Пропажа государственной важности

Исторический детектив

Алекс Монт

Глава 1. Прием в министерстве

В кабинете вице-канцлера царил полумрак. Лепные бра освещали комнату робким матовым светом, а сияние массивной бронзовой лампы на письменном столе выхватывало из колеблющегося сумрака гладкое пухлое лицо князя. Круглые стекла золоченых очков, за которыми блестел ироничный взгляд серо-голубых глаз, подчеркивали румяную пухлость его выбритых щек и явное несогласие с модой наступившего царствования[1]. За неплотно прикрытыми дверьми слышался оркестр, доносился женский смех, и создававшаяся сутолока от прибывающих на раут гостей настойчиво призывала его в залитые огнями залы, но князь оставался в кресле и сосредоточенно вглядывался в окно. Он ждал вестей из дворца. Газовые фонари у подъезда погруженной во мрак громады Зимнего слабо разгоняли сгущавшуюся мглу, но он отчетливо видел, что окрашенные в фирменные «гатчинские»[2] цвета глухие сосновые ворота Большого двора по-прежнему заперты.

— Прибыл посланник Стекль, ваше высокопревосходительство, — доложил камердинер, пропуская вперед плотного, с цепляющим хмурым взглядом, мужчину.

— Прошу покорнейше садиться, — министр приподнялся из-за стола и, учтиво указав на стул, возвратился в кресло. — Вчерашним днем государь вернулся из Москвы с Пасхальных торжеств и сегодня предполагал подписать договор, однако покамест он не доставлен в министерство.

— Не извольте беспокоиться, ваше высокопревосходительство, я готов ждать сколько потребуется. Обмен ратификационными грамотами в Вашингтоне намечен на июнь, — почтительно потупив взор, отвечал посланник.

— Утвердясь в вашем усердии и ревностном служении государю и новообретенному Отечеству, — вице-канцлер язвительно намекнул на недавнее австрийское подданство Стекля, — должен рекомендовать вам неуклонно отстаивать перед правительством Североамериканских Штатов статьи тайной конвенции, заключенной между нами и одобренной государем.

— Если ваше высокопревосходительство разумеет индейцев, то ирокезы, да и кое-кто из вождей могикан…

— Безусловно, — не дослушав собеседника, в брезгливом нетерпении взмахнул рукой Горчаков, — набеги туземцев на британские поселения весьма желательны, однако американскому правительству следует использовать настроенных против Англии ирландских католиков, населяющих приграничные с Канадой земли, — при этих словах князя лицо Стекля приняло обеспокоенное выражение, Горчаков же тем временем продолжал. — Поскольку, уступлением Аляски мы навсегда покидаем Америку, надобно побудить и Британию эвакуировать Канаду.

— Королева Виктория уже изъявила согласие даровать Канаде свободы. И сделала это аккурат 29 марта, спустя 11 дней, как я заключил договор с государственным секретарем Сьюардом, — победно заявил Стекль.

— И через неделю, как об том раструбили европейские газеты, — намекнул на утечку информации о заключенной сделке министр.

— Америка — демократическая страна и держать в неведении общественность по столь важному вопросу оказалось трудной задачей, — посланник оправдывался, как мог.

— Однако мы настоятельно просили Сьюарда сохранять конфиденциальность как можно долее. И вы, помнится, ее тоже гарантировали, — не поскупился на упрек Горчаков.

— При подготовке текста договора задействовали много народу. Видать, кто-то из офиса госсекретаря проболтался газетчикам и новость расползлась по свету, ваше высокопревосходительство.

— Лондонская «Таймс» уведомила своих читателей аж на третий день, как договор был подписан, — не унимался министр. — Англичане, определенно, опасаются потерять свои североамериканские владения, едва Аляска обрела новых хозяев, — наконец ушел с неприятной для Стекля темы князь.

— Однако ж продавать Канаду они ни за что не станут. Даже за сто миллионов долларов, кои были готовы им предложить в Белом доме, — как бы в отместку, посланник указал на капитулянтскую позицию русского кабинета в отношении Аляски и предложенную за них смехотворно низкую цену[3].

Стекль неожиданно вспомнил, что он все-таки состоит на русской службе, и решил на время позабыть собственную роль в заключенной сделке, ярым поборником которой являлся на протяжении полутора десятилетий.

— Можно подумать, комбинация английского кабинета с пресловутыми свободами для Канады остановит экспансионистские прожекты американского правительства, — вице-канцлер слегка покраснел, однако предпочел не заметить лицемерную колкость Стекля, бросавшую тень не только на него, но и на государя. — Как полагаете, англичане не могли прознать про связанную с нашим договором тайную конвенцию? — перекинулся на действительно волновавший его вопрос Горчаков.

— Едва ли что-то могло просочиться, — покачал головой посланник. — Упомянутая вами конвенция априори не предполагает слушаний в Сенате и голосования в Палате представителей. Так что, утечка едва ли возможна.

— Но это не означает, что она не будет иметь фактической силы, — встрепенулся министр.

— Разумеется, ваше высокопревосходительство. Однако ж не возьмусь судить, как некоторые статьи конвенции воспримет будущая администрация, когда президент Джонсон оставит свой пост, а наш искренний друг — господин Сьюард — перестанет исполнять обязанности госсекретаря.

— Подобные гарантии не даст и Господь Бог. Угроза канадским владениям англичан родилась не сегодня, и, согласитесь, исходила не от нас. Достаточно вспомнить Крымскую войну, когда британский флот угрожал Ново-Архангельску[4] и захватывал наши торговые корабли, — саркастически усмехнулся Горчаков.

— Еще со времен войны за независимость, англичане находят для себя угрозу в самом существовании Североамериканских Штатов. Дружба же с Россией только усиливает озабоченность британского кабинета. Да и доктрина покойного президента Монро[5] говорит в пользу этого. Теперь же, когда парламент в Лондоне ратифицирует Акт о Британской Северной Америке, Канада обретет самостоятельность и станет, по сути, отдельным государством, — многозначительно заметил посланник.

— Но тесно связанным с Британией, — князь предостерегающе поднял вверх указательный палец. — Внешняя политика Канады останется всецело зависимой от Лондона. Впрочем, довольно об этом, — его неприятно удивила английская многоходовка с канадской независимостью, а еще более он досадовал на суждения собеседника.

Сама личность Стекля вызывала неудовольствие потомка Рюрика и черниговских князей Горчакова. Сын австрийского посланника в Константинополе и дочери переводчика русской миссии — итальянца на царской службе, он был сомнительным иностранным выскочкой в глазах вице-канцлера. И вместо того, чтобы пустить корни в России, продукт сего брака женился на американке. «Можно только догадываться, чьи интересы он изволит представлять в Вашингтоне», — недоверчиво глядя на Стекля, морщил лоб Горчаков. Назначение подобного человека посланником, произошедшее волею слепого случая, было не по нутру князю. Ему было также невдомек, за какие заслуги тот удостоился августейшего покровительства брата царя.

Великий князь Константин Николаевич сделал Стекля ключевой фигурой в сделке по продаже Аляски, что не могло не уязвлять министра, не одобрявшего в душе эту противную национальным интересам и традициям аферу. Еще более угнетала князя его собственная покладистость и боязнь перечить царю, как и его не в меру амбициозному брату. Конечно, роль Горчакова в Министерстве была неизмеримо выше, нежели у его предшественника, графа Нессельроде, руководившего лишь аппаратом МИДа и неукоснительно исполнявшего предписания покойного императора. Тем не менее и его свобода в принятии решений по тому или иному международному вопросу имела известные границы, которые он не смел преступить. — «Ладно и то, что удалось сыграть на уязвленных чувствах государя[6] и подписать эту секретную антианглийскую конвенцию. Хотя и сам факт продажи Аляски на сторону идет в пику Лондону», — размышлял вице-канцлер, наблюдая украдкой за Стеклем.

— Военно-морские демонстрации и перемещения североамериканских войск вдоль пределов британских владений, — наставительно произнес князь, — должны проистекать с регулярностью, подтвержденной конвенцией, — постучал пальцем по невидимому тексту министр. — А коли американское правительство, расплатившись с нами, прекратит исполнение ее тайных статей, намекните Сьюарду, что мы откажемся от приобретения у них принадлежностей для железных дорог и расторгнем контракты на сооружение рельсовых и паровозостроительных заводов в Риге, Курске и на юге империи. Окромя того, переговоры по линии Военного министерства о покупке патента на производство винтовки Бердана и револьвера Кольта будут приостановлены. Доведите это до ушей их посланника Клея. Между прочим, он здесь, на приеме.

— Приложу все усердие, дабы в точности исполнить предписания вашего высокопревосходительства, — деланно подобрался Стекль.

— Полагаюсь на вашу опытность, Эдуард Андреич, — Горчаков живо поднялся и, опершись ладонями о стол, с холодной вежливостью бросил: — Как только подписанный государем договор вкупе с конвенцией окажутся у меня для контрасигнации[7], я извещу ваше превосходительство, — сдержанно улыбаясь и поглядывая в окно, князь поспешил свернуть ставшую докучать ему аудиенцию. После ухода Стекля в кабинет постучался тайный советник Гумберт — правая рука министра и его доверенное лицо.

— Прибыли Валуев с Тютчевым в сопровождении неизвестного мне чиновника правоведа. Поговаривают, он — протеже министра внутренних дел.

— А что госпожа Акинфиева? — глаза князя сверкнули из-под очков.

— Надежда Сергеевна чудесно справляется с ролью хозяйки приема, а прибывший с Валуевым молодой чиновник не отходит от нее ни на шаг, — с игравшей на губах ухмылкой, вполголоса сообщил Гумберт.

— Надин умеет кружить головы, — с философской грустью заметил Горчаков, успевший познать на собственной шкуре колдовство чар мадам Акинфиевой, доводившейся ему внучатой племянницей[8] и любовницей по совместительству.

В эту минуту ворота дворца распахнулись, и затянутый в кавалергардский мундир всадник взял рысью по площади. — А вот и посланец государя, — князь кивнул на гвардейца, скачущего по Дворцовой. — Андрей Федорович, окажите милость, проводите его прямо сюда, а после я уж удовлетворю нетерпение Валуева с Тютчевым и новоприбывших с ними господ, — не отрываясь от окна, попросил Гумберта Горчаков. Когда верховой поравнялся с Александровской колонной, он скрылся в глубине кабинета, заняв место за письменным столом. Спустя четверть часа князь вышел к гостям.

Появление в столь поздний час флигель-адъютанта царя, в компании загадочно улыбавшегося Гумберта, обратило внимание гостей раута. Всевидящая баронесса Талейран, супруга французского посла, красноречиво указала мужу, что глава русского МИДа получил важное известие от императора. Александра Второго с нетерпением ожидали в Париже, где открылась Всемирная выставка. Наполеон Третий жаждал видеть царя, надеясь личной встречей снять груз былых недоразумений[9] и попытаться заручиться поддержкой России против вошедшей в необычайную силу Пруссии. Как министр иностранных дел, Горчаков будет сопровождать своего государя, поэтому в запечатанном красным сургучом пакете наверняка содержатся детали предстоящего визита. Или, Пресвятая Дева, царь раздумал ехать, обидевшись на запоздалое приглашение, и просит вице-канцлера найти аргументы для отказа.

Посол Пруссии усмотрел в привезенном пакете монаршии инструкции по герцогству Люксембург, на кое рассчитывал распространить, вопреки желанию Парижа, свое влияние Берлин. Посол Великобритании предположил, что речь идет о новых таможенных тарифах, посол Австрии тоже подумал о чем-то своем, разве что американский посланник сэр Кассиус Клей — огромный статный мужчина двухметрового роста, равнодушно кинув взгляд на бравого кавалергарда, предпочел наслаждаться ледяным шампанским и созерцать вальсирующие в парадной зале пары. Сияние бриллиантов на декольтированных туалетах придворных красавиц и сверкавшие переливы хрусталя люстр ослепляли глаз, а аромат духов из зажженных спиртовых конфорок и поражающее взор великолепие свежих цветов в расставленных по углам корзинах, сообщали приему атмосферу изысканного шика.

Восторг гостей раута не разделял один Стекль, угрюмо стоявший близ очарованного блестящим спектаклем Клея. Он догадался о содержимом пакета и теперь старательно искал глазами Горчакова, однако тот прошествовал мимо, удостоив краткой беседы нехотя вернувшегося в реальность американца.

Обойдя дипломатов и сказав любезное слово каждому, князь вернулся в голубую гостиную, где разгорелся нешуточный спор. Министр внутренних дел Валуев, позабыв привычную сдержанность, горячо доказывал коллеге по финансам Рейтерну вредные последствия огульной передачи казенных железных дорог иностранным владельцам. Особенно его беспокоила предстоящая продажа Николаевской железной дороги, сделку по которой он считал необходимой, но мало продуманной, беря в расчет сомнительную репутацию покупателей. Будучи в недавнем прошлом вторым человеком в Министерстве государственных имуществ, Валуев знал предмет досконально. Он понимал, что стоит за стенаниями Рейтерна о нехватке на содержание дороги государственных средств, угадывая в ее скоропалительной продаже коррупционные схемы.

Отвечавший за иностранную цензуру тайный советник Тютчев, напротив, был миролюбив и галантен, и с куртуазным шармом внимал очаровательной Надин и одетому в щегольский фрак худощавому господину. Когда Горчаков входил в гостиную, вдохновение посетило Тютчева, и он выдал стихотворный экспромт, приведший в совершеннейший восторг молодого человека. «Очевидно, этот великолепный франт и есть протеже Валуева, о котором мне давеча толковал Гумберт», — подумал Горчаков, приближаясь к поглощенной общением троице.

— Следователь Санкт-Петербургского окружного суда, титулярный советник Чаров, ваше высокопревосходительство, — представил молодого человека Горчакову Тютчев, помимо начальствования в Комитете иностранной цензуры, состоявший и при вверенном князю министерстве.

— С сегодняшнего дня уже коллежский асессор! — раздался позади властный баритон главноуправляющего Третьим отделением шефа жандармов Шувалова. Окинув неодобрительным взглядом Акинфиеву, граф церемонно раскланялся с князем и, любезно кивнув Тютчеву, пожал руку новоиспеченному асессору. — Господин Чаров весьма преуспел в расследовании дел фабрикаторов фальшивых денежных знаков в Харькове и удостоен высочайшего благоволения за раскрытие аферы по распространению поддельных ломбардных билетов в губернии, — продолжил свою речь шеф жандармов, заставляя покраснеть от смущения молодого человека.

— Можно только сожалеть, что подающий столь многообещающие надежды чиновник не принадлежит моему ведомству, — с интересом глядя на Чарова, отвечал Шувалову Горчаков, неотрывно держа в поле зрения Акинфиеву, беззастенчиво флиртовавшую с вошедшим в гостиную Вяземским.

— Я также в недоумении, что месье Чаров изволит служить по ведомству Министерства юстиции, а не по Третьему отделению. В особенности, когда он столь похвально проявил себя в деле…, впрочем, я не вправе говорить о предмете, составляющим государственную тайну, — вовремя остановил себя граф, успев изрядно заинтриговать слышавших его разговор лиц.

— Петр Андреевич, вижу, порядком сконфузил вас, — учтиво улыбаясь Шувалову, пришел на помощь молодому человеку освободившийся от спора с министром финансов Валуев. — Должен заметить, господа, что по уставу Училища правоведения, курс которого блестяще окончил господин Чаров, он обязан прослужить шесть лет по ведомству графа Палена[10] и только по прошествии означенного срока сможет осчастливить иное министерство. Потерпите год, господа, и Сергей Павлович сделает свой выбор, — прояснил ситуацию Валуев, увлекая за собой Горчакова, к которому имел приватный разговор.

Овладев собой после столь щедрого внимания облеченных высокой властью особ, Чаров возобновил приятную беседу с поздравившей его первой Акинфиевой.

— Надеюсь, это ваше производство пойдет и мне когда-нибудь на пользу, — обворожительно улыбаясь, неожиданно бросила она и, взмахнув веером, выбежала на гром оркестра в парадную залу. Она вспомнила, что обещала кадриль одному весьма знатному кавалеру.

— Несравненная Надин не теряет времени даром, хоть и замужем и имеет двоих малолетних детей. Житие при добропорядочном муже в провинции и воспитание дочерей скучны для нее. Мы ведь рождены для столиц и принцев! — ехидно заметил Тютчеву Вяземский, когда опаздывавшая на кадриль Акинфиева едва не сбила с ног пожилого человека.

— Пожалуй, вы правы, князь, однако ж не будем судить молодость, — уклончиво отвечал Тютчев, имевший сам предосудительные связи на стороне.

— А этот Чаров, он что, действительно, так уж хорош и делен? — с явным сомнением поинтересовался умудренный знанием света Вяземский, редко слышавший добрые отзывы о ком-либо в речах Шувалова.

— Первое впечатление довольно благоприятное. Думаю, следуя логике великого Талейрана[11], чей родственник исполняет обязанности посланника у нас, оно и суть верное.

— Но отчего мой бывший beau-fils[12] Валуев так носится с ним? — брюзжа неприкрытым сарказмом, поинтересовался Вяземский.

— Слышал, месье Чаров приходится родней семейству Петра Александровича.

— Седьмая вода на киселе — вот какая он им родня, любезный Федор Иванович, — не переставал ворчать он.

— Право, князь! Неокрепшее дарование нуждается в опытном руководителе, особливо таковом, коим является наш Петр Александрович, — чувствуя, что беседа грозит перекинуться на личность Валуева, Тютчев счел за благо откланяться и вышел в соседнюю залу, где был устроен буфет.

Оставшийся в одиночестве Чаров хотел было присоединиться к нему, однако был перехвачен сановным родственником, спросившем его мнение на предмет их беседы с Горчаковым. Меж тем, куранты Петропавловского собора пробили полночь, затем час, два, и, только когда минутная стрелка отмерила еще четверть, мелодии котильона стихли, прием подошел к концу. Утомленные гости обступили вице-канцлера и, шумно рассыпаясь в благодарностях, начали расходиться. Взявшая князя под руку Акинфиева не удостоилась признательного внимания великосветской публики, лишь скромные кивки танцевавших с ней мужчин были ей наградой. Одни Чаров с Тютчевым отметились лобзанием ее руки, под изумленно осуждающие взгляды оказавшихся рядом дам.

Высматривавший глазами Стекля и не нашедший его в покидавшей раут толпе Горчаков поманил Гумберта и спросил того о посланнике. Князь решил немедля вручить Стеклю контрассигнованный им договор и подписанный текст конвенции.

— Он уж давно уехал из министерства, — отрешенно разведя большими, принадлежащими, скорее, кузнецу, нежели дипломату, руками, сообщил он вице-канцлеру.

— В таком разе уведомите его поутру курьером, что б непременно заехал за доставленным из дворца пакетом.

— Отчего курьером, ваше высокопревосходительство? Делопроизводителя Азиатского департамента Палицына задержала неотложная работа. Он живет неподалеку от квартиры, где остановился посланник. Его и отошлю с запиской к Эдуарду Андреевичу. А может, — задумался на мгновение Гумберт, — отдать Палицыну означенный пакет прямо в руки и отправить его к Стеклю? Не хуже фельдъегеря доставит. Он человек семейный, надежный и трезвый. Аттестации имеет наипревосходнейшие.

— Вы в своем уме?! Пакет государя содержит бумаги первостатейной важности! Кроме того, у меня возникли новые предположения, кои я желал бы обсудить с посланником. Впрочем, сейчас не время об этом толковать! — в возмущении, сведя брови, холодно процедил Горчаков, с ходу отвергнув идею Гумберта. — Довольно будет, коли месье Палицын не сочтет за труд и доставит ему наше письмо, как освободится. Надеюсь, к девяти часам он управится?

— Управится, будьте покойны. Я уж справлялся у него. Подоспели новые прожекты от директора Азиатского департамента Стремоухова, касаемые временных правил нашего совместного с Японией владения островом Сахалин, согласно заключенному в марте соглашению. К тому же, как явствует из его поясняющей записки, их юный император что-то затевает, — он перешел на доверительно вкрадчивый тон, в очередной раз безропотно проглотив гневную вспышку патрона, на кои тот не скупился в минуты раздражения.

Держась с остальными сотрудниками МИДа исключительно корректно и ровно, Горчаков позволял в отношении тайного советника менторский тон и несвойственную для себя резкость. Такова была плата за близость к его особе, однако со временем она стала тяготить самого плательщика.

— Любопытно, что может затевать микадо, когда вся полнота власти у сегуна. И что является причиной столь странных суждений Стремоухова? — рассеянно протянул вице-канцлер, едва сдерживая зевоту. — На июнь намечен обмен ратификациями, — прикрывая ладонью рот, перешел на куда более близкие ему темы князь, — а Стеклю еще предстоит доплыть до Вашингтона. Посему, отправляйте вашего Палицына с Богом. Может воспользоваться моим экипажем по такому случаю. Было бы недурно, ежели б посланник в нем сюда и последовал. Однако ж сие не в нашей власти, — с сожалением вымолвил он, подходя к кабинету.

Дипломатический корпус и прочие чиновные гости к той минуте покинули министерство, а оставшихся князь поручил заботам госпожи Акинфиевой.

