметить, выучил его в течение года. Статьи на неполитические темы он писал под псевдонимом «Зритель», а еще читал в Рио-де-Жанейро лекции по немецкой литературе. Свой первый отпуск Федер проведет в Петрополисе и по счастливому совпадению снимет домик в десяти минутах от бунгало австрийского друга.

Вечерами они вдвоем шли в любимое кафе «Элегант», располагавшееся на той же улице Гонсалвес-Диас, где поселился Стефан. Сидя за столиком, друзья говорили на родном немецком языке и хотя бы на пару часов переносились в счастливое прошлое. Федер по натуре был оптимистом и нередко забавлял друга трагикомическими высказываниями: «Исходя из текущего положения вещей, можно с уверенностью сказать, что Третий рейх не на века! Думаю, протянет лет пятьсот, не больше». Разумеется, друзья говорили о литературе, но если разговор заходил о событиях дня сегодняшнего, смолкали. В горькие минуты молчания они просили официанта принести шахматную доску. Стефан играл плохо, но Федер поддавался, стараясь доставить нервничавшему сопернику сладость победы. Хотя по большому счету Цвейга уже тогда не радовали ни шахматные фигуры, ни шуточки друга, ни прекрасная погода, ни любимая женщина. Со своей стороны Шарлотта прилагала все усилия, чтобы Стефану было комфортно. Вместе с их темнокожей горничной готовила мужу блюда австрийской кухни «шмаррен» и «палатшинкен». Недаром чилийская поэтесса Габриэла Мистраль, проживавшая в тот год в Петрополисе, вспоминала: «Он радовался, что у себя дома мог предложить гостям настоящую австрийскую кухню, от супа до десерта».

В последнем из дошедших до нас писем, адресованных Федеру, правда, не имеющем даты, Цвейг сообщает: «Я посылаю Вам новые газеты и рукопись “Шахматной новеллы”, хотя она еще далека от совершенства. Я буду Вам весьма благодарен, если Вы, как профессионал двух искусств – редактор и литератор – безоговорочно выскажете мне свои возражения и предложения. Мы с нетерпением ждем Вас во вторник и, если погода будет теплая, предлагаем для встречи нашу террасу».

Насколько Федер помог и помог ли вообще с правкой рукописи, неизвестно. Ответных писем, к сожалению, не сохранилось. Впрочем, последний свой шедевр в напечатанном виде не успеет увидеть и сам автор…

* * *

В пятницу 28 ноября на улицу Гонсалвес-Диас, 34, без приглашения нагрянули знаменитости, чтобы поздравить с шестидесятилетием того, кто так просил свою супругу не устраивать торжества, называя этот день «черной датой». Чего Цвейг достиг к этому роковому рубежу? Да по большому счету ничего не достиг, а только растратил. У него не было сбережений, любимой библиотеки, даже собственного угла, не то что дома. Не было прежних сил и возможностей путешествовать, не было друзей – многие лежали в сырой земле за океаном.

Тем не менее, осознавая все это, Шарлотта организовала для мужа праздник и пригласила к столу самых близких людей. Приехал Коган со своей женой Паулиной. В качестве подарка они преподнесли писателю десятимесячного жесткошерстного фокстерьера по кличке Плуки. Стефан очень обрадовался четвероногому другу. С этого дня все свободное время он возился с Плуки, заботился о нем как о родном ребенке, с важной походкой гулял по улицам и рассуждал на философские темы. Даже в прощальном письме хозяйке дома не забыл упомянуть о рыжем приветливом щеночке.

На скромный праздник приехал и Клаудио де Соуза, писатель, драматург, президент бразильского отделения Пен-клуба, с которым Стефан познакомился еще в августе 1936 года. Он привез имениннику два сюрприза: напечатанную в «Viking-press» книгу «Бразилия – страна будущего» и открытку от министра иностранных дел Хосе Карлоса де Маседу Соареса. Примерно в те же дни ноября Берман-Фишер в сыром и холодном Стокгольме издаст на немецком языке первый тираж «Бразилии» и сообщит эту радостную весть автору вместе с поздравлениями по телефону.

Жюль Ромен, проживая в Мексике, заранее позаботился о подарке. Как раз к юбилею воплотил в жизнь давнюю идею издать в «Viking-press» брошюру на двух языках, французском и английском, своего доклада «Стефан Цвейг, великий европеец», текст которого он зачитывал в Ницце и Париже еще в 1939 году. Позже Ромен вспоминал в мемуарах: «Я сделал все, чтобы послать ему хоть какой-то знак дружбы. Этот жест, мне кажется, доставил ему удовольствие».

Шарлотте благодаря Провидению и помощи высших сил удалось разыскать в лавке букиниста в Петрополисе антикварное собрание сочинений Оноре де Бальзака и под аплодисменты коллег преподнести супругу изящные томики черного цвета. Стефан сильно разволновался, увидел в этом знак судьбы, понял, что пришло время вновь собраться с силами и вернуться к большой работе.

Федер за столом взял слово последним. Скромно поздравив юбиляра и пожав ему руку, он достал из портфеля двухтомное издание Мишеля де Монтеня, предварительно на титульном листе аккуратно написав: «Дорогой Стефан, пусть присутствие столь мудрого наставника помогает тебе избавиться от мрачных мыслей».

Круговорот времен неотвратим

Над головою, белой от седин.

Бесценной жизни суть тогда видна,

Когда стакан испит до дна…

Стаканы были осушены, тосты и пожелания произнесены. Стихотворение «Благодарность шестидесятилетнего» из уст понурого виновника торжества прозвучало. Друзья постепенно разошлись, оставив именинника наедине с мрачными мыслями и «Опытами» Монтеня. Удивительно, но своим друзьям в Нью-Йорк, например Фюлоп-Миллеру, Стефан хвастался, что в подвале дома обнаружил сундук, где среди прочего хлама находилось редкое издание Монтеня. Вы улыбнетесь, но это был чистой воды вымысел. Вымысел даже не столько потому, что «Опыты» ему подарил Федер, сколько потому, что в доме Маргариты Банфилд – барабанная дробь – никакого подвала не было. Скорее всего, ему просто захотелось, чтобы нечто подобное произошло с ним в действительности, на самом деле, а друзья, которым об этом рассказывалось, само собой, проверить информацию не могли. Фридерике он тоже описал «легенду о сундуке», но ей же жаловался на скудный быт, на изоляцию, на отсутствие рядом Германа Броха, Бертольда Виртеля и того же Фюлоп-Миллера. Письмо Иоахиму Маасу в Нью-Йорк закончил фразой: «Читаю Бальзака, Монтеня и Гёте – так что никаких друзей моложе двухсот лет».

И вот Цвейг «в определенный час» засел на веранде с томами французского гуманиста XVI века и, что называется, потерял счет времени. Он ясно понял, что «Опыты» должным образом способны оценить как раз те, кем он сам являлся в настоящее время: «не очень молодые читатели, люди уже накопившие известный опыт жизни и испытавшие разочарование». Он нашел в авторе родную, родственную душу, «интересную личность, необыкновенно прозорливого и проницательного, безусловно, достойного любви человека, и кроме того, художника» и сразу стал собирать дополнительные источники.

После первого визита в библиотеку он уже был переполнен планами нового эссе и едва запустил во Вселенную мысль, как тут же получил «ответ», сообщение, что французский ученый Фортунат Стровски (Fortunat Strowski, 1866–1952) недавно бежал из Европы и переехал в Бразилию. До войны на протяжении тридцати лет он занимался изучением наследия французского гуманиста, написал и издал во Франции цикл из пяти книг «“Опыты” Мишеля де Монтеня».

В Рио их познакомил Афонсо Аринос де Мелло Франко, политик и адвокат, автор закона о запрете расовой дискриминации в Бразилии. Как историк, он сам когда-то занимался исследованием трудов Монтеня и, разумеется, стал с удовольствием оказывать содействие Цвейгу. Единомышленники встретились в Рио, а затем несколько раз в Петрополисе, ведь с декабря 1941 года Стровски жил в одном из отелей города. Накануне последнего сведения счетов Цвейг придет к нему и отдаст взятые в долг книги, чтобы никому и ничем не быть обязанным.

«Кого же нам благодарить, – пишет Цвейг в первой главе эссе о Монтене, – если не тех, кто в подобные нашим бесчеловечные времена укреплял в нас человеческое, кто напоминал нам, что мы не должны потерять единственное и не подлежащее утрате из того, чем мы владеем – наше сокровенное “Я”. Ибо сохраняет и увеличивает свободу на земле лишь тот, кто остается свободен сам, свободен по отношению ко всем и ко всему».

Уже в первой главе он проведет параллель и сравнит «спорадический взрыв безумия человечества», выжигающий души и земли переход от гуманизма к жестокости, с которым четыре века назад столкнулся Монтень, с тем крахом нынешних идеалов, что выпало испытать и пережить гуманистам ХХ века – самому Цвейгу и его совестливым коллегам. «Меня же трогает и занимает в Монтене сегодня только одно: как он, во время, подобное нашему, сохранил себя внутренне свободным и как мы можем в его опыте, читая Монтеня, найти себе поддержку. Я вижу в нем патриарха людей независимого образа мыслей, ангела-хранителя и друга каждого человека свободы на земле, лучшего учителя в этой новой и все же в самой древней и вечной науке – сохранить самого себя. <…> Монтень становится психологом, занимается самоанализом. Кто я – спрашивает он себя. Три, четыре человека до него задавали себе этот вопрос. Он пугается поставленной перед собой задачи. Его первое открытие: трудно сказать – кто. Он пытается смотреть на себя со стороны, “как на другого”. Он подслушивает себя, он наблюдает себя, он становится, как сам говорит, “моим метафизиком и физиком”. Он не спускает с себя глаз и говорит, что на протяжении ряда лет ничего не делал, не контролируя себя».

Эссе Цвейга «Монтень» за ХХ и первую четверть XXI века успели перевести и издать в самых разных странах. Напомню, что именно Монтень был родоначальником жанра эссе и само слово essais в переводе с французского языка означает «опыты, попытки». «Опыты» Монтеня удались на славу своего создателя, это очевидно, как очевидно и то, что «попытки» Цвейга написать о нем эссе увенчались международным успехом.

* * *

Накануне ужаса Пёрл-Харбора, когда 7 декабря 1941 года японские самолеты атаковали американский флот, Стефан и Шарлотта приехали в Рио. Пока он посещал зубного и парикмахера, Лотта отправила в Бат Ханне Альтман письмо, где говорилось, что Стефан чувствует себя лучше и его работа над мемуарами завершена. Она просила найти в кабинете папку с кольцами, где были собраны материалы о Бальзаке. Попросила Рихарда Фриденталя набрать рукопись на машинке и переправить в Петрополис дубликат. Без этой папки Стефан не мог писать дальше. Опережая события, скажем, что желанная посылка пересечет океан спустя восемь дней после смерти Цвейга…

Пару раз осенью и зимой Стефан гостил в Рио у брата Фридерики, юриста Зигфрида (Siegfried Burger, 1869–1951). Он бежал из оккупированной Австрии вместе с женой Клариссой и их единственным сыном Фердинандом на борту спасительной «Океании». Фердинанд пошел по стопам отца, стал работать юристом в коммерческой фирме, в Рио он проживал отдельно от родителей на улице Фаро, 38, в то время как папа с мамой поселились на улице Домингос, 187.

Двадцать третьего февраля 1942 года в спальне мертвого писателя полиция обнаружит пакет, адресованный Фердинанду, где кроме прощального письма на имя его отца лежали запонки, золотые часы и бриллиантовое кольцо. Часы, согласно распоряжению покойного, предназначались Фердинанду, запонки и кольцо – Фридерике. Когану в дополнительных инструкциях было велено передать Фридерике через Фердинанда еще и нотную рукопись Моцарта «Фиалка». Коган просьбу выполнил, и в настоящее время оригинал хранится в Национальной библиотеке Рио-де-Жанейро.

В 1948 году Фердинанд женился на местной девушке Еве и остался с ней жить в Рио даже после того, как в июне 1950 года родители вернулись в Вену. В счастливом браке Фердинанд доживет до девяноста трех лет и скончается в Бразилии в 2001 году.

* * *

По соседству с Петрополисом находился городок Барбасена, куда стремились бежать от когтей и клыков гитлеризма измученные евреи. В Барбасену со всей своей семьей переберется и немецкий банкир Гуго Симон{421} (Hugo Simon, 1880–1950), основавший в Париже в 1930-е годы фонд помощи беженцам «Союз Нового Отечества». В середине 1941 года под чужими именами они пересекли океан и приобрели бунгало с садом, где он занимался разведением бабочек шелкопрядов. В этом же городке на ранчо Крус дас Алмас поселятся известный французский писатель Жорж Бернанос и румынский художник еврейского происхождения Эмерик Марсье (Emeric Marcier, 1916–1990), переделавший скромный двухкомнатный домик под мастерскую.

По просьбе Эрнста Федера Гуго Симон обратился к Бернаносу, чтобы он взбодрил подавленного Цвейга, живущего взаперти, пригласив его к себе на ранчо. В январе 1942 года такая встреча состоялась, Стефан прибыл в город утренним поездом. Готовя встречу двух выдающихся современников, Федер и Симон полагали, что энергичному французу-католику удастся уговорить подавленного и запуганного австрийца объединить усилия на страницах бразильских газет и написать манифест, осуждающий совершаемые преступления против евреев.

Бернанос, в отличие от Цвейга, не молчал. Стоя на самом краю апокалипсиса, он находил мужество вести антивоенные колонки и выступать по радио. Однако даже он с его воодушевлением и пылом так и не смог вселить в австрийского пессимиста уверенность в то, что его голос еще имеет силу. Будучи аполитичным смолоду, Цвейг отказался писать и сейчас, предпочел отмолчаться, считая, что его немецкое слово умерло для Германии, Европы и всего мира. «Эразм обладал великим искусством мягко и незаметно отстранять от себя все, что ему было в тягость, и в любой одежде, под любым нажимом обеспечивать себе внутреннюю свободу».

По завершении траурных дней Бернанос написал статью, где сказал: «Самоубийство Стефана Цвейга не является частной драмой. Еще до того, как последний ком земли упал на гроб знаменитого писателя, информационные агентства уже разносили эту весть по всему миру. Тысячи и тысячи людей, которые считали Цвейга учителем и почитали его как такового, оказались вправе сказать себе, что учитель отчаялся защитить их дело, что дело это обречено на провал. Жестокое разочарование этих людей гораздо больше достойно сожаления, чем смерть самого Стефана Цвейга, так как человечество может обойтись и без него, и без любого другого писателя, но оно не может без боли наблюдать за тем, как сокращается число безвестных, безымянных людей, которые, так и не познав почестей и приносимых славой благ, отказываются соглашаться с несправедливостью и живут единственным оставшимся у них достоянием – смиренной и страстной надеждой».

* * *

Даже мягкий климат и прохладный горный воздух Петрополиса не избавил Лотту от постоянного сухого кашля и одышки, вызванной астматическими приступами. Каждое утро к ней приходил доктор и вводил в вену сыворотку сомнительного состава. К сожалению, ничего не помогало, ночь приносила очередные приступы удушья, и до рассвета несчастная сидела у окна, жадно хватая глотками воздух, протирая платком лицо от соленого пота. Уже не первый раз под дверь их дома неизвестные подкладывали записки с угрозами: «Мы тебя нашли, тебе и твоей жидовке не жить». На улицах Стефан стал бояться собственной тени, постоянно пребывая в страхе преследования. На почтовых конвертах перестал указывать обратный адрес, с незнакомыми и подозрительными прохожими не вступал в разговор, возненавидел радио и новостные полосы газет. Единственным утешением в эти депрессивные дни станет для него упаковка приобретенных ампул с вероналом.

Четвертого февраля он отправил Фридерике письмо, в котором точнее всего отражен его пессимизм от происходящих «мировых потрясений», но и там пока нет никаких намеков на добровольный уход из жизни: «Дорогая Фридерика! Долго о тебе ничего не слышал. Особенно рассказывать нечего. Меня удручает перспектива, что окончательное разрешение и победа в этом году еще невозможна. Наше поколение лучшие годы своей жизни вынуждено было прожить в период между двух мировых потрясений. После этой войны все будет по-другому. Войны, которая за месяц проглатывает больше, чем нации раньше зарабатывали годами. <…>

Я живу не менее замкнуто, чем раньше, читаю, работаю, гуляю с маленьким псом. Он очень мил, не так интеллигентен, как был Каспар. Но очень ко мне привязан, словно он со мной уже много лет. Писем приходит все меньше, у всех свои заботы. Пишут неохотно, если нет ничего особенно важного. Да и что в нашей маленькой и урезанной жизни может быть важнее мировых событий? Моя автобиография отправилась авиапочтой в Швецию, надеюсь, рукопись дойдет. Скоро будет опубликовано мое эссе о Веспуччи. Еще пишу Монтеня. Но, правда, все не с прежней интенсивностью. Чтение – мое лучшее утешение, да и то лишь старые, проверенные книги: Бальзак, Гёте, Толстой. Но чего нам не хватает, так это общения с людьми нашего уровня. Большинство из тех людей, которые здесь мне встречаются, не понимают, что происходит, и думают, что грядущий мир станет лишь продолжением этого мирного времени. Европа от них далека, как мы от Китая в последние страшные годы. Надеюсь, что твоя работа продвигается вперед. Не советую присылать ее мне. Проходит несколько недель, прежде чем книги доходят. Да и уверенности нет. Правда, сама страна не затронута войной, но есть ограничения. Иностранцам запрещено в общественных местах говорить по-итальянски и по-немецки. И носить при себе издания на этих языках. Не знаю, буду ли я арендовать это бунгало далее апреля. Если перееду, то дам тебе знать своевременно. Сердечно тебя приветствую, Стефан»{422}.

Солнечным днем 13 февраля 1942 года в Нью-Йорке за окнами Хантер-колледжа, где в тот день читал курс профессор Иван Хейлбут (Iwan Heilbut, 1898–1972), прозвенел короткий звонок. Лекции в расписании стояли не подряд, а свободным временем профессор умел распоряжаться, ведь еще в Берлине в 25 лет он успевал выдать в срок материал сразу в два престижных издания – «Berliner Tageblatt» и «Vossische Zeitung».

Полтора года назад (4 сентября 1940 года) он вместе с женой и годовалым сыном при помощи уже упомянутого Вариана Фрая получил в Марселе поддельные чехословацкие документы. Теперь, когда все самое страшное оказалось позади, главе семьи можно было погрузиться в работу, написать что-то значимое для будущих поколений. На столе лежала готовая рукопись повести «Франциск и Элизабет». Супруга вела переговоры с издательством, и, надо сказать, вполне успешно: брошюра увидела свет в 1942 году на английском языке в «Pantheon-Verlag». Но главные свои мысли о настоящем трудном времени, связанном с лишением родины, друзей, утратой библиотеки профессор захотел выразить в стихах, объединив их в сборник «Meine Wanderungen» («Мои походы»).