— И вызовите, голубчик, столяра. Пусть, наконец, починит замки от кабинета, а то он не запирается, — указал на приоткрывшуюся от сквозняка дверь Горчаков, — и я принужден держать в столе секретные бумаги, — посетовал вице-канцлер, пропуская перед собой Гумберта.

— Заказанный мной несгораемый потайной шкап конструкции братьев Чабб должен вскорости прибыть из Британии.

— Превосходные вести, Андрей Федорович, однако ж не забудьте про столяра. Да, хотел вас спросить, — слегка помявшись и раздумывая, натужно вымолвил князь, — отчего у того чиновника, что был привезен к нам Валуевым, столь странная, не то обрезанная, не то придуманная, вроде как сочиненная, фамилия?

— Она и есть обрезанная, Александр Михайлович, — просиял Гумберт, обрадованный, что не зря навел справки о Чарове, едва услышав хвалебную аттестацию его персоны Шуваловым. — Месье Чаров — незаконный сын покойного генерала Овчарова. Того самого героя двенадцатого года, чьи услуги Отечеству высоко оценил незабвенной памяти государь Александр Павлович. Да и почивший в бозе светлейший князь Чернышев, превосходно знавший его, всегда характеризовал генерала с наилучшей стороны. После гибели единственного законного сына в Севастополе, старик Овчаров, чье здоровье совсем расстроилось, просил Чернышева, также по тому времени весьма болезного, похлопотать перед императором в деле передачи сыну своего имени и прав на имение. Права на имение наследник получил, в дворянском сословии также был, по монаршей милости, оставлен, а вот прошение о присвоении отчего имени покойный государь, известный строгостями в подобных вопросах, отклонил.

— Ах, вот оно что! Я, кажется, припоминаю эту историю, — с воодушевлением воскликнул в одночасье повеселевший Горчаков. Известие, что Чаров хоть и бастард, но бастард свой, дворянский, а не безродный космополит-разночинец или, того хуже, выкрест из местечка, оказало благотворное воздействие на давно пережившего свой век Горчакова, и он отослал Гумберта с самыми нежными напутствиями. — Утром можете поспать, вам нет нужды приходить рано. А записку для Стекля передайте сей же час тому сотруднику, — бросил на прощание вице-канцлер.

Удостоверившись, что ящики письменного стола заперты, князь отправился спать.

Глава 2. Деликатное поручение

Напитанный впечатлениями вечера Чаров возвращался к себе в радужном расположении духа. Однако по мере того, как нанятый экипаж приближал его к дому графа Сумарокова по 7-й линии Васильевского острова, где он занимал порядочную квартиру в три комнаты со слугой и кухней, градус настроения молодого человека неуклонно падал. Поручение графа Шувалова, мало совместное с дворянской честью, смущало его…

Распутывая дело распространителей фальшивых ломбардных билетов в бытность своей службы следователем при Канцелярии обер-полицмейстера, Сергей сошелся со студентами Императорской академии художеств, облюбовавших близлежащий трактир «Золотой якорь[13]», который и он сам частенько посещал. Сближению с художниками (кое-кто из них действительно сотрудничал с фальсификаторами билетов, как вскорости установил Чаров) пособило соседство скульптора Антакольского, жившего в том же доме и учившегося в академии. Имея склонности к живописи и войдя в крайне стесненное положение многообещающего таланта, Чаров стал брать у того уроки, и спустя пару недель молодые люди сдружились. Через Антакольского он познакомился с Репиным и другими студентами академии.

Однажды, это случилось по прошлому году, он зашел в заведение и, не застав там никого из друзей художников (в зале сидели одни иностранные моряки), приказал принести себе водки с ухою из ершей, соленых огурцов и расстегаев погорячее. Когда половой поставил перед ним дымящуюся уху и наполнил рюмку, соседний столик заняли молодые люди, лица которых Чаров видел впервые.

Вошедшие были возбуждены. Разгоряченные собственным разговором они не замечали пьяных возгласов английских матросов, а на Чарова, бывшего в неприметном партикулярном платье, смотрели как на пустое место. Его присутствие им вовсе не докучало. Чтобы услышать себя во все возраставшем шуме, молодые люди говорили излишне громко, особенно, когда половой принес им бутыль красного. Став невольным свидетелем их беседы, Сергей узнал много такого, что вынудило его, невзирая на этикет и приличия, тем же вечером заявиться домой к Валуеву, так как попытка арестовать незнакомцев в трактире не увенчалась успехом. Заметив, что те зовут полового и считают мелочь, Сергей выскочил на улицу, чтобы крикнуть городового, но возле самого заведения был остановлен развеселой компанией знакомых художников, немилосердно затолкавших его обратно в трактир. Когда он, наконец, освободился от дружеских объятий, незнакомцев и след простыл.

— Ты уверен в своих суждениях? — министр внутренних дел нервно расхаживал по кабинету.

— Вернее не бывает, дядюшка. Замышляется покушение на государя. Тот, кого собеседник именовал Дмитрием, поклялся застрелить императора, — взволнованно подтвердил он.

— Стало быть, злоумышленники — студенты?

— Может, и вольнослушатели какие, — неуверенно пожал он плечами. Однако ж точно не из художников.

— А второго зовут?..

— Худяков, дядюшка. Оный Дмитрий обращался к нему исключительно по фамилии.

— Ладно, поторопись домой, уже поздно. Мой экипаж отвезет тебя. Завтра же доведу твои сведения до князя Долгорукова[14], а уж он возьмет меры.

Меры по предупреждению покушения принимать не пришлось. На следующий день, 4 апреля, в четвертом часу пополудни, возле решетки Летнего сада прозвучал выстрел Дмитрия Каракозова, ознаменовавший замедление реформ и закручивание гаек в империи.

Записка Валуева, оказавшаяся в руках Долгорукова за несколько часов до покушения, не смогла помочь князю предотвратить его, зато впоследствии была прочитана новым главой ведомства Шуваловым. Граф пожелал видеть ее истинного «виновника», и Валуев представил тому племянника. В ходе следствия Чаров же и опознал в арестованном Каракозове того самого Дмитрия из трактира. С тех пор всесильный Шувалов стал присматриваться к молодому человеку, попутно испытывая его. Вот и сейчас, на балу в МИДе, на который тот был приглашен его настояниями, а не благодаря протекции дядюшки, как все подумали, шеф жандармов напомнил Сергею, что с нетерпением ждет результатов по данному им поручению.

— Не смею вас неволить, но согласие, вами данное, обязывает вас, милостивый государь, узнать о тайных помыслах, теперь уже известной вам лично, особы. Насколько могу судить, вы ей понравились, а это вселяет надежду на успех вашей миссии, — отозвав его в сторону, непререкаемым тоном заявил граф.

— Благодарю нижайше за оказанное доверие, ваше высокопревосходительство, однако ума не приложу, как смогу воспрепятствовать ей отправиться в Париж? — искренне недоумевал Чаров.

— Вы — друг герцога, а значит, при известной ловкости, сможете стать поверенным в его сердечных делах. Напишите ему о вашей встрече с Акинфиевой. А мы сделаем так, что он прочтет ваше послание тремя днями позже.

— Пропасть общественного положения, разделяющая нас, едва ли позволит мне называть его императорское высочество своим другом, да и мне…

— Вздор! Герцог никогда не чинился, титул и мундир, а теперь, как я вижу, и семейный статус, стоят в его глазах весьма дешево. Иначе он никогда бы не связался с Акинфиевой. А ваше совместное с ним увлечение минералогией, а теперь и знакомство с его пассией, послужат отличным залогом дальнейших отношений, — настаивал на своем шеф жандармов.

— Однако ж называться ему другом и одновременно вредить ему, согласитесь, недостойно и дурно, — он хотел сказать «подло и низко», но поостерегся.

По совести говоря, поручение графа задевало дворянскую честь Чарова и уязвляло его гордыню. Оно лишний раз напомнило ему, что он всего лишь жалкий бастард и вхож в высшее общество, благодаря высокому авторитету его родственника Валуева и всепроникающему влиянию могущественного шефа жандармов.

— Вы хотели употребить иные слова, не так ли? — догадался Шувалов.

— Вашему высокопревосходительству не откажешь в прозорливости, — с угрюмым выражением лица честно признался Сергей.

— Будет вам в словопрениях упражняться, для своих судейских приберегите, да и не к лицу они вам! Нынче не до условностей, дело и так зашло слишком далеко, — пропустил мимо ушей «этическую» сентенцию Чарова Шувалов.

— Осмелюсь спросить, как в сей запутанной ситуации обходиться с князем?

— Горчакову давно известно, что мадам неверна ему и крутит шашни с герцогом, хотя свой роман с ним ей удавалось весьма долго прятать. Тому виной удобное расположение Горного департамента, в работе которого его высочество принимал и, надеюсь, еще примет самое деятельное участие. Как известно, оный департамент располагается в том же месте[15], где и мы, грешные, ныне пребываем, — лукаво ухмыльнулся Шувалов.

— Да, да… Мы даже как-то раз встречались там с герцогом, хотя обычно он приглашал меня в минералогический музей Горного института.

— Так вот, продолжаю. Князь поместил Акинфиеву на третьем этаже в комнатах для прислуги, над казенной министерской квартирой, где он постоянно проживает. Вот вам и причина, отчего ее связь с герцогом оставалась в тайне. Полагаю, мы бы до сих пор оставались в неведении, коли б его высочество не объявил о своем желании непременно на ней жениться, — лицо шефа жандармов посуровело. — Одно вице-канцлеру в утешение, что он все ж таки не обманутый муж, кем изволит быть месье Акинфиев. Министр первым наставил тому рога, а уж потом и герцог изволил обойтись с князем подобным манером. Впрочем, могу предположить, что, на момент их знакомства, его высочество не знал, что Акинфиева состоит в интимной связи с князем. Самое лучшее, чтобы Горчаков устроил ей развод с мужем, а после, женился б на ней сам. Убежден, он до сей поры страстно любит ее, отчего и продолжает терпеть в своем доме. Мадам не прочь развестись, но вот выйти за министра может и не пожелать. Отныне ее мысли всецело занимает молодой и красивый принц, а не старик вице-канцлер. Да и сам Горчаков, узнав соперника, скорее отступится и не станет препятствовать герцогу избрать свой жребий. Смирившись с поражением и побуждаемый благородными намерениями, он может помочь Акинфиевой соединиться с герцогом, выправив ей заграничный паспорт от своего ведомства. Подобный исход весьма нежелателен и тревожит государя. Акинфиева обещала его величеству не ездить на выставку в Париж, где сейчас находится предмет ее вожделений, однако заверения оных особ не многого стоят, — предельно откровенно, без экивоков и прикрас, поделился тайнами большого света и собственным видением проблемы Шувалов.

— Неужели вице-канцлер осмелится выдать ей заграничный паспорт, зная умонастроения государя? — поразился царящими при дворе порядкам Чаров.

— Может, конечно, и не осмелится, хотя… — Шувалов призадумался на секунду, — император запретил мне указывать министру на крайнюю нежелательность подобного шага, — в сердцах посетовал на решение царя шеф жандармов.

— А как, собственно, вышло, что госпожа Акинфиева представлена ко двору? — Чаров никак не мог взять в толк всю абсурдность происходящего.

— По прошлому году князь выхлопотал чин камер-юнкера ее мужу. Причем сделал это всеми правдами и неправдами, потому как господин Акинфиев состоял на ту пору в незначительном чине губернского секретаря. Полагаю, делу помогло другое важное обстоятельство: будучи богатым помещиком в Покрове, тот был избран уездным предводителем дворянства. Да и Владимирский губернатор весьма о нем похвального мнения, — с ядовитой усмешкой пояснял Шувалов. — Впрочем, это — уже история. Главное, помните! — граф доверительно посмотрел на Сергея и, убедившись, что рядом никого нет, произнес, — император не желает этой связи, а матушка герцога, великая княгиня Мария Николаевна, та просто в ужасе! — излишне эмоционально вымолвил шеф жандармов. — Брак с Акинфиевой ее сына, внука императора Николая и любимого племянника нынешнего государя, сломает ему жизнь. Женившись на ней за границей, если духовная консистория даст ей развод, герцог не сможет жить в России и будет определенно изгнан из императорского дома. Расстроив этот брак, вы окажете неоценимую услугу Государю и Отечеству, не говоря уже об ослепленном страстью герцоге, — патетически высокопарно закончил тираду Шувалов и, отпустив Чарова, отправился танцевать.

Прогремев по брусчатке Английской набережной, коляска взлетела на Николаевский мост и через считанные минуты поравнялась со Спасо-Андреевским собором и церковью Трех Святителей, после чего запряженные в нее рысаки пошли шагом. «Тпру-у-у!» — натянул вожжи извозчик, и лошади встали по четной стороне улицы, возле запертых ворот аккуратного трехэтажного дома.

Выбравшись из экипажа, Чаров обнаружил, что цилиндр и лайковые перчатки он позабыл у Горчакова в МИДе. Если перчаток ему было не жаль, то потеря новомодного, сшитого по аглицким лекалам, цилиндра, была огорчительна и досадна. «Завтра, вернее, уж сегодня, — мысленно поправил себя он, — надобно заскочить на Дворцовую и спросить у прислуги», — нетерпеливо звоня в сонетку дворницкой, размышлял кутавшийся в плащ, озябший на промозглом ветру Сергей. Несмотря на начало мая, в Петербурге стояла ноябрьская погода. Лед висел в воздухе. Набухшие почки не желали распускаться, а голые сучья почерневших деревьев навевали на сердце тревожащую тоску. Белое сияние луны мешалось с тусклой желтизной фонарного отсвета, возбуждая чувство щемящей неприкаянности и смутного страха. Зарождавшийся день обещал быть холодным и хмурым.

Глава 3. Пропажа государственной важности

Пробудившись в восьмом часу стараниями слуги Прохора, Чаров вспомнил о позабытом цилиндре и поспешил умываться. Облачившись в форменный мундир судебного ведомства, он вспомнил, что следует сменить петлицы в соответствии с его новым чином коллежского асессора. «Только надобно сперва на Литейный съездить, да убедиться, что указ всамделишно вышел», — с этой мыслью он выбрался из дому, прихватив футляр для цилиндра. Сильный порыв ветра с Невы ударил ему в лицо, чуть не сбив с головы фуражку. То и дело хватаясь за козырек, он добрел до Большого проспекта, где запрыгнул в отъезжавшую конку и спустя четверть часа был на Дворцовой.

Не найдя швейцара в вестибюле, он поднялся на второй этаж, где опять же никого не застал. «Сдается мне, еще слишком рано», — подумал он, доставая из кармана золоченый брегет и оглядывая пустую приемную. Не успел он открыть крышку, как из кабинета министра выбежала горничная с пунцовым лицом и заплаканными глазами. «Определенно, здесь что-то произошло», — тревожное чувство охватило молодого человека, и он решительно вошел в открытые настежь двери, возле которых деловито возился мастеровой весьма суровой наружности.

Ящики письменного стола в кабинете были выдвинуты, бумаги, взятые из них, свалены на его зеленом сукне, сам министр в печальной растерянности понуро сидел в отодвинутом в сторону кресле. Чуть поодаль от него, с сумрачной миной, возвышался тайный советник Гумберт и нервно теребил пальцами оконную драпировку. Заметив появившегося в кабинете Чарова, он недоуменно воззрился на него.

— Прошу великодушно меня простить, но ни в вестибюле, ни в приемной никого не было, и я осмелился обеспокоить ваши… — начал свою речь он, как был прерван тайным советником.

— Господин судебный следователь, если не ошибаюсь, — Гумберт сразу вспомнил его.

— Он самый, ваше превосходительство. Старший следователь Окружного суда коллежский асессор Чаров. Вчера имел честь быть приглашенным, и…, по забывчивости, оставил в гардеробе цилиндр, — с извиняющимся лицом он кивнул на футляр. — Неловко говорить о подобной чепухе, мне бы со швейцаром потолковать…

— Он отослан, горничную спросите, — неопределенно махнул рукой Гумберт и уставился в окно, показывая всем своим видом, что молодой человек появился довольно некстати.

— Как отыщите свой цилиндр, сделайте милость, зайдите к нам на минуту. И не сочтите за труд, задерните входную портьеру, — глухим, надтреснутым голосом бросил ему вслед Горчаков, неожиданно выйдя из ступора.

Гумберт недоуменно посмотрел на патрона в ожидании разъяснений.

— Палицын здесь? — блеснув стеклами очков, заметно бодрее, поинтересовался министр.

— Еще копается! Много переводить пришлось на японский, а он покамест языком оным не вполне свободно владеет, — продолжая не понимать, передернул плечами тайный советник.

— Превосходно! Стекля уведомлять не станем. Если пакет в течение ближайших дней не будет обнаружен, тогда известим о прискорбном происшествии государя. Его величество в скором времени отбывает в Париж, я еду тоже, а посему придется изготовить новую ратификационную грамоту к договору и поднести ее вдругорядь на подпись государю. Чрезвычайно неприятная комиссия! Представляю лицо императора… А коли секретные статьи конвенции попадут или уже попали на глаза англичанам? Скандал! Международный скандал! — с горечью восклицал князь.

— Помнится, когда посланник Стекль вернулся на Пасху в Петербург, список договора был незамедлительно изготовлен, — напомнил ему обстоятельства дела Гумберт.

— Я самолично делал перевод. Что же касается копии ратификационной грамоты, составленной, согласно протоколу, на французском, она переписывалась разными людьми, поскольку предназначалась исключительно для моего личного пользования. Договор — сотрудником Стремоухова, запамятовал его фамилию, у него совершенно каллиграфический почерк, а текст секретной морской конвенции — стариной Леонтьевым. У того тоже рука хороша, однако ж видно, что два разных почерка.

— Осмелюсь спросить, — Гумберт замялся, — судебного следователя Чарова желаете привлечь к розыскам?

— Обер-полицмейстер с его проходным двором, а не канцелярией, квартальные с околоточными, следователи сыскной части — это не наш случай, Андрей Федорович. Равно, как и люди Шувалова. Я берегусь огласки, хотя она и без того неизбежна, если пакет не найдется. А господин Чаров мне глянулся. Видно, что порядочный и умный человек. К тому же, несмотря на молодость, довольно искушен в своем деле. Аттестация шефа жандармов тому порука. Сам Господь Бог нам посылает его. Полагаю, следует испытать его, а уж после… — князь замолчал, погрузившись в раздумья.

— А если он согласия не даст?

— Употреблю все усилия, дабы урезонить его, — Горчаков дал понять Гумберту, что желает говорить с Чаровым наедине, и тот беспрекословно удалился.

— Я возьмусь отыскать пакет государя, ваше высокопревосходительство, и, надеюсь, найду его, — Сергей дал понять, что всецело проникся важностью исчезнувших документов, — только у меня будет одно условие: я должен получить список всех, без исключения, лиц, бывших вчера на рауте, а также всех, кто находился в министерстве на момент обнаружения пропажи, — решительно заявил он, когда с цилиндром в руке, вернулся в кабинет Горчакова.

— Что ж, полагаю, Андрей Федорович пособит нам. Я немедля позову его, — ответил обрадованный князь и потянулся к шнурку.

— Если позволите, я желал бы осмотреть ваш стол, а именно, состояние замковых впадин на ящиках.

— Извольте, — приглашающим жестом поощрил Чарова изумленный немало Горчаков.

— Пакет хранился в срединном ящике, не так ли? — на сей раз он не особо удивил своей догадкой вице-канцлера, поднося свечу к каждой из семи замочных скважин и внимательно их осматривая.

— Совершенно верно, — бесцветным голосом отвечал князь, не без иронии следя за манипуляциями следователя.

— А ключи от ящиков были у вас одного?

— У меня и ни у кого другого.

— Стало быть, один ключ отпирает замки от всех ящиков?

— Именно, так, месье Чаров, — с готовностью подтвердил Горчаков, доставая изящный посеребренный ключ из внутреннего кармана сюртука. — Второй ключ содержится в тайном месте у меня в спальне, иных ключей не имеется. Вчера вечером я запер пакет и отправился почивать.

— Вы почивали…

— Здесь же, в своей квартире на втором этаже, — молниеносно ответил князь, заметно краснея. От его сиюминутной иронии не осталось и следа. — Утром же, в десятом часу пришед в кабинет и отперев упомянутый вами ящик, пакета, положенного поверх других бумаг, увы, не обнаружил. Один Михеев ковырялся с замком, — нервным движением головы, он указал на задернутую портьеру, скрывавшую фигуру столяра.

— И Михеев, понятно, никого не видел и ничего подозрительного не заметил?

— Ни-че-го, — обреченно подтвердил князь.

— С разрешения вашего высокопревосходительства, я немного потолкусь здесь, а после, вернувшись, займусь списком Андрея Федоровича. Да, еще одна просьба к вам… Наружный осмотр замочных впадин мало что дал. Прикажите столяру выставить замки из ящиков, дабы я мог подробнее осмотреть впадины. И чтоб каждый замок был подписан, от какого он ящика. Это весьма важно, ваше высокопревосходительство, — с этими словами, водрузив свечу в канделябр, Сергей покинул озадаченного министра.

Глава 4. Предложение Ротшильда

Ницца. Английская набережная. 29 декабря 1866 года.

Герцену нездоровилось. С раннего утра его познабливало, немного першило в горле и покалывало в правом боку. К обеду боль в боку унялась, озноб исчез, но горло не отпускало. Он заставил себя выпить чашку горячего бульона и откинулся в кресле за чтением газет. Принесли полуденную почту. Отложив в сторону газеты, он торопливо вскрыл знакомый, синеватой бумаги, конверт и извлек письмо. Через минуту, накинув пальто и закутавшись в шарф, он хлопнул дверью и, не услышав встревоженного оклика жены: «Ты же болен, Саша!» — стал стремительно сбегать вниз по лестнице.

— Вы преувеличиваете мои возможности, любезный Натаниэль, хотя, не скрою, предложение господина барона мне весьма льстит, — Герцен самодовольно ухмыльнулся. — Одного никак не возьму в толк: отчего в русском правительстве решились на столь неоднозначный и, как мне кажется, непопулярный шаг?

— Продажа Аляски — дело решенное, месье Герцен. В связи с этим дядюшка возлагает на вас большие надежды. Если бы вы поспособствовали ему, хотя бы краешком глаза, заглянуть в будущий договор с Североамериканскими Штатами, его благодарность была бы очень весомой, — слова Натаниэля заставили Герцена задуматься, и он посмотрел вдаль.

Легкий бриз лениво шевелил волнами, донося до скамейки на Променад дез Англе, где уединились собеседники, аромат морской свежести, перемешанный с запахом жареной рыбы, приготовляемой в бистро за спиной.

— Дядюшка уверил меня, — продолжал давить доводами Натаниэль, — что, имея столь широкую сеть информаторов на родине, в том числе, чрезвычайно влиятельных, вам по силам помочь ему.

— К сожалению, после того как я поддержал поляков[16] в их самоотверженной борьбе с самодержавием, либеральная интеллигенция в России отвернулась от нас, и тиражи «Колокола» заметно упали. Многие мои информаторы, которые занимали, да и сейчас занимают видное положение в государственном аппарате, попросту перестали отвечать мне. Они вычеркнули меня из числа своих друзей.

— Но кто-то же остался?! — энергично возразил раздосадованный Натаниэль, явно не желавший возвращаться в Париж несолоно хлебавши.

— Разумеется… — тяжело вздохнул Герцен, собираясь с мыслями. — Если ранее я получал информацию из самых что ни на есть правительственных верхов, из первых рук, можно сказать, то теперь вынужден довольствоваться крохами. Мои нынешние корреспонденты — издатели второстепенных газет, кое-кто из журналистов и министерских чиновников. Радикально настроенной молодежи я стал не интересен, она меня ругает, обвиняя в отсутствии этого самого радикализма и нежелании дать им средства на революцию. «Довольно агитации, пора действовать», — упрекают меня они, но деньги, однако, требуют.

— А как насчет людей в ведомстве князя Горчакова? — напрямую спросил не собиравшийся отступаться Натаниэль.

— Подумаю… — уклончиво отвечал Александр Иванович и со скрытым раздражением воззрился на напористого собеседника. — Впрочем, зачем ходить вокруг да около, — хитро прищурил левый глаз Герцен, понимая, что тот неспроста приехал к нему, — есть там у меня один чиновник, по Азиатскому департаменту служит, мечтает, кстати, быстро разбогатеть, — при этих словах лицо Ротшильда вытянулось и разом посуровело. — Нет, нет… вы меня не так поняли, — он взмахнул рукой, поторопившись успокоить собеседника. — Человек тот играет на Парижской бирже через доверенных брокеров, и, если так случится, что он, допустим, я повторяю, допустим, достанет требуемые сведения, то ему следует дать дельный совет.

— Великолепно, месье Герцен. Совет он от нас получит, и, помяните мое слово, хорошо на нем заработает. Так и уведомите его. И если он по роду своей службы ознакомит нас с другими интересными документами, которые попадутся ему на глаза, мы заплатим ему отдельно.

— А вам не кажется, что это уже шпионажем попахивает, любезный Натаниэль? — брезгливая гримаса оттопырила его нижнюю губу.

— Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. Вы боретесь с русским правительством, а мы хотим узнать его тайны. Не вижу препятствий для сотрудничества. Тем более, повторюсь: продажа Аляски — дело решенное.

— Хорошо, я напишу в Петербург, — после внутренней борьбы выдавил из себя согласие Герцен.

— Надеюсь, мы поняли друг друга. В подобном ключе я и передам наш разговор дядюшке.

— И тем весьма меня обяжете, — живо встрепенулся Александр Иванович. — Мои наилучшие пожелания барону. Я всегда буду помнить его добро[17].

Возвратившись поездом в Париж, Натаниэль не замедлил отчитаться о встрече с Герценом.

— Он согласился, это хорошо, впрочем, я не ожидал иного ответа. Тем не менее тебе придется отправиться в Нью-Йорк и посетить нашего друга Бельмонта[18]. Пусть он прощупает тамошнюю почву. Не исключено, что североамериканское правительство обратится к нему с просьбой организовать финансирование предстоящей сделки, — заметил барон Джеймс. Но перед этим тебе предстоит пересечь Ла-Манш и встретиться с кузеном Лайонелом. Он снабдит тебя инструкциями для встречи с Бельмонтом, а уж после ты купишь билет на пароход до Нью-Йорка.

— Но, я же с ним в ссоре, вы знаете об этом, дядюшка, — энергично запротестовал Натаниэль.

— Ваша ссора — сущая безделица. И, как я осведомлен, Лайонел не держит на тебя зла. Я даю тебе шанс помириться с ним. Не забывай, твой старший кузен — член британского парламента, а правдивая информация о сделке по Аляске чрезвычайно заинтересует английский кабинет.

— Но пока что ее у нас нет!

— Не важно, — с гримасой неудовольствия отмахнулся барон. — Расскажешь Лайонелу о взятых нами мерах и заверишь его, что он будет первым человеком в Британии, кто узнает всю подноготную этой подозрительной аферы.

— Но наша ссора ставит под сомнение саму возможность этой встречи! — продолжал упорствовать не желавший идти первым на мировую Натаниэль.

— Я напишу ему письмо, и, ручаюсь, он тотчас простит тебя, — обезоружил его упрямство старик Джеймс.

Глава 5. Информатор Герцена

Коллежский секретарь Палицын окончил работу и с наслаждением потянулся, разминая затекшие члены. Часы меж тем показывали начало одиннадцатого. «Ух ты, дал же я, не отнюдь!» — сжимая и разжимая пальцы правой руки, произнес любимую присказку чиновник и, отхлебнув полуостывший кофе, вспомнил, что его просил зайти тайный советник Гумберт.

— Можете отправиться домой и отдохнуть сегодня. В департамент явитесь завтра. Начальство ваше будет извещено, — необычайно сухо отрезал Гумберт и уткнулся в стол.

«Домой, так домой», — мысленно повторил распоряжение тайного советника довольный, что, наконец, свободен Палицын. «Презанятные фуэте, однако ж, у нас вытанцовываются. Господин тайный советник определенно намеревался мне что-то сказать, а может, и поручить, но опосля передумал», — в большом недоумении Кондратий Матвеевич запахнулся в шинель и, застегнувшись на все пуговицы, вышел в коридор, где на него едва не налетела горничная.

— Отчего слезы, Дуняша? — отступив назад, с приторным участием вопросил он.

— Ничего, это я так… — еще более покраснела девушка, и слезы градом покатились по ее смуглым щекам.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи, кто тебя обидел?! — нарочито настаивал Палицын.

— У его сиятельства пропал пакет с какими-то важными бумагами, а господин Гумберт набросился на меня, будто я виноватая! Не я же замок им испортила, что дверь не затворить! — промокая платочком глаза, жаловалась Авдотья.

— А что за бумаги? Откуда пакет-то пропал? — сделал озабоченное лицо Кондратий Матвеевич.

— Из кабинета, из стола их, а что за бумаги — не ведаю. Гумберт сказывал, что преважные, — всхлипывала она.

— А дверь, стало быть, в кабинет его сиятельства теперь не затворяется, — протянул, думая о чем-то своем, Палицын.

— Сейчас Антип ее починяет.

— Антип?! — изумился он.

— Ну, да, Антип — столяр, с такими лохматыми бровями, — провела пальцем по тонкому изгибу собственных бровей горничная. — Как я слышала, он завсегда к нам, ежели что случается, приходит.

— Стало быть, он в кабинете замок починяет да его сиятельству шумом и присутствием своим премного докучает.

— Да не шумит он вовсе! И починяет не в кабинете, а в приемной. Дверь-то отворена настежь, а вход они портьерой занавесили. Сама видела.

— Ладно, ступай, вины твоей здесь нет, — в одночасье потеряв интерес к горничной, он двинулся к выходу.

Поток ледяного воздуха обдал ему лицо. Подняв воротник и не став брать извозчика, он прошел Зимней канавкой и, оказавшись через считанные минуты на набережной, позвонил в дверь парадного подъезда.

Пробыв в доме полчаса, он поймал пролетку и приказал вознице везти себя к Гостиному двору на Чернышев переулок. Потолкавшись в скобяной лавке и поговорив с приказчиком, он зашел в соседнюю, торговавшую холстами, красками и прочими «художественными» товарами. В ней Палицын задержался ненадолго. Забрав объемистый сверток, завернутый в запачканную сажей рогожу, который с большой осторожностью нес до ждавшего его извозчика, он добрался до дому. Предупрежденная запиской жена еще поутру отослала кухарку на рынок, и к приходу Кондратия Матвеевича был накрыт порядочный стол. Бульон с гренками, пироги с рыбой, студень на говяжьих голяшках, жаркое из телятины, яблочный мусс и графин водки украсили раздвижной круглый стол в гостиной.

Несмотря на скромное жалованье чиновника 10 класса, семья Палицына не бедствовала, хотя и вовсе не роскошествовала, и могла позволить себе наем просторной пятикомнатной квартиры во дворе дома по Екатерининскому каналу против Казанского собора, а также содержание кухарки. Сын Палицыных был помещен в частный пансион и забирался домой на выходные и праздники.

Отдав должное обеду и приласкав жену, Кондратий Матвеевич уединился в кабинете. За запертой дверью лицо его приобрело насупленное выражение, он закурил папиросу, после чего занялся привезенным из лавки свертком. Переправленные контрабандой, в угольном трюме английского парохода, апрельские номера запрещенного в России «Колокола» заполонили письменный стол Палицына. Бегло пробежав глазами по газетным заголовкам, он вспомнил о письме, врученном ему в лавке, и принялся читать его с непреходящим вниманием. «Если Вы согласны, — писал Палицыну Герцен, — мы приобретем для Вас доходные североамериканские облигации, они нынче дают хороший процент, а на остаток перешлем вексель, который Вы без труда обменяете на наличные в банке. Средств для продолжения операций на бирже у Вас и без того предостаточно, однако надежные и верные бумаги, по мне, так всяко лучше неверной спекулятивной игры. Господин барон благодарит Вас за добытые сведения, хотя, entre nous[19], он до сих пор недоумевает, впрочем, как и Ваш покорный слуга, что заставило русское правительство пойти на подобную сделку. Может, стороны заключили некий дополнительный договор или же секретный протокол к присланному Вами договору, укрывшийся от Вашего взора? При случае, обратите настоятельнейшее внимание на подобный момент. Это весьма важно. Впрочем, будьте покойны. Никоим манером я не вменяю Вам сие в вину. Отдельное спасибо за сведения касательно режима пользования с Японией островом Сахалин и Курильской грядой, согласно заключенному в Петербурге соглашению. Информация о позиции русского правительства по Люксембургу также чрезвычайно ценна. Благодарственный чек Вы найдете в настоящем письме», — Палицын бережно взял в руки чек и, беззвучно шевеля губами, прочитал все, что на нем было написано.

Цифра в пять тысяч франков поначалу показалась ему значительной, однако поразмыслив, он решил, что достоин куда большего. «Апартаменты сменить не мешало б, да убраться с этого двора, пусть и не убогого колодца, а вполне себе большого, с деревьями на газонах, но все ж таки места сырого и темного», — он приоткрыл окно и еще раз убедился в своей правоте. Из-за холодной погоды дубы и липы пока не дали листвы, трава едва зеленела, пепельно-серое небо закрывали набухшие свинцом тучи, погружая двор в тоскливую мрачность. «Хорошо бы переехать в квартиру с видом; к примеру такую, куда поместили посланника Стекля», — размечтался Палицын, вспомнив, как сегодня побывал там — в шикарной и светлой семикомнатной квартире на Екатерининском канале, выходящей окнами на Казанский собор и перспективу Невского проспекта.

«И что это давеча у нас приключилось? — он подумал о неожиданной перемене в настроении Гумберта, и его лицо приобрело выражение неприкрытой досады. — По какой, черт, причине он не стал со мной разговаривать, хотя еще накануне намеревался?» — у Палицына пересохли губы, и разлившаяся по физиономии желчь сменилась болезненным страхом.

Решив повременить с походом в банк, он взялся опять за письмо: «Ввиду исключительной важности Вашей нынешней работы, я не вправе подвергать Вас случайным опасностям, утруждая заботами „Колокола“. Если у Вас нет надежного человека, кто бы взял партию газеты целиком для ее последующего распространения, без промедлений сожгите полученные экземпляры. Как бы горько мне не было об том говорить, особливо, когда речь идет о собственном детище, газету следует уничтожить, ибо Вы для нас несоизмеримо важней», — весьма пафосно завершал свое послание Герцен.

По правде говоря, пристраивать продукцию Вольной русской типографии, удаленной из Лондона, а потом и из Брюсселя по настоянию русского правительства, и, после долгих мытарств, осевшей теперь в Женеве, стало делом обременительным. Реализация шла со скрипом, и Палицын выдохнул, когда Герцен снял с его плеч столь тяжкую ношу. После покушения Каракозова и разгрома Ишутинского кружка революционное движение испытывало кризис, тогда как немногочисленные читатели «Колокола» среди студенческой разночинной молодежи находились под неусыпным наблюдением агентов Третьего отделения. А попадаться в лапы политической полиции графа Шувалова не входило в планы Кондратия Матвеевича. К тому же юные сердца завоевывали новые герои. Лавров, Чернышевский и набиравший популярность Маркс становились отныне кумирами и гуру нигилистов новой волны. Однако сжигать «Колокол» Кондратий Матвеевич даже и в мыслях не помышлял. Дружба с Герценом и его европейские связи были исключительно важны для него. Отложив письмо, он прочитал присланный номер от корки до корки, решив днями переговорить на предмет реализации газеты с одним человеком.

— Ужинать, когда накрывать, Кондраша? — постучалась к нему супруга.

— Мне надобно вскорости по делу съездить, а вот как приеду, тогда и отужинаем, — потрепал женину щеку Палицын и вновь повернул изнутри ключ.

Глава 6. Слуга двух господ

Выходя от вице-канцлера, Чаров столкнулся на лестнице со спешащей наверх Надин, одарившей его обольстительно загадочным взглядом. «Странно… еще нет и десяти утра, а она уже где-то побывала», — нахмурив брови, удивился Чаров. На площади он крикнул извозчика и погнал на Литейный. Он порядком припозднился и пообещал вознице щедрые чаевые, если тот спешно доставит его по назначению.

Прознавшие о его производстве коллеги довольно прохладно поздравили Сергея, попутно сообщив, что его хочет видеть начальство. «Наверняка, влетит за опоздание», — подумал Чаров, открывая дверь в кабинет прокурора. Тем не менее все обошлось. Его еще раз поздравили, на сей раз куда искренней, и, нежданно-негаданно, предоставили краткосрочный отпуск.

— Извольте обновить вицмундир, Чаров! Негоже в старом на службу являться, — указав на петлицы титулярного советника, бросил на прощание окружной прокурор.

«А вот это уже занятно! Неужто князь Горчаков с неурочными вакациями пособил? Не в мундире же кроется истинная причина оных?» — приятно удивился Сергей, выбираясь из здания суда. Памятуя обещание Шувалову написать письмо герцогу, Чаров набросал его текст перед тем, как покинул суд. Он подумал заскочить на Фонтанку и немедля вручить письмо графу, если, конечно, тот окажется на месте. Заметив карету шефа жандармов, стоявшую против Третьего отделения, Чаров отпустил извозчика и вошел в особняк. В сопровождении дежурившего в вестибюле жандармского офицера он поднялся в приемную, попросив находившегося в ней незнакомого ему адъютанта доложить о себе. Окинув недоверчиво придирчивым взглядом слишком уверенного в себе просителя, тот поспешил в кабинет начальника.

— Пройдите, его высокопревосходительство вас примет, — с милой улыбкой сообщил враз подобревший адъютант, отворяя дверь.

— Превосходно, Чаров. Ваше послание попадет точно в яблочко, — с воодушевлением объявил Шувалов, вытаскивая пачку чистых конвертов из ящика величественного, в добрую треть стены, стола. — Извольте теперь подписать: «Его императорскому высочеству герцогу Николаю Лейхтенбергскому», — протягивая конверт, продиктовал граф. — А в письме укажите, лучше это сделать постскриптумом, что отправляете его оказией.

— Отправляю оказией с кем? Следует ли указать конкретное лицо?

— Не думаю, но буде пожелаете, додумайте сами. Впрочем, герцог не станет вникать в подобную ерунду. Он дьявольски влюблен и жаждет скорейшего воссоединения с Акинфиевой. Кстати, как вы ее нашли вчера на рауте?

— Ищущий да обрящет. Ежели кратко, я бы сей максимой охарактеризовал ее упорную, не боящуюся условностей света и нацеленную на результат натуру. Весьма живая, с тонким шармом, знает, чего хочет…

— Вот это вы точно подметили, — в нетерпении хмыкнул Шувалов.

— Сегодня, кстати, я мельком видел ее.

— Неужели? — неподдельно удивился граф.

— Поутру я обнаружил, что оставил у швейцара цилиндр. Решив заехать за ним, в вестибюле министерства я наткнулся на госпожу Акинфиеву уже откуда-то возвращавшуюся. Не смею давать советы вашему высокопревосходительству, но наружное наблюдение за ней установить следовало бы. — О задании Горчакова он, естественно, умолчал.

— Может, вы и правы, — коснулся рукой упрямого лба Шувалов. — Мы подумаем о подобной мере.

— У меня созрела еще одна мысль, ваше высокопревосходительство. Я не писал о том в письме его высочеству, однако… — он на мгновенье запнулся.

— Ну, говорите, говорите, что придумали? — в нетерпении торопил его граф.

— Во время экспедиции герцога на Урал истекшим летом, где я имел честь сопровождать его высочество, были открыты неизвестные дотоле минералы. Один из образцов находится у меня, ожидая занять достойное место в музее Горного института, который патронирует Николай Максимилианович. Полагаю, герцог будет польщен, если я передам ему оный камень, а он покажет минерал европейским ученым светилам, коих сейчас немало съехалось в Париж.

— Вы разумеете?! — заметно напряглось лицо шефа жандармов.

— Я попрошу госпожу Акинфиеву передать его герцогу. Сделаю, в известном роде, провокацию. Если она возьмет камень, ее намерения отправиться на выставку весьма основательны, если нет — она оставила подобные планы и замышляет нечто иное.

— Превосходная идея, Чаров, — искренне похвалил его Шувалов. — Однако не тяните, — предостерег он.

— Как придет ответ из Парижа, я немедля увижусь с мадам.

— А мы, как я вам вчера говорил, переправим ваше послание герцогу, дабы он его днями получил. И не забудьте привести мундир в соответствие с теперешним вашим чином! — вслед за окружным прокурором не преминул пожурить его за «титулярные» петлицы шеф жандармов.

Расставшись с графом, Сергей поспешил на выход, как был окликнут приземистым крепышом в штатском.

— Мерзликин! Яков Петрович! Неужели ты?! — широко улыбаясь, двинулся навстречу крепышу Чаров.

— Твоими молитвами, он самый, Сережа! — радостно отвечал Мерзликин, и они обнялись, как и подобает добрым приятелям.

— Стало быть, в высоких сферах теперь порхаешь, — опрокинув рюмку желудочной и закусив соленым груздем, умозаключил Яков Петрович, когда они переместились из стен Третьего отделения в более отвечавшее настоящему случаю место.

Чаров на водку не налегал и, подозвав полового, спросил себе ломоть холодной буженины с хреном, щей и телячьих отбивных с гречневой кашей.

— Не то, что порхаю, а так, залетаю, когда позовут, — трезво оценив собственную значимость, правдиво ответил Сергей, принимаясь за еду.

— Как и сегодня?

— Именно так.

— Стало быть, филер тебе позарез нужен? — кладя на тарелку солидный кусок кулебяки, повторил его просьбу Мерзликин.

— И желательно сегодня, Яков.

— По гроб жизни будешь мне обязан, — отправил в рот сочащийся шмат Яков Петрович.

Обнадеженный Чаров радостно закивал, убедительно подтверждая, что полностью разделяет его мнение.

— Вечером пришлю тебе толкового человечка, а ты уж сам ему личность, за кем он ходить будет, обрисуешь, — запил водкой кулебяку Мерзликин.

На том и порешили. Уплатив за обед, приятели распрощались. Мерзликина ожидала служба, Сергея — расследование на Дворцовой.