Ура! Предисловие к нему согласился написать Цвейг, на прощальном вечере в отеле «Wyndham» пообещав прислать статью уже из Бразилии. В очередной раз, вспомнив данное обещание и осознав, что новостей из Южной Америки от «Магеллана» до сих пор нет, в пятницу 13-го поэт поспешил в ближайшее почтовое отделение. В бандероль кроме приветственного обращения Хейлбут вложил свой сборник и копию контракта, извещавшего, что «Мои походы» будут изданы в «Pantheon» с «вашим предисловием, уважаемый господин Цвейг».

Узнав из газет новость о самоубийстве учителя и друга, Хейлбут помчался на то почтовое отделение, откуда десять дней назад осуществлял отправку, и выяснил, что извещение было доставлено адресату в субботу 21 февраля, за два дня до непоправимой трагедии. Предисловие так и не будет написано, но Хейлбут, выражая дань памяти Цвейгу, посвятит «Мои походы» именно ему.

* * *

В понедельник 16 февраля Абрао Коган пригласил писателя с супругой приехать в Рио, чтобы полюбоваться на праздник, знаменитый на весь мир бразильский карнавал. Стефан захотел отвлечься и понаблюдать за костюмированным зрелищем пляшущих женщин и мужчин, а заодно встретиться с Клаудио де Соуза, с которым в последнее время тесно сблизился. Вечером того же дня они с Лоттой приехали в Рио, но уже утром 17 февраля первые полосы газет заполнили сообщения о том, что Сингапур пал под натиском японцев, что произошла крупнейшая в истории капитуляция британских войск{423}. Цвейг мгновенно впал в депрессию и ближайшим рейсом общественного транспорта вернулся в Петрополис. Тем страшным утром мысль о самоубийстве окончательно созревает в его голове.

«Отведя душу, он идет дальше. Кристина чувствует, как напряженно работает его мозг, ей даже не по себе от его спокойных логичных рассуждений, от острого сознания его превосходства и своей покорности.

– Итак, не торопясь, шаг за шагом. Никаких скачков. Никаких надежд и фантазий. Давай рассуждать. Если мы сегодня покончим с собой, то сразу отделаемся от всего. Одно движение – и жизнь позади… вообще говоря, мысль любопытная, я всегда вспоминаю нашего учителя в гимназии, он часто повторял: единственное превосходство человека над животным состоит в том, что он может умереть, когда хочет, а не когда должен. Наверное, это единственная свобода, которой располагаешь всю жизнь, – свобода расстаться с жизнью»{424}.

Мы уже убедились, что Стефан обращался к теме самоубийства на протяжении всей творческой биографии. Интуитивным чутьем его притягивало желание познать мотивы и обстоятельства ухода из жизни Генриха фон Клейста, и об этом мы еще скажем. О странной склонности описывать суицид в разных проявлениях говорят многие сюжеты его новелл. Да что там вымышленные герои – Цвейг и сам порывался покончить с собой в двадцать, тридцать, сорок лет, жутко боялся старости, оружия и войны, а тут еще Гитлер с его невиданной жестокостью. Фридерика не раз вытаскивала его «из петли», но Цвейг снова и снова пугал ее угрозами, ультимативными заявлениями, пока, успокоившись, не уходил в кабинет и не начинал переносить на бумагу из своей фантазии леденящие душу, сердце и кровь истории.

Герои романа «Кристина Хофленер» Кристина и Фердинанд, нисколько не притворяясь, «спокойно и ясно» рассуждают о своем «чертовски» сложном положении и принимают решение уйти из этого мира, уйти навсегда…

«– Итак, поразмыслим. Сегодня мы решили покончить с собой, или, как красиво пишется в газетах, “уйти из жизни”. Это неверно. Мы вовсе не собирались уходить из жизни, ни ты, ни я. Мы лишь хотели выбраться, наконец, из нашего жалкого прозябания, и другого выхода не было. Не из жизни мы решили уйти, а из нашей бедности, из этой отупляющей, невыносимой, неизбежной бедности. И только. Мы были уверены, что револьвер – последний, единственный путь. Но мы ошибались. Теперь мы оба знаем, что, в крайнем случае, есть еще один путь, предпоследний»{425}.

В «предпоследние» дни Стефан привел в порядок разрозненные страницы рукописи романа «Кларисса»{426}. В то время Шарлотта набирала четыре машинописные копии «Шахматной новеллы» по 63 односторонних листа, чтобы отправить их четырем независимым издателям. Первый тираж новеллы был опубликован Коганом в «Editora Guanabara» в сентябре 1942 года в Рио на португальском языке. Другая копия полетела в Нью-Йорк к Берман-Фишеру, третья в «Viking Press» Бенджамину Хьюбшу, тому самому, кто дал новелле название «Королевская игра». Четвертую копию получил в Аргентине Альфредо Кан. Рукопись увидела свет в издательстве «Pigmalion» на испанском языке скромным тиражом в 250 экземпляров. В том же 1942 году Кан подготовил испанский перевод книги «Вчерашний мир».

* * *

Двадцать первого февраля Альфред получил от брата письмо, в котором тот сообщал, что в настоящее время пребывает в добром расположении духа и готов продлить аренду дома еще на шесть месяцев, поскольку настоящий договор истекает через неделю.

Эта последняя горькая, «черная неделя» началась у Стефана примерно со среды, когда большую часть дня он курил на веранде и задумчиво смотрел на горы у черты горизонта, горы книг на столе, на фокстерьера, мирно уснувшего на потрепанном коврике. Разговаривать Цвейгу было не с кем, да он и не хотел ни с кем говорить. В эти душные дни и ночи он особенно много думал о тех своих коллегах, родственниках и друзьях, кому собирался писать, и даже кому-то начал составлять прощальные письма. На этих печальных страницах он не просто прощался с прошлым, но и хотел дать надежду на будущее, дать друзьям поручения, работу, ну и, конечно, поблагодарить за все былое…

Первым делом он подготовил письмо немецкому поэту Виктору Виттковски: «Уважаемый Виктор, я попросил моего друга и издателя Когана, чтобы он позволил Вам редактировать мои последние рукописи: две дописанные и одну незавершенную работу. Также я попрошу Вас хранить у себя копию моей автобиографии на случай потери экземпляра, что ранее был отправлен в Швецию. За своевременное выполнение работы я попрошу Абрахама Когана регулярно выплачивать Вам определенный гонорар. Я чувствую себя очень счастливым с момента моего решения, впервые с сентября прошлого года. Года, который разрушил мой мир. Мужества Вам. Вы ведь так молоды. Вы еще увидите, как волна угаснет».

Как угаснет «волна» Второй мировой войны, Виктору действительно довелось увидеть. Но что интересно, к работе над перечисленными в «завещании» рукописями он не будет допущен. До сих пор остается загадкой, на каком основании издатель Цвейга не выполнил воли покойного и, исходя из личных соображений, предоставил редактировать тексты Рихарду Фриденталю. Виктор неоднократно возмущался этим публично. Он, в самом деле, нуждался в тот период в заработке и, надо сказать, претендовал на него по праву. Многие газеты тогда обсуждали скандал. Например, 17 апреля 1942 года газета «Aufbau» перепечатала письмо Цвейга, адресованное Виктору. Дело получило резонанс и дошло до судебного процесса, в котором Виктор доказывал право на предоставление ему работы и оплаты. Не заручившись поддержкой ни со стороны правообладателей Цвейга, таких как Манфред Альтман, ни со стороны прессы и коллег (все выступили против), Виттковски так ничего и не получил – ни работы, ни гонораров. В 1960 году он покончит с собой в Риме при невыясненных обстоятельствах.

Второе письмо было отправлено в Нью-Йорк Рене Фюлоп-Миллеру. В этом грустном обращении Стефан рекомендовал другу читать «Опыты» Монтеня и процитировал отрывок: «Самая добровольная смерть наиболее прекрасна. Жизнь зависит от чужой воли, смерть же – только от нашей. В этом случае больше, чем в каком-либо другом, мы должны сообразоваться только с нашими чувствами. Мнение других в таком деле не имеет никакого значения; очень глупо считаться с ним. Жизнь превращается в рабство, если мы не вольны умереть»{427}. Ясно как божий день, что с позицией Монтеня Цвейг был в ту минуту полностью согласен.

Сердечное письмо получит и директор городской библиотеки Петрополиса Хосе Копка Фрос, с которым он несколько раз встречался: «Я не имею здесь моей обширной библиотеки. Этого самого необходимого инструмента для работы мне не хватало в течение многих лет. В новом доме у меня есть всего несколько книг, которыми я постоянно пользовался. Но я буду счастлив, если Ваша прекрасная библиотека поможет другим, которая для меня самого была такой полезной и которая демонстрирует Ваше особое уважение и Вашу любовь к книгам и письмам. Пусть она продолжает расти и развиваться и давать другим такое же удовольствие, как и мне».

Мы обещали рассказать, как Цвейг позаботился о четвероногом друге, и упоминание о песике как раз встречается в письме, адресованном хозяйке дома Маргарите Банфилд: «Мне очень жаль, но мы приняли другое решение, чем вновь арендовать ваш красивый дом. Вы и представить себе не можете, какая меня настигает усталость в мои шестьдесят, живя без собственного дома, неприкаянно всюду блуждая. Небольшие расходы по дому (в том числе на телефон), заработную плату для садовника и горничной оплатят исполнители завещания (Самуэль Маламуд или Абрао Коган). Еще я отдал приказ, чтобы некоторые предметы из моей одежды были переданы этим честным и добрым людям. Людям, которые сделали мое пребывание в вашем доме еще более приятным. Уважение вашему мужу и вашим мальчикам. А с Плуки мои исполнители спросят и решат, хотите ли вы его оставить у себя. Сообщите им. Я знаю, что Плуки было бы хорошо проводить время с вашими мальчиками».

Двадцать второго февраля были подготовлены письма для Зигфрида Бургера, семейной пары Шеффер в Кротон-на-Гудзоне, Альфредо Кана в Буэнос-Айрес, для Жюль Ромена в Мехико. В Нью-Йорк полетело письмо Берман-Фишеру, были отправлены послание мэру города Петрополис Кардозо де Миранде и совместное письмо Когану и юристу Самуэлю Маламуду: «Мой дорогой друг. Прежде всего, хочу поблагодарить Вас за ту доброту, которую Вы проявляли ко мне, и попросить у Вас прощения за все огорчения и неприятности, которые я причиняю Вам своей смертью. Вы знаете, какую усталость от жизни испытывал я с тех пор, как потерял свою родину, Австрию, и не мог обрести истинную жизнь в работе, живя кочевником и чувствуя, что старею – больше от внутренних страданий, чем от возраста. В закрытом ящике Вы найдете итоговые завещания и распоряжения. Адвокат Самуэль Маламуд, я надеюсь, возьмет на себя решение всех правовых вопросов. По моей воле (и воле моей жены) я разрешаю ему и Вам быть исполнителями завещания по всем вопросам в Бразилии. Я попрошу Вас отправить все письма авиапочтой как можно скорее. И я благодарю Вас от всего сердца за Вашу добрую дружбу. Желаю всего наилучшего Вам, Вашей жене и Вашему ребенку. Я хотел бы быть похороненным на кладбище в Рио-де-Жанейро самым скромным и незаметным образом. Небольшие долги моей семьи должны быть оплачены из того, что здесь осталось. Не жалейте меня, моя жизнь уже давно уничтожена, и я счастлив, что смогу уйти из мира, ставшего жестоким и безумным. Сохраните обо мне самые добрые воспоминания. Я всегда был Вам признателен и гордился Вашей верной и преданной дружбой».

Двадцать второго февраля его персонального письменного обращения была удостоена и бывшая жена: «Дорогая Фридерика, когда ты получишь это письмо, я уже буду чувствовать себя намного лучше. Ты видела меня в Оссининге и знаешь, что после периода спокойствия моя депрессия стала более острой. Я страдал так, что не мог сконцентрироваться. И потом, эта уверенность, что война продлится годы, прежде чем мы сможем вернуться к себе домой, эта уверенность действовала на меня совершенно удручающе. Я люблю свой Петрополис, но здесь нет тех книг, которые мне нужны, и еще это одиночество. Сначала все это действовало успокаивающе, но потом мысль, что мне не удастся закончить свой главный труд – Бальзака, если у меня не будет пары спокойных и тихих лет, стала угнетать меня всё больше и больше, а эта война все идет и идет. Я устал от всего. У тебя есть дети и, следовательно, долг перед ними. У тебя обширные интересы и еще много сил. Я уверен, что ты увидишь лучшие времена и что ты поймешь, почему я, с моей ипохондрией, не мог дольше ждать, и одобришь меня. Я посылаю тебе эти строки в мои последние часы. Ты и представить не можешь, как я счастлив, что наконец-то принял это решение. Передай мой самый теплый привет детям и не ругай меня. Помнишь Йозефа Рота и Ригера, как я был счастлив за них, что им не пришлось проходить сквозь эту муку? Всего тебе светлого и доброго, любви тебе и мужества. Знай, что я спокоен и счастлив».

В тот «звездный» день и час, пока Стефан исписывал бумагу и плакал над каждым предложением, Шарлотта (благодаря этому мы наконец-то можем услышать ее голос) написала жене своего брата Ханне Альтман: «Дорогая Ханна, поступая так, мое единственное желание состояло лишь в осознании, что это лучший выход для Стефана, страдающего от нацистского господства, да и для меня, окончательно измучившейся от астмы. Хотелось бы, чтобы мы могли сделать для Евы больше, будь она с нами все это время. Но с другой стороны, я искренне убеждена, что Еве лучше с миссис Ольгой Шеффер, чья любовь и чей подход к детям настолько сильно похож на ваш. Если бы Ева была у нас, она бы почувствовала наше настроение. Она была бы одинокой и вероятно испытывала бы больше трудностей, адаптируясь в совершенно другом окружении. На миссис Шеффер вы можете рассчитывать, как на члена семьи. Жена брата Стефана тоже будет помогать Еве и возможно даже предложит забрать ее к себе или отправить в другое место. Но я, зная вас и ваши планы, посоветую вам оставить Еву в школе у Шеффер. Надеемся, пройдет не так много времени, и вы сможете забрать Еву к себе. Большое спасибо вам за все и простите меня за причинение боли Манфреду. Поверьте, лучше всего, если мы сделаем это сейчас!»

Нам остается только сказать о двух последних письмах, составленных гением в те ужасные минуты. О письме Манфреду и Ханне, в котором он попросил извинения у них и у матери Шарлотты, аргументируя поступок словами: «Даже длительное лечение от астмы ей не помогало, и мы решили в любви друг друга не оставлять». И знаменитый текст «Декларации», обращенной к федеральным властям Бразилии:

«Прежде чем я по доброй воле и в здравом разуме уйду из жизни, я должен выполнить последний долг. Я хочу выразить глубокую благодарность чудесной стране Бразилии, которая дала мне возможность работать, оказав доброе гостеприимство. С каждым днем я начинал все больше любить эту землю. Именно здесь, ни в какой другой стране я не желал начать свою жизнь заново, после того как мир моего родного языка навсегда перестал существовать, а моя духовная родина Европа уничтожила себя. Но после шестидесяти лет нужны особые силы, чтобы еще раз все начинать заново, а мои силы вследствие долгих лет скитаний и жизни без родины – уже исчерпаны. Поэтому считаю правильным своевременно и честно уйти из жизни, в которой умственная работа была самой большой радостью, а личная свобода – высочайшим счастьем на земле! Я приветствую всех моих друзей. Пусть они увидят рассвет после долгой ночи. Я, самый нетерпеливый, опережаю их!»

* * *

На день, на час, на минуту попытаться представить и тут же поразиться тому, как этот вспыльчивый человек в состоянии полного душевного раздрая, когда по простыням его убогой спальни ползали насекомые, от астмы задыхалась жена, Гитлер сбрасывал на Европу бомбы, а решение «опередить других» стало абсолютно неизбежным – как в таких условиях, вернее без всяких условий он мог сосредоточенно обдумывать и фиксировать на бумаге поручения, чтобы утром нового (хотелось сказать – судного) дня причинить своим решением как можно меньше хлопот и проблем.

Он позаботился о выплате заработной платы горничной Дульсе Мораес и садовнику Антонио, из остатков своих гонораров выделил средства на пожертвования в церковь. На следующие полгода (с апреля по сентябрь) отложил деньги на аренду дома. Составил записку о том, кому предназначался их с Лоттой скромный гардероб – малоимущим и самым бедным.

Его прощальные письма – наш единственный источник и ключ к состоянию ума гения в его последние часы жизни. Принять горькую пилюлю ему «помог» ряд серьезных для него обстоятельств. Страх, что Гитлер выиграет войну и прежний мир замрет в своем кроваво-лагерном состоянии еще на десятилетия. Изолированность от друзей, в которых он особенно нуждался как в главном стимуляторе любой формы творчества. Прежние почтовые адреса не существовали, кому и куда писать в Европу, было совершенно неясно. Немалую роль сыграло и осознание ненужности писательского труда, отсутствие религиозной почвы, отказ видеть себя в лоне религии еврейских предков с их способностью благодаря вере и отождествлению с праотцами выживать при любых обстоятельствах.

В понедельник 23 февраля к полудню горничная Дульсе Мораес как обычно пришла в дом, но сразу удивилась тому, что хозяева в столь позднее время еще спали и, судя по ванной и кухне, ни разу не выходили из комнаты. Как она потом будет отмечать, давая свидетельские показания, «когда я подходила к двери, около полудня, я слышала дыхание, хрипы задыхающихся людей». Какое-то время она занималась делами, мыла полы, готовила обед, стирала белье, не решаясь постучать в дверь спальни, пока наконец не позвала на помощь садовника.

Около 16.00 Антонио принесет инструменты, собираясь срывать замок, как вдруг выяснится, что дверь даже не заперта. И в ту секунду в дверном проеме оказались два испуганных человека, неграмотных, не знавших ни слова по-немецки, как, впрочем, и произведений того, на кого они работали. Именно они первыми обнаружили в объятиях смерти волшебника немецкого языка, кумира миллионов читателей, писателя Стефана Цвейга.

«С ранней юности преследует его эта мысль о добровольной смерти, и так же, как еще в отрочестве он составил план жизни, так заранее приготовил он и план смерти – эта мысль усиливается в нем всякий раз в часы бессилия; томной скалой вздымается она в его душе, когда убывает прилив страстей и пенящийся поток надежд. <…> Желанна для него только та женщина, которая согласится с ним умереть, женщина, охваченная этим до предела гиперболизированным чувством, и “ее могилу он предпочтет постели всех королев мира” (так восклицает он в предсмертном ликовании). <…> Эта страсть к совместной смерти остается непонятной для друзей и для женщин, как все его преувеличения. Тщетны его настояния, тщетны мольбы: он не находит себе спутника в бездну – все они с испугом и недоумением отвергают безумное предложение. Наконец – в тот час, когда его душа переполнилась горечью и отвращением, когда мрак сердца затмил его взор и чувство, – он встречает женщину, почти чужую, которая благодарна ему за это странное приглашение. Она больна, приговорена к смерти, ее тело так же поражено раком, как его душа – отвращением к жизни; неспособная к смелому решению, но тотчас заразившаяся его экстазом, погибающая позволяет увлечь себя в пропасть»{428}.

Поразительно, что двойное самоубийство несчастного затравленного «зверя» фон Клейста и его доведенной до экстаза нелюбимой им загнанной женщины Цвейг опишет еще в 1925 году: «Фантастическая брачная ночь нелюбимого с нелюбимой… Вероятно, он никогда не знал ее как женщину, – но он обручился с ней под другой звездой, под другим знаком, в святом таинстве смерти. Слишком незначительная, слишком мягкая, слишком слабая для него в жизни, она прекрасна как союзница в смерти, ибо над его последними часами она волшебно зажигает обманчивую зарю общения и любви. Он сам предложил себя; ей только оставалось взять его, – он был ей предназначен и уготован».

Поэт Клейст и писатель Цвейг с разницей почти в полтора века в буквальном смысле «предложили себя» первым встречным, случайным в их трагических судьбах женщинам, дабы они, Генриетта и Шарлотта, покорно последовали за ними и не смогли переубедить, отказать любимым в их последнем свидании.

* * *

Горничная позвонила госпоже Банфилд, и уже она вызывала службу полиции и медицинских экспертов. «Самоубийство в результате попадания токсичного вещества», – запишет в заключении доктор Марио М. Пинейро. Полный текст описания свидетельства о смерти звучал так: «Стефан Цвейг. Мужчина. Белый. Писатель. Родители: законные, женат. Дата смерти – 23 февраля. Время – 12.30. Причина: Самоубийство в результате попадания токсичного вещества. Врач, засвидетельствовавший смерть, – Марио М. Пинейро».

Все признаки указывали на то, что Лотта приняла большую дозу веронала после супруга, ведь когда их нашли, ее тело оставалось еще теплым. Независимое расследование полиции привело к тем же выводам, что и заключили врачи, – самоубийство. Постепенно все пространство дома и сада заполнили люди, журналисты, друзья, коллеги покойного, крутился под ногами и вертлявый Плуки. Было сделано несколько снимков лежащей в объятиях пары, фотографий, которые на следующий день облетели первые полосы мировых газет. Скульптор Монтейро (Anibal Monteiro) снимет посмертную маску.

Оглядываясь по сторонам, Коган первым обратил внимание присутствующих на листочек, приколотый к стене. Это были отрывки из стансов Камоэнса, переводы с португальского на немецкий, где ниже Цвейг приписал: «О горе! Сколько богатства и нищеты в мире! Как близка смерть в тысячах воплощений! Сколько на земле войн! И лишь одной щелочки было бы достаточно человеку, чтобы прожить свою жизнь мирно».

В корзине для бумаг полицейские обнаружили разорванные в клочья газетные статьи с описанием насилий, творимых над евреями, и о том, что Цвейг был признан нацистами «самым опасным еврейским интеллектуалом». Одним из первых, кто приехал в Петрополис на место трагедии, стал Клаудио де Соуза. Именно он позвонил начальнику штаба президентского дворца генералу Пинто, чтобы немедленно сообщить о случившемся президенту Варгасу.

Власти города устроили писателю такие похороны, каких до того момента не удостаивался ни один иностранец, умерший в Бразилии. Его гроб по улицам несли дипломаты, издатели, даже мэр города, коллеги и друзья, писатели и журналисты. Проститься пришло все иудейское духовенство. В этот день, 24 февраля, в Петрополисе закрыли все магазины и социальные учреждения, чтобы каждый смог прийти и проститься с великим человеком. С самого утра два гроба (крышку на гробе Шарлотты не открывали, ее труп разлагался на глазах) выставят в вестибюле главной городской школы имени Педро II. Дети и взрослые, бедные и обеспеченные, здоровые и больные, верующие и атеисты, темнокожие и белые, школьники, студенты, учителя, писатели и неграмотные – все смогли прийти и поплакать, помолчать у его холодного изголовья.

В этот печальный день 24 февраля на католическом кладбище Петрополиса в окружении скорбящих, пока главный раввин Рио-де-Жанейро Генрик Лемле произносил молитву, могильщики предавали земле два уставших от жизни тела. Когда деревянные узкие крышки навсегда скрылись под горстями земли, вдруг неожиданно начался дождь. И убеленные сединами старцы, стоящие поодаль от процессии, увидели в этом благостный знак. Они первыми поняли, что в тот горький час плакали не только живые, но и мертвые.

В тот день на кладбище рыдала и Габриэла Мистраль. С покойным она познакомилась во время его второй поездки в Аргентину в сентябре 1940 года, когда в одной с ней компании Стефану Цвейгу был представлен поэт и журналист Эдуардо Мальеа. Когда Мистраль, уже будучи чилийским консулом в Бразилии, приезжала в Петрополис, их дружба значительно окрепла. Известно, что в Петрополисе Стефан и Лотта навещали поэтессу в ее доме и сама Габриэла приходила к ним со своим племянником Хуаном Мигелем на чашечку сладкого кофе. Жуткую новость ей сообщил по телефону друг и дипломат Доменико Брага. Она немедленно отправилась к месту трагедии и, зайдя в дом, успела увидеть пару на кровати. После похорон и поминок Габриэла собралась с силами и написала статью, отправив ее в Буэнос-Айрес Эдуардо Мальеа. Впервые она появится в печати 3 марта 1942 года в аргентинской газете «La Naciо́n»{429}.

Перед тем как вы ее прочитаете (это первый перевод на русский язык), добавлю, что спустя полтора года после трагедии Цвейгов покончил с собой ее восемнадцатилетний племянник Хуан Мигель, которого Габриэла воспитывала как собственного сына – своих детей у нее, к сожалению, не было. Вероятно, на Мигеля так подействовало самоубийство друга своей тети. В 1954 году в Сантьяго выйдет последняя прижизненная книга Мистраль, сборник стихов «Давильня», посвященный одновременно Цвейгу и смерти любимого племянника.

«23 февраля я была в Петрополисе в одиннадцать тридцать. Автобус проехал рядом с домом Цвейга примерно в полдень: в тот момент он и его жена как раз там умирали. <…> Войдя в их спальню, я старалась не поднимать головы. Я не могла и не хотела этого видеть. На двух сдвинутых вплотную кроватях лежал Стефан Цвейг, его очаровательное лицо было таким бледным. Быстрая смерть не доставила ему насилия. Он “спал” без своей вечной улыбки, но с большой сладостью и еще большей безмятежностью. Кажется, он умер первым, до Лотты. Его жена, увидев, что Стефан умер, приняла таблетки и легла рядом, обняв любимого мужа. Когда Лотта умерла, она так и осталась лежать с несгибаемой рукой, ее рука больше не выпрямлялась, хрупкое тело было неуправляемым при укладке в гроб. Никогда не смогу забыть этой картины. Стефану было 60 лет, ей – 33. Он всегда говорил: “Я значу для Лотты больше, чем ее отец”. Она знала, что уйдет вместе с ним, оставив и свою жизнь.

Я придерживаюсь христианской концепции о самоубийстве, но я думаю, что это не запрещает мне проливать слезы из-за любви этой женщины к пожилому человеку, который любил ее со всей страстью. Стефан готовился к самоубийству с большим вниманием, рядом с ним лежало множество писем, распоряжений и обращений. <…> Я не верю в предположения, касающиеся экономической ситуации Цвейга. Его издатель отрицает подобные домыслы. Лучшие его книги, выпущенные крупнейшим издательством США, могли бы обеспечить его на несколько лет скромным, но стабильным благосостоянием.

Я думаю, не претендуя на то, чтобы догадаться о главных причинах смерти, но последние новости о войне ужасно его подавляли, особенно начало войны в Карибском бассейне, потопление южноамериканских кораблей.

Мой друг, я знаю, что люди осудят тебя за слабость. И много другого будет в твой адрес сказано. Они будут говорить о трусости. Но на самом деле мы не узнаем и не поймем, отчего писатель страдал в течение последних семи лет жизни. За этот период его, как немецкого писателя, приверженного свободе, превратили в загнанного зверя. Он остался в Бразилии и написал образцовую книгу об истории и людях этой страны. Он предпочел юг, потому что ему в шестьдесят лет был необходим хороший климат.

Его главной печалью была утрата родного языка. Во время нашей первой встречи он сказал, что ничто в мире не может лучше его утешить, чем немецкая речь детей. Он с полной уверенностью ожидал падения гитлеризма, когда покупал дом в Англии. Никогда я не слышала от него ни жалоб, ни обвинений, его сдержанные речи излучали благородство. Мы не могли сделать для него ничего большего, кроме как любить его в этом доме».

* * *

Шестого марта Ромен Роллан сделал в дневнике короткую запись: «Бедный Стефан. Он был таким европейцем – и такой отчаянный конец. А нам надо держаться. Худшее из зол не может быть долговечным».

Пятнадцатого апреля 1942 года члены бразильского отделения Пен-клуба провели вечер памяти Стефана Цвейга. Мероприятие прошло в здании Академии наук в Рио, где в нем приняли участие писатели, члены дипломатического корпуса, включая британского посланника. Присутствовавшие произносили речи, делились воспоминаниями, читали отрывки из прозы и поэзии Цвейга.

Мы не будем обвинять или оправдывать Томаса Манна за его высказывание в траурном пятничном номере «Aufbau» (от 27 февраля 1942 года), где сочувствие высказали Герман Кестен, Франц Верфель, Бертольд Виртель, Роберт Нойман, Арнольд Цвейг, Клаус Манн и многие другие. Его слова: «Как он посмел, зачем он это сделал?» – направо и налево разлетались и обсуждались, вырванные из контекста фразы автора романа «Будденброки». Аккуратно скажем, что Манн погорячился, ведь спустя полгода он напишет Фридерике следующее объяснение:

«Мне было очень больно узнать, что у Вас создалось впечатление, будто на смерть Стефана Цвейга я отозвался не так, как то соответствовало бы тяжелой потере, которую понес просвещенный мир со смертью этого выдающегося человека. <…> Если это не было просто признаком собственной усталости и перегрузки, то объясняется это угнетающим воздействием, неотъемлемым от трагического решения большого писателя и, по крайней мере, в моем случае, не благоприятствовавшим литературной активности в честь ушедшего. Писать о творчестве такого писателя, как Стефан Цвейг, не пустяк, это задача, выполняя которую нужно сделать все, что в твоих силах. Я был в не подходящем для этого душевном состоянии. Покойный был человек решительно, радикально пацифистских склонностей и убеждений. В нынешней войне, которой надо было страстно желать и которую мог отсрочить только такой позор, как Мюнхен, в войне, ведущейся против самых дьявольских, самых не способных к миру сил, какие когда-либо пытались навязать человеческой жизни свой облик, – он не видел ничего другого, кроме войны, кроме кровавой беды и отрицания своего естества. Да почиет он в мире, и пусть живут среди нас его имя и его творения. Преданный Вам, Томас Манн».

Завершить эту главу и всю книгу хотелось бы словами того, кто видел и разговаривал с Цвейгом последним в его последний вечер. Им по воле судеб оказался Эрнст Федер, и вот что он спустя много лет вспоминал в мемуарах: «Каждый раз, когда в Рио повторяется карнавал, я вспоминаю карнавальные дни 1942 года, когда я вместе со Стефаном Цвейгом и его женой Лоттой отправился из Петрополиса в столицу, чтобы еще раз увидеть народные торжества, которые он описал в своей книге о Бразилии. Он хотел вновь увидеть праздник и показать его своей жене. Жители Бразилии говорили мне о глубоком волнении, которое вызвала в их сердцах книга Цвейга. Не только своим содержанием, но и чувством внутренней близости и родства, слиянием чувств автора и читателей. Такое совпадение объясняет отчасти тот огромный успех Цвейга в Бразилии, которым он пользовался.

Не будет преувеличением сказать, что никогда ни одного бразильского или иностранного писателя не читали так, как его. И буквально все. В какой бы бразильский дом я ни заходил, в библиотеке – состояла она из нескольких десятков книг или из нескольких тысяч – обязательно было представлено по несколько книг Цвейга. Это относилось не только к писателю Цвейгу, но и к человеку. Ни один европеец до него не пользовался такой популярностью и любовью. Он сам рассказывал мне, что почитатели у его дома регулярно клали розы.

И если пресса на тысячах страниц печатала благодарные отзывы и еще десятки вынуждена была отвергать из-за нехватки места, то не следует забывать, какую принципиальную позицию занимает общественность в отношении самоубийства в этой строго католической стране. Но еще больше впечатляли не отклики прессы, а личные высказывания людей. “Вы знали лично Стефана Цвейга?” – спросил я одну даму, которая не могла скрыть своего волнения, узнав о смерти любимого писателя. “Нет, но я присутствовала однажды, когда мой муж говорил с ним по телефону”, – был ее ответ…

В субботу вечером он попросил свою жену позвонить моей супруге. Госпожа Лотта спросила:

– Как вашему мужу понравился карнавал?

Эрни: “Об этом мы хотели бы с вами поговорить”.

Лотта: “Мы приглашаем вас к себе. Приходите сегодня вечером”.

Эрни: “А может быть, вы зайдете к нам?”

Лотта: “Нам еще надо поработать. Так что лучше приходите вы”.

Эрни: “Как всегда, в половине девятого?”

Лотта: “Нет, лучше приходите в восемь”.

Когда в этот час мы с женой входили на веранду их высоко расположенного дома, он сидел у окна своего кабинета и писал. Это меня удивило. В такое время он обычно не работал.

– Мы пришли слишком рано? Мы вам помешали?

– Нет, вовсе нет, – сказал он, и я заметил, что он смутился. Я и не подозревал, что застал его за написанием писем. В этот вечер мы провели вместе четыре часа. Мне показалось, я почувствовал, что на нем лежала какая-то более темная тень, чем обычно. Но его любезность и участие были прежними. Я не понял, почему его жена бросила на него продолжительно-удивленный взгляд, когда он в ответ на мое приглашение поиграть в шахматы согласился. Я подумал, что игра, которую он так любил, отвлечет его от мрачных мыслей. Само по себе не было большим удовольствием быть его партнером за шахматной доской. Я слабый игрок, но его знания шахматного искусства были столь малы, что мне стоило усилий позволить ему выиграть партию. Почти в полночь они идут проводить нас домой. Он чувствует, что его настроение огорчает нас. “Извините меня за мою хандру”, – с этими словами, бросив глубокий, печальный взгляд, он исчезает в темноте волшебной летней ночи. Из всех многочисленных встреч с ним мне больше всего запомнилась эта, она стоит у меня перед глазами»{430}.

* * *

После смерти великого европейца и гуманиста Эрнст Федер проживет еще почти четверть века. Напишет исследования на тему экономики и юриспруденции, большое эссе о Гёте, поэте, ставшем для всех немецких эмигрантов символом интеллектуального сопротивления. Но скрываться от общества и реальной жизни под грудами книг журналист не собирался, скорее наоборот: в Сан-Паулу он участвовал в Первом съезде бразильских писателей, занимал ведущую позицию в одном из бразильских представительств еврейско-американской организации. Охотно разъезжал по миру, раздавал интервью, читал публичные лекции на конференциях. В 1952 году был награжден орденом «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» и по личному приглашению президента Теодора Хейса вернулся работать в Берлин. Но даже такой активный образ жизни не помог ему привлечь к себе внимание нового поколения. Уже к началу семидесятых его имя, его публикации, его книги окончательно забудут. И только тот единственный эпизод, что Эрнст Федер стал последним человеком, кто посмотрел в глаза Цвейга в ночь перед трагедией, дает ему почетное право поставить в биографии австрийского новеллиста последнюю справедливую точку.

Вместо заключения

Жанр биографии тем и хорош, что позволяет показать, как из обыденной на первый взгляд жизни может возникнуть возвышенное произведение.

Андре Моруа

В своем самом коротком, одностраничном тексте «Благодарность книгам» Стефан Цвейг говорит: «В мрачные дни душевного одиночества, в госпиталях и казармах, в тюрьмах и на одре мучений – повсюду вы, всегда на посту, дарили людям мечты, были целебной каплей покоя для измученных, исстрадавшихся сердец. Кроткие магниты небес, вы всегда могли увлечь в свою возвышенную стихию, погрязшую в повседневности душу и развеять любые тучи с ее небосклона»{431}.

Каждый день на протяжении шестидесяти лет этот неутомимый труженик «бросался в гущу жизни, чтобы кому-то помогать, находить близкое и родное, побеждать равнодушие и вялость, пробуждать душевное тепло и всеми силами духа бороться с насилием и принуждением» (Рихард Шпехт). Он без остатка посвятил свою жизнь людям и книгам. Тщательно анализируя «приключения души» героев произведений, постоянно совершал собственное «внутреннее путешествие» (Ромен Роллан) и если встречал на пути «неврозы и психозы», то охотно занимался самоанализом и самосовершенствованием.

«Но пусть это самообман, – писал Цвейг, – только он осчастливил меня, согрел мою кровь и открыл мне глаза. И если я описываю здесь чудо своего пробуждения, то ведь я делаю это только для себя, знающего больше, чем могут мне сказать мои собственные слова. Я не говорил об этом ни с одним из моих друзей, они не догадывались, что я уже был мертвецом, и они никогда не догадаются, что теперь я воскрес. И пусть волею судьбы смерть вторгнется в мою ожившую жизнь и эти страницы попадут в чужие руки – такая мысль ничуть меня не страшит и не мучит. <…> Тот, кто постиг всеобъемлющую связь явлений, тот не судит, и гордость чужда ему. Перед ним я не стыжусь, потому что он понимает меня. Кто однажды обрел самого себя, тот уже ничего на этом свете утратить не может. И кто однажды понял человека в себе, тот понимает всех людей».

Этим выводом и «преображением» заканчивается новелла «Фантастическая ночь». Стефан Цвейг всегда оставался искренним с самим собой и со своими читателями. Ни в какой период (кроме смерти близких) никогда он не испытывал мук творчества и даже в годы войны и эмиграции написал едва ли не половину своих крупных шедевров. Писал легко, много, молниеносно, от эпизода к эпизоду повышая динамичность повествования. Как правило, потом в несколько раз дольше редактировал «волшебную гору» рукописи, чем в порыве вдохновения составлял ее первый набросок.