В кабинете Горчакова он нашел подписанные замки, кои аккуратно извлек из ящиков все еще пыхтевший возле входной двери столяр. Замок от нее оказался безнадежно испорчен, и столяру, мужику неторопливому и во всех отношениях обстоятельному, пришлось прогуляться в скобяную лавку за новым. Осмотрев замковые ложа, Чаров заметил царапины на каждом из них, но больше всего пострадал замок срединного ящика, где хранились особо важные бумаги, как то тайные договоры с иностранными государствами, секретные предписания российским посланникам за границей, сочиненные вице-канцлером, и расшифрованные ответы на них, а также проекты будущих соглашений. «Пользовались отмычкой или грубо подогнанным ключом», — определил причину царапин Чаров, как его взгляд упал на сломанный замок от входной двери министерского кабинета, сиротливо лежавший у ног Антипа.

В эту минуту в комнату стремительно вошел Горчаков, очевидно, предупрежденный о возвращении Сергея.

— Вы не припомните, ваше высокопревосходительство, когда сломался у вас замок? — указывая на дверь, поинтересовался он.

— Дня три тому назад. Надо спросить у Гумберта, — в нервном недоумении потер нос министр. — Еще на Страстной неделе ключ стал не вполне хорошо поворачиваться, приходилось с усилием надавливать на него. Андрей Федорович даже смазывал пару раз замок, но, увы, напрасно. А опосля механизм и вовсе вышел из строя.

— А допреж ключ поворачивался легко?

— Весьма. Никаких злоключений с ним не припомню.

«Стало быть, кто-то испортил замок, отпирая его, как и замки письменного стола, не вполне годным ключом, а скорее, отмычкой, но в этом еще следует убедиться» — подумал Чаров и попросил столяра разобрать замок. Под пристальным взглядом Горчакова тот нехотя согласился. Как заправский слесарь, он в две минуты вскрыл корпус замка и разложил на столе у секретаря его отдельные части. Многочисленные царапины и заусеницы, обнаруженные в механизме, подтвердили догадку судебного следователя.

— Кстати, вот список лиц, кои были вчера на рауте, а также находились в министерстве сегодня утром на момент обнаружения пропажи. Отличаясь невероятной, я бы сказал, навязчивой, скрупулезностью, господин Гумберт поместил в него меня и себя. Редкий педант, доложу я вам, — князь покачал головой и впервые улыбнулся. — Памятуя вчерашний раут, позволил ему к обеду прийти, а он, едино, с утрась на службу явился, — размышляя вслух, протянул ему бумагу министр.

— Премного благодарен, ваше высокопревосходительство, — отчеканил Сергей и собрался уж уходить, но князь задержал его.

— Не забудьте вдругорядь свой цилиндр, — кивнул на стоявший, на углу стола футляр вице-канцлер. — А это вам от нас с Андреем Федоровичем презент, господин старший следователь, — провозгласил князь, протягивая Сергею комплект новехоньких коллеж-асессорских петлиц.

— Такая внимательность. Весьма тронут. Даже не знаю, как выразить свою признательность вам…, — искренне растрогался Чаров.

— Наилучшим ответом станет найденный вами пакет, Сергей Павлович, — оценив душевное состояние молодого человека, неожиданно тепло и впервые по имени отчеству обратился к нему Горчаков.

Когда карета министра, любезно одолженная Чарову князем, подъезжала к его дому на 7-й линии, присланный Мерзликиным филер — плотного сложения малый лет тридцати, уже поджидал его.

— Поднимемся ко мне, — на этот раз своим ключом Сергей открыл дверь в воротах, и они зашли во двор.

Слуга Прохор не выразил удивления, увидав рядом с барином незнакомого человека, и, равнодушно приняв от него шинель, футляр и фуражку, убрался на кухню собирать ужин. Агент, не пожелав расставаться с пальто, с котелком в руке последовал в комнаты за Сергеем.

— Я тут побаловался художеством и набросал портрет особы, за кем вам предстоит походить, господин Шнырь (именно так отрекомендовался ему филер), — Чаров отдал ему изображение Акинфиевой, кстати сказать, весьма правдоподобное. Живописные уроки Антакольского явно не прошли для него даром.

— Когда прикажете приступить? — острым взглядом Шнырь окинул портрет перед тем, как вернуть его автору.

— Завтра, и, хорошо бы, с самого утра, — Чаров был впечатлен зрительной памятью тайного агента.

— Ежели на Дворцовую прибуду часиков эдак в семь, устроит?

— Даже, думаю, раненько будет. Главное, чтоб наша дама не срисовала вашу персону.

— Обижаете, Сергей Павлович. Я службу без всяких там яких знаю. Не впервой делами таковыми занимаюсь. В дождь и в снег; в жару и в стужу доводилось за разным народом ходить, да часами их благородия на улицах караулить. Уж прознал за десяток лет все ее курьезы и премудрости, и не припомню такового конфуза, чтоб меня, как вы изволили выразиться, срисовали. Да и господин Мерзликин завсегда мною довольны были, — объяснил, что не лыком шит Шнырь.

— Прошу меня извинить. Не подумал, — примирительно бросил Сергей.

— С отчетом, прикажете сюды приехать?

— Сюда, сюда! — закивал головой Чаров в горячей поспешности. Одна мысль о перспективе встречи с подобным типом на глазах кого-либо из знакомых внушала ему неприязнь.

— В таком разе позвольте откланяться. Завтра ввечеру, часиков эдак…, — прикинул время Шнырь, — в девять, а может, и попозжее прибуду к вашему высокоблагородию, — кивнул напоследок агент и вышел на лестницу.

Оставшись наедине, Чаров достал из кармана список Гумберта и предался размышлениям. Крикнув Прохору, чтоб повременил с ужином, он занялся петлицами. Плотный обед в трактире с Мерзликиным не позволил ему проголодаться.

Пройдясь по громким фамилиям и титулам списка, он исключил из него иностранных дипломатов, высших чиновников и прочих официальных и приближенных ко двору лиц, бывавших на Дворцовой лишь по случаю, и обратил внимание на две скромные персоны — Кондратия Палицына и Надежды Акинфиевой. Палицын подпадал под подозрение по факту нахождения в министерстве из-за своей неурочной работы, а у Акинфиевой налицо был мотив — шантажировать вице-канцлера украденным пакетом с целью получения от него иностранного паспорта для выезда за границу. Столяра Михеева, горничную Авдотью, швейцара и прочих слуг, как самостоятельных фигур, он в расчет не брал и добавил их к первым двум из соображений возможного соучастия. Если с Акинфиевой он успел познакомиться и составил о ней определенное мнение, (в отношении нее он также полагался на профессионализм Шныря), то личность коллежского секретаря и делопроизводителя Азиатского департамента оставалась для него загадкой. Характеристика, данная в превосходных тонах Палицыну Гумбертом, не могла удовлетворить Сергея Павловича, и он решил завтра же повидать его.

Глава 7. Убийство столяра

Идя по Дворцовой, куда его довезла утренняя конка[20], Чаров приметил знакомую карету. Когда дверь экипажа отворилась, по брусчатке площади по направлению к подъезду МИДа торопливо застучали каблучки-рюмочки.

«Мадам Акинфиева опять откуда-то возвращается! — в очередной раз изумился Сергей и сверился с брегетом. Часы показывали ровно десять. — А где, любопытно, господин Шнырь затаился?» — он обвел взглядом площадь, но агента не обнаружил. Только подойдя к дверям министерства, заметил скользившую вдоль стены фигуру. Поняв, что опознан, Шнырь с невозмутимым видом перешел на обычный шаг. «А он ведь вчера не бахвалился, службу свою знает!» — с уважением подумал о филере Чаров и, подмигнув тайному агенту, вошел в распахнутую швейцаром дверь. Не став уведомлять о своем приходе Гумберта, он направился в Азиатский департамент.

Предлог, чтобы там появиться, он придумал загодя — перевести поясняющую надпись к японскому средневековому свитку с изображением самурая в доспехе. Чтобы спектакль состоялся, Сергей упросил настоящего владельца раритета, своего давнего приятеля Несвицкого, предоставить ему ценную реликвию на пару часов. Появление Чарова со свитком в руке произвело должный эффект в департаменте, и единственно сведущий в японском языке чиновник, бывший на тот момент налицо, был вызван для перевода. Нетрудно догадаться, кто им оказался.

— Ох, уважили, месье Палицын! Блестящая работа! Я — ваш должник, — бессовестно хвалил довольно заурядный перевод Сергей, аккуратно сматывая свиток и широко улыбаясь.

— Не стоит благодарности, господин Чаров. Мне, наоборот, было даже весьма занимательно соприкоснуться наяву с подлинным японским искусством, — отвечал польщенный чиновник, беспрестанно поглаживая перстень на мизинце левой руки.

— И с каким таким подлинным японским искусством вы изволили соприкоснуться, господин Палицын? — директор Азиатского департамента Стремоухов появился неожиданно и успел услышать последнюю реплику Кондратия Матвеевича.

— Тому виной этот старинный манускрипт и покорный слуга вашего превосходительства, — не замедлил прийти на помощь растерявшемуся Палицыну Сергей. — Коллежский асессор Чаров, служу по юридической части, — представился он, развертывая свиток обратно. — Осмелился потревожить господина Палицына на предмет неизвестного мне текста, помещенного здесь, — он указал на выведенные черным цветом иероглифы.

— Надеюсь, мой сотрудник справился? — вглядываясь в свиток с интересом профессионала, пробормотал Стремоухов. — Прекрасная вещь! Откуда она у вас?

— Покойный дед мой был большим любителем восточных редкостей, а сотрудник ваш, господин Палицын, справился с переводом превосходно, — не стесняясь, он тасовал факты, как карточную колоду.

— Что ж, значит не зря здесь служить изволит, — улыбнулся молодым людям тайный советник и вышел из департамента.

Проболтав после ухода начальства битых полчаса, они расстались друзьями, и Чаров взял слово с Палицына, непременно с ним отобедать. «М-да…, а он ведь не прост, правда, тушуется чрез меру. Или прикидывается для отвода глаз. Однако правильно, что я повременил с вопросами — повод еще представится».

Перед кабинетом князя сновали чиновничьи вицмундиры, разноцветные визитные карточки наполнили стоявший на столе у секретаря поднос, и Чаров решил не беспокоить министра, как энергичным взмахом руки тот дал понять, что его ожидают.

— А-а-а, месье Чаров, Сергей Павлович! Вы, как всегда, кстати! Только что заезжал господин Стекль, наш американский посланник. Он хотел получить контрассигнованную ратификационную грамоту, дабы немедля отправиться в Вашингтон. Мне, вернее, тайному советнику Гумберту, — поправился Горчаков, — пришлось лгать и изворачиваться. Коли к понедельнику вы не отыщите пакета, всплывет крайне неприглядная правда, поскольку я буду вынужден сообщить о пропаже и, возможно, — многозначительно замолк он, — просить у государя отставки. Разумеется, моя личная судьба — это мое дело, однако дипломатический скандал, я уж говорил вам об том, осложнит и без того наши непростые отношения с Англией.

— Разделяю тревоги вашего высокопревосходительства, однако ж смею напомнить, что расследование началось лишь вчера. К тому же у меня связаны руки, ибо, следуя вашему указанию, в интересах приватности, я не могу открыто и, не таясь, допросить подпадающих под подозрение лиц. Окромя того…

— Я превосходно помню, когда и что началось, и даю отчет, в какие условия вы, милостивый государь, мною поставлены, — в нервном возбуждении и совсем недипломатично оборвал его князь. — Я только прошу учесть упомянутые мною виды.

— Уже принял их к сведению, ваше высокопревосходительство, — по-военному, четко и отрывисто, отчеканил судебный следователь.

— Надо было принять совет Гумберта и немедля передать пакет тому чиновнику, что с работой на ночь оставался. Отвез бы он его вчерась Стеклю, и беды б мы не знали. Да что теперь говорить! — обреченно отмахнулся князь. — Кстати, что за подозреваемые? — вдруг оживился министр.

— Покамест не готов назвать их имен, — твердо парировал Сергей.

— Ваше право, — сумрачно протянул Горчаков. — Не знаю, поможет ли сей прискорбный факт расследованию, но столяр Михеев, что ладил вчерась замок, скончался, Царствие ему Небесное, — осенил себя крестным знамением князь. — Подробности у Андрея Федоровича. И вообще, — он взял наставительный тон, — по всем возникающим у вас вопросам сноситесь с тайным советником без всяких церемоний. — «Меня же оставьте в покое», — примерно так хотел окончить фразу министр, но вовремя спохватился.

— Сегодня утром я послал за Михеевым, потому как он обещался прийти обтесать дверь в ванной комнате, но так и не объявился, а это не в его характере, — Гумберт смущенно развел руками. — Вернувшийся от него нарочный принес печальную весть — столяра зарезали поблизости от его дома у Кокушкина моста. Тело обнаружил вышедший на уборку панели дворник, он же и свистнул городового.

— Стало быть, его убили вчера…, — задумчиво протянул Чаров и, поблагодарив тайного советника, поспешил на место преступления.

Уведомив о себе отгонявшего любопытствующих зевак квартального, он осмотрел укрытое простыней тело. Труп лежал ничком поперек темной подворотни перед самыми воротами, где открывавшаяся внутрь калитка была распахнута настежь, дабы больше дать идущего со двора света. Руки покойника были распростерты в стороны, голова пробита, сквозь сгустки почерневшей крови проглядывались мозг и осколки черепных костей, сапог на убитом не было. «Не иначе, как по затылку били» — предположил он, после чего приказал торчавшему возле трупа городовому задрать на спине убитого кафтан и рубаху. Колото-резаная рана под левой лопаткой, безусловно, была смертельной. «Убийца подобрался сзади, когда столяр отпирал калитку, и нанес сильный удар топором, а потом, будучи неуверенным в темноте, что Михеев мертв, воткнул финку в уже бездыханное тело», — мысленно нарисовал картину преступления Чаров.

Закончив с трупом и перекинувшись парой слов с прибывшим задолго до него чином сыскной полиции, он обратил внимание на кухмистерскую, занявшую длинный полуподвал против самого Кокушкина моста. В заведении прознали о случившемся, и обслуживавший посетителей половой поделился наблюдениями с Чаровым. Память служителю общепита помог освежить перекочевавший в карман его фартука полтинник.

— Антип, то бишь Михеев пришед вчерась к нам поздно-с, часу в осьмом. И был он, видно-с, в настроении, заказал полный обед и, что преудивительно, вина-с бутылку.

— Он, стало быть, до питейных удовольствий был не большой охотник?

— Не большой, сударь, не большой, хоть и жил бобылем-с, — с готовностью потряс сальными вихрами половой, — но вот вчерась красного себе испросил-с.

— Так говоришь, он был один? — Чаров чувствовал, что половому есть что сказать ему.

— В том то и дело-с, что оден, да не оден. По началу-с, когда пришед, оден был, но как вина-с я ему поставил, оден человек, совсем мне незнакомый, одет чисто, полагаю-с, из благородных, к нему за стол раз, и присед. К нам такие птицы-с не залетают, — он совершил круговое движение рукой.

Чарову бросилась в глаза непритязательная убогость заведения. Тянувшийся с кухни чадный запах и бившая в нос застоялая прокуренность зала встречали всякого, кто переступал порог кухмистерской, после чего осязательное восприятие замещалось визуальным. Взор упирался в дощатый, с облупившейся краской, пол, затем поднимался к закопченному потолку в клочьях порванной и свисавшей лохмотьями паутины. Далее он безотчетно скользил по разрисованным отвратительной мазней стенам, изображение на которых не поддавалось постижению из-за тусклого света керосиновых ламп. На столах, укрытых посеревшими скатерками, мерцали свечи и ползали мухи. Звук нещадно скрипевших стульев под задами немногочисленных, ввиду неурочного часа, завсегдатаев дополнял неприглядную картину.

— Описать как выглядел тот благородный гусь, сможешь? — второй полтинник не замедлил упасть в бездонный карман полового.

— Отчего-с не смогу-с, смогу-с, да с превеликим удовольствием-с, — по мере утяжеления кармана, количество словоерсов в его речи неуклонно росло. — Росту вполне себе обыкновенного-с, усы щеточкой, волосы зачесаны, но видно-с, что плешив малость. Да, чуть не запамятовал, на мизинце кольцо-с, перстенек-с такой с черным камнем надет у них был-с.

— На каком мизинце — левом, али правом? — от волнения у Сергея пересохло в горле.

— На левом-с, точно, на левом-с, — немного подумав, уверенно заявил половой. — Они, то и дело-с, потирали его правой рукой-с. Будто жало оно им, что ли-с.

— В руках у того господина что-то было? Портфель там, какой или вещь, может?

— Не припомню-с, — сконфуженно отвечал малый. Уходили-с они по отдельности, а посему, ежели-с при благородном какой предмет и был-с, я бы точно-с заметил. Вот ящик с инструментом при Антипе был-с, он его завсегда-с при себе держит, с ним он и ушед.

— Стало быть, Михеев ушел последним?

— Точно-с, последним.

— И более к нему никто не подсаживался?

— Вроде, как никто-с. Правда, меня тогда-с хозяин наш позвал насчет того благородного-с, кто он будет, интересовались.

— Ну, а говорили они о чем, не слыхал?

— Даже б ежели-с хотел, едино не услышал-с. У нас по вечерам-с такой гам стоит-с, что хоть уши затыкай-с, — простодушно признался он.

— Коли что еще вспомнишь, приходи, не обижу, — записал на услужливо протянутом листке свой адрес Чаров и, поднявшись по щербатым, оббитым по краям ступеням, направился к дворнику.

На его удивление, инструмента, как и самого ящика, при убитом обнаружено не было, зато ни один из бывших при нем ключей не подходил для замка к калитке, возле которой лежало тело. Дальнейшие розыски ящика с инструментом результата не дали. Не оказалось его и в квартире по Столярному переулку, где проживал Михеев. Это обстоятельство изрядно смутило Чарова и подсказало полицейскому следователю мотив преступления. Не став брать под сомнение компетентность полиции и глазеть, как погружают труп на телегу, дабы везти тело в мертвецкую и освободить, наконец, проход к воротам, он вернулся на Дворцовую. Однако перед этим ему пришлось заскочить на Николаевскую набережную и отдать драгоценный свиток владельцу. Князь Несвицкий весьма дорожил им и просил Сергея не опаздывать с возвратом раритета.

Глава 8. Зондаж Палицына

— Все ж таки, позвольте пригласить вас отобедать. Могу зайти за вами, скажем, — щегольнул он брегетом, — через четверть часа.

— Коли вы настаиваете…, — растерянно заморгал Палицын.

— Настаиваю, дражайший Кондратий Матвеевич, настаиваю, — Сергей был непреклонен.

По обоюдному согласию новоявленные приятели решили прогуляться, благо погода позволяла. Серая хмарь утра рассеялась, выглянуло солнышко, вечер обещал быть безветренным. Миновав Певческий мост, они вышли на Мойку и, пройдя набережной, свернули на Невский. Поравнявшись с рестораном Доминик, они зашли внутрь.

— Значит, по юридической части служить изволите? — осведомился разогретый Спотыкачом Палицын, когда официант принес горячее.

— Точнее, по следственной. В Окружном суде штаны просиживаю, — не стал скрывать свое место службы Чаров, отдавая щедрую дань соленым рыжикам, мелко нарезанным на тарелке и поданным под провансальским маслом.

— И как служится?

— Помаленьку, Кондратий Матвеевич, помаленьку, — с философской задумчивостью проронил он, пригубив Ерофеича. — Скажем, сегодня, мы с вами познакомились, а через час я уж на убийстве побывал.

— Пренеприятная комиссия! — посочувствовал ему Палицын, с сосредоточенным видом, расправляясь с говядиной.

— Такова служба, ничего не попишешь.

— И кого убили, позвольте полюбопытствовать? — с деланным интересом вопросил он.

— Да мастерового одного, — с равнодушным видом бросил Сергей. — Завтра в полицейской хронике «Ведомостей»[21] заметка о том будет.

— Мастерового?! — перестал жевать Палицын.

— Столяра. Причем живущего, вернее, до вчерашнего вечера жившего, не где-нибудь, а, будете смеяться, по Столярному переулку. Жил-был столяр во Столярном, да и помер он во Столярном, — неуклюже скаламбурил Чаров, исподволь наблюдая за сотрапезником.

— Что-то жарко стало, — обтер салфеткой вспотевший лоб Палицын и, схватившись за приборы, уткнулся в опустошенную минутой назад тарелку. На его счастье, подоспел официант с вареными раками, водрузивший наполненное ими блюдо перед носом Кондратия Матвеевича.

— Пиво холодный или комнатный температур, господин, принести? — услужливо кланялся он.

— Холодное, да поживей, татарская[22] рожа, — дал волю раздражению делопроизводитель МИДа. — И что? — вопросительно воззрился он на Чарова.

— В каком смысле «что»? Извольте выразиться яснее!

— Я имел сказать, э-э-э… убийцу нашли, что свидетели говорят? — сбивчиво уточнил он.

— Свидетелей опрашивает следователь сыскной полиции, а вот мотив преступления мне не ясен.

— Может, деньги или ценные вещицы при нем имелись на момент э-э-э… совершения злодейства?