Сколько шедевров он создал «между делом», сколько произведений большой и малой прозы оставил нам и нашим потомкам! Чего стоят одни только «Звездные часы человечества»! Смею предположить, что одного этого сборника, да, пожалуй, и сборника «звездных» новелл было бы вполне достаточно, чтобы имя Цвейга прочно пополнило ряд «звездных» писателей, чьи семена мыслей каждому новому поколению дают благодатные всходы.

С каким нетерпением вновь хочется перечитать роман «Нетерпение сердца», с каким сопереживанием в который раз пропустить через свою душу слезы «Марии-Антуанетты» и «Марии Стюарт»! С каким предвкушением хочется спешить в магазин, чтобы приобрести в подарок другу (а лучше подруге) его чарующие новеллы! С каким спокойствием снова взять в самолет «Врачевателей духа» и быть уверенным, что в компании с такой книгой полет пройдет как на духу!

И все это и не только это создал скромный «нетипичный австриец», человек с тонким вкусом, глубоким умным взглядом, огромным сердцем, необъятной душой. Уверен, что последующие поколения театральных режиссеров станут обращаться к его пьесам, историки и кинодокументалисты – к дневникам и мемуарам, прозаики – к эссе и новеллам, журналисты – к очеркам и статьям, биографы и учителя – к отдельным произведениям или, как я, к полному собранию сочинений.

В нашей семье на острове Сахалин было принято читать книги вслух. Однажды по настоятельной рекомендации своей мамы я прочитал сборник неизвестного мне иностранного автора. Точно помню, что это был сборник «Звездные часы человечества», история духовной, моральной победы Скотта над успехом тщеславного Амундсена. Видимо, с тех самых пор, с той первой «борьбы» я и влюбился в стиль и слово Цвейга, в его волшебное творчество.

Тогда я дал себе слово, что изучу биографию и произведения этого человека, результатом чего и стала данная книга. Искренне надеюсь, что благодаря моим усилиям вы захотите лишний раз выразить «благодарность книгам» Стефана Цвейга, признательность его удивительной жизни и светлой о нем памяти.

* * *

В завершение книги автор выражает благодарность (посмертно) своим мудрым родителям – Нине Федоровне Чернышевой и Юрию Николаевичу Константинову, а также любимому учителю русского языка и литературы Елене Яковлевне Жуковой (остров Сахалин, город Долинск, школа № 2). Высказывает признательность Марине Васильевне Дегтяревой, Максиму Гудкову, Софье Игнатьевне Богатырёвой, Севинч Учгюль за моральную поддержку, оказанную в период написания этой книги. Благодарит за предоставление ценных источников Аллу Львовну Миримову, сохранившую наследие своего отца Льва Матвеевича Миримова, много лет посвятившего переводам на русский язык произведений Стефана Цвейга. Благодарит главного переводчика поэзии Цвейга на русский язык Наталию Владимировну Боголюбову за ее большой вклад в популяризацию творчества и освещение малоизвестных сторон жизни писателя и его супруги Фридерики Цвейг. Благодарит методиста «Русского центра» в Зальцбурге Зоэ Ноймайер, немецкого ученого, биографа Стефана Цвейга Оливера Матушека и московского издателя Александра Филиппова-Чехова – за предоставление бразильского издания адресной книги Стефана Цвейга. Особую благодарность автор выражает главному редактору портала Jewish.ru Арону Сигалу, музыковеду Марии Кирилловне Залесской, историку Вадиму Викторовичу Эрлихману и своему литературному учителю Петру Ефимовичу Люкимсону.

Основные даты жизни и деятельности С. Цвейга

1881, 28 ноября – в столице Австро-Венгерской империи Вене в доме № 14 по улице Шоттенринг в семье фабриканта Морица Цвейга и Иды Бреттауэр родился второй сын Стефан. Его старший брат Альфред родился в этом же доме 13 октября 1879 года.

8 декабря – по диагонали через дорогу от их дома на Шоттенринг, 7, в переполненном зале Рингтеатра произошел пожар, унесший жизни от 500 до 900 венцев.

1887–1892 – Стефан посещал начальную народную школу на Вердерторгассе, 6, где спустя пять лет к нему присоединился будущий писатель Герман Брох. В школе начал увлекаться коллекционированием марок.

1892–1900 – обучение в Maximilian-Gymnasium. Пробует сочинять стихи, делает попытки первых поэтических переводов с французского языка. Под влиянием датского писателя Якобсена начинает изучать датский язык. В 1895 году родители переехали в квартиру на Ратхаузштрассе, 17.

1896 – первая публикация под псевдонимом «Ewald Berger» в литературном журнале «Die Gesellschaft» (Мюнхен). В 1897 году в этом же издании печатает несколько стихотворений под псевдонимами «Lizzie», «Lisa Braunfeld», «Stefanie Zweig». После случайной встречи с Иоганнесом Брамсом начинает собирать автографы и рукописи знаменитостей.

1900, июль – поездка с родителями на лечебный курорт в Мариенбад. В «Berliner Illustrierte Zeitung» печатают дебютную новеллу Цвейга «Забытые сны».

Август – поездка с родителями на лечебный курорт Бад-Ишль в австрийский горный район Зальцкаммергут.

Октябрь – поступает в Венский университет на факультет философии и истории литературы.

1901, апрель – в Берлине выходит первый поэтический сборник «Серебряные струны». Вступает в переписку с Райнером Марией Рильке, их дружба продлится до 1926 года.

1902, апрель – знакомство с Теодором Герцлем. В литературном приложении к газете «Neue Freie Presse» печатают рассказ «Странствие». Уезжает в Берлин на четвертый семестр в университет имени Фридриха Вильгельма. Многократно посещает собрания литературной группы «Грядущие», знакомится с художником Эфраимом-Моше Лилиеном.

Июнь – пишет рецензию на роман И. А. Гончарова «Обломов». Вместе с Камиллом Хофманом осуществляет перевод и издание поэтического сборника Шарля Бодлера.

Август – первая поездка в Брюссель. В доме скульптора Шарля ван дер Стаппена знакомится с бельгийским поэтом Эмилем Верхарном.

1903, август – поездка в Париж и на остров Иль-де-Бреа. Пишет введение к книге Эфраима-Моше Лилиена (издательство «Schuster&Loeffler», Берлин).

1904 – защита докторской диссертации по философии Ипполита Тэна. Получение степени доктора философских наук. Публикует в «Schuster&Loeffler» сборник поэзии Э. Верхарна «Избранные стихотворения». Издание сборника «Любовь Эрики Эвальд».

1905, февраль – путешествие в Испанию и Алжир.

Июнь – поездка на немецкий полуостров Хёри, в деревню Гайенхофен для встречи с писателем Германом Гессе. Начало работы над пьесой «Терсит».

1906 – путешествует по Бельгии (Брюгге, Льеж, Брюссель), наносит визит в Антверпен (Нидерланды), затем отправляется на 4,5 месяца в Англию с посещением городов Йорк и Обан. В издательстве «Insel» (Лейпциг) издают его второй поэтический сборник «Ранние венки», за что автор получает престижную литературную премию Эдуарда Бауэрнфельда. Переводит с английского на немецкий язык монографию Арчибальда Рассела об Уильяме Блейке. Начинает многолетнее сотрудничество с Антоном Киппенбергом.

1907 – пишет введение к сборнику поэзии Артюра Рембо. Выходит первое издание пьесы «Терсит». Арендовав в Вене квартиру на Кохгассе, 8, начинает самостоятельную жизнь. Нанимает первого секретаря Матильду Мандл. Знакомится с Вальтером Ратенау.

1908, декабрь – 1909, март – путешествует по Индии. Посещает Бомбей (современный Мумбаи), Восточные Гималаи (Дарджилинг), Агру, Калькутту, Рангун, Мадрас и Гвалиор. По пути на Цейлон (ныне Шри-Ланка) встречает лингвиста Карла Хаусхофера. В Санкт-Петербурге в журнале «Нива» (№ 2, 1908) печатают первое стихотворение Стефана Цвейга на русском языке. Переводит драму Верхарна «Елена Спартанская». В июне в Родауне на концерте Александра Жирарди впервые встречает Фридерику фон Винтерниц.

1910 – пишет оду «Дирижер», посвященную Густаву Малеру. Вступает в переписку с Валерием Брюсовым. Пишет введение к немецкому изданию собрания сочинений Чарлза Диккенса. Переводит новые драмы и стихотворения Верхарна, пишет о нем монографию.

1911, февраль – апрель – знакомство в Париже с Роменом Ролланом. Первое путешествие в США (Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Балтимор, Чикаго). Поездка на Бермудские острова, Кубу, в Пуэрто-Рико, Коста-Рику, Панаму, Канаду. Возвращается из Нью-Йорка на одном корабле с умирающим Густавом Малером. Пишет эссе «Возвращение Густава Малера». Впервые приезжает в город Веймар, в музей и архив Шиллера и Гёте. Вступает в переписку с сестрой Ницше, Элизабет Фёрстер-Ницше. В ноябре выходит сборник новелл «Первые переживания» с подзаголовком «Четыре истории из страны детства».

1912 – на базе издательства «Insel» создает книжную серию «InselBucherei», существующую до настоящего времени. Переводит монографию Верхарна о Рембрандте. Пишет пьесу «Дом у моря».

24 июля – в венском ресторане «Riedhof» встречает Фридерику фон Винтерниц и просит друзей передать ей сборник поэзии Э. Верхарна «Гимны жизни» в его переводе.

23 сентября – первое свидание с Фридерикой. Премьера (26 октября) в Бургтеатре пьесы «Дом у моря». Специально для журнала «Der Ruf» пишет «Десять путей к немецкой славе».

1913 – театральные премьеры пьесы «Дом у моря» в Праге, Дрездене, Лейпциге. В марте поездка на шесть недель в Париж, где у него случился роман с модисткой Марцеллой. Встречи с Р. М. Рильке, Р. Ролланом, А. Сюаресом, Л.Базальжеттом. Возникает замысел эссе о Марселине Деборд-Вальмор.

1914, март – поездка с Верхарном в Руан (Франция). В серии «InselBucherei» (книжечка № 122) издана новелла «Жгучая тайна».

28 мая – окружной суд Бадена (Австрия) аннулировал брак Фридерики и Феликса фон Винтерница.

Июнь – в Бадене Стефан начинает работать над книгой о Ф. М. Достоевском.

28 июня – в столице Боснии и Герцеговины (городе Сараево) сербский националист Гаврило Принцип двумя выстрелами в упор застрелил эрцгерцога австрийского престола и его супругу.

18 августа – публикует в «Neue Freie Presse» статью «Бессонный мир». В сентябре в газете «Berliner Tageblatt» печатает статью «Зарубежным друзьям». Вступает в переписку с Роменом Ролланом.

1 декабря – приступает к работе в архиве казарменного комплекса Stiftskaserne при Министерстве иностранных дел Австрии в Вене. 24 декабря получает звание капрала.

1915 – поездка с группой военных журналистов на фронт в Галицию (Тарнув, Дрогобыч, Лемберг). Посещает Пшемысль, деревню Журавичи, Будапешт. В августе пишет статьи «Выздоровление Галиции» и «Достоевский: Миф саморождения». Начинает работать над драмой «Иеремия».

1916, апрель – август – уезжает с Фридерикой в Кальксбург (Нижняя Австрия), арендовав летний двухкомнатный дом для работы и отдыха.

Октябрь – пишет статью «Вавилонская башня». Сильно переживая смерть Верхарна, пишет «Легенду о третьем голубе», большую книгу «Воспоминания об Эмиле Верхарне».

Декабрь – трагическая смерть друзей Фридерики, австрийских врачей Эриха и Эмми Штёрк. В госпитале в высокогорном Тироле их (и еще несколько сотен солдат) накрыло снежной лавиной. Фридерика посвящает погибшим друзьям поэму «Мое утешение».

1917, январь – поездка с Феликсом Брауном в Прагу. Выступление в Национальном театре с чтением отрывков из «Иеремии». Весной и летом вновь проживает в Кальксбурге.

27 октября – приобретает в Зальцбурге особняк, требовавший капитального ремонта. Лишь в мае 1919 года будет закончен ремонт, и все вещи из Вены окончательно перевезут на Капуцинерберг, 5. Заканчивает драму «Иеремия» и посвящает рукопись Фридерике.

Декабрь – в качестве корреспондента венской газеты «Neue Freie Presse» отбывает в Швейцарию, где пишет статьи, читает лекции, налаживает дипломатические отношения в сфере культуры между Австрией и Швейцарией.

1918, январь – совместные с Вильгельмом Шмидтбоном и Андреасом Лацко выступления с антивоенными докладами в Давосе (Швейцария). В Санкт-Морице пишет новеллу «Беззаботные» и рецензию на роман Анри Барбюса «Огонь».

27 февраля – премьера драмы «Иеремия» в городском театре Цюриха.

Апрель – участвует в Международном конгрессе за прочный мир в Берне (Швейцария). Делает доклад о Берте фон Зуттнер. Фридерика в Берне выступила с докладом «Поэт на войне». Посещает в Женеве офис Красного Креста, в Вильнёве гостит у Ромена Роллана, в Цюрихе знакомится с Францем Мазерелем и Пьером Жувом, Рене Аркосом и Джеймсом Джойсом, Анри Гильбо, Эрвином Ригером. Пишет новеллу «Случай на Женевском озере».

1919 – возвращается в Австрию. Дописывает и издает пьесу «Легенда одной жизни». Как и все, переживает трудное послевоенное время инфляции и политической нестабильности.

Июль – Фридерика покидает католическую церковь и подает заявление на разрешение вступления в брак.

1920, 28 января – свадьба Стефана Цвейга и Фридерики фон Винтерниц в ратуше (мэрии) Вены.

Май – декабрь – в венском издательстве «E.P.Tal» выходит сборник «Поездки. Пейзажи и города». «Insel» выпускает трилогию «Три мастера» (Бальзак, Диккенс, Достоевский). В дом на Капуцинерберг принимает на работу секретаря Анну Мейнгаст. Пишет новеллу «Страх» и эссе о Марселине Деборд-Вальмор. На базе «Insel» создает очередную книжную серию «Bibliotheca mundi» (просуществует с 1920 по 1924 год).

1921, июль – получает письмо от Эриха Марии Ремарка с просьбой оказать моральную помощь и дать профессиональные советы начинающему журналисту. В тот же год на 12 лет (1921–1933) у Цвейга завяжется переписка с немецким редактором и журналистом Гансом Розенкранцем.

Сентябрь – в преддверии шестисотлетия смерти Данте пишет эссе «Данте».

21 ноября – произносит речь в городском театре Берлина по случаю 100-летия со дня рождения Ф. М. Достоевского. Навещает в Берлине Максимилиана Хардена и Камилла Хофмана, дом издателя Самюэля Фишера и рабочий кабинет министра иностранных дел Германии Вальтера Ратенау.

1922 – пишет новеллу «Письмо незнакомки». Переводит на немецкий язык роман Роллана «Клерамбо».

20 марта – 1 апреля – находится в Париже, вместе с австрийской журналисткой Бертой Цукеркандль в качестве независимого журналиста принимает участие в Международном конгрессе за мир и укрепление культурных связей между Францией и Австрией.

22 мая – Альфред Цвейг женится на 27-летней Стефани Душак (Stefanie Duschak). Своих детей ни у Альфреда, ни у его брата так и не будет.

1923 – ткацкое предприятие Цвейгов преобразовано в ООО «M. Zweig mechanische Weberei AG». Стефан и Альфред становятся обладателями равных долей акций в 45 процентов. Остальные 10 процентов капитала отойдут в управление банка «Handel & Industrie» в Праге.

Февраль – пишет «Лионскую легенду», историческую миниатюру «Гений одной ночи», статью к столетию со дня рождения Эрнста Ренана.

Июнь – июль – с венгерским драматургом Артуром Холитчером (Arthur Holitscher) пишет монографию о Франце Мазереле. В качестве редактора-составителя готовит два тома трудов Сент-Бёва «Литературные портреты Франции XVII–XIX вв.». Томас Манн посещает дом Цвейга в Зальцбурге, после него у Цвейга две недели гостит Ромен Роллан.

Август – завязывается переписка с Максимом Горьким, которая будет непрерывно продолжаться до смерти советского писателя в июне 1936 года.

20 декабря – умирает мать Фридерики Терезия Бургер.

1924 – пишет предисловие к сборнику «Шатобриан. Романтические повести» (издательство «Rikola») и статью «Лорд Байрон». Приглашает Ромена Роллана в Вену для знакомства с Зигмундом Фрейдом.

Октябрь – в «Insel» выходит сборник из пяти новелл («Амок», «Женщина и природа», «Фантастическая ночь», «Письмо незнакомки», «Улица в лунном свете»).

1925 – пишет статью «Трагическая жизнь Марселя Пруста» и вторую трилогию «Борьба с демоном» (Гельдерлин, Генрих фон Клейст, Фридрих Ницше).

10 июня – вместе с Роменом Ролланом едет в Веймар в музей Ницше и для встречи с Элизабет Фёрстер-Ницше.

Ноябрь – приезжает в Марсель. Вынашивает план биографии Жозефа Фуше.

1926 – ввиду политических разногласий прекращает переписку с Элизабет Фёрстер-Ницше. С Жюлем Роменом издает пьесу «Вольпоне». Пишет «Речь к шестидесятилетию Ромена Роллана». Лекционный тур по Германии.

2 марта – в Вене умирает отец писателя Мориц Цвейг.

6 ноября – премьера пьесы «Вольпоне» в Бургтеатре (Вена).

1927 – выходит сборник «Звездные часы человечества» из пяти исторических миниатюр («Борьба за Южный полюс», «Невозвратимое мгновение», «Мариенбадская элегия», «Открытие Эльдорадо», «Смертный миг»). Пишет предисловие к поэтическому сборнику И. В. Гёте для «Reclam-Verlag» (Лейпциг). Пишет новеллы «Незримая коллекция», «Смятение чувств», «Закат одного сердца», «24 часа из жизни женщины».

1928 – Публикует «Речь к шестидесятилетию Максима Горького». Пишет предисловие к книге Г. Робакидзе «Змеиная рубашка».

1 мая – выступает с лекцией о М. Горьком в прямом эфире по венскому радио.

Сентябрь – поездка в Советский Союз (Москва, Ленинград, Тула, усадьба Ясная Поляна) по приглашению советской стороны на столетие со дня рождения Л. Н. Толстого.

Ноябрь – поездка в Париж на театральную премьеру пьесы «Вольпоне». Завершает работу над трилогией «Три певца своей жизни» (Казанова, Стендаль, Толстой).