— В том-то и загвоздка, что деньги и ключи при нем остались. Одно только странно…, — сделал паузу Сергей и выразительно глянул на собеседника.

— И что? — без зазрения совести лез в тайны следствия Кондратий Матвеевич.

— Исчез бывший при столяре ящик с инструментом, а также, что весьма загадочно, ключи, бывшие при покойном, совершенно не подошли к воротной двери, кою он пытался безуспешно отпереть и перед которой его убили.

— Ящик с инструментом? Ключи? — нервно моргая и едва поспевая за мыслью собеседника, машинально повторил Палицын.

— Я опросил полового из кухмистерской, куда часто заглядывал покойный. Заходил он туда, кстати, и перед смертью. Так вот, половой показал, что видел при столяре оный ящик.

— И?.. — кровь отхлынула от его лица

— Опять вы за старое, Кондратий Матвеевич! Прямее мысли свои излагайте! Небось, у себя в Департаменте приучились загогулины хитроумные в дипломатических нотах выписывать, дабы их истинный смысл сокрыть, — сделав лукавую мину, погрозил ему пальцем Чаров.

— Я э-э-э… желал узнать, отчего вы сказали «странно», когда упомянули, касательно инструмента?

— Да потому, как едва ли подобный предмет мог послужить первопричиной, мотивом убийства. Тут собака в другом месте зарыта. Столяра не за инструмент убили.

— Полагаете, причина в ключах, кои к воротной калитке не подошли?

— Убежден. Бывшие при нем ключи, как и должно, оказались от занимаемой им квартиры. Получается, столяр пытался отпереть дверь заведомо не годившимся ключом, иными словами, отпереть своим ключом чужой замок, что совершенно против логики.

— Стало быть… — заметно чаще заморгал Кондратий Матвеевич.

— Стало быть, кто-то попросил помочь ему отпереть дверь в той подворотне. И когда Антип возился с замком, засадил ему топором по темечку, а после, для верности, ножом под лопатку вдарил. Тем паче, половой показал, что вчера вечером Михеев, так звали мастерового, — невзначай метнул изучающий взгляд в Палицына он, — был в кухмистерской не один, а с каким-то человеком из благородных. Вот кого искать надо!

— М-да… может, вы и правы, — ерзая на стуле, неопределенно протянул делопроизводитель МИДа.

Далее разговор не заладился. Основательно хлебнув пива и закусив раками, Кондратий Матвеевич засобирался домой. Чаров не стал его удерживать. Условившись днями встретиться накоротке, они распрощались.

«А провокация удалась! Ишь, как засуетился! Чутка прижать, и он мне все, как на духу, выложит. Ну не должен человек так мельтешить, коли совесть у него чиста. Даже до кофея с ликером не досидел. И какие у него обстоятельства вдруг образовались?» — провожая взглядом спешившего на выход Палицына, самодовольно усмехался Чаров, завороженно любуясь пламенем камина.

— Девятый час, однако, пора и честь знать, — он подозвал официанта и, уплатив по счету, вышел из ресторации.

Глава 9. Дядюшкины советы

Объятый вечерней зарей золотой купол Казанского собора плыл в облаках. Ветер стих, не избалованная погожими днями столичная публика высыпала на Невский и, чинно прогуливаясь по проспекту, заглядывалась на вывески и витрины. Поддавшись царившему настроению праздности и довольства, Сергей двинулся в сторону Полицейского моста, решив прогуляться до Адмиралтейской площади, а уж там взять конку. Окидывая проходящий люд равнодушно спокойным взором, его внимание привлекла пара молодых людей, смазливых и юных, с набеленными тонкими лицами и невинно улыбавшимися глазами, стоявших по разные стороны газового фонаря. Одна из запряженных гнедой двойкой бричка остановилась, и сидевший в ней рыжеусый господин весьма респектабельного вида, поманил одного из юнцов. Через минуту бричка тронулась, только везла теперь двух пассажиров. «Господину в сюртуке и цилиндре, небось, приспичило заехать под хвост шелковому мальчонке, иль может, все будет наоборот? Поди, разбери, кто из них бугр, а кто бардаш?»[23] — следовал выбранным маршрутом Чаров. Перед Полицейским мостом ему повстречалась карета Валуева. Узнавший его кучер натянул вожжи, и из-за приоткрывшейся дверцы высунулось нахмуренное лицо министра.

— Сергей! Вот, не ожидал! — искренне обрадовался Валуев.

— Счастлив лицезреть вас в добром здравии, дядюшка!

— Куда стопы направляем?

— Вечор, на удивление, теплый, я и подумал до конки пройтись.

— А я вот, грешник, у Донона обедал. Больно у него трюфели хороши! Ладно, так уж и быть, залезай. На квартиру тебя своим экипажем доставлю, по пути и поговорим, — распахнул перед ним дверь кареты Валуев. — До меня дошло краем, что ты наведываешься к Шувалову, — не замедлил поделиться своей осведомленностью он, когда Чаров забрался в карету. — Будь аккуратен с графом и не сделай неверного шагу. Его сиятельство не любит проигравших.

— Он попросил меня об услуге, в коей я не смог отказать ему.

— Услуге? — Валуев насупился.

— Я обещал сохранять конфиденциальность, дядюшка.

— Даже от министра внутренних дел? — лицо Валуева приобрело изумленно насмешливое выражение.

— Это связано с госпожой Акинфиевой и герцогом. Прошу меня простить, но далее я не вправе распространяться на оный предмет.

— Мой тебе совет, — покровительственно глянул на него министр. — Коли что придумаешь дельное, поведи дело так, чтобы твоя мысль стала бы его, графа.

— То есть? — сделал непонимающую мину Сергей, хотя отлично уразумел, куда клонит дядюшка.

— Дабы твою придумку изрек уже он, Шувалов, как свою собственную мысль. Подобным манером ты обезопасишь себя в случае неудачи, ну, а если случится успех, он польстит самолюбию его сиятельства. А дабы его победа выглядела убедительней, граф расскажет подробности государю, и тогда уже ты сможешь рассчитывать на награду. Монаршим благоволением на сей раз, полагаю, не отделаются.

— Непременно воспользуюсь вашей мудростью, дядюшка.

— Ну и славно. Между прочим, завтра в речном яхт-клубе записаны гонки. Весьма прелюбопытное зрелище ожидается. Да и публика соберется почтенная, во всяком случае, в гостевой ложе[24]. Я тоже предполагаю быть. Только бы погода не подкачала, — припал к дверному оконцу кареты он.

— Благодарю за приглашение, дядюшка, — подчинился неизбежному Чаров, соображая, как ловчее перекроить свои завтрашние планы.

— Тогда приезжай к полудню на их клубную дачу, что на Крестовском. Там и увидимся.

Шнырь появился, как и обещал, в половине десятого.

— Стало быть, она в Почтамт ездила и никуда более не заходила, — выслушав тайного агента, уточнил Сергей.

— Цельный день все туды и ездила, — утвердительно мотнул головой филер и полез в карман за платком. — Однако ж занятная история получается, доложу я вам, — лукаво прищурил правый глаз Шнырь, предвкушая реакцию Чарова на то, что он скажет. — Опосля обеда за означенной особой человек стал ходить, — протяжно чихнул он в платок и высморкался.

— Человек?! Ты в том уверен? — аж подскочил он.

— Вернее не бывает, ваше высокоблагородие. Инако и докладывать бы не стал. Человек тот из наших людей будет. Дабы меня не срисовали, аки дух бестелесный вслед за ними летал, — Шнырь был доволен произведенным впечатлением и, не отнимая платка от носа, с любопытством взирал на Сергея.

— Весьма прелюбопытно! Значит, то был филер вашего ведомства?

— А какого ж иного? Разве что из полиции? — усомнился собственным словам он и снова чихнул.

— Тогда вот что. Раз к нашей даме человека от вас уж приставили (неужто его сиятельство граф Шувалов внял моему совету?), с завтрашнего утра будешь ходить за одним господином. Присядь на диван, покамест я его портрет набросаю.

Глава 10. Происки Стекля

Не застав Горчакова и выслушав вполуха сбивчивые объяснения Гумберта, Стекль собрался ехать в Мраморный дворец и пожаловаться великому князю Константину на загадочную нерасторопность вице-канцлера, но прежде решил прозондировать товарища министра Вестмана, своего старого знакомца. Тот оказался на месте и благосклонно встретил посланника.

— У вас, вижу, поменялась обстановка? — окинул кабинет придирчивым взглядом Стекль. — Помнится, в прошлый раз мебель была построже, не такая фасонистая.

— На Страстной неделе привезли. Хозяйственный департамент расстарался, — пояснил хозяин кабинета и вопросительно глянул на посетителя.

— Предполагал увидеться с Александром Михайловичем, но меня отослали к Гумберту, который ровно ничего не знает, — горько посетовал Стекль, проникновенно посмотрев в глаза собеседника.

— Однако ж, какова цель вашего визита? — Вестман не мог взять в толк, с чем к нему пожаловал посланник.

— Получить подписанную государем ратификационную грамоту, касаемую уступлению нами Аляски, дабы немедля отбыть с нею в Вашингтон. Предстоят слушания в Сенате, а там немало противников этой сделки. Конечно, госсекретарь Сьюард наш друг и союзник, но его влияние не безгранично. Любые задержки с нашей стороны крайне нежелательны и могут повредить и даже сорвать, — театрально понизил голос Стекль, — процедуру утверждения договора.

— Так, стало быть, ожидаемого документа вам не вручили? — наконец понял, в чем дело Вестман.

— Именно так, любезный Владимир Ильич. Не вручили, хотя точно знаю, что государь договор подписал и отдал на контрассигнацию князю.

— Вам ли не ведать, дражайший Эдуард Андреевич, в какой тайне готовился и был подписан оный договор. Многие члены кабинета узнали о нем постфактум и из газет. При всей своей обходительности и, я бы сказал, подчеркнуто щепетильной учтивости, вице-канцлер не счел возможным сообщить о нем даже мне, своему товарищу министра. А вот про Гумберта вы напрасно. Он многое слышит, но мало говорит. Его сиятельство даже берет его иногда на свои всеподданнейшие доклады. Полагаю, он оставит его за себя, когда уедет на Выставку, — с затаенным чувством обиды признался ему Вестман.

— В обход вас?

— Я товарищ министра по должности, а Гумберт становится таковым де-факто.

— Печально, однако, — озадаченно протянул Стекль, нимало удивленный сообщенными ему известиями.

— А посему, не взыщите, любопытствовать у князя на предмет означенного договора я не стану, да и, пожалуй, не вправе. Это — прерогатива государя.

— Благодарю за откровенное и честно высказанное мнение, Владимир Ильич. Перед отъездом в Вашингтон непременно к вам загляну.

— Весьма меня сим обяжете, — сдержанно попрощался Вестман.

Потерпев фиаско с заместителем Горчакова, Стекль подумал запустить колесо интриги с помощью министра финансов Рейтерна, благо тот находился рядом. Застать его посланнику улыбнулось, и, подчинившись року, он отправился в Мраморный дворец к главному протагонисту сделки.

Его высочество Константин милостиво принял Стекля, пообещав воздействовать на вице-канцлера:

— Полагаю, на будущей неделе вы благополучно отправитесь по назначению, или я буду не я, — со свойственным себе апломбом заверил его великий князь и, в знак особого расположения, оставил обедать.

Сидевшая против посланника, супруга его высочества великая княгиня Александра Иосифовна, к тайной радости, Стекля оказалась в числе записанных недоброжелателей Горчакова. Узнав о причине его визита, она весьма недвусмысленно высказалась о князе, желчно пройдясь по его связи с Акинфиевой. Оказалось, Надежда Сергеевна приходится родной сестрой ее бывшей фрейлины Анненковой, скандально удаленной от двора и высланной за границу.

— Эта Акинфиева такая же интриганка и авантюристка, как и ее экзальтированная сестра, возомнившая себя Марией-Антуанеттой. По причине ее спиритических сеансов я не могла заснуть без хлорала и едва не тронулась умом и не потеряла ребенка! — неожиданно разоткровенничалась ее высочество.

Когда Стекль покидал Мраморный дворец, его хозяин, в очередной раз, обмолвился, что с удовольствием бы видел во главе русского МИДа более современного человека, остановив выразительный взгляд на посланнике. «Возглавить министерство, конечно, заманчиво, однако я тоже не молод, да и в чинах задержался — возвращаясь к себе на квартиру, с досадой размышлял Стекль. — А вот господин Гумберт, если верить словам Вестмана, далеко пойдет. Уже тайный советник, а младше меня лет на пятнадцать будет! А ведь никаких дарований, окромя деревянной задницы. Безотказная машина для исполнения предписаний князя. Его расплывчатая слабая тень».

Глава 11. Вербовка нигилиста

Придя домой, Палицын закрылся в кабинете, сообщив жене, что должен поработать. Он понимал, что Чаров неспроста завел речь про столяра, и, вытирая со лба испарину, соображал, как ловчее объяснить свое нахождение в кухмистерской. Придумав причину похода в заведение, он разом повеселел и вышел в гостиную. Привыкшая не задавать лишних вопросов супруга оторвалась от шитья и вопросительно посмотрела на Кондратия Матвеевича.

— Я отобедал с товарищем, так что не тревожься, сыт. Разве что чаю выпью, когда вернусь.

— Опять уходишь, Кондраша? — не удержалась на этот раз от вопроса женщина.

— Представляешь, позабыл японский словарь в Департаменте, а без него я как без рук. Работу срочную не доделать.

— Не бережешь ты себя, Кондраша. Вон, как лицо покраснело! Сгубит тебя эта служба, да и ведь поздно уже! — в сердцах посетовала она.

— Дай срок, Веруша, дай срок! Вскорости богатой заживем жизнью, не чета нашей нонешней, но для этого порадеть надобно, — он чмокнул жену и исчез со свертком в руке. Палицын решил съездить на Васильевский остров и, не откладывая в долгий ящик, пристроить «Колокол» в надежные руки.

Казенная квартира в двухэтажном доме приходского училища при соборе Святого Андрея Первозванного, кою занимал преподававший в нем Закон Божий Нечаев, встретила его стойким запахом дегтя, исходившим от выставленных к дверям высоких яловых сапог.

— Сергей Геннадьевич занимается, обождите, — впустил его в квартиру юноша с бескровным напряженным лицом и засеменил в комнаты.

«Однако, — усмехнулся Палицын, — еще молоко на губах не обсохло, а мы уже Сергей Геннадьевич! И что это за юноша бледный мне дверь отворял? Квартирант его, что ли?»

— Кондратий Матвеевич? Не ожидал. Какими судьбами? — его раздумья прервал вышедший в переднюю Нечаев. Его черные огненные глаза опалили Палицына, заставив невольно поежиться, после чего заинтересованно остановились на свертке.

— Пришел к вам по весьма приватному делу, — поставив на пол ношу, он обвел взглядом скромное помещение, отметив, что бывшие на Нечаеве сапоги еще минуту назад принадлежали предполагаемому квартиранту.

— Прошу в кабинет, — все настойчивее сверлил он глазами завернутый в оберточную бумагу сверток.

— Вряд ли смогу быть вам полезен, — выслушав, с чем к нему пожаловал Палицын, сухо заявил учитель Закона Божия, проглядывая тонкие, печатаные на специальной бумаге, страницы «Колокола».

— Боитесь?

— Нет, я не трушу, — он презрительно скривил рот и отвернулся.

— Тогда, позвольте узнать истинную причину? — неожиданный и резкий его отказ путал карты Кондратию Матвеевичу.

— За год нахождения в Петербурге я не сделал порядочных знакомств для подобного предприятия, — с желчным сарказмом процедил Нечаев.

— Но вы же состоите вольнослушателем университета?! — удивился подобному ответу Палицын.

— И что из того? Хоть и состою, но должных знакомств таки не сделал, — злобная отчаянность промелькнула в его взгляде.

— Послушайте, Нечаев, только не горячитесь, а раскиньте хорошенько мозгами, — он взял успокоительный тон. — Доставленные в Россию из-за границы, кстати, с превеликими трудами и риском, апрельские номера «Колокола», послужат вам безусловным пропуском в антиправительственные студенческие кружки, коими наводнен университет, да и другие учебные заведения столицы.

— После неудачного покушения 4 апреля они разгромлены все до одного, — нервная судорога пробежала по его губам.

— Все, да не все. На их месте создались новые, только мы о них с вами ни сном, ни духом. Намекните, что лично знакомы с издателями газеты своим товарищам, коим доверяете. — На последней фразе лицо Нечаева преобразилось, глаза не метали молний, а желчно скептическое выражение сменилось пытливым любопытством. — Ежели вы возьметесь распространять газету за меня, я немедля извещу о том господина Герцена.

— Помнится, я запоем проглатывал его «Колокол», те старые номера, которые вы изволили мне давать почитать. Да и кое-что из «Полярной звезды» было весьма занимательно, — неожиданно признался Нечаев и показал рукой на кипу беспорядочно валявшихся на столе газет и журналов. Поверх них громоздились раскрытые книги из разных областей знания на русском и французском языках, которые он читал одновременно, перебегая от одной к другой.

— Стало быть, месье Герцен оказался вам полезен и, смею предположить, не одному вам. А посему, известие, что вы с ним знакомы, а возможно, дружны и с другими, живущими в Европе социалистами, с Бакуниным, например, послужит вашему авторитету, и убежден, откроет двери тайных студенческих обществ. — Видя, что Нечаев с интересом внимает ему, Кондратий Матвеевич воодушевился. — А, собственно, отчего бы вам, Сергей Геннадьевич с вашими познаниями, умом и талантом, — беззастенчиво льстил Палицын, — не организовать революционное общество под своим началом? И не какое-нибудь пропагандистско-образовательное, где одни баричи и салонные остряки лясы точат да отвлеченными умствованиями про революцию друг перед дружкой щеголяют, а, по-настоящему, радикальное, чтоб всем страшно стало, — он замолк, чтобы перевести дух и, посмотрев на Нечаева, испугался.

Его взор горел, нет, он полыхал неистовым испепеляющим огнем жгучей и какой-то восторженной ненависти. Казалось, он хотел взорвать и отправить в тартарары весь остальной мир. «Эх, как тебя разобрало!» — поразился эффекту собственных слов Палицын.

— Однако ж без денег революции не сделаешь, — он кинул печальный взгляд на аскетическую обстановку в комнате, — а у Герцена и его влиятельных друзей они есть, и в избытке, — убедительно говорил, о чем сам наверняка не ведал, Кондратий Матвеевич, со значением задрав кверху палец. — К тому же Александр Иванович состоит в переписке с виднейшими революционными деятелями русской эмиграции и остальной Европы. Дружба с ним — это ваш счастливый билет в революцию и залог будущей успешной работы, — его красноречие било через край в желании склонить к сотрудничеству Нечаева.

— Вы действительно полагаете, что господин Герцен может оказать мне поддержку?

— Всенепременнейше, дорогой Сергей Геннадьевич! Если он будет в вас заинтересован — всенепременнейше. А коли увидит в вашем лице продолжателя своего дела, сделает наследником, ей богу! Вам надобно ехать к нему! Сейчас, конечно, это вопрос будущего, но будущего весьма близкого, — голос Палицына достиг эпического звучания, он безотчетно верил, во что говорил.

— Хорошо, оставьте газеты. Может, мой земляк и товарищ, что впустил вас, соблаговолит мне помочь.

— Не сочтите за неучтивость, однако возьмите. Сам терпел нужду, а когда выгнали из университета за неблагонадежность, я вам как-то рассказывал, так бывало — и днями голодал, — безбожно врал, протягивая сотенную кредитку, Палицын. — Жалованья, небось, на дрова и свечи хватает, уроками частными перебиваетесь?

— Это казенная квартира, а дрова с освещением положены мне, так что лишних денег я не издерживаю, — с гордым возмущением возразил Нечаев, опустив подробности про уроки.

— Все равно, возьмите. Между нами, революционерами, не может быть счетов, — заметив, что тот колеблется, удвоил натиск Кондратий Матвеевич и положил купюру на стол.

Садясь в пролетку, он не обратил внимания на прохожего с любопытством взиравшего на него в свете фонаря. Это был покинувший Чарова и спешивший в аптеку Пеля тайный агент Шнырь. Обладая, сродни Чарову, фотографической памятью, он без труда признал Палицына и теперь прикидывал, откуда тот вышел. Горевшие окна нечаевской квартиры подсказали ответ. «С утрась раненько дворника расспрошу, что за птица здеся гнездится», — улыбнулся нежданной удаче Шнырь. Вытребовав простудные пилюли у закрывшего, ввиду позднего часа, аптеку провизора, он вернулся на Большой проспект, где нанял извозчика, поджидавшего у Андреевского рынка запоздалых клиентов.

Глава 12. Регата

Открывавшая сезон регата для гребных судов и малых парусных яхт вокруг Елагина острова проходила при большом стечении народа. Несмотря на прохладную ветреную погоду, столичная публика загодя растеклась по берегам Средней Невки, заняв Елагинскую пристань и устроенные на Крестовском острове, прямо против нее, причалы яхт-клуба. Множество шлюпок и яхт кружилось по взморью. Любители водных прогулок намеревались обозревать увлекательный спектакль со стороны залива. Появление паровой яхты «Стрельна» августейшего покровителя клуба великого князя Константина Николаевича ознаменовалось пальбой из пушки и троекратными криками «Ура!». Прибытие их императорских высочеств дало сигнал началу соревнований, и первые весельные гички под ободряющие выкрики зрителей пересекли линию стартовых буйков.