1929 – приобретает в частном собрании семьи Бройнинг письменный стол, шкатулку и скрипку Л. ван Бетховена. Издает в «Insel» биографию «Жозеф Фуше», пьесу «Агнец бедняка», новеллу «Мендель-букинист». Первая встреча в Зальцбурге с писателем Йозефом Ротом.

13 октября – выступление в Бургтеатре с прощальной речью о Г. фон Гофманстале.

1930, январь – совместная поездка с Фридерикой в Сорренто на виллу Максима Горького. Пишет легенду «Рахиль спорит с Богом».

Март – знакомство в Берлине с нобелевским лауреатом Альбертом Эйнштейном. Едет в Ганновер на театральную премьеру своей пьесы «Агнец бедняка». Встреча с Альбертом Швейцером в Гюнсбахе. Работает в архиве Фрейда над сбором необходимого материала для эссе об основателе учения психоанализа. Читает множество исследований по месмеризму и «Христианской науке» М. Беккер-Эдди.

1931 – издает трилогию «Исцеление духом» (Франц Месмер, Мэри Беккер-Эдди, Зигмунд Фрейд), пишет вступление к немецкому изданию сборника рассказов Максима Горького. Отправляет в Советский Союз открытое письмо на имя Константина Федина (напечатано в «Литературной газете» № 9 от 14 февраля 1931 г.), для газеты «1 августа» пишет статью «К годовщине бесполезнейшей из всех войн».

1932 – пишет романизированную биографию «Мария-Антуанетта (портрет ординарного характера)». Лекции во Флоренции и Милане. Обращается к Бенито Муссолини с просьбой освободить из тюрьмы доктора Джузеппе Джермани.

1933, 30 января – Адольф Гитлер становится рейхсканцлером.

Март – отправляется с лекционным туром по Швейцарии (Цюрих, Монтрё, Берн). 12 марта на радиостанции в Берне читает два своих стихотворения «Скульптор» и «Гимн путешествию».

10 мая – в полночь на площадях всех крупных городов Германии сжигают книги еврейских писателей и поэтов (в том числе Зигмунда Фрейда и Стефана Цвейга).

Июнь – поправляет здоровье на бальнеологическом курорте Бад-Гаштайн (Австрия), откуда едет в Базель для поиска архивных материалов об Эразме Роттердамском.

Август – в берлинском антикварном книжном магазине «Hellmut Meyer & Ernst» тайно приобретает рукопись речи Адольфа Гитлера для составления психологического портрета на основе изучения почерка.

Ноябрь – в доме Энтони де Ротшильда в Лондоне обращается к банкирам и послам с просьбой оказания скорейшей гуманитарной помощи еврейским беженцам в Германии.

Декабрь – обращается к директору Еврейской национальной библиотеки Иерусалима профессору Гуго Бергману с просьбой взять на долгое хранение его корреспонденцию.

1934, февраль – после обыска в доме на Капуцинерберг принимает решение переехать в Лондон, где селится на Портленд-плейс, 11. Разрывает сотрудничество с А. Киппенбергом и «Insel-Verlag».

Март – приезд Фридерики в Лондон, совместное путешествие в город Дорсет.

Апрель – самостоятельно обращается в «Комитет еврейских беженцев» с просьбой подыскать квалифицированного секретаря. Так происходит его знакомство с Шарлоттой Альтман.

Май – отправляет в Москву телеграмму на смерть сына Максима Горького. Поездка с Шарлоттой в Шотландию по местам земельных владений и замков, принадлежавших Марии Стюарт. Начало работы над биографией шотландской королевы.

Август – едет в Зальцбург для встречи с друзьями на летнем фестивале. 25 августа состоится знакомство с Артуро Тосканини.

Октябрь – в венском издательстве «Herbert Reichner» выходит первый тираж книги «Триумф и трагедия Эразма Роттердамского».

1934, декабрь – 1935, январь – поездка с Шарлоттой в Ниццу, куда приехала Фридерика и где произошел семейный конфликт. Путешествие из Вильфранш-сюр-Мер в Нью-Йорк для проведения публичных лекций.

1935, февраль – возвращение в Англию. Лечение зубов в Вене. Визит к Зигмунду Фрейду.

Март – навещает больного Александра Моисси в пригородной венской больнице «Санаторий-коттедж». Пишет эссе «Прощание с Александром Моисси».

Апрель – первое издание романизированной биографии «Мария Стюарт». Репетиции в Гофтеатре в Дрездене оперы-буфф «Молчаливая женщина». Либретто к опере по заказу Рихарда Штрауса пишет Стефан Цвейг. Пишет эссе «Артуро Тосканини».

24 июня – премьера оперы «Молчаливая женщина» в Дрездене.

Лето и осень – участвует в юбилее Томаса Манна в Цюрихе. Работает в библиотеках Цюриха, Женевы, Базеля, Лугано. Собирает материал о временах Реформации для книги «Совесть против насилия» («Кастеллио против Кальвина»).

1936, январь – антиквар Генрих Хинтербергер печатает каталог рукописей Цвейга для скорейшей продажи.

Март – арендует в Лондоне апартаменты на Халлам-стрит, 49.

Май – первое издание книги «Совесть против насилия».

Июль – проводит три недели с друзьями в Остенде.

Август – первое путешествие в Бразилию (Рио-де-Жанейро, Петрополис, Сан-Паулу). Вынашивает идею романа «Нетерпение сердца», начинает сбор материала для биографии Фернана Магеллана.

Сентябрь – принимает участие в XIV Международном конгрессе Пен-клуба в Буэнос-Айресе. Пишет статью «Искусство самоотдачи» к юбилею дирижера Бруно Вальтера.

Октябрь – возвращение из Аргентины на корабле «Almanzora» в Лондон.

Ноябрь – приезд Франца Мазереля к Цвейгу в Лондон. Помогает другу организовать персональную выставку. Встреча в Лондоне с Германом Кестеном.

1937 – издана книга «Встречи с людьми, городами, книгами», историческая миниатюра «Воскресение Георга Фридриха Генделя», легенда «Погребенный светильник».

Май – продает дом в Зальцбурге семье местных торговцев Гольхофер.

Октябрь – выступление в Лондонской школе экономики с докладом о творчестве Рильке.

Ноябрь – последняя встреча с Зигмундом Фрейдом в Вене. Альфред Цвейг, как гражданин Чехии, получает вид на жительство в Швейцарии и уезжает в Цюрих.

1938, 13 марта – насильственное присоединение Австрии к Германии (аншлюс). С падением Австрии писатель утратил паспорт и оказался человеком без гражданства.

23 августа – умирает мать Стефана Цвейга Ида Бреттауэр.

Ноябрь – Стефан и Фридерика официально разведены по суду.

Декабрь – отправляется на два месяца с лекционным туром по 25 городам Америки.

1939 – в издательстве «Bermann-Fischer» (Стокгольм) выходит роман «Нетерпение сердца».

Сентябрь – приобретает дом Роузмаунт в городе Бат (графство Сомерсет, Англия).

6 сентября – в городе Бат состоялась официальная регистрация брака Стефана Цвейга и Шарлотты Альтман. На церемонии присутствовали друзья Ричард Фриденталь, Виктор Флейшер, банкир Зигмунд Варбург.

26 сентября – в лондонском крематории на Голдерс-Грин произносит «Слово у гроба Зигмунда Фрейда» в присутствии Макса Шура, Эрнеста Джонса, Марии Бонапарт.

1940, март – Стефан и Шарлотта получают гражданство Великобритании.

Апрель – последний визит в Париж для чтения лекции «Вчерашняя Вена» в театре Мариньи. Встреча в Париже с Фридерикой, с друзьями Полем Валери, Роже Мартеном дю Гаром.

25 июня – на пароходе «Scythia» Стефан и Шарлотта навсегда покидают Европу.

Сентябрь – октябрь – лекционный тур по Аргентине (городам Буэнос-Айрес, Росарио, Ла-Плата, Кордова, Санта-Фе).

1941 – весной работает в библиотеке Йельского университета (Нью-Хейвен) над повестью «Америго Веспуччи». В июле переезжает в Оссининг, где пишет книгу «Вчерашний мир». В августе навсегда покидает США и поселяется в бразильском городе Петрополис. Пишет эссе о Мишеле де Монтене, завершает роман «Кларисса», пишет «Шахматную новеллу». По той причине, что все материалы были оставлены в Англии, не может продолжить работу над биографией Бальзака.

1942, январь – поездка с Шарлоттой в город Барбасена для встречи с Жоржем Бернаносом. Получив очередные угрозы под дверь дома в Петрополисе, спешно готовит четыре машинописные копии «Шахматной новеллы» для отправки разным издателям в Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Нью-Йорк и Стокгольм.

23 февраля – в состоянии депрессии в изгнании и изоляции покончил жизнь самоубийством вместе со своей супругой Шарлоттой Альтман.

Май – Венский университет лишил Цвейга докторской степени.

2004, 31 марта – новое руководство Венского университета аннулировало распоряжение нацистов об отмене академических титулов для «расово неполноценных». В настоящее время на фасаде здания гимназии, где учился Стефан Цвейг, висит мемориальная доска с фамилией писателя.

Краткая библиография

Азадовский К. М. Стефан Цвейг. Письма в издательство «Время» // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. Л., 1977.

Азадовский К. М. Стефан Цвейг в СССР // Азадовский К. М. Сюжеты и судьбы: Немецко-русские отражения. М., 2019.

Аренс Г. Стефан Цвейг // Слово/Word. 2006. № 52.

Архипов Ю. Триумф и трагедия Стефана Цвейга // Цвейг С. Нетерпение сердца. Исторические миниатюры. М., 1981.

Баронян Ж. Б. Рембо. М., 2013.

Басс И. А. Секретная миссия в Марселе. Один год из жизни Вариана Фрая. СПб., 2011.

Бернанос Ж. Сохранять достоинство. М., 1988.

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М., 2004.

Бояджиева Л. Макс Рейнхардт. Л., 1987.

Бушуева С. Моисси. Л., 1986.

Верфель Ф. Стефан Цвейг // Нева. 1993. № 8.

Затонский Д. Австрийская литература в XX столетии. М., 1985.

Кайзер III Д. У. Стефан Цвейг: Смерть современного человека. Историко-литературное эссе / Пер. с англ. А. Верникова. М., 1996.

Кальма Н. Литературные встречи // Красная Нива. 1928. № 41.

Кислинг В. Путь в Петрополис // Иностранная литература. 1984. № 6.

Коонен А. Г. Страницы жизни, М.: Искусство, 1975.

Лидин В. Г. Стефан Цвейг // Новый мир. 1942. № 1–2.

Люкимсон П. Е. Фрейд. М., 2014.

Моруа А. Мемуары. М., 1999.

Неопубликованные письма Стефана Цвейга // Вопросы литературы. 1984. № 3.

Нечепорук Е. И. Новеллистика Стефана Цвейга. М., 1973.

Никифоров В. Н. Стефан Цвейг // История австрийской литературы XX века в 2 т. Т. 1. М., 2009.

Никольская Т. Триумф и трагедия Григола Робакидзе // Звезда. 2004. № 9.

Переписка А. М. Горького с зарубежными литераторами. М., Изд-во АН СССР, 1960.

Переписка Стефана Цвейга с издательством «Время» 1925–1934 / Предисловие, публикация и комментарии М.Ю. Кореневой // Институты культуры Ленинграда на переломе от 1920-х к 1930-м годам [Электронный ресурс] // Pushkinskijdom.ru

Переписка Брюсова с Эмилем Верхарном 1906–1914. М., 1976.

Пронин В. Популярность классика // В мире книг. 1981. № 11.

Робакидзе Г. Дни Толстого // Мнатоби (მნათობი). 1928. № 8–9, 10.

Русакова А. Новеллы Стефана Цвейга // Цвейг С. Новеллы. Л., 1981.

Сексик Л. Последние дни Стефана Цвейга. М., 2015.

Сучков Б. Л. Лики времени. Статьи о писателях и литературном процессе. М., 1976.

Сучков Б. Л. Стефан Цвейг // Цвейг С. Новеллы. М., 1959.

Федин К. Драма Стефана Цвейга // Цвейг С. Вчерашний мир. М., 1991.

Фрид Я. Эмиль Верхарн. Творческий путь поэта. М., 1985.

Художественные центры Австро-Венгрии, 1867–1918 (сборник) / Государственный институт искусствознания // Ред. Н. М. Вагапова, В. Н. Егорова, Л. И. Тананаева. СПб., 2009.

Цвейг С. Взгляд в зеркало моей жизни // Цвейг С. Борьба с демоном: Гельдерлин. Клейст. Ницше. М., 1992.

Цвейг С. Вчерашний мир: воспоминания европейца. М., 2004.

Цвейг С. Погребенный светильник. Легенда. М., 2010.

Цвейг С. Собрание сочинений в 12 т. / Авторизованное издание с предисловием М. Горького и критико-библиографическим очерком Р. Шпехта. Л., 1927–1932.

Цвейг С. Собрание сочинений в 7 т. М., 1963.

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. М., 1996–1997.

Шомракова И. А. Издательство «Время» (1922–1934 гг.) // Книга. Исследования и материалы. М., 1968.

Штернбург В. фон. Ремарк. М., 2018.

Эйзенштейн С. М. Избранные произведения. М., 1964.

Botstein L. Stefan Zweig and the illusion of the Jewish European // Jewish Social Studies. 1982.

Braun F. Zeitgefährten. München, 1963.

Dines A. A Network of Friends: Stefan Zweig, His last address book 1940–1942. Rio de Janeiro, 2014.

Dines A. Tod im Paradies. Die Tragödie des Stefan Zweig. Frankfurt am Main-Wien-Zürich, 2006.

Fulop-Miller R. Der Narr im Frack. Auf den Spuren von Dostojewskis nachgelassenen Schriften // Der Monat. 1951. Oktober.

Garrin S. H. Stefan Zweig’s Judaism // Modern Austrian Literature. London, 1981.

Kesten H. Meine Freunde die Poeten. Mùnchen, 1959.

Larcati A. Stefan Zweig, la grande guerra e d’Annunzio // La cultura in guerra. Ideologie identitarie, nazionalismi, conflitti. Hg. L. Auteri, M. di Gesù, S. Tedesco. 2015.

Matuschek O. Stefan Zweig. Drei Leben– eine Biographie. Frankfurt am Main, 2008.

Prater D. A. Ein klingendes Glas. Das Leben Rainer Maria Rilkes. Eine Biographie // Tr. F. Wagner. Hamburg, 1989.

Prater D. A. European of Yesterday. London, 1972.

Prater D. A. Stefan Zweig and Hermann Hesse // Modern Austrian Literature. London, 1981.

Rehder E. Biografien zu den Name nin Stefan Zweigs Adressbuch 1940–1942. Barsbüttel, 2015.

Renoldner K. (Hg.). Stefan Zweig – Abschied von Europa, Wien, 2014 (Katalog zur Ausstellung).

Renoldner K. (Hg.). Stefan Zweig, Kapuzinerberg 5. Ein Salzburger Lesebuch, Salzburg, 1992.

Renoldner K., Czifra N. Stefan Zweig // Handbuch der Kunstzitate. Malerei, Skulptur, Fotografie in der deutschsprachigen Literatur der Moderne. Bd. 2. Berlin, 2011.

Resch S. Differenz des Einklangs: Stefan Zweig und Richard Graf Coudenhove-Kalergi // Gelber M., Ludewig A. (eds.) Stefan Zweig und Europa, Hildesheim-Zürich-New York, 2011.

Romain Rolland, Stefan Zweig, Briefwechsel 1910–1940, Berlin, 1987.

Stefan Zweig: L’Esprit Européen en Exil. Essais, Discours, Entretiens 1933–1942. Gemeinsam herausgegeben mit Jacques Le Rider. Paris, 2020.

Stefan Zweig. Leben und Werk // Bild (Frankfurt am Main). 1981, № 2. Р. 33.

Stefan-Zweig-Buch // Ed. K. Beck, post. M. von der Grûn. Frankfurt am Main, 1981.

Strauss R. Stefan Zweig. Briefwechsel. Frankfurt am Main, 1957.

Turner D. The Humane Ideal in Stefan Zweig’s Novelle: Some Complications and Limitations // Stefan Zweig. The World of Yesterday’s Humanist Today. Proceedings of Stefan Zweig Symposium. Albany (N.Y.), 1983.

Zweig F. Stefan Zweig. A Biography / Tr. Erna McArthur. London, 1946.

Zweig F. Stefan Zweig. Wie ich ihn erlebte. Berlin, 1948.

Zweig F. Stefan Zweig. Eine Bildbiographie. München, 1961.

Zweig S. «An die Freunde im Fremdland» // Zweig S. Die schlaflose Welt. Frankfurt am Main, 1990.

Zweig S. Auf Reisery Feuilletons und Berichfe // Hg. K. Beck, Frankfurt am Main, 1987.

Zweig S. Briefe an Freunde. Hrsg. R. Friedenthal. Frankfurt am Main, 1978.

Zweig S. Correspondance avec Friderike Zweig // Zweig F. Stefan Zweig. Frankfurt am Main, 1987.

Zweig S. Das Lamm des Armen: Dramen // Ed. K. Beck. Frankfurt am Main, 1984.

Zweig S. Dostojewskij. Der Mythos der Selbstgeburt // Die Zukunft. 23.Jg. № 17 (23.1.1915).

Zweig S. Novellen. Moskau, 1959.

Zweig S. Tagebücher // Ed. K. Beck. Frankfurt am Main, 1984.

Zweig S. Correspondance inédite avec Raoul Auernheimer. Wiener Stadt– und Landesbibliothek, Vienne, Autriche.

Zweig S. Correspondance inédite avec Viktor Fleischer. Deutsches Literaturarchiv, Schiller National-Museum, Marbach am Neckar, Allemagne.

Примечания

1

Лидин В. Г. Люди и встречи. М., 1965 (очерк «Стефан Цвейг». С. 249–257).

2

Цит. по изданию: Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 300.

3

Цит. по изданию: Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 303.

4

Цит. по изданию: Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 302.

5

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Мендель-букинист / Пер. П. Бернштейн. С. 560.

6

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир. С. 301.

7

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 5. М., 1997. Мария-Антуанетта / Пер. Л. Миримова. С. 449–450.

8

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Смысл и красота рукописей / Пер. Н. Бунина. С. 573.

9

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Смысл и красота рукописей / Пер. Н. Бунина. С. 570.

10

В настоящее время Национальная библиотека Израиля в Иерусалиме.

11

Музыкальный критик и писатель Рихард Шпехт (Richard Specht, 1870–1932).

12

Лидин В. Г. Люди и встречи. М., 1965 (очерк «Стефан Цвейг». С. 249–257). С. 250.