Благодаря приглашению Валуева Чаров оказался в числе почетных гостей и мог наблюдать за гонкой с оркестровой эстрады клубной дачи — компактного деревянного здания, выдержанного в стиле альпийских шато. Вооружившись зрительной трубой, он отлично видел происходящее как в акватории Средней Невки, так и на расположенной на противоположном берегу Елагинской пристани трибуне. Сановный родственник не отвлекал его, поскольку был поглощен обществом управляющего Морским министерством вице-адмирала Краббе и английского посла Бьюкенена, приехавшего поддержать соотечественников. Аутригер «Дарт» от британского гребного общества «Стрела» был заявлен на гонку по разряду 4-весельных гигов[25] и должен был стартовать под пятым номером. Увлеченный гонкой Сергей не сразу услышал, что его окликают одетые в облегающую униформу господа с пирса. В одном из них он узнал князя Несвицкого, тогда как двое других были ему незнакомы. «Господин Мятлев, господин Шварц», — представил ему Несвицкий своих товарищей, состоявших, как и князь, членами яхт-клуба. Вся троица намеревалась состязаться в парусной регате, должной стартовать по окончании гребной. Взяв с него слово, что обязательно увидятся после гонок, они расстались. До выхода яхт на стартовые буйки оставалось чуть менее часа.

— Что за люди, Сергей? — осведомился Валуев, освободившийся к тому времени от внимания собеседников. — О Шварце не слыхивал, остальных знаю по их родителям, Мятлева, в особенности, — выслушав племянника, оживился он. — Уверен, ты и сам знаком со стихами его покойного батюшки. Кстати, как зовут того Мятлева?

— Владимиром, дядюшка.

— Стало быть, это младший сын Ивана Петровича. Говорят, заядлый коллекционер, как и его дед, сенатор. Впрочем, твой покойный батюшка, полагаю, рассказывал тебе о семье своей первой супруги[26], — не успел произнести он, как оглушительный рев труб и всевозможных рожков огласил водную зыбь.

Это пришли поболеть за соотечественников моряки английских судов и жившие в Петербурге подданные королевы Виктории. Сильное невское течение и свежий западный ветер неудержимо гнали и без того стремительный «Дарт» прямиком в море, и только опытность рулевого позволила судну правильно обойти вынесенную к дельте поворотную вешку. Теперь гребцам предстояло бороться с течением и поминутно крепчавшим встречным ветром.

Расположившиеся на Елагинской пристани британцы громко скандировали, неистово гоня к финишу вырвавшихся вперед гребцов «Дарта». Когда до линии буйков оставалось менее сотни саженей, их возгласы слились с пронзительными гудками рожков в сплошной непрерывный гул. В это мгновенье аутригер «Едва-едва» сравнялся с «Дартом», а шедший по другую сторону гиг «Кронштадка» стал обходить англичанина. Рулевой пятерки зычным окриком призвал налечь на весла, и мощные гребцы «Дарта» не позволили «Кронштадке» обойти себя. Сидевший рядом с Краббе сэр Бьюкенен разве что не подпрыгивал, горячо поддерживая своих. В это мгновение, притаившийся за «Едва-едва» гиг «Русалочка» неожиданно выскочил из-под него, аки черт из табакерки, и на сумасшедшей скорости полетел к финишу. Несмотря на отчаянные команды рулевого, уже поверившие в свою удачу англичане не смогли добавить и, выбиваясь из последних сил, отстали на пол корпуса от «Русалочки» на самых буйках.

Огорчению сэра Бьюкенена не было предела, зато забывший о светском этикете и правилах обыкновенной учтивости Краббе восторженно приветствовал победителей. Валуеву и владельцу Крестовского острова князю Белосельскому-Белозерскому, чьи земли арендовал яхт-клуб, пришлось отвлечь посла беседой, пока выбежавший на пирс морской начальник под звуки заигравшей туши поздравлял победителей. Приз Морского министерства — великолепный бот с выдвижным килем «Адмирал», построенный по спецзаказу в Плимуте, по праву достался спортсменам «Русалочки». Не меньше Краббе был рад победе его высочество Константин, отпраздновавший событие поднятием сигнальных вымпелов на своей яхте.

Когда настал черед парусной регаты с выходом в залив и гонкой вокруг Елагина острова, Чаров неожиданно покинул превращенную в гостевую ложу эстраду клубной дачи и спешно спустился к причалам. Причина его необычного поведения заключалась в удивительном открытии, которое он сделал минуту назад. Бродя подзорной трубой по Елагинской пристани, он увидал горничную Горчакова Авдотью в обществе неизвестного ему мужчины, с небрежным видом переговаривавшегося с одним из трубадуров. «А Дунькин-то воздыхатель, — как с ходу окрестил спутника горничной Чаров, — сдается мне, англичанин. Ишь, как бойко со своими болтает, да и по лицу видно, что не наш», — вглядываясь в голубые, сильно разбавленные водой глаза незнакомца и его холеные рыжие усы, захотел проверить свою догадку Сергей и теперь искал глазами, кто бы его перевез на тот берег.

— Несвицкий, а ты что не на старте? — удивленно воскликнул он, столкнувшись на пирсе с переодетым в цивильный костюм князем.

— Мою «Мечту» судьи с гонки сняли, с парусами перемудрил, — обреченно махнул рукой он.

— Перемудрил или переборщил? — с лукавой усмешкой предположил Чаров.

— Переборщил, — честно признался князь. — Против правил парусов лишних понаставил.

— Не соблаговолишь, ли переправить меня на Елагин, раз в регате не участвуешь?

— На Елагин? — с непонимающим лицом машинально переспросил Несвицкий.

— И по возможности скорее, пока гонка не началась.

Убедившись, что не все суда парусной регаты вышли на линию, Несвицкий взял на борт Чарова и, держась за кормой выдвинувшихся к стартовым буйкам яхт, вихрем доставил его на место.

— Не забудь про мальчишник, Сергей. После гонки, буде пожелаешь, могу обратно тебя отвезти.

— Благодарю, князь. Мостом на Крестовский вернусь.

— Ну, как знаешь, — бросил он напоследок и отчалил от берега.

Подойдя к пристани, Чаров смешался с толпой и шаг за шагом стал продираться к интересующим его персонажам. Когда разделявшая их дистанция сократилась на длину вытянутой рукой, он весь превратился вслух. Как назло, в этот момент дали старт, заиграли рожки и трубы, и заведенные предыдущей гонкой зрители принялись неистово кричать и скандировать. Из донесшихся до его уха слов и обрывков фраз он заключил, что спутник Авдотьи — природный англичанин, хорошо говоривший по-русски. А по тому, как на него завороженно глядела горничная, Чаров понял, что та без памяти влюблена. Узнать большее не представлялось возможным и, не желая быть узнанным, он выбрался из толпы и покинул пристань. Устроившись на прибрежном пеньке, он достал бывший при нем блокнот и стал по памяти набрасывать портрет иностранного сердцееда. Рисунок удался и, насвистывая фривольный мотивчик, он двинулся к Елагинскому мосту.

— Ты где пропадал? — накинулся на него Валуев, едва он упал в кресло, запыхавшийся и счастливый.

— У Несвицкого случился форс-мажор, дядюшка. Я вызвался помочь князю зарифить паруса, но, увы; его «Мечту» так и сняли с гонки, — искренне врал Чаров.

— А у нас вышел спор с господином послом. Думал, ты рассудишь, — все еще хмурился Валуев.

— С превеликим удовольствием, дядюшка. А где, кстати, регата? — он кивнул на сморщенную северо-восточным ветром опустевшую гладь реки.

— Полагаю, по ту сторону Елагина, а может, и где в заливе застряла, да маяк покамест не прошла, — Валуев недоуменно пожал плечами, намекая племяннику, что регата всего лишь повод, посредством которого, следует сойтись с нужными людьми и завести полезные связи.

Втянув Чарова в явно надуманный спор с сэром Бьюкененом, Валуев оказывал племяннику неоценимую услугу, вводя его подобным манером в высший столичный свет. Поговорив с послом и перекинувшись, к вящему удовольствию дядюшки, парой умных слов с адмиралом Краббе и другими высокопоставленными гостями яхт-клуба, он едва не пропустил окончание регаты. На этот раз англичанам повезло. Их яхта «Глория», поймав ветер, обогнала идущий впереди тендер[27] «Дядя» и, встав в кильватер лидера гонки ботика «Фокс»[28], ожидала удобной минуты, чтобы обойти и его. И таковая настала. Вырулив на финишную прямую, «Фокс» неожиданно зарылся в волну и перевернулся, очистив дорогу «Глории». Идущий вслед за ней «Дядя» подобрал вынырнувшую команду ботика и финишировал вторым. Посланный было с берега спасательный катер не понадобился и был тотчас отозван. Виной происшедшего оказался конструкционный дефект ботика. У «Фокса» оторвало выдвижной киль, что привело к катастрофе и крайне обидному проигрышу гонки. К чести англичан, они отказались от приза — 18-футовой яхты «Голубушка», в пользу команды «Дяди», удовлетворившись серебряным кубком, полученным из рук командора клуба.

Впрочем, награждений Чаров не увидел. Сойдя на причал, он уговорил матроса тузика[29] переправить его вновь на Елагин и, как оказалось, не зря. Насладившись драматическими перипетиями гонки, публика начала расходиться, заполняя собой аллеи и тропинки острова. Трогательно держась за руки, Авдотья с кавалером медленно шли по дорожке и увлеченно болтали. Затерявшись в людском потоке, Чаров не выпускал их из виду. Выйдя к повороту на Крестовский мост, они проследовали дальше, и ему пришлось приотстать, дабы сохранить инкогнито в сильно поредевшей толпе. «Идут на Каменный остров, а там уж возьмут ваньку[30]», — он предположил, что и далее без помех проследит за ними, однако ошибся. В тени деревьев их ждала щегольская бричка с возницей на козлах, запряженная двойкой лошадей. Скрипнули рессоры, просвистел хлыст, и застоявшиеся лошади рванули в карьер. Чарову оставалось лишь глотать пыль и сетовать на судьбу, глядя полными разочарования глазами на быстро удалявшийся экипаж.

Чудовищная разбитость вдруг охватила его. Руки повисли плетьми, настроение упало до нуля… Возвращаться на Крестовский, ехать кутить с Несвицким и его сотоварищами, а после, как водится, продолжить разгуляево в салоне мадам Петуховой или в борделе на Потемкинской ему расхотелось, да и не в тему было. Шнырь с отчетом по Палицыну ожидался ввечеру. Вытащив из кармана походного сюртука неизменный блокнот, он присел на скамейку и запечатлел Авдотью, внеся пару свежих штрихов и в портрет англичанина.

Глава 13. Догадки и подозреваемые

Шнырь пришел в начале десятого с огорчительными вестями. Палицын безвылазно просидел дома и никуда не выезжал. Только мальчишка посыльный приносил ему раз записку. Да и его давешняя встреча с учителем Закона Божия Нечаевым, чью личность установил поутру агент, не давала Чарову обильной пищи для размышлений.

— Обыск не мешало б у него произвесть, да как его сделать? — с озадаченным видом глянул он на филера.

— Обыск, понятно, так, с кондачка, без бумаги казенной не сделаешь, а вот зайти в квартиру с какой-нибудь надобностью, пожалуй, можно. Однако у нас на службе к подобным делам особые люди приспособлены, но коли надобно…

— Надобно и весьма, но покуда с этим повременим. Полагаю, по причине неприсутственных дней, он никуда не отлучался, али вдруг заболел?

— Лекарей к нему не приглашали, я бы точно приметил. Хотя, — задумался агент, — крутился там один, да он, кажись, в парадный подъезд, со стороны Екатерининского зашел. Разве что, супруга их с сыночком выгуливались, но я их, вестимо, одним глазом проводил, — хитро прищурился Шнырь.

— С чего ты решил, что это жена его с сыном?

— Да уж, решил — дело нехитрое, — Шнырь не захотел было раскрывать профессиональные тайны, но потом передумал. — Когда они из подъезда выходили, я, аккурат во дворе ихнем затаился и увидал, как она ему в окно ручкой махнула.

— Двор же обычно запирают, стало быть, ты всякий раз дворника спрашиваешь тебя в ворота пустить?

— Зачем дворника. У меня на сей случай инструменты припасены, — он распахнул полы сюртука и взору Чарова предстала связка всевозможных ключей и отмычек, прикрепленная к поясу филера.

— А ты не промах, как я погляжу! Давай, дальше рассказывай! — он догадался, что агент кое-что припас на десерт.

— На углу Невского и Екатерининского канала, когда уж домой возвертались, им повстречался господин с рыжеватыми усами в длинном сюртуке и цилиндре.

— Но ты же, верно, далеко от того места был? — удивился орлиному зрению агента Сергей.

— Как заприметил, что супруга их с рыжеусым этим беседует, поближе подошел и господина того срисовал.

— А ежели в ту самую минуту наблюдаемый из квартиры бы улизнул?

— Не улизнул. В квартире семейство свое дожидался, у меня на это чуйка, ваше высокоблагородие, — поражал своей уверенностью агент.

— Стало быть, она с ним дружна, раз поговорила? — продолжал допытываться Чаров.

— Дружна, не дружна — не ведаю, но, определенно, знакома.

— Ну, а рыжеусый куда подался?

— Сел в бричку, да поехал к Полицейскому мосту, далее я уж не видал.

— В бричку, говоришь?

— С открытым верхом, двойкой запряженную.

— Часом, лошади не гнедые были? — в предчувствии удачи весь напрягся Сергей.

— Гнедые, у одной кобылы пятно белое во лбу, и кучер такой весь из себя осанистый, важный, не простой там наш уличный ванька.

— А не этот ли фрукт в бричку саживался? — Сергей показал свой портрет англичанина.

— Похож, — придирчиво вглядевшись, уверенно подтвердил Шнырь.

— Завтра походишь вот за этой особой, — он перевернул страницу в блокноте, и перед агентом предстало лицо горничной Авдотьи. — Как и прежняя мадам, эта живет там же, на Дворцовой. Полагаю, что рыжеусый возле нее виться будет, — пояснил Чаров.

После ухода филера к нему постучался слуга Прохор и вручил доставленное нарочным письмо. То была записка от чиновника сыскной полиции по убийству столяра Михеева. «Входя в интерес вашего высокоблагородия, спешу уведомить, что злодей изобличен и доведен до чистосердечного сознания. Ежели господину судебному следователю будет угодно прибыть в сыскное отделение, сочту за честь ознакомить его с существом дела», — ставил точку в подозрениях Сергея полицейский сыскарь.

— Но как вы объясните присутствие денег при Михееве? Убить за инструмент, пусть и превосходный, стянуть с покойника сапоги, и не тронуть кредиток почти на полтораста рублей?! Уму непостижимо! — не мог взять в толк логику злоумышленника Чаров, когда на следующее утро встретился с автором записки коллежским регистратором Блоком, отвечавшим за расследование.

— Соблаговолите пройти со мной к арестанту и лично во всем удостовериться, — с непроницаемой миной тот пожал плечами и распахнул дверь.

Арестованный — щуплый мужичонка лет сорока, в продранном кафтане на голое тело и плисовых штанах, бывших ему по щиколотку, вскинулся с топчана и затравленно вперился в вошедших.

— Вот что, Егорий. Расскажи-ка господину судебному следователю, как Антипа зашиб, да отчего смертоубийство замыслил?

— Вот те крест, не замысливал я смертоубийства, — наскоро перекрестившись, пригладил грязной, с запекшейся кровью рукой вздыбленную шевелюру Егор, и его острое, в мелких чертах лицо, обратилось в испуганную лисью морду.

— Замысливал, али нет, суд рассудит, а ты говори по совести, как дело было, коли хочешь снисхождение заслужить, — строго приказал ему Блок.

— Сижу я, значит, в кухмистерской, водку гольную пью, деньги остатние считаю, вижу, едва на чай с хлебом хватит, да в Яковлевке[31]заночевать. Огляделся, а тут Антип с благородием каким-то лясы точит. Ну, думаю, подвезло. Спрошу у него на бедность, ведь мы ж родня.

— И что же, Антип отказал? — в нетерпении подал голос Чаров и наткнулся на укоризненный погляд Блока.

— Отказа от него не было, — поник в одночасье Егорий и уставился безучастно в пол.

— Ну, ну, рассказывай! Что дальше-то было? — подбодрил его следователь сыскной полиции и угостил папироской.

— Так вот, — с наслаждением затянувшись и выдохнув дым, оживился Егорий, — когда благородный ушед, я к Антипу. Что, говорю, не признал братца сваво двоюродного, бобыль нелюдимый? А он мне: «Признал, отчего ж не признать. Только вот одежонка у тебя больно дрянная, сапоги, что я тебе месяц назад справил, небось, пропил, да и сам ты, запьянцовская душа, рылом не вышел, чтоб за столом моим сиживать». — Я, конечно, не гордый, но обиду на него затаил. «На вот, говорит, возьми целковый, и иди своей дорогой, а я желаю один со своими мыслями побыть». — Я, понятно, целковый взял, до земли поклонился ему, и на свое место возвертался. А на душе так погано стало, хоть волком вой. Допил я, значитца, водку и вдругорядь спросил, только уже не рюмку, а цельный полуштоф, да печенки жареной закусить. Сижу, печенкой водку заедаю, папироску курю, как сейчас, да на благодетеля сваво поглядываю. А ему половой вина подливает, да речи угодливые ведет. Мне так это все поперек горла встало, что я не помню, как полуштоф свой опорожнил и хмельной на улице оказался, — замолчал Егорий и в поисках поддержки посмотрел на Блока.

— Сказывай уж теперь до конца, как дело было, — протянул ему тот еще папиросу.

— А что сказывать-то. Очнулся я от беспамятства пьяного в подворотне и вижу, что Антип с раскроенным черепом в луже крови в ногах моих лежит, а рядом струмент его. Сам я сижу на мощеном полу, к запертым воротам спиной прислоненный, а на улице уж утро занимается, светать зачинает. На коленях у меня топор, а на нем кровь запекшаяся. Как что произошло, хоть убей, не помню, только, вот разумею, что это, значитца, я братца сваво порешил. Испугался, аж до озноба, и протрезвел враз.

— Стало быть, как вышел из кухмистерской и Антипа топором по голове, а после финкой по нему приложился, не ведаешь? — не удержался от вопроса Чаров.

— Ума не приложу, ваш благородь, господин следователь. Хоть режь меня, а не помню. Да и финку отродясь при себе не держал.

— С кем пил свой полуштоф, может, все-таки вспомнишь? — спросил его о собутыльнике Блок.

— Маячила против меня рожа чья-то, да в таком тумане плыла, что не приведи Господь.

— Но как ты объяснишь, что сапоги с братца снял, а в карманах его не пошарил? При нем, ведь, немалые деньги были? — задал главный вопрос Сергей.

— В ту минуту свист городового раздался, и женские крики донеслись. Я топор в струмент кинул, сапоги снятые схватил и побежал опрометью вместе с ящиком, куды глаза глядят. Пробежав по набережной, по ступеням к воде спустился, да топор в канал бросил, затем опорки окровавленные на сапоги сменял, умылся, да окольной дорогой в Вяземскую лавру пожаловал, она ближняя была. А ящик со струментом Никитиной, солдатской вдове, что в доме де Роберти[32] на Садовой, за семь гривенников продал. Не до торговли уж было.

— Благодаря тому ящику мы его и арестовали. Никитина эта, известная скупщица краденого, давно у нас на примете. Ее господин Путилин, начальник наш, в свое время выследил, да на чистую воду вывел, и с той поры она завсегда нужными сведениями нас балует, — уже в кабинете, доверительно сообщил ему Блок.

— Вы не полюбопытствовали у веселой вдовы, ножа подходящего в том ящике, часом, не оказалось?

— Спросил, разумеется. Не было там ножа.

— Когда ящик с инструментом на квартире покойного искали, что-нибудь любопытное обнаружили?

— Разве что бухгалтерскую книгу, куда Михеев, будучи грамотным, записывал свои повседневные денежные траты, вносил данные о заказах и полученные доходы со сделанной работы. Большой педант был. Я книгу оную забрал, подумав, вдруг для расследования сгодится, — он выдвинул ящик стола и положил перед Чаровым изъятый гроссбух.

— Да тут у него все подробно, аж по годам и дням расписано, — листая аккуратно исписанные страницы, изумился он. «Стало быть, последний заказ он сюда внести не успел». — Позволите ли на книжицу ту на досуге взглянуть?

— Берите, конечно, только верните, когда ознакомитесь.

— Не премину, господин Блок. Кстати, где изволит, сейчас пребывать Иван Дмитриевич? — Чаров решил, что будет не лишним посоветоваться с начальником сыскной полиции Путилиным, не посвящая того в истинные резоны своего интереса.

— Командирован в Московскую и Ярославскую губернии фальшивомонетчиков изобличать.