13

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 134 (воспоминания Германа Кестена «Стефан Цвейг, мой друг», пер. Н. Боголюбовой).

14

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 153 (воспоминания Ганса Аренса «Встречи со Стефаном Цвейгом», пер. Н. Боголюбовой).

15

Лидин В. Г. Люди и встречи. М., 1965 (очерк «Стефан Цвейг». С. 249–257). С. 252.

16

Из стихотворения С. Цвейга, предваряющего сборник новелл «Первые переживания». Пер. Н. Шульговского.

17

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Жгучая тайна / Пер. П. Бернштейн. С. 61–64.

18

Эрвин Ригер (Erwin Rieger, 1889–1940) – австрийский журналист и переводчик. Помогал Цвейгу собирать материал и осуществлять переводы необходимых документов при работе над книгой «Мария-Антуанетта».

19

Rieger Е. Stefan Zweig. Der Mann und das Werk. Berlin, 1928. P. 23.

20

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Жгучая тайна / Пер. П. Бернштейн. С. 57–71.

21

Mark – область (нем.).

22

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 23–24.

23

«Венский скульптор Альфонсо Канчиани в своих новых творениях» (Zweig S. Der Wiener Bildhauer Alfonso Canciani in seinen neuen Schöpfungen // Velhagen und Klasing’s Monatshefte. Bd. 4. S. 474–475).

24

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Данте / Пер. С. Ошерова. С. 523–524.

25

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Летняя новелла» / Пер. С. Фридлянд. С. 112.

26

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Закат одного сердца / Пер. П. Бернштейн. С. 462.

27

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Гувернантка / Пер. П. Бернштейн. С. 50–51.

28

Бушуева С. Моисси. Л., 1986. С. 15.

29

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 19.

30

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 40–41.

31

5 декабря 1881 года.

32

Ими стали родные братья Морица Цвейга – Адольф и Эрнст.

33

Альфред Цвейг родился 13 октября 1879 года.

34

Otto Freudenberg (20.05.1844 – 03.11.1909).

35

Eduard Elkan Zweig (11.04.1840 – 29.03.1906).

36

Йозеф Рафаэль Ландауэр (Josef Raphael Landauer, 23.05.1804 – 20.11.1877).

37

La Tour de Babel // Le Carmel (Genève), 1:1 [April 1916], p. 17–18; 1:2 [May 1916], p. 31–32.

38

Роллан Р. Собрание сочинений в 14 т. Т. 14. М., 1958. Vox clamantis («Иеремия», драматическая поэма Стефана Цвейга) / Пер. Д. Лившиц. С. 409.

39

10 февраля 1881 года.

40

Из письма С. Цвейга З. Фрейду 8 сентября 1926 года.

41

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 205–206 (Предчувствие. Пер. Н. Боголюбовой).

42

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Фантастическая ночь / Пер. И. Мандельштама. С. 240.

43

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Страх / Пер. Н. Касаткиной. С. 152–153.

44

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Письмо незнакомки / Пер. Д. Горфинкеля. С. 307.

45

Presseclub Concordia, был основан 23 августа 1859 года.

46

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Открытие Эльдорадо / Пер. М. Тютюник. С. 254.

47

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 40.

48

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 41.

49

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 41.

50

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 41.

51

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Смятение чувств / Пер. П. Бернштейн. С. 388.

52

Kaiserlich-Königliches Maximilian-Gymnasium – Императорско-королевская гимназия Максимилиана.

53

В настоящее время гимназия переименована в Wasa-Gymnasium в честь переулка, на котором находится (Wasagasse, 10).

54

Генрих Райф-Гинтль (Heinrich Reif-Gintl, 1900–1974).

55

Карл Ландштайнер (Karl Landsteiner, 1868–1943).

56

Эрнст Зигмунд Гольднер (Ernest Gold, 1921–1999).

57

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 42.

58

Феликс Браун (Felix Braun, 1885–1973) изучал историю искусства, философию, археологию. С 1905 года опубликовал литературные произведения в «Neue Freie Presse» и «Neue Rundschau», в 1910 году стал главным редактором «Berliner Nationalzeitung».

59

Например, именно Феликсу Брауну в письме от 20 июня 1939 года С. Цвейг впервые рассказал о замысле написать мемуары, ставшие в будущем книгой «Вчерашний мир. Воспоминания европейца».

60

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Смятение чувств / Пер. П. Бернштейн. С. 416.

61

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Смятение чувств / Пер. П. Бернштейн. С. 389–390.

62

Австрийская ежедневная газета буржуазно-либерального направления. Была основана в 1864 году. В 1939 году была объединена с другой буржуазно-либеральной газетой – «Neues Wiener Tageblatt» (1867–1945).

63

Двухпалатный законодательный орган, парламент «австрийской» части Австро-Венгерской монархии. Действовал в период с 1867 по 1918 год.

64

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 228 (Мечты. Пер. Н. Боголюбовой).

65

Zweig S. Die Wanderung // Neuen Freien Presse (Wien). 11 April 1902.

66

Бояджиева Л. Макс Рейнхардт. Л., 1987. С. 5.

67

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 62.

68

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 51.

69

Юлиус Штетенгейм (1831–1916) – немецкий писатель-юморист, создатель популярной фигуры «Wippchen aus Bernau», основатель юмористического журнала «Berliner Wespen».

70

«Zigeunerlieder». Соч. 103, одиннадцать песен для четырех голосов в сопровождении фортепиано, 1888 год.

71

Rosenknospen // Deutsche Dichtung. Berlin, 1898. Р. 123.

72

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 61.

73

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 91.

74

Stefan Zweig. Leben und Werk // Bild (Frankfurt am Main). 1981. № 2. Р. 33.

75

Цит. по изданию журнала «Лехаим» (2002. № 1. С. 58–65).

76

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Фантастическая ночь / Пер. И. Мандельштама. С. 233–239.

77

Архипов Ю.И. Триумф и трагедия Стефана Цвейга. С. 6.

78

Виктор Флейшер (Victor Fleischer, 1882–1952) – австрийский писатель, критик, издатель, переводчик.

79

Хуго Штейнер-Праг (Hugo Steiner-Prag, 1880–1945). Чтобы отличаться от однофамильцев, декоратор Хуго Штейнер самостоятельно добавил к своей фамилии приставку Праг по названию родного города в немецкой транскрипции.

80

Rilke R. M. Frühling: moderne Flugblätter. Prag, 1901.

81

Die frühen Kränze. Leipzig, 1906.

82

Der Tausendjährige Rosenstrauch. Wien, 1938.

83

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 135 (воспоминания Германа Кестена «Стефан Цвейг, мой друг», пер. Н. Боголюбовой).

84

Герцль Т. Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса. СПб., 1896. С. 14.

85

Первый сионистский конгресс состоялся в Базеле с 29 по 31 августа 1897 года и имел целью воссоздать в Палестине, на родине еврейского народа, свое государство, которое было бы признано международным правом. На конгрессе Теодор Герцль был избран президентом «Всемирной сионистской организации».

86

Im Schnee // Die Welt. 2. August 1901. S. 10–13.

87

Spinoza // Die Welt. 6. Dezember 1901. S. 13.

88

Цит. по изд.: Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 100.

89

Университет был основан 16 августа 1809 года по инициативе Вильгельма фон Гумбольдта. В 1828 году получил название Университет Фридриха Вильгельма в честь прусского короля Фридриха Вильгельма III. В 1949 году университет переименован в честь братьев Гумбольдт.

90

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Улица в лунном свете / Пер. П. Бернштейн. С. 320–324.

91

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Смятение чувств / Пер. П. Бернштейн. С. 391–392.

92

Цит. по изданию журнала «Лехаим» (1999. № 12).

93

Verlaine Р. Gedichte. Eine Anthologie der besten Übertragungen. Berlin-Leipzig, 1902.

94

Цит. по журналу «Нева» (1991. № 9): Цвейг С. Жизнь Поля Верлена (пер. Л. Миримова). С. 201–207.

95

«Der Triumph der Trägheit» впервые была опубликована в «Prager Tagblatt» 26 июня 1902 года.

96

Gontscharow I. Oblomow. Roman in 4 Teilen. Wien, 1902.

97

Эмиль Ван-Аренберг (1854–1934) – бельгийский магистрат, поэт и биограф. В 1921 году был избран членом Королевской академии языков и французской литературы Бельгии.

98

В 1882 году Верхарн пишет критическую статью о «Цветах зла» Шарля Бодлера.

99

Фридрих Йодль (Friedrich Jodl, 1849–1914) – немецкий философ. В 1896 году занял кафедру философии в Венском университете. Дополнительно читал лекции по эстетике.

100

Лоренц Мюлльнер (Laurenz Müllner, 1848–1911) – австрийский философ, богослов. С 1896 года профессор философии на философском факультете Венского университета.

101

«Die Philosophie des Hippolyte Taine»: машинописный экземпляр хранится в Венском университете.

102

Ганс Мюллер (Hans Müller, 1882–1950) учился на факультете права и политологии Венского университета. 19 июня 1906 года получил степень доктора юриспруденции. Также учился в университетах Гренобля и Лейпцига.

103

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 49.

104

Знаменитый ювелирный салон при императорском и королевском дворе по изготовлению уникальных изделий из золота и серебра, включая столовое серебро, например кофейный сервиз «Alt Wien».

105

Прославился под именем Рене Фюлоп-Миллер (René Fülöp-Miller) (17.03.1891 – 07.05.1963).

106

В настоящее время город относится к округу Карадж-Северин, регион Банат, юго-запад Румынии.

107

Современный город Клуж-Напока в Румынии.

108

Подробнее в статье О. А. Богдановой «Какие рукописи Достоевского были в Piper-Verlag?».

109

С 1 по 30 июля 1941 года С. Цвейг жил в США в арендованном доме по адресу: город Оссининг, 7, Ramapo Road (к северу от Нью-Йорка). Именно там он написал рукопись своей биографии «Вчерашний мир».

110

Triumph over Pain. New York, 1938. В этой книге («Триумф над болью») автор, опираясь на исторические примеры, показал торжество человеческого разума, силы воли и духа, победу достижений науки, медицины, философии над физической, психологической, душевной болью индивидуума. В том числе привел факты «триумфа» воли над депрессией, борьбы человека с врожденными или проявленными суицидальными признаками.

111

«Loris», «Loris Melikow», «Theophil Morrem» – псевдонимы австрийского поэта Гуго фон Гофмансталя.

112

«Кофейня» Петера Альтенберга. Пер. с нем. Г. Снежинской.

113

Настоящее имя Рихард Энглендер (нем. Richard Engländer, 1859–1919).

114

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 49.

115

Theory of Café Central. Alfred Polgar. На русский язык эссе впервые переведено в книге «Символическая реальность: Статьи о немецкой и австрийской литературе. Переводы / Сост. Е. В. Москвина. М., 2017. С. 284–288.

116

Троцкий Л. Литература и революция. М., 1923.

117

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Мендель-букинист / Пер. П. Бернштейн. С. 562–565.

118

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Мендель-букинист / Пер. П. Бернштейн. С. 567.

119

«Стефан Цвейг и молодежь» (пер. Н. Боголюбовой).

120

Лидин В. Г. Люди и встречи. М., 1965 (очерк «Стефан Цвейг». С. 249–257). С. 252.

121

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. М.: Художественная литература, 1956. Т. 2. Бальзак / Пер. Л. Копелева. С. 59.

122

Свободы окончания Венского университета и получения докторской степени.

123

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 117.

124

Эпоха империи Наполеона Бонапарта во Франции (1804–1815).

125

Шенгели Г. Поль Верлен. В кн.: Верлен П. Калейдоскоп. М., 1999. С. 8.

126

Название цикла статей Поля Верлена, посвященных его отверженным и непризнанным собратьям по перу.

127

16 марта 1914 года Поль Бурже присутствовал в редакции газеты «Le Figaro», когда редактор газеты, его друг Гастон Кальметт, был застрелен Анриеттой Кайо, женой бывшего премьер-министра Франции.

128

Verlaine Р. Die Dichtung Berlin, 1905.

129

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. С. 122–123.

130

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. М., 1956. Т. 2. Воспоминания об Эмиле Верхарне / Пер. Г. Еременко. С 18–19.

131

В мае 1900 года Л. Базальжетт приобрел ветхую мельницу в Авернес-Су-Эксмес (Avernes-sous-Exmes) в Орне (коммуна во Франции).

132

Леон Базальжетт скончался в Париже 31 декабря 1928 года и был похоронен на кладбище Аверне-су-Эсме (d’Avernes-sous-Exmes).

133

Новелла впервые была опубликована в Вене в четырех отдельных номерах «Neue Freie Presse» с 20 мая по 17 июня 1934 года.

134

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. М., 1956. Т. 1. Неожиданное знакомство с новой профессией / Пер. И. Татариновой. С. 387.

135

«Hamburger Nachrichten». 1906. Р. 3–4.

136

Зигмунд Фрейд – Стефану Цвейгу 4 июля 1908 года.

137

Тэн И. Бальзак. СПб.,1894. С. 52–53.

138

Taine Н. Balzac. A Critical Study. Впервые опубликовано в 1865 году.

139

Тэн И. Критические опыты. СПб., 1869.

140

1904–1905 годы.

141

Регулярно переписываться Цвейг и Рильке начнут с февраля 1907 года. Первые письма, написанные ими друг другу в апреле 1901 года, в настоящее время считаются утраченными.

142

Кладбище Пикпюс – частное кладбище Парижа, расположенное в саду монастыря Святого Августина, основанного королем Людовиком XIII в 1640 году. Во время Великой французской революции монастырь был закрыт, а его сад превращен в кладбище вследствие его близости к площади Нации, где с 13 июня по 27 июля 1794 года была установлена гильотина.

143

Шартрский собор – готический храм, построенный в начале XIII века в 96 километрах к юго-западу от Парижа. Сегодня это действующий храм, в который стекаются паломники со всего мира поклониться тунике Девы Марии. По преданию, именно в этом одеянии Богоматерь родила Иисуса.

144

Из поэмы Стефана Цвейга «Соблазнитель». Полный текст поэмы можно прочитать в книге Н. Боголюбовой «Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия» (М., 2004. С. 247–249).

145

27 апреля 1905 года в Вене в «Neue Freie Presse» был опубликован его очерк «Вечерние пейзажи Алжира».

146

В 1904 году С. Цвейг посвятил Ф. Гинцки новеллу «Звезда над лесом» из сборника «Любовь Эрики Эвальд». В 1908 году Гинцки посвятил Цвейгу роман «Иаков и его женщины».

147

Осенью 1911 года Г. Гессе побывал на Шри-Ланке, в Индонезии и Сингапуре. По возвращении опубликовал «Записки об индийском путешествии». Цвейг совершил поездку в Индию с декабря 1908-го по март 1909 года.

148

В 1903 году отец Стефана и Альфреда перенес сложную операцию на ногах и десять месяцев, находясь под наблюдением врачей в стационаре, не мог заниматься делами фабрики.

149

Иллюстрации У. Блейка к «Книге Иова» – серия из 22 гравюр, опубликованных в 1826 году.

150

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. В сумерках / Пер. С. Фридлянд. С. 18–19.

151

С августа 2019 года объединенное издательство «Insel-Verlag» и «Suhrkamp Verlag» находится в Берлине по адресу: Torstrasse 44. Слияние корпораций «Insel» и «Suhrkamp» произошло в 1963 году.

152

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 149.

153

Ошибка в воспоминаниях ровно на год. Осенью 1906 года, когда в «Insel-Verlag» был издан сборник «Ранние венки», автор отмечал двадцатипятилетие.

154

В 1906 году в состав жюри данного конкурса входили австрийский драматург и театральный режиссер Альфред фон Бергер (Alfred Berger), германист и историк литературы Якоб Минор (Jakob Minor), филолог и политик Вильгельм Август фон Гартель (Wilhelm Hartel), австрийский актер Бургтеатра Джозеф Левински (Joseph Lewinsky), австрийский и немецкий астроном, директор Венской обсерватории Эдмунд Вайс (Edmund Weissel).

155

Виктор Викторович Гофман (1884–1911) – русский поэт, переводчик, критик. Писал статьи на социально-политические темы, обзоры художественных выставок, рецензии о современной литературе в газетах «Москвич», «Век», «Свободный труд», «Раннее утро», «Вечерняя заря», «Руль», журналах «Весы», «Дело и отдых».

156

Полный текст поэмы можно прочитать в книге Н. Боголюбовой «Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия» (М., 2004. С. 247–249).

157

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «Шпион на миллион» на сайте Jewish.RU.

158

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Фантастическая ночь / Пер. И. Мандельштама. С. 244.

159

С 1783 года улица называлась Blümelgasse, затем была переименована в Blumengasse в честь графа Блюмегена, который жил в доме 15. В разные годы, помимо графа Блюмегена, дом 15 являлся резиденцией подполковника Леопольда фон Шлика, Йозефа Яншки, хорватского исследователя-слависта Ватрослава Ягича. Только в 1862 году улица получила современное название Kochgasse.

160

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Мое собрание автографов / Пер. Л. Миримова. С. 620.

161

«Villa Trebitsch» на Maxingstrasse, 20, в 13-м районе Хитцинг (нем. Hietzing), юго-запад Вены.

162

Карл Антон Кламмер (псевдоним К. Л. Аммер) (1879–1959) – австрийский офицер, получивший известность как литературный переводчик. После окончания Первой мировой войны пришел работать в венскую издательскую компанию «Freytag und Berndt», которую в итоге возглавил и управлял до 1949 года.

163

Rimbaud А. Leben und Dichtung. Übersetzung K. L. Ammer. Leipzig, 1907.

164

Баронян Ж. Б. Артюр Рембо / Пер. В. Зайцева. М., 2013.

165

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. О стихотворениях Гёте / Пер. С. Ошерова. С. 536.

166

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Артюр Рембо / Пер. Л. Миримова. С. 560–567.

167

«Поэзия и правда: из моей жизни» (нем. «Dichtung und Wahrheit: aus meinem Leben») – автобиографическое сочинение Иоганна Вольфганга Гёте. Первое издание на немецком языке вышло в Тюбингене в трех томах (1811–1814). Наиболее ранний перевод «Поэзии и правды» на русский язык был выполнен в 1923 году Н. Холодковским в рамках серии «Всемирная литература», с предисловием и комментариями Е. М. Браудо.

168

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 146–148.

169

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Незримая коллекция / Пер. Г. Еременко. С. 492.

170

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Незримая коллекция / Пер. Г. Еременко. С. 495–496.

171

«Elephant» – старинная гостиница в центре Веймара. Место действия романа Томаса Манна «Лотта в Веймаре». Настоящую славу гостинице принес приезд в Веймар в 1816 году Шарлотты Кестнер, послужившей прототипом героини романа Гёте «Страдания молодого Вертера» (1774).