— И мне довелось с этим людом повозиться. Бывало, одну фабрику закрыть не успеешь, как на тебе, новая фальшивые кредитки печатать зачинает. Прямо-таки поветрие какое! — искренне посетовал Чаров, огорченный отъездом Путилина. — Кстати, отчего тогда свист приключился, что спугнул злодея? — он вспомнил о городовом в рассказе Егория.

— В заведении тут одном, «Бархатные глазки» зовется, клиент платить за девицу, проведши с ней приятственно время, отказался. Дебош пьяный учинил, швейцару рожу разбил, да сбежать удумал. А мадам содержательница, не будь дурой, в окошко выглянула, да городового крикнула, благо он рядом ошивался. Митрич мужик здоровый, монеты пальцами гнет, они субчика того со швейцаром догнали, скрутили, да живо заплатить уговорили.

Поблагодарив за исчерпывающий рассказ, он ушел из сыскного отделения со смешанным чувством. Как-то не тянул Егорий на закоренелого убийцу, хоть и чистосердечно сознался. Да и духу ему недостало б, дабы так, по черепу топором родственника порешить, а после, с холодной расчетливостью, финку в сердце для гарантии добавить, — мучился сомнениями Чаров по дороге к дому. На квартире его ждал половой из кухмистерской, пущенный Прохором на кухню.

— Стало быть, когда благородный ушел, Михеев сидел в одиночестве и был чем-то озабочен? — принялся за расспросы Сергей, дослушав рассказ полового.

— Скорее, даже расстроен-с. Я ему вина-с налил, а он грит: «Ступай, я дальше сам буду-с». Не пожелал никого-с подле себя видеть.

— А тот, рыжеусый, что за Михеевым вышел, ранее в вашем заведении бывал?

— Он-с у нас, как и благородный, был-с впервой-с, это точно-с.

— А Егорий, выходит, оставался в кухмистерской и за Михеевым не пошел?

— Да разве он-с сваву водку-с оставит, а тут ему и закуска подоспела-с! Он покамест водку не допьет, никуды-с не денется. Да и Антип был-с к разговорам не расположенный.

— Егорий хмельной был?

— Превесьма-с. Едва-с на ногах держался, а когда-с уходил-с, рыжеусый ему даже-с помогал выйти-с.

— Значит, рыжеусый вслед за Михеевым ушел, потом обратно в кухмистерскую вернулся, оставался там какое-то время за столом с Егоркой сидеть, после чего помог ему пьяному из заведения выйти и назад уже не приходил?

— Так точно-с. Об этом-с меня в сыскной полиции уже спрашивали.

«Хм, а Блок зрит в корень! Въедливый сыскарь, даром что молод!» — отдал должное коллеге Чаров, будучи сам немногим того старше.

— Посмотри сюда. Признаешь, рыжеусого? — он показал половому рисунок из блокнота.

— О-о-о! Тута-с у вас другой изображен-с. Трудно-с признать.

— Стало быть, не он?

— Пожалуй, не он-с. Тот усы пышнее имел-с, да лицом-с не так чист. Бакенбардами-с щеки поросли и отметина у того-с под… правым глазом была-с, — вспомнил особенности наружности залетного посетителя половой.

— Отметина, говоришь. От ножа, шрам, что-ли?

— Точно-с, от ножа шрам-с.

— А этого благородного гуся узнаешь? — нашел страницу с портретом Палицына Сергей.

— Он-с, — не колеблясь, подтвердил ушлый малый.

Глава 14. Расследование Блока

Пока Чаров беседовал с человеком из кухмистерской, Блок вел свое дознание. Его тоже не устраивала версия убийства, зиждившаяся на одном лишь факте сознания Егория. «Кто-то, пользуясь его беспамятством, к месту преступления привел и топор окровавленный в руки вложил. И с чего это вдруг рыжеусый к нему за столик подсел, да разговорам пьяным внимал, а после, его, на ногах не державшегося, провожать вздумал?» — сомневался сыскарь.

Он решил опросить извозчиков, промышлявших на Сенной и в округе Столярного переулка, не подвозил ли кто из них в тот вечер похожего господина. Настойчивость Блока была вознаграждена. Допрошенный вейка, как именовала возниц чухонцев столичная публика, показал, что отвозил одного рыжеусого на Галерную улицу, забрав его неподалеку от Кокушкина моста. «Рицать копеек» запросил за доставку вейка, а на месте получил аж «полтынник», отчего и запомнил щедрого клиента. Прибыв на Галерную, сыщик прикинул дом, куда возница доставил рыжеусого, решив поставить возле ворот опытного филера. Когда Сергей приезжал в сыскное, тот как раз заступил на дежурство, и Блок не стал распространяться на виды дальнейшего расследования. Впрочем, и сам Чаров, ощущая на плечах давящий груз вышестоящих чинов, не счел нужным раскрывать карты перед коллежским регистратором или хотя бы слегка намекнуть тому на подлинную причину своего интереса.

Блоку повезло. Его агент напал на след рыжеусого и вечером прибыл с докладом.

— Выйдя из дому в полдень, сильно расфранченный, наблюдаемый сел с букетом цветов в ожидавшую его бричку и отправился на Дворцовую площадь. Там к нему подсела молодая особа, на вид лет двадцати, полагаю, служанка или горничная в богатом доме, и они поехали гулять по Летнему саду.

— Откуда вышла та особа, не приметил?

— Она уж ожидала его, — покачал головой агент. — Погуляв с три четверти часа, студено уж больно было, они вдвоем вернулись в бричку и поехали на Большую Морскую к Дюссо.

— Как они держались? Наблюдаемый ухаживает за ней?

— Оно, конечно, ухаживает. Цветы дарил, бильярду, что при ресторации устроен, играть учил — это я в окно подглядел, однако ж…

— Что-то не так с его ухаживаниями?

— С ухаживаниями все как раз путем, однако ж…, — опять запнулся агент.

— Ну, ну, говори, как есть, не стесняйся!

— Да не нужна она ему, по глазам евоным пустым видно. Зато барышня, доложу я вашему благородию, в него — по уши!

— Ну, ты прям знаток девичьих душ, женские сердца распознать, тебе что орехи расщелкать.

— Пробыв в ресторане с полтора часа, — невозмутимо продолжал филер, пропустив мимо ушей реплику Блока, — наблюдаемый отвез барышню обратно на Дворцовую в Главный штаб, куда точно она пошла, не увидел, хоть оборачивался не раз.

— Полагаешь, зашла в подъезд?

— В подъезд-то подъезд, но в какой — не скажу. Так вот. Как он ее на площади ссадил, было уж около двух часов пополудни. Опосля поехал он в английское посольство на Дворцовую набережную. Пробыв в посольстве с полчаса, вернулся бричкой на Галерную улицу, переоделся попроще и поехал в яхт-клуб на Крестовский остров.

— И что дальше? Отчего замолчал? — в нетерпении торопил Блок агента.

— Да потерял я его. Зашедши в клубную дачу, там, кстати, оркестр на ихней эстраде музыку играл, и народ толпился, он пробыл с четверть часа, после чего, в сопровождении двух господ зашел на борт стоявшей возле причалов яхты, и был таков.

— М-да…, — только и протянул Блок. — А яхта та куда направилась?

— Как куды? В море, вестимо, — в недоумении захлопал глазами агент.

— Название у той яхты было?

— Так точно! «Мечта», ваше благородие.

— А бричка?

— Бричка имени не имела, — опять смешался агент.

— Куда кучер поехал, я спрашиваю?

— Обратно на Галерную, я опосля проверил.

— Нумер квартиры и личность рыжеусого, надеюсь, установил?

— Вестимо, ваше благородие. На предмет квартиры и личности наблюдаемого дворника расспросил. Живет он со слугой и кучером в 6-м нумере, а зовут его Карл Каванди, негоциант.

— Грек, иль итальянец?

— Никак нет, англичанин, ваше благородие. Там их нации много на Галерной да вокруг поселилось.

— А с чего тогда у него фамилия не английская?

— Може, дворник чего перепутал, али я обмишурился, — виновато развел руками агент.

— Завтра работенка повеселее будет, а сейчас отдыхай, — собрался отпустить Блок филера, да тот сам остановился в дверях.

— Совсем запамятовал, ваше благородие. За рыжеусым со мной один человек ходил.

— Ты не ошибся?

— Точно ходил, а как меня заприметил, принялся хитрить да прятаться, но я его едино срисовал.

— Кто же это мог быть? — недоумение Блока не знало границ.

— Може, и наш брат, а може и не наш, — в сомнениях покачал головой он.

— Ты уверен, что следили за рыжеусым, а не за барышней?

— Може, и ваша правда, за барышней, — после минутной паузы озадаченно почесал затылок агент. — На Галерной его, вроде как не было, я б увидал. А вот возле Летнего сада я его, родимого, срисовал и кажись потом возле посольства его уж снова, как ветром сдуло.

— Ежели б он ходил за молодой особой, ты б его, верно, срисовал на Дворцовой, а не у Летнего сада?

— Може, он там, конечно, и был, на площади-то, да я его, черта ушлого, не признал, — отдал должное профессионализму коллеги филер.

— Ладно, ступай с Богом, да выспись хорошенько!

Блок прекрасно знал, что согласно полицейской инструкции по наружному наблюдению, филеры не должны были знать друг друга ни при каких обстоятельствах. Поэтому он с чистым сердцем отпустил агента, не став его пытать на сей счет, хотя сам крепко задумался: в отсутствие Путилина, никто из вышестоящих чинов сыскной полиции не мог прикрепить филера без ведома ведущего дознание следователя. Да и сам Иван Дмитриевич никогда не стал бы подобным манером вмешиваться в расследование своего сотрудника, не ставя того в известность.

«Выходит, означенный агент или является чином городской полиции, что совершенно маловероятно, или действует от лица Третьего отделения, беря в расчет иностранную личность рыжеусого. А это — уже политика. А ежели тот филер взаправду ходил за барышней, а англичанин и вовсе пустышка и к убийству непричастен? Мало ли какой рыжеусый в кухмистерскую залетел да с Егоркой водку распивал? Эх, жаль, что тот ничего не помнит!» — в поте лица раскидывал мозгами Блок, пока не вспомнил про интерес к этому делу судебного следователя, показавшийся ему поначалу странным.

Глава 15. Беспокойная ночь

— Да, удивил ты меня, удивил, нечего сказать, — потирал руки Чаров, слушая отчет Шныря о результатах его слежки за горничной. — Стало быть, она вышла из брички рыжеусого и поспешила к подъезду Иностранного ведомства. А ухажер ее, куда стопы направил?

— Ссадив наблюдаемую особу, он поехал в сторону Дворцовой набережной, ну а я пробыл на площади до первых сумерек.

— Стало быть, барышня дома оставалась?

— Дома, а вот особа, за коей я в пятницу ходил, куда-то на час выезжала, а в руке у ней конверт был.

— Хм, любопытно, — протянул Чаров, пролистывая блокнот. — Человек, что ходил за рыжеусым, как думаешь, из ваших?

— Боюсь соврать, ваше высокоблагородие, может, и наш, а может, и из сыскной ново созданной полиции.[33]

— Когда ходил за «пятничной» особой, ты был более категоричен, — Чаров напомнил Шнырю, как тот четко и без колебаний определил ведомственную принадлежность агента, следившего за Акинфиевой.

— Кстати, оный филер ходил за рыжеусым, или, может, за твоей подопечной?

— Точно за рыжеусым, — без тени сомнения выпалил Шнырь и враз приосанился.

— А тебя, как мыслишь, он того, не срисовал, часом?

— Точно не скажу, ваше высокоблагородие, — потупился он.

— Впрочем, сейчас это уже не так важно, — лицо Чарова стало обеспокоенным и напряженным. — Завтра опять пойдешь за тем человеком с Екатерининского. Не будет же он в присутственный день в квартире околачиваться? — он решил пустить Шныря по следу Палицына и, наконец, закрыть вопрос по нему.

Наступал понедельник, 8 мая, — последний день, отпущенный ему Горчаковым на розыски государева пакета. Сергей глянул на часы. Десять без четверти показывал безотказный брегет. «Поздновато, конечно, но интересы дознания прежде всего», — подбодрил себя он и, завернувшись в плащ, вышел вместе со Шнырем из дому.

Возле Андреевских рядов не стояло ни одного извозчика, и они прошли дальше к Неве, понадеявшись поймать возницу у «Золотого якоря». Ожидания их не обманули. Едва они заняли экипаж, как из заведения вытряхнулась горланившая похабные песни троица. Один из матросов схватил лошадь под уздцы и потребовал у сидевшего на козлах вейки везти его на Петербургскую сторону, посоветовав возмутившемуся Чарову закрыть рот и катиться к черту. «Поднимайте зады, ваши благородия, и валите по добру по здорову, а не то…», — грязные ругательства слетели с его языка.

Переглянувшись, они покорно освободили ландо, и, едва нога матроса коснулась подножки, выверенный удар кастетом в исполнении тайного агента уложил наглеца на панель. Увидав, что их товарищ повержен и, изрыгая площадную брань, корчится на земле, двое других достали свинчатки и, зажав их в кулаке, кинулись на Чарова. Уклонившись от первых ударов, он заехал одному из нападавших остроносым ботинком в пах, тогда как череп другого был испытан на прочность Шнырем. В это мгновенье из трактира вывалилась подмога. Выхватив револьвер, Чаров выстрелил в воздух и, запрыгнув вслед за Шнырем в ландо, крикнул вейке гнать, что есть мочи, к Николаевскому мосту. Особого приглашения чухонцу не понадобилось, и под отчаянный свист матросни лошади рванули к набережной. Пролетев мост, Чаров приказал ехать тише, пообещав бравому вейке двойную плату за нечаянные неудобства. На Конногвардейском бульваре Шнырь оставил его. «Как условились, с завтрашним отчетом прибуду позжее», — бросил он на прощание и растворился в ночи.

Дежуривший в сыскном отделении канцелярист[34], уступая напору разгоряченного давешним приключением Чарова, с большой неохотой сказал ему адрес Блока, и спустя десять минут тот уж звонил в его сонетку.

— Прошу извинить за позднее вторжение, но дело не терпит отлагательств, — с ходу заявил судебный следователь, усаживаясь на предложенный хозяином стул. — Есть основания полагать, что рыжеусый англичанин, за коим ходил ваш человек, причастен к преступлению государственной важности, — без лишних антимоний выпалил на одном дыхании Чаров.

— Ежели вы имеете в виду английского подданного Карла Каванди, не скрою, я был склонен подозревать его в причастности к убийству столяра, однако, вот уж миновал час, как он исключен из круга подозреваемых. В тот вечер он действительно наведывался в те края, только был не в кухмистерской у Кокушкина моста, а в публичном доме, том самом, возле которого и приключился свист городового, по причине несообразного поведения одного из посетителей. Я только что оттуда. Опросил мадам, прислугу и свободных от клиентов девиц. Он развлекался там до поздней ночи и не мог быть в кухмистерской.

— Но по какой причине он оказался в столь…, — не находил подходящего слова Чаров, — малопочтенном заведении, — а не поехал, скажем, не Потемкинскую? — удивился выбору англичанина он.

— Мадам имеет девиц на любой вкус и, полагаю, не только девиц, — немного замялся Блок.

— Хотите сказать?..

— Подобной возможности исключить не могу, однако сие к делу не относится. Так или иначе, у Каванди железное алиби, господин Чаров. На предмет же убийства столяра, согласитесь, случившееся злодеяние не может быть причислено к разряду государственных преступлений, — удивленный заявлением нежданного гостя твердо возразил Блок.

«Ага, значит я попал-таки в точку, и это был его человек! Экий молодец! И как зовут британца, узнал, и про интимные подробности его времяпровождения выяснил!», — разом повеселел Сергей, оглядывая узкую, как кишка комнату, служившую Блоку спальней и кабинетом.

— Вы правы, коллега. Убийство Михеева, само по себе, ни по какой статье не тянет на преступление подобного разряда. Однако ж поскольку оный столяр в день своей непредвиденной кончины починял замки, кстати, непонятно по какой причине сломавшиеся, в кабинете вице-канцлера Российской империи, где хранятся документы особой секретности, его убийство приобретает совсем иной вид. И коли вы, милостивый государь, откомандировали своего агента ходить за тем англичанином, предполагая, пусть и ошибочно, его причастность к злодеянию у Кокушкина моста, я склонен подозревать его в другом преступлении, — сделавши сосредоточенную мину, Чаров поднял глаза к потолку — в попытке посягательства на высшие государственные интересы.

— В таком разе, чем могу служить вашему высокоблагородию? — речь судебного следователя произвела определенное впечатление на Блока, и он обратился в слух.

— Если бы вы соблаговолили поделиться сведениями, коими располагаете об этом человеке, буду вам чрезвычайно признателен.

— Это мой долг! — отчеканил полицейский сыскарь и в мельчайших деталях пересказал доклад своего агента.

— Сдается мне, что он неспроста в море на этой «Мечте» ушел, — проникновенно посмотрел в глаза Блока Сергей. — Нужно непременно продолжить наблюдать за ним, когда на Галерную вернется.

— Сожалею, но отныне это дело выпадает из юрисдикции сыскной полиции, и я не вправе отряжать своих людей наблюдать за англичанином, в ущерб дознанию по убийству Михеева.

— Разумеется, не вправе, господин Блок. Однако ж войдите и в мое положение. По причине строжайшей конфиденциальности оного расследования, в моем распоряжении весьма малое число филеров, и все они распределены. Как вам прекрасно известно, дабы исходотайствовать новых людей, мне следует запросить вышестоящее начальство, что неминуемо разоблачит эту самую конфиденциальность. Тем паче, что известная персона иностранного подданства. Вот, ежели бы вы соизволили хотя бы на день командировать вашего агента ходить за рыжеусым, то оказали б неоценимую услугу царю и Отечеству, — давил на верноподданнические чувства собеседника он.

— Хорошо, господин Чаров. Завтра, в угоду вам, я обойду инструкцию. Но только завтра! — всепонимающе улыбнулся Блок.

— Довольно будет за бричкой его проследить, — Сергей сделал вид, что не понял иронии коллежского регистратора. — Разумею, кучер предупрежден, где и когда хозяина забрать. И расспросите агента, пусть он приметы этих самых господ, кои с англичанином на яхте ушли, припомнит. А я, в благодарность, сообщу о вас весьма высоким особам, — многозначительно повел он бровями, — а также раскрою подробности о другом подозреваемом, тоже бывшим в кухмистерской в день убийства Михеева.

— Который беседовал с покойным ранее, а после оставил его в весьма смятенных чувствах? — одной левой побил его козырь Блок.

— А вас на мякине не проведешь! Похвально, похвально!

— Допросил полового, а тот оказался памятливым малым, только и всего, — прямодушно отвечал он.

— Память ему как освежали? Полтинником, аль целковым?

— Полтинника было довольно, — широко улыбнулся сыщик.

— Завтра мы не будем мешаться друг у друга под ногами. Мой агент пойдет за тем, кто был в кухмистерской со столяром, — открыл на портрете Палицына свой блокнот Чаров. — А ваш, полагаю, отыщет с помощью кучера рыжеусого? — ткнул он пальцем в изображение англичанина.

— Жаль, нет здесь моего человека. Он бы оценил ваши таланты!

— Еще успеет, — с наигранной беззаботностью бросил Чаров. — Кстати, я тут часом подумал. Хорошо бы Палицына пугануть, да так, чтобы он занервничал.

— Не рано ли? — идея не вызвала энтузиазма у сыщика.

— В самый раз будет. Он обеспокоится, замельтешит, да и вляпается в историю, — убеждал его попавший в цейтнот Чаров.

Часы в кабинете Блока пробили двенадцать, когда они расстались. Сказав поджидавшему вейке, проехать мимо окон Несвицкого по Николаевской набережной, он убедился, что в комнатах обычно глубоко за полночь ложившегося спать князя стоит кромешная мгла. «Видать, не судьба мне перед ним извиниться за манкирование мальчишника», — развернул извозчика он и через считанные минуты прихлебывал чай, сидя у самовара на кухне у Прохора. За чаем он понял, что сильно проголодался, и слуга подал ему холодной телятины с хлебом и огурцами.

— Под огурцы у нас ничего не найдется, Проша? Согреться бы не мешало чем-нибудь окромя чая, — ласково посмотрел на слугу Сергей.

— Вестимо, найдется, разве что не знаю, придется ли вам подобное угощение по вкусу, исключительно для себя держу, — он отворил резную, орехового дерева буфетную дверцу, и достал сильно початый полуштоф.

— Что это? — снимая пробку, потянул носом Чаров. — Пахнет мятой и довольно приятно, — провозгласил он и наполнил рюмку.

— Она и есть на мяте, родимая. Я ея опосля баньки пользую.

— Хороша! — хрустя огурцом и отрезая ломоть щекочущей ноздри нежнейшей телятины, он одобрил произведение Прохора и снова плеснул.