172

Фердинанд Грегори (1870–1928) – немецкий актер, писатель, учитель актерского мастерства. В марте 1901 года Пауль Шлентер привел его в Бургтеатр в Вене в качестве преподавателя актерского мастерства. Его самыми известными учениками того времени являются Мария Фейн, Фриц Кортнер, Мария Орска и Эллен Рихтер. В 1910 году Грегори занял должность художественного руководителя придворного театра Мангейма.

173

С 1991 года Библиотека герцогини Анны Амалии.

174

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. М., 1997. Фридрих Гельдерлин / Пер. П. Бернштейн. С. 306.

175

Fünf Lieder nach Gedichten von Friedrich Nietzsche für Sopran und Klavier (Пять песен на стихи Фридриха Ницше для сопрано и фортепиано).

176

С 1854 по 1864 год Фридрих Ницше и Раймунд Граньер учились в гимназии Шульпфорта, расположенной в бывшем цистерцианском монастыре близ Наумбурга.

177

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. М., 1997.

178

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 144.

179

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 151.

180

Людвиг Барнай (Ludwig Barnay, 1842–1924) – немецкий актер. До 1880 года состоял директором труппы Гамбургского городского театра. Основал в Кройцберге Берлинский театр. С 1906 по 1908 год руководил Королевским драматическим театром в Берлине.

181

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 154.

182

События происходили летом 1910 года.

183

Речь идет об одноактной комедии Стефана Цвейга «Der verwandelte Komödiant» («Комедиант поневоле»). Ее премьера состоялась после смерти Йозефа Кайнца, в мае 1912 года в театре «Lobe» в Бреслау. Свое название этот театр получил в честь актера и режиссера Теодора Lobe (1833–1905), основателя театра и его первого театрального директора.

184

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 154.

185

Философ Виктор Крафт прожил 94 года.

186

В период с 1908 по 1914 год картины Альберто Стринга были пять раз удостоены персональной выставки в венском Сецессионе: 1908 (выставка XXX), 1910 (выставка XXXVI), 1912 (выставка XLI), 1913 (выставка XLIII), 1914 (выставка XLVI).

187

Венцы отказывались приобретать картины иностранных художников, представляемых в залах Сецессиона.

188

С 1907 по 1914 год.

189

Австрийская керамическая компания «Goldscheider ceramics», основанная Ф. Гольдшейдером в 1885 году.

190

Художественный музей в составе ансамбля Музейного острова в Берлине, в котором размещаются экспозиции Скульптурного собрания, Музея византийского искусства и Монетного кабинета. В память о Фридрихе III получил название «Музей кайзера Фридриха».

191

На тот момент пригород Вены. До 1938 года независимый муниципалитет, окруженный с западной стороны Кальксбургом, с восточной стороны Лизингом, Перхтольдсдорфом и Брайтенфуртом, с южной стороны Кальтенлейтцюгем. Сегодня входит в состав 23-го Венского муниципального района Лизинг.

192

Братислава (до 1919 года город назывался по-немецки Pressburg, Пресбург, а по-венгерски Pozsony, Пожонь) – столица Словакии, в период с 1536 по 1784 год – столица Венгрии. Город является единственной столицей мира, которая граничит с двумя другими государствами – Австрией и Венгрией. Братиславская улица Копчьянская переходит в улицу Прессбургерштрассе соседней австрийской деревни Китзее. До 1936 года из Братиславы в Вену можно было доехать на городском трамвае.

193

Мария Анна родилась 22 ноября 1868 года и скончалась 15 мая 1879 года.

194

«Die Liebe ist die Gefahr des Einsamsten. Ein Beitrag zur Psychologie des Mädchens».

195

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 163.

196

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. М.: Художественная литература, 1956. Т. 2. Воспоминания об Эмиле Верхарне / Пер. Г. Еременко. С. 43.

197

До Первой мировой войны один из самых модных и популярных курортов, где король Бельгии Леопольд II построил себе экстравагантную виллу. В Остенде проходил лечение Н. В. Гоголь, отдыхал С. А. Есенин, писала свою книгу «Тайная доктрина» Е. П. Блаватская.

198

Франкоговорящие бельгийцы именуют этот город Лё-Кок, но у города есть официальное название Де-Хан. Городок расположен в 15 минутах от Остенде и Брюгге. Его пляжи составляют пятую часть всего курортного побережья. В Де-Хан находятся два уникальных природных заповедника Кийкюит и Зандпанне.

199

Эдмонд Деман (Edmond Deman, 1857–1918) – издатель, продавец антикварных книг, торговец печатными изданиями в Брюсселе. Вместе с Максом Уоллером (Max Waller) основал литературный журнал на французском языке «La Jeune Belgique» («Молодая Бельгия»), выходивший с 1881 по 1897 год.

200

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Побег в бессмертие / Пер. В. Гнедина. С. 35.

201

В 1899–1900 годах Пьер Лоти (Pierre Loti) побывал в Британской Индии и опубликовал свои впечатления в книге «Индия без англичан» (1903).

202

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 161.

203

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 161–162.

204

Да́хма («Башня молчания») – круглое каменное сооружение, используемое в зороастрийской религиозной традиции для погребальных практик. Стервятники днем и ночью сидят на выступах башни в ожидании пищи.

205

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 162.

206

Пер. Н. Боголюбовой.

207

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Глаза извечного брата / Пер. Д. Горфинкеля. С. 122–123.

208

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Глаза извечного брата / Пер. Д. Горфинкеля. С. 118.

209

Цвейг С. Глаза убитого / Пер. с нем. Л. Н. Всеволодской. М., 1925.

210

Кумбако́нам – город в округе Танджавур в южноиндийском штате Тамилнад. К северу от города протекает река Кавери, к югу – река Арасалар. Большинство жителей города исповедуют индуизм, но также есть мусульмане и христиане. В период британского колониального господства город был крупным центром европейского образования и индуистской культуры, получив известность как «Кембридж Южной Индии».

211

По плану Рудольфа Гесса (плану геополитического «примирения» с Великобританией) Англия получала весь мир, а Германия – свободу рук в отношении России и Японии.

212

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 164–165.

213

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Драматизм тысячи и одной ночи / Пер. С. Шлапоберской. С. 389.

214

Британская Индия, или Британский Радж (англ. British Raj) – британское колониальное владение в Южной Азии с 1858 по 1947 год. Постепенно расширявшаяся территория колонии со временем охватила территории современных Индии, Пакистана, Бангладеш и Мьянмы.

215

Например, 5 октября 1908 года Франц Иосиф в связи с младотурецкой революцией в Османской империи объявил об аннексии Боснии и Герцеговины, что вызвало большой международный конфликт.

216

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Глаза извечного брата / Пер. Д. Горфинкеля. С. 116–118.

217

Рауль Ауэрнхаймер (Raoul Auernheimer, 1876–1948) – австрийский юрист, литератор, драматург, новеллист, член литературной группы «Молодая Вена». Через Теодора Герцля, своего родного дядю, получил работу в газете «Neue Freie Presse», писал статьи о театре до 1933 года. Нередко писал под псевдонимами Рауль Хеймерн и Рауль Отмар. Переписка Ауэрнхаймера с Цвейгом началась в 1905 году и продолжалась больше тридцати лет. В 1923 году Рауль Ауэрнхаймер стал секретарем австрийского отделения Пен-клуба, а затем и вице-президентом. В марте 1938 года был арестован и интернирован в концлагерь Дахау. В первом австрийском этапе в Дахау («эшелоне знаменитостей») 1 апреля 1938 года оказалось 150 венских интеллектуалов, среди которых Рауль Ауэрнхаймер, социал-демократ Роберт Даннеберг, адвокат и председатель религиозной общины Дезидер Фридман, кабаретист Фриц Грюнбаум, книготорговец Йозеф Кенде, композитор Герман Леопольди, писатель Юра Зойфер.

218

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 166.

219

Чуковский К. Мой Уитмен. Избранные переводы из «Листьев травы». М., 1966. С. 97.

220

Шербу́р-Октеви́ль – портовый город на северо-западе Франции, в департаменте Манш (Нормандия). Появился на карте Франции только в 2000 году. До этого Шербург и Октевиль были два разных города. На сегодняшний день Шербур-Октевиль вторая по величине военно-морская база Франции с самым большим четырехкилометровым искусственным рейдом в мире.

221

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 178–179.

222

Нобелевскую премию Роллану присудили в 1915 году (вручили через год) прежде всего благодаря роману «Жан-Кристоф». «За высокий идеализм художественных произведений, за сочувствие и любовь к истине, с которой он описывает различные человеческие типажи». Всю сумму премии французский писатель раздал благотворительным организациям Франции и Швейцарии, в том числе Международному Красному Кресту.

223

Сборник антивоенных статей (1914–1915) Р. Роллана. Причиной войны французский писатель называет идейные противоречия и шовинистическую пропаганду. В продолжение была выпущена книга «Предтечи» («Les Precurseurs»), на страницах которой он ведет речь об истинных причинах кровавой мировой схватки.

224

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 179.

225

В 1940 году в основу своей повести Стефан Цвейг положил версию итальянского профессора Альберто Маньяги, который изучил все исторические документы о происхождении названия «Америка», критически рассмотрел суждения биографов Колумба и Веспуччи и в итоге опубликовал в 1924 году в Риме двухтомный труд «Америго Веспуччи».

226

Пожар на швейной фабрике «Трайангл», произошедший 25 марта 1911 года, стал одной из крупнейших производственных катастроф Нью-Йорка. Число погибших составило 146 человек. Фабрика занимала 8, 9-й и 10-й этажи здания Аш-Билдинг (ныне Brown Building of Science в составе Нью-Йоркского университета) на северо-западном углу Грин-стрит и Вашингтон-Плейс, в Гринвич-Виллидж на Манхэттене.

227

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 166.

228

Der Rhythmus von New York // Neue Freie Presse. Wien. 3 May 1911.

229

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 167.

230

В 1903 году Метрополитен-опера Нью-Йорка добилась судебного решения о том, что в США запрет произведений Вагнера не имеет юридической силы, и с успехом представила «Парсифаль», пригласив для постановки многих немецких музыкантов с опытом выступлений в Байройте. Правда, дирижер Феликс Мотль, шесть месяцев репетировавший спектакль, в последний момент отказался от участия в нем и вместо него дирижировал Альфред Герц.

231

Приобрел оригинал партитуры увертюры Р. Вагнера «Правь, Британия» и фрагмент текста «Зигфрид».

232

Parsifal in New York // Der Merker (Wien). 10 July 1911. P. 55–56.

233

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 167–168.

234

Die Stunde zwischen zwei Ozeanen. Der Panamakanal // Neue Freie Presse (Wien). 6 July 1911.

235

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 168.

236

Die Stunde zwischen zwei Ozeanen. Der Panamakanal.

237

Die Stunde zwischen zwei Ozeanen. Der Panamakanal.

238

28 ноября 1941 года бразильский издатель Цвейга Абрахам Коган (Abrahao Koogan, 1912–2000) вместе со своей супругой Паулиной привезет в Петрополис десятимесячного фокстерьера Плуки и подарит писателю на его последний день рождения.

239

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Жгучая тайна / Пер. П. Бернштейн. С. 63.

240

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Жгучая тайна / Пер. П. Бернштейн. С. 65.

241

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Закат одного сердца / Пер. П. Бернштейн. С. 480.

242

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Возвращение Густава Малера / Пер. С. Ошерова. С. 384–385.

243

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Возвращение Густава Малера С. 379.

244

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Возвращение Густава Малера С. 387–388.

245

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Бузони / Пер. С. Ошерова. С. 448–449.

246

Полный текст оды «Дирижер» можно найти в семитомном собрании сочинений Цвейга, изданном в 1963 году в московском издательстве «Правда» (Т. 7. Пер. С. Ошерова. С. 443–446).

247

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 168–172.

248

Книга написана вскоре после того, как до Цвейга дошло известие о трагической смерти Эмиля Верхарна на руанском железнодорожном вокзале, где 27 ноября 1916 года в 18.30 бельгийский поэт попал под поезд.

249

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. М., 1956. Т. 2. Воспоминания об Эмиле Верхарне / Пер. Г. Еременко. С. 47.

250

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997 / Пер. Г. Кагана. С. 193.

251

Übersetzung Emile Verhaeren: Drei Dramen. Leipzig, 1910.

252

Zweig S. Émile Verhaeren // Mercure de France. 1910.

253

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. М., 1956. Т. 2. Воспоминания об Эмиле Верхарне / Пер. Г. Еременко. С 27.

254

Первое немецкое издание трилогии «Три мастера» («Drei Meister: Balzac – Dickens – Dostojewski») выйдет в «Insel-Verlag» в 1920 году. Сборник состоял из очерка «Бальзак», переработанного текста, опубликованного писателем еще в 1908 году, очерка, посвященного Диккенсу, впервые опубликованного в феврале 1910 года в берлинском журнале «Die Zukunft», и очерка «Достоевский», переведенного вскоре после выхода в Лейпциге неизвестным переводчиком на русский язык и опубликованного в Риге под одной обложкой вместе с переводом романа французского писателя Клода Фаррера (Claude Farrère, 1876–1957): Фаррер К. Похоронный марш. Цвейг С. Достоевский. Психологическая повесть о его жизни и творчестве. Рига, 1920. Рижское издание было осуществлено с согласия Цвейга, который сообщил об этом Иосифу Шапиро (1893–1962), выходцу из России, журналисту и литератору, жившему в Берлине и писавшему для европейских изданий. В письме от 19 июня 1920 года Цвейг просит Иосифа Шапиро посмотреть корректуру русского перевода.

255

Рецептивная эстетика – это направление в литературоведении, исходящее из идеи, что произведение «возникает», «реализуется» только в процессе «встречи», контакта литературного текста с читателем, который благодаря «обратной связи», в свою очередь, воздействует на произведение, определяя тем самым конкретно-исторический характер его восприятия и бытования.

256

Плевра представляет собой двухслойную замкнутую, плоскую в сечении серозную оболочку, которая внутренним слоем (висцеральный листок) покрывает легкие, а внешним (париетальный листок) примыкает к поверхности грудной клетки.

257

Венское издательство «Universal Edition», основанное в 1901 году, выпускало музыкальные каталоги, собрания сочинений, дневники и нотные тетради великих австрийских музыкантов и композиторов. В каталоге под № 1 были опубликованы фортепианные сонаты Йозефа Гайдна, а спустя три года под № 1000 фортепианная редукция Торжественной мессы Бетховена. В 1904 году «Universal Edition» приобрело издательство «Aibl», тем самым приобрело права на издание произведений Рихарда Штрауса, Макса Регера, других современных композиторов. Эмиль Герцка (Emil Hertzka, 1869–1932) возглавил издательство в 1907 году, и в годы его правления «Universal Edition» заключит контракты с Куртом Вайлем, Александром фон Цемлинским, Густавом Малером, Арнольдом Шёнбергом, Белой Бартоком.

258

Zweig S. Erstes Erlebnis. Vier Geschichten aus Kinderland. Wien, 1911. Сборник включал в себя новеллы «Рассказ в сумерках» («Geschichte in der Dämmerung»), «Гувернантка» («Die Gouvernante»), «Жгучая тайна» («Brennendes Geheimnis»), «Летняя новелла» («Sommernovelette»).

259

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. М., 1956 / Предисл. Б. Сучкова. С. 10.

260

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Жгучая тайна / Пер. П. Бернштейн. С. 99.

261

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Жгучая тайна / Пер. П. Бернштейн. С. 102.

262

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Жгучая тайна / Пер. П. Бернштейн. С. 109–110.

263

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. В сумерках / Пер. С. Фридлянд. С. 21.

264

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. В сумерках / Пер. С. Фридлянд. С. 41.

265

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. В сумерках / Пер. С. Фридлянд. С. 42.

266

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Гувернантка / Пер. П. Бернштейн. С. 55.

267

Доклад «Поэт и фантазирование» («Der Dichter und das Phantasieren») Зигмунд Фрейд прочитал 6 декабря 1907 года в Вене; на следующий день он появился в газете «Die Zeit». В начале 1908 года Фрейд доработал текст и опубликовал его в мартовском номере журнала «Neue Revue».

268

Пер. с нем. Ю. Архипова и А. Гугнина.

269

Осенью 2021 года в серии «Insel Bucherei» вышла брошюра под № 1507.

270

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 150.

271

Музыковед Макс Граф в своих воспоминаниях называет Фрейда «смешной чудак, который написал книгу о снах и выдал себя за толкователя снов».

272

Ромен Роллан в этот момент как раз завершил работу над романом «Жан-Кристоф».

273

До своего назначения директором венского Бургтеатра Альфред фон Бергер управлял Драматическим театром в Гамбурге (с 1899 по 1909 год). С 1909 года на сцене Бургтеатра в основном старался ставить пьесы современных драматургов, спектакли по Генрику Ибсену, Оскару Уайльду, Артуру Шницлеру.

274

Цвейг С. Домик у моря / Пер. П. П. Бакулина. М., 1956.

275

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Легенда о сестрах-близнецах / Пер. П. Бернштейн. С. 149.

276

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 6. М., 1997. Стендаль / Пер. В. Зоргенфрея. С. 397.

277

Цвейг имеет в виду свою квартиру в Париже на Монпарнасе, 162.

278

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. М., 1997. Марселина Деборд-Вальмор / Пер. М. Лозинского. С. 423.

279

На русский язык текст переведен методистом «Русского центра» в Зальцбурге (Австрия) Зоэ Ноймайер (Zoe Neumaier) и ее практиканткой Ясмин Хольцнер (Jasmin Holzner). Текст переведен по изданию «Zweigheft 07» www.stefan-zweig-centre-salzburg.at / stefan-zweig-centre@sbg.ac.at

280

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. М., 1997. Ромен Роллан / Пер. П. Бернштейн. С. 143.

281

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1956. Воспоминания об Эмиле Верхарне / Пер. Г. Еременко. С. 46.

282

28 июня 1914 года в столице Боснии и Герцеговины (городе Сараево) у здания городской думы сербский националист Гаврило Принцип, член подпольной организации «Млада Босна», двумя выстрелами из револьвера в упор застрелил в автомобиле эрцгерцога австрийского престола и его супругу.

283

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 87.

284

Цвейг С. Избранные сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1956. Воспоминания об Эмиле Верхарне / Пер. Г. Еременко. С. 45.

285

Der Ruf der Heimat. Berlin, 1914. В 1931 году роман был переиздан в городе Грац (Австрия) в издательстве «Bergland-Buch».

286

Из письма Ромена Роллана Стефану Цвейгу 15 марта 1915 года.

287

Мадлен Роллан (1872–1960) – французский переводчик и соратница своего старшего брата Ромена Роллана. Руководитель французской секции Международной лиги женщин за мир и свободу. С 1919 года Мадлен Роллан исполняла роли секретаря и переводчика у своего брата. Она первая увлеклась Индией и освоила английский язык, что помогло Роллану вступить в контакт с Махатмой Ганди и Рабиндранатом Тагором.

288

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 191.

289

Из стихотворения Э. Верхарна «Герои Льежа», книга «Алые крылья войны». Сборник был издан уже после смерти поэта. Пер. В. Я. Брюсова.

290

«Манифест девяноста трех» – открытое письмо 93 немецких интеллектуалов, опубликованное 4 октября 1914 года во всех крупных немецких газетах в защиту действий кайзеровской Германии.

291

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Бессонный мир / Пер. С. Фридлянд. С. 472–477.

292

24 декабря 1914 года лейтенант Алоиз Вельце (Alois Veltzé) повысил Стефана Цвейга до звания капрала.

293

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 218.

294

Берта фон Зуттнер (урожденная графиня Кински, 1843–1914) – австрийская писательница, общественный деятель. Основательница австрийского Общества мира (1891). Издавала пацифистский журнал «Долой оружие!», 1892–1899. Известность получила благодаря роману того же названия (1889; первый русский перевод —1891). По ее инициативе ученый Альфред Нобель учредил Нобелевскую премию мира; Берта фон Зуттнер стала одним из первых лауреатов этой премии (1905).

295

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Берта фон Зуттнер / Пер. Л. Миримова. С. 483–490.

296

«Фридерике Марии фон Винтерниц, с глубокой благодарностью». Под посвящением стояла надпись «Пасха 1915 – Пасха 1917».

297

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 218.

298

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 111–114.

299

По воспоминаниям Фридерики, миниатюра о Ленине будет написана в Остенде в июле 1936 года.

300

Zweig S. Sternstunden der Menschheit: zwolf historische Miniaturen. Stockholm, 1943 (Звездные часы человечества: двенадцать исторических миниатюр). В этом сборнике впервые будет опубликована историческая миниатюра «Der versiegelte Zug. Lenin, 9. April 1917» («Пломбированный поезд. Ленин, 9 апреля 1917 г.»).

301

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 8. М., 1997. Пломбированный вагон / Пер. Л. Миримова. С. 485–486.

302

«Литературный клуб Хоттинген» (нем. «Lesezirkel Hottingen») был основан в Цюрихе братьями Бодмер, дипломированными историками литературы Гансом и Германом. Ганс являлся редактором газеты спортивного общества Хоттингена, и в числе его постоянных авторов значились Готфрид Келлер, Конрад Фердинанд Мейер, Виктор фон Шеффель. Они и предложили Гансу основать «Клуб любителей литературы». Произошло это 4 ноября 1882 года в ресторанчике «Zum Sonnenberg» на Гемайндештрассе, 51.

303

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 230.

304

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Случай на Женевском озере/ Пер. П. Бернштейн. С. 557.

305

Das Herz Europas. Ein Besuch im Genfer Roten Kreuz (Сердце Европы. Посещение офиса Женевского Красного Креста). Zürich, 1918.

306

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 231–232.

307

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Беззаботные / Пер. Н. Бунина. С. 478–481.

308

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 242.

309

Предисловие к первому французскому изданию сборника новелл Стефана Цвейга «Амок». Цит. по изд.: Роллан Р. Собрание сочинений. Т. 14. М., 1958. С. 510–511. Пер. Я. Лесюк.

310

Граф Парис фон Лодрон (Paris v. Lodron, 1586–1653) – один из основателей Зальцбургского университета, который теперь носит его имя. Торжественное открытие университета состоялось 8 октября 1622 года с его участием. Несмотря на военные и политические проблемы того времени, занимался расширением городских укреплений и сумел завершить строительство Зальцбургского собора и художественно оформить его. В его честь в Зальцбурге названа улица Парис-Лодрон-Штрассе (Paris-Lodron-Straße).

311

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Легенда одной жизни / Пер. И. Мандельштама. С. 180.

312

За год до своего шестидесятилетия (28.11.1941), беседуя в Нью-Йорке во французском ресторане с Карлом Цукмайером, Цвейг сказал другу: «Шестьдесят – я думаю, этого будет достаточно. Мир, в котором мы жили, невозвратим, а на то, что придет, мы уже никак не сможем повлиять. Наше слово не будут понимать ни на каком языке. Какой смысл жить дальше, как собственная тень?»

313

Кроме эссе, посвященного шестидесятилетию немецкого писателя Густава Фальке. Текст был напечатан в «Berliner Tageblatt» 7 января 1913 года. На русский язык текст не переводился.

314

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Письмо незнакомки / Пер. Д. Горфинкеля. С. 286–287.

315

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 66–67.

316

Карл Зелиг (Carl Seelig, 1894–1962) – немецко-швейцарский писатель, редактор, меценат. Он был наиболее известен как друг и опекун Роберта Вальзера и первый биограф Альберта Эйнштейна.

317

Цит. по изданию: Цвейг С. Собрание сочинений. Т. 6. Л., 1929.

318

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Йозеф Рот / Пер. С. Фридлянд. С. 415.

319

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. «Нильс Люне» Йенса Петера Якобсена / Пер. С. Фридлянд. С. 406.

320

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 8. М., 1997. Фридрих Ницше / Пер. С. И. Бернштейна. С. 319.

321

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Смертный миг / Пер. В. Зоргенфрея. С. 168.

322

Цит. (включая вышеприведенные цитаты о Достоевском) по изд.: Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 6. М., 1997. Достоевский / Пер. П. Бернштейн. С. 499–590.

323

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 251.

324

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 282.

325

В декабре 1938 года Стефан Цвейг был приглашен на два месяца в США с лекционным туром по 25 городам.

326

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «Счастливый адепт Цвейга» на сайте Jewish.RU.

327

Самюэль Фишер (Samuel Fischer, 1859–1934) – немецкий издатель еврейского происхождения. В 20 лет приехал в Берлин и устроился работать помощником продавца в книжный магазин, но уже спустя шесть лет, 1 сентября 1886 года, рискнул основать собственное издательство «S. Fischer Verlag» и не ошибся: в середине 1920-х годов оно станет крупнейшим издательством художественной литературы в Германии.

328

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 268.

329

Управляющего фабрикой звали Хьюго Ильтис (Hugo Iltis), секретаря – Генрих Штаре (Heinrich Stare). Штаре проработал у Цвейгов больше пятидесяти лет, именно он выступал в качестве доверенного лица по обслуживанию пакета акций, принадлежавших Стефану Цвейгу.

330

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 6. М., 1997. Триумф и трагедия Эразма Роттердамского. С. 22.

331

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. М., 1997. Ромен Роллан / Пер. П. Бернштейн. С. 185.

332

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 276.

333

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Шахматная новелла. С. 186.

334

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Письмо незнакомки / Пер. Д. Горфинкеля. С. 284–285.

335

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Амок. С. 214.

336

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Письмо незнакомки / Пер. Д. Горфинкеля. С. 279.

337

Максим Горький проживал не в самом Фрейбурге, а в деревушке Гюнтерсталь (недалеко от Фрейбурга), где писатель жил с июня по ноябрь 1923 года. В настоящее время в университетском городе Фрейбурге есть улица Maxim-Gorkij-Strasse.

338

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 293.

339

Фритц Адольф Хюних (1885–1964) – германист, поэт, библиограф. Многолетний (с 1913 года) сотрудник издательства «Insel». Автор нескольких библиографических трудов, посвященных Р. М. Рильке (1919 и 1935) и С. Цвейгу (1931).

340

Цвейг С. Собрание сочинений. Т. 5. Л., 1929. Роковые мгновения. С. 174.

341

Из предисловия к первому русскому собранию сочинений Цвейга. Т. 1. Л., 1928. С. 11–12.

342

Нива. № 2. 11 января 1906. С. 24.

343

Цвейг С. Из ранней юности / Пер. Р. Маркович. СПб., 1912 (Библиотека изд-ва «Хронос». № 61).

344

Цвейг С. Амок. Новеллы / Пер. Д. М. Горфинкеля. Пб., 1923; Цвейг С. Вторая книга Амока. Новеллы / Пер. И. Б. Мандельштама. Л., 1924.

345

Цвейг С. Легенда одной жизни. Пьеса в трех действиях / Пер. И. Б. Мандельштама. Предисл. А. Г. Горнфельда. М.-Пг., 1923.

346

Цвейг С. Собрание сочинений в 5 т. / С предисл. М. Горького и критико-биогр. очерком Рихарда Шпехта; обл. М. А. Кернарский. Л., 1928–1932.

347

Цвейг С. Письма в издательство «Время» / Публ. К. М. Азадовского // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. Л., 1977. С. 353.

348

Цвейг С. Письма в издательство «Время» / Публ. К. М. Азадовского // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. Л., 1977. С. 357.

349

Цвейг С. Письма в издательство «Время» / Публ. К. М. Азадовского // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. Л., 1977. С. 361.

350

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 577.

351

Кальма Н. Литературные встречи // Красная Нива. 1928. № 41. С. 8.

352

Организация называлась ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей). Официальной датой начала ее работы считается 8 августа 1925 года. О. Д. Каменева являлась председателем ВОКСа и успешно руководила его работой до июля 1929 года.

353

Луначарский А. В. Толстой и революция (Доклад на торжественном заседании Всесоюзного комитета по чествованию Л. Н. Толстого в связи со 100-летием со дня рождения, 10 сентября 1928 г.). М., 1972. С. 406–427.

354

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 597–598.

355

Ясная Поляна: неизвестные страницы. СПб., 2013 // Велеминский К. «Толстовские торжества 1928 года» / Пер. И. М. Порочкина. С. 279–285.

356

Евгений Максимович (Моисеевич) Браудо (1882–1939) – музыковед, переводчик. С 1922 года профессор Петроградского института истории искусств – на кафедре истории западноевропейской музыки. Работал в издательстве «Всемирная литература». С 1926 года член редакции «Большой советской энциклопедии».

357

Zweig S. Reise nach Russland // Neue Freie Presse. 1928. 23, 26 und 28. Oktober. Zweig S. Reise nach Russland. Wien, Österreichische Journal-Aktiengesellschaft, 1928.

358

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 598.

359

Музей изящных искусств имени императора Александра III основан 31 мая (13 июня) 1912 года. Иван Владимирович Цветаев стал первым директором музея. После Октябрьской революции имя императора Александра III убрали из названия, а в 1937 году музею присвоили имя А. С. Пушкина. Сейчас это главное здание комплекса Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина.

360

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 598–599.

361

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 599.

362

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 600–601.

363

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 6. М., 1996. Прекраснейшая могила в мире. С. 699–701.

364

Robakidze G. Das Schlangenhemd (ein Roman des georgischen Volkes). Vorwort von Stefan Zweig. Jena, 1928.

365

Подробнее о Цвейге и Робакидзе см.: Никольская Т. Триумф и трагедия Григола Робакидзе // Звезда. 2004. № 9. С.128–137.

366

Робакидзе Г. Дни Толстого // Мнатоби (მნათობი). 1928. № 8–9. С. 207–215; № 10. С. 184–188.

367

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 590–591.

368

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «Ясный Гарри Зон» на сайте Jewish.RU.

369

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 592–593.

370

Робакидзе Г. Указ. соч.

371

Коонен А. Страницы жизни. М., 1975. С. 76.

372

В архиве С. М. Эйзенштейна сохранились тезисы его беседы с Цвейгом (РГАЛИ. Ф. 1923. Оп. 1. Ед. хр. 973). О их знакомстве см. также: Эйзенштейн С. М. Избранные произведения. Т. 1. М., 1964. С. 415–422.

373

Старшая дочь А. И. Герцена Наталья Александровна (1844–1936), историограф семьи, хранитель наследия отца.

374

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 591.

375

И. В. Вольфсон был арестован и осужден по двум пунктам 58-й статьи и по ст. 169 УК РСФСР (в редакции 1926 года) к трем годам лишения свободы (работал на строительстве Беломорканала). Освобожден в марте 1935 года, в мае 1989-го реабилитирован.

376

Архив А. М. Горького, МОГ 2—19, л. 9. См. также письмо Вольфсона Горькому от 17 ноября 1928 г. из Ленинграда: Горький и советская печать. М., 1965. Кн. 1. С. 47.

377

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 601–602.

378

Герман Владимирович Лазарис (1884–1937) – юрист по образованию, говорил на пяти языках, в молодости занимался литературным трудом. 1 июля 1927 года поступил на работу в Эрмитаж заместителем директора. С февраля 1928 года, после отстранения О. Ф. Вальдгауэра, временно исполнял обязанности директора Эрмитажа.

379

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Поездка в Россию / Пер. Л. М. Миримова. С. 596–597.

380

Фридрих Вильгельмович Линде – дипломат, генеральный консул СССР в Шанхае (1927), генеральный секретарь ВОКСа в 1927–1928 годах, полпред СССР в Дании (1937).

381

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 5. М., 1997. Жозеф Фуше / Пер. П. Бернштейн. С. 459.

382

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 8. М., 1997. Введение / Пер. А. Зоргенфрея. С. 19.

383

Международное объединение революционных писателей – организация, объединяющая пролетарские и революционные литературные силы всего мира. В соответствии с этим в круг непосредственных задач МОРПа входит всестороннее содействие развитию пролетарской литературы, превращение ее в мощное средство воздействия на массы, отвечающее конкретным задачам классовой борьбы.

384

К пятидесятилетию Цвейга издательство «Insel» напечатало его полную библиографию, составленную Фрицем Адольфом Хюнихом и Эрвином Ригером.

385

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 305.

386

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 297–298.

387

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 4. М., 1996. Триумф и трагедия Эразма Роттердамского / Пер. М. Харитонова. С. 11–12.

388

В настоящее время Национальная библиотека Израиля в Иерусалиме.

389

Новелла предположительно была написана в 1933 году и впервые опубликована в 1976 году под названием «Widerstand der Wirklichkeit» («Сопротивление реальности»), последующее второе издание этой новеллы выходило под названием «Reise in die Vergangenheit» («Путешествие в прошлое»). Первое издание на русском языке имеет название «Обещание».

390

Военизированная организация социал-демократической партии Австрии в 1918–1934 годах.

391

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 332.

392

Подробнее о ней читайте статью Федора Константинова «Наследница Цвейга» на сайте Jewish.RU.

393

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «Викинг с пером» на сайте Jewish.RU.

394

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 318–319.

395

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 322.

396

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Прощание с Александром Моисси / Пер. С. Фридлянд. С. 413.

397

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «Банкир высоких идеалов» на сайте Jewish.RU.

398

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 334.

399

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «Мистер десять процентов» на сайте Jewish.RU.

400

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Благодарность книгам / Пер. Н. Бунина. С. 574.

401

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «С Цвейгом на двоих» на сайте Jewish.RU.

402

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 342.

403

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Магеллан / Пер. А. Кулишер. С. 564.

404

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 93–95.

405

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Благодарность книгам / Пер. Н. Бунина. С. 347–348.

406

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 349.

407

Экранизирует сценарий в итоге в 1951 году режиссер Вильфрид Фрасс.

408

В работе над картиной «Потерянный Цвейг» Альберто Динес принимал участие в качестве сценариста.

409

Манн К. На повороте. М., 1991. Пер. Г. Кагана. С. 419.

410

Манн К. На повороте. М., 1991. Пер. Г. Кагана. С. 440–441.

411

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Америго / Пер. Л. Лежневой. С. 346.

412

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 2. М., 1996. Америго / Пер. Л. Лежневой. С. 361.

413

Из мемуаров Жюля Ромена «Симпатии и встречи» / Пер. с фр. Э. Шехтмана.

414

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 9.

415

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 10.

416

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. М., 1997. Генрих фон Клейст / Пер. П. Бернштейн. С. 410.

417

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 369.

418

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Вчерашний мир / Пер. Г. Кагана. С. 369.

419

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Шахматная новелла / Пер. В. Ефановой. С. 620–621.

420

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 1. М., 1996. Шахматная новелла / Пер. В. Ефановой. С. 662–663.

421

Подробнее о нем читайте статью Федора Константинова «Банкир Второго рейха» на сайте Jewish.RU.

422

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 100–101.

423

В 1921 году британское правительство приняло решение о создании в Сингапуре базы, строительство которой было закончено к 1938 году. Она считалась неприступной крепостью и была опорой системы обороны британских владений в этой части земного шара. Однако в феврале 1942 года она была без боя сдана японским войскам после того, как те перерезали водопровод, снабжавший Сингапур водой. Японские власти переименовали Сингапур в Сёнан и превратили его в центр своей администрации в Малайе и на острове Суматра.

424

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 3. М., 1996. Хмель преображения / Пер. Н. Бунина. С. 526.

425

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 3. М., 1996. Хмель преображения / Пер. Н. Бунина. 524.

426

Роман «Кларисса» был экранизирован французским режиссером Жаком Дере, 1998 год. На русском языке роман до настоящего времени не издавался.

427

Jewish Review of Books 4. Number 4, Winter, 2011, p. 41.

428

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. М., 1997. Генрих фон Клейст / Пер. П. Бернштейн. С. 410–411.

429

Ежедневная газета, печатавшаяся в Буэнос-Айресе и основанная 14 января 1870 года Бартоломе Митре, бывшим президентом Аргентины.

430

Боголюбова Н. Стефан Цвейг – великая жизнь, великая трагедия. М.: Современник, 2004. С. 162–165 (Федер Э. Последние дни Стефана Цвейга / Пер. Н. Боголюбовой).

431

Цвейг С. Собрание сочинений в 9 т. Т. 9. М., 1997. Благодарность книгам / Пер. Н. Бунина. С. 574–575.

Примечания редакции

1

Факты говорят сами за себя (фр.).

2

Помолчи, Эдгар (фр.).

3

Веди себя прилично, Эдгар. Сядь на место! (фр.).

4

Девять часов! Спать пора! (фр.).

5

С Новым годом! (нем.).

6

Князь поэтов (фр.).

7

Северный вокзал (фр.).

Content

Федор Константинов
Стефан Цвейг

Ирония судьбы Стефана Цвейга

Вместо предисловия

Первые переживания

Гром среди ясного детства

Братство гимназистов

Струны души студента

Аромат венской кофейни

Шесть месяцев в Париже

Венки соблазнителя

У Гёте в Веймаре

Драма одной жизни

Индийский поход

Взгляд с Бруклинского моста

Репутация

Бессонный мир

Город Моцарта

В России

В Европе

Жизнь в Англии

В Новом Свете

Бразильское завещание

Вместо заключения

Основные даты жизни и деятельности С. Цвейга

Краткая библиография

Примечания