— Я же, дурак, вам письмецо позабыл передать! Еще днем от князя Несвицкого принесли, — он вскочил с табурета и, похлопав себя по бокам, вытащил из жилетного кармана затейливый конверт с золотым тиснением. Князь приглашал Чарова в яхт-клуб на Крестовский, откуда намеревался в компании Шварца и, как он писал, одного чрезвычайного полезного иностранца посетить дачу Мятлева, находившуюся на южном берегу залива по Петергофской дороге. «Стыдно обещаниями понапрасну бросаться, — журил его за вчерашнее не присутствие князь, расписывая прелести предстоящего путешествия. — Месье Мятлев весьма хлебосолен и горазд на выдумки. Приезжай на клубную дачу к четырем пополудни, и честной компанией мы отчалим к нему. На „Мечте“ все приготовлено. Твоя любимая вдовушка обложена льдом и жаждет скорого свидания», — на игривой ноте заканчивал послание Несвицкий. «А князь — затейник. Очередной кутеж с цыганами да камелиями[35], только на сей раз в виде морских пейзажей в качестве бесплатного приложения», — усмехнулся Сергей и опрокинул рюмку.

— Благодарствую за настойку, Прохор.

— Так пейте на здоровье! У меня в леднике еще припасено, — всполошился слуга.

— Довольно будет, да и поздно уже. Завтра быть в суде надобно, — он вспомнил, что краткий отпуск, столь милостиво предоставленный ему окружным прокурором, уже благополучно истек.

Глава 16. Коммерсант ее величества

Подданный королевы Виктории Чарльз Кавендиш или Карл Каванди, как его прозвали дворники на Галерной, вышел из каюты на палубу, оставив утомившего его праздной болтовней Шварца наедине с шампанским, и теперь вполуха слушал крутившего штурвал Несвицкого. Прямо по курсу яхты лежала усадьба Мятлевых «Новая Знаменка». Господский дом в духе Елизаветинского барокко был возведен век назад по проекту Ринальди на высоком уступе за Петергофской дорогой, и с тех пор поменял немало владельцев, пока не стал собственностью сенатора Мятлева, деда нынешнего хозяина усадьбы. Впрочем, исторические экскурсы в сложную судьбу мятлевских владений мало занимали англичанина. Справа по борту, едва видимые в морской дымке, угадывались контуры батарей Кронштадта, а именно их созерцанием был поглощен Кавендиш.

— Вижу, вас новые форты заинтересовали? — наконец обратил внимание, куда повернута зрительная труба гостя Несвицкий.

— В Восточную войну[36] они закрыли для Королевского флота Петербург. Во всяком случае, так свидетельствовал наш адмирал Нэпир, — на превосходном русском отвечал Кавендиш, лишь легкий акцент выдавал его.

— Южные форты, на которые смотрит ваша труба, дорогой Чарльз, надежно перекрывают морской канал огнем своей артиллерии и, как рассказывал мой брат, служивший в те годы на флоте, вкупе с минными заграждениями, сделали абсолютно невозможным прорыв союзных[37] кораблей к нашей столице.

— Но этих укреплений тогда здесь не было! Были одни мины! Я внимательно читал отчеты Нэпира! — энергично тыча трубой в сторону неизвестных ему фортов, темпераментно восклицал взволнованный Кавендиш.

— Они спешно строились зимой и были готовы к весне пятьдесят шестого, но заключенный в Париже мир не позволил им показать себя в деле, — дипломатично отвечал Несвицкий, удивленный эмоциональной вспышкой британца.

— Итак, князь, я горю нетерпением увидеть дом вашего друга Вольдемара, — спешно перевел разговор на дачу Мятлева англичанин.

— Вы его не просто увидите, а будете в нем достойнейшим образом приняты, любезный мой Чарльз, — с мечтательной улыбкой заметил Несвицкий, предвкушая предстоящие празднества и утехи.

Наутро Чаров проснулся раньше обычного и, покончив с чаем, заторопился на Литейный. По прибытии в присутствие ему встретился товарищ окружного прокурора, попросивший подготовить записку по делу харьковских фальшивомонетчиков.

— Пришел запрос из Москвы, Сергей Павлович. Тамошнее судебное ведомство желает удостовериться насколько связаны их подсудимые с вашими подопечными, — отдавая ему пухлую папку, пояснил он.

«А Путилин — не промах! Даром что полтора месяца в командировке, а уж первые аресты произвел и под суд мазуриков отдал», — восхитился профессиональным чутьем и скоростью работы начальника петербургской сыскной полиции Чаров, засев за составление порученной бумаги.

Погрузившись с головой в дела минувшие, он не заметил, как стрелка часов отмерила полдень. «Надо бы проведать, как там дела у Блока?», — подумал Чаров и, пользуясь обеденным часом, сорвался в сыскное отделение. Однако съездил туда понапрасну и сыскаря не застал: «Выехали на убийство, сударь», — с подобострастной улыбкой пояснил узнавший его канцелярист. «Делать нечего, пора на Дворцовую подаваться», — он собрался честно и без утайки доложить о ходе дознания Горчакову.

Вице-канцлер задерживался в Царском селе на докладе у государя, и его принял Гумберт.

— Ну-с, молодой человек, чем порадуете? — довольно неласково встретил его тайный советник.

Обрисовав в общих чертах состояние расследования и, оставив за кадром имена подозреваемых, кои он намеревался сообщить одному министру, Чаров остановился, и вопросительно посмотрел на Гумберта.

— Итак, на сей час, у вас нет пакета? — без обиняков провозгласил тот.

— Пока нет, — с подчеркнутой аффектацией парировал судебный следователь.

— Сколько времени вам еще нужно?

— Хотя бы пару-тройку дней, ваше превосходительство.

— Вам повезло. Посланник Стекль захворал и в ближайшие дни едва ли сможет отбыть в Европу, дабы сесть на следующий в Нью-Йорк пароход.

— Значит…?! — невероятный подъем чувств обуял его.

— У вас есть пять дней, от силы — неделя, дабы найти пакет и исполнить обещание, вами в этих стенах однажды данное. Вам понятно, Чаров? Неделя, и не дня более, — жестко отрезал тайный советник.

В то самое время, когда он визитировал Гумберта, Палицын оставил Азиатский департамент и помчался на извозчике в банк. Ему так не терпелось получить наличные по присланному Герценом чеку, что он против обыкновения позабыл предупредить возницу подождать. Флегматичный конторщик взял от него вексель и невозмутимо отсчитал положенные по курсу деньги. Не обнаружив извозчика возле дверей банка, Кондратий Матвеевич сверился с часами и решил не тащиться в Доминик, а пообедать дома, благо его квартира находилась в трех минутах ходьбы. Две записки ожидали его. Одну, кою прочитал первой, он сразу отправил в камин, другая привела его в сильное возбуждение. Поев без всякого удовольствия, он вышел из дому, объявив жене, что задержится на службе и будет не раньше ужина.

— С чего вы взять, что вас подозревать в том террибл меда? — недоверчиво хмыкнул Кавендиш, отрабатывая удар по натянутой груше.

— Потому, как меня допрашивал следователь, — обозлился на идиотский вопрос британца Палицын и изо всех сил звезданул по снаряду. Сама обстановка в гимназическом зале общества любителей английского бокса на Фурштадской, куда его пригласил на разговор Кавендиш, раздражала привыкшего к салонному общению, ресторациям да театрам Кондратия Матвеевича.

— Вы говорить с несчастный столяр, нанять его на работа и уходить. С таким же успех они могут саспект и меня, — будто в воду глядел англичанин, продолжая наносить методичные выверенные удары.

— Но вы не встречались с покойным! — горячился Палицын, яростно молотя по груше.

— У меня не быть до него никакой бизнес. К тому же, мой грум знать ремесла велл, и в состоянии сделать любую смолл вёк.

— Подождите, и до вас доберутся! — делая стойку, злобно процедил он.

— Я есть подданный ее мэджести квин, и русская полиция должна иметь вери сыриос причина, чтобы сделать мой допрос. И давайте оставлять этот ненужный балаган. Я просить вас сюда не за этим, — прекратил терзать снаряд он.

— Это будет нелегко сделать, — вытирая полотенцем пот, в сомнениях, покачал головой Кондратий Матвеевич, узнав от Кавендиша суть дела.

— В противный случай, я не стать обращаться к вам, Кондратий.

— Мне нужны э-э-э… гарантии, да и…

— Вы их получать посыльным. И не надо больше заходить в посольство, лишний глаз нам не нужен.

— Помнится, когда я заходил туда в марте, мне никто не вспоминал про трущихся на Дворцовой набережной шпиков Третьего отделения, — Палицын оскорбился его нравоучительным тоном.

— Тогда был первый раз, но нужно всегда помнить о люди Шувалов. Теперь надо делать контакт посыльным.

— Тогда, попрошу и вас делать контакт посыльным, а не использовать для этих целей мою супругу, особливо, когда она на субботней прогулке с сыном! — решил рассердиться Кондратий Матвеевич, намекнув на встречу с женой Кавендиша на Невском.

— То был чистая случайность, поверьте! Я ехать в коляска и видеть мадам Вера.

— Ладно, забудем про это.

— Хорошо, забудем, но в посольство, ни ногой, мистер Палицын! — нанес завершающий удар по груше Кавендиш и затрусил в ринг.

Глава 17. Промашка Лайонела

Лондон. Кабинет лорда Стэнли. 21 апреля 1867 года.

— Не скрою, ваша информация меня заинтересовала, барон. Думаю, она впечатлит графа Дерби. Но хотя бы намекните на ваш источник. Премьер-министр определенно спросит, откуда у меня эти сведения, — лорд Эдвард Стэнли откинулся в кресле, остановив вопрошающий взгляд на Ротшильде.

— Сведения верные, милорд, так и передайте своему достопочтенному отцу. Мой дядя Джеймс отправлял из Парижа в Нью-Йорк моего кузена Натаниэла, где он встречался с нашим общим другом Бельмонтом. Тот уверил его, что в договоре о продаже Аляски стоит цифра в 7 миллионов 200 тысяч и никаких дополнительных условий его текст не содержит.

— Как мистер Бельмонт оценивает перспективы его прохождения в Сенате и Палате Представителей?

— Он убежден, что договор утвердят, и, при одобрении президента, госсекретарь Сьюард попросит его оказать содействие субсидировать сделку.

— Выходит, мы не поторопили ее величество со свободами для Канады?

— Как член Парламента от партии вигов, хочу вас заверить, что по этому вопросу у нас не будет разногласий с вами. Убежден, Акт о Британской Северной Америке наберет необходимое большинство в Палате Общин.

— То есть, ваша партия заодно с консерваторами проголосует билль?

— Совершенно верно, милорд. Как и тори, мы понимаем всю судьбоносность этого решения. Отныне Канада будет противостоять Североамериканским Штатам в новом качестве.

— По вашей логике, дорогой Лайонел, добрососедских отношений с Вашингтоном ожидать не приходится?

— Поживем — увидим, милорд, однако излишнего оптимизма на сей счет, в отличие от достопочтенного мистера Бельмонта, я не питаю. Во всяком случае, на ближайшие годы.

— А каковы настроения при русском дворе? Наш посол в Петербурге Бьюкенен сообщает, что все довольно неплохо, но хотелось бы услышать ваше мнение на сей счет.

— Отношения царя с Соединенными Штатами весьма близкие и теплые, не в пример нашим. Допускаю, что личные отношения посла с вице-канцлером Горчаковым хороши, однако его величество Александр испытывает стойкую антипатию к Британии. Лишь необходимость в займах и некая неуверенность в своей военной мощи, поколебленной поражением в Восточной войне, удерживает царя от резких шагов. Пока удерживает, — Лайонел предостерегающе поднял вверх указательный палец. — Опасаюсь стратегического союза России со Штатами и, как следствие, их перспективного доминирования в международной политике.

— Как думаете, можно ли расстроить сделку?

— В случае внезапной кончины царя или нейтрализации его американских контрагентов — госсекретаря Сьюарда и президента Джонсона.

— Ну, это вы через край хватили!

— Вовсе нет, милорд. Год назад в царя стреляли, и только счастливая случайность уберегла его от гибели. Что же произошло с президентом Линкольном[38] в 1865-м известно всем.

— Вы — опасный человек, барон.

— Я — патриот Британии, милорд.

— Джонсоном многие недовольны, — задумался на минуту лорд Эдвард.

— Даже если в отношении его будет инициирована процедура импичмента, сделку успеют провести. К тому же, если импичмент и состоится, это никак не повлияет на сближение с Россией новой администрации. Продажа Аляски — крайне выгодное приобретение. Оно укрепит союз двух государств, где русский император, пока он жив, играет первую антибританскую скрипку.

— А если повлиять на мистера Бельмонта в том плане, дабы он не оказывал содействия американскому правительству по финансированию покупки Аляски, — ушел от щекотливой темы министр.

— Деньги не имеют государственных границ, впрочем, как и национальной принадлежности. Деньги всемирны, милорд.

«А вот здесь ваш патриотизм и сдулся, господин всеевропейский банкир!» — усмехнулся в усы лорд Эдвард, после чего уточнил:

— Как я правильно понял, повлиять на него вы не сможете?

— Мистер Бельмонт давно перестал быть скромным представителем дома Ротшильдов в Нью-Йорке, каким мы его знали. Теперь он финансовый магнат, воротила континентального масштаба. Баснословно обогатившись на продаже хлопка и контрабанде оружия для южных штатов в годы Гражданской войны, кстати, благодаря поддержке Британии, он едва ли вспомнит о ней.

— Корабли северян, занятые морской блокадой портов Конфедерации, едва ли пропустили бы его транспорты с хлопком, если бы капер «Алабама» не отвлекал часть судов янки в океан, — заметил лорд Эдвард с некоторой обидой.

— И не пустили бы обратно с наполненными оружием трюмами для южан, — не преминул уточнить в свою очередь Ротшильд. — Британия заработала сама и позволила это сделать Бельмонту. Он оказался в нужном месте, в нужный час, только и всего.

— У вас есть что-то конкретное, Лайонел, не считая только что высказанных крамольных идей? Предполагаете, царь начнет субсидироваться в Североамериканских Штатах через Бельмонта, в ущерб нашим Берингам? — он дипломатично не стал называть имя Ротшильда[39].

— Упомянутый мной дядя Джеймс ведет дела известного русского политэмигранта Герцена, который обладает широкой сетью корреспондентов по всей России. Один из его информаторов подтверждает сведения Бельмонта об аляскинском договоре, однако дядя убедительно попросил мистера Герцена озадачить своего агента на предмет поиска новой информации, связанной с этой сделкой.

— Я слышал о мистере Герцене до его вынужденного отъезда из Лондона. Говоря откровенно, мы его выдворили из Британии, уступив грубому нажиму русского правительства. И сделали это, как я теперь вижу, совершенно напрасно, — признал свой промах лорд Эдвард.

— Сейчас он живет на два дома, в Ницце и Женеве, где издает свой знаменитый пропагандистский журнал, который нелегально переправляет в Россию.

— Выходит, этот его источник вхож в русский МИД?

— Да, милорд, он там служит.

— Хм… любопытно. В свое время посол Бьюкенен телеграфировал в Форин Офис, что его доверенный человек вышел на неких людей из ведомства князя Горчакова.

— Вы хотите сказать, что у нашего посла в Петербурге несколько агентов в русском МИДе?! Мои поздравления, милорд! — не смог скрыть неприкрытого сарказма Лайонел.

— Посол Бьюкенен опытен в подобных делах, — не оценил нарочитой иронии собеседника лорд Эдвард.

— Кстати, я принес вам копию договора по продаже Аляски — вот, ознакомьтесь, — с небрежным видом барон открыл портфель крокодиловой кожи, откуда, извлек сафьяновую папку с тиснением герба дома баронов Ротшильдов.

— Вот это удача! — радостно воскликнул лорд Эдвард, открывая папку. Проглядев договор до последней статьи, он подошел к бюро красного дерева — подлинному чиппендейлу прошлого века, и, нажав на потайной рычаг, тотчас откинувший крышку, выдвинул один из ящиков, доверху набитый бумагами. — Сейчас сверим тексты, — с воодушевлением произнес министр, и исписанные каллиграфическим почерком листы легли на письменный стол. — Похоже, они идентичны, — по окончании ревизии, объявил он и убрал бумаги.

— Выходит, старина Бельмонт опередил меня? — натягивая на лицо ледяную улыбку, пробормотал явно не ожидавший подобного поворота событий Ротшильд.

— Вовсе нет, дорогой Лайонел, этот список доставлен последней диппочтой из Петербурга.

— Вы хотите сказать, что отправитель посылки — посол Бьюкенен?

— Его доверенное лицо получило данный список договора от человека из русского МИДа.

— То есть, наш общий друг здесь ни при чем?

— Именно так, мой дорогой барон.

Париж. Особняк Джеймса Ротшильда. Тот же день.

— Пришло срочное сообщение от Лайонела по телеграфу. Он рвет и мечет. Информатор Герцена — двурушник и играет на два фронта.

— О чем это он? Я что-то не возьму в толк, дядюшка. Поясните, чем опять недоволен мой дражайший кузен? — переспросил удивленный Натаниэль.

— Когда мы ждали копию договора по Аляске, этот бесчестный русский сделал дополнительный список и продал его кому-то из британского посольства в Петербурге.

— Значит, всесильный Лайонел сел-таки в лужу! — злорадный блеск загорелся в его глазах.

— Ты зря торжествуешь, племянник. Конфуз имел место в кабинете лорда Стэнли и теперь наверняка тот в красках сообщит о происшедшем своему отцу, премьер-министру. Ты понимаешь, в какое дурацкое положение мы поставили нашего Лайонела, невольно, конечно.

— Представляю, что стало с его спесивой физиономией, дядюшка! — от души радовался Натаниэль.

— Собирайся, поедешь в Женеву и навестишь там месье Герцена. Я подготовлю для него письмо, остальное передашь на словах, — не пожелав доверяться бумаге, резко прекратил разговор барон Джеймс, и едва дверь за племянником затворилась, зашелся в безудержном смехе.

Глава 18. Убийство на Петергофском шоссе

Сергей решил ехать на квартиру Блока, дождавшись доклада Шныря. Впрочем, выбраться в ту минуту на улицу, если тебя не ожидал закрытый экипаж, было невозможно. За окном бесновалось ненастье, порывистый западный ветер нагнал множество туч, обрушивших на мостовые кубометры воды. Холодный затяжной дождь, местами переходивший в ливень, превратил улицы в полноводные реки, затруднив движение экипажей и сделав их непроходимыми для людей.

Агент объявился у Чарова в промокшем до последней нитки пальто и хлюпавших штиблетах. Тот усадил его у огня, велев Прохору озаботиться самоваром. Напившись чаю с животворящей настойкой, Шнырь поведал свои наблюдения, заострив внимание Сергея на походе Палицына в банк.

— Вышел он оттуда с довольной рожей, а вот когда, минут сорок опосля, из квартиры своей выходил, физиономия у него уж иная была, будто змея его укусила. Лицо злое, лоб наморщен и смотрел все в одну точку.

— А когда из сыскного на Дворцовую ехал, как думаешь, в каком настроении пребывал?

— В обыкновенном.

— Так уж и в обыкновенном?

— Примет чрезвычайности на лице его не заметил. Ну и далее, когда на Фурштатскую в клуб кулачных боев поспешал, тоже был весьма спокоен.

— А после?

— Опосля дождь зарядил, я его лица уж не видал, до дому довел, да к вашему высокоблагородию поехал.

— Завтра еще день за ним походишь, а дальше поглядим. Я должен уходить, а ты посиди у Прохора, пока одежда твоя не просохнет. Завтра, как всегда, жду тебя ввечеру, — великодушно произнес Чаров, мигнув слуге, чтобы не забывал про настойку.

Чаров вспомнил слова Гумберта о заболевшем Стекле и по достоинству оценил цепкий глаз Шныря, умудрившегося высмотреть в толпе прохожих лекаря, спешившего на квартиру посланника. В эту минуту в дверь позвонили и неизвестно как добравшийся до его дома нарочный доставил срочное послание от Блока: «Вчера утром на 18-й версте Петергофского шоссе обнаружен труп неизвестного, — размашистой рукой взволнованно писал он. — Есть основания полагать, что злодейство случилось в парке дачи господ Мятлевых, оказавшейся целью путешествия вам небезызвестной „Мечты“». — Блок в нетерпении ожидал его, немедля отворил дверь и провел в кабинет.

— Стало быть, личность убитого установить не удалось?

— Покамест нет, — с удрученным лицом развел он руками.

— При нем нашли что-нибудь?

— В карманах пусто было. Чинам городской и сыскной полиции предписано начать опросы дворников, а также домовладельцев и квартирных хозяев, сдававших внаймы комнаты, на предмет выяснения, все ли их проживающие налицо и нет ли внезапно исчезнувших.

— Однако дело это нескорое. Когда еще ответ будет!

— Не скажите, господин Чаров. Зачастую, подобные меры нас здорово выручали.

— Дай Бог, чтоб и на сей раз помогли. В каких летах ходил покойный?

— Навскидку, года двадцать два, три от силы. Одет скромно, но аккуратно, по виду из мещан, может, и студент…

— В переданной мне записке вами была упомянута яхта князя Несвицкого. По дороге на дачу вы повстречались со своим агентом?

— Тамошний участковый пристав, прибывший к нам с известием об убийстве на полуденном омнибусе из Лигово, успел осмотреть парк вокруг дачи Мятлевых и окрестные владения, где и приметил стоявшую в Матисовом канале «Мечту».

— А ваш человек?

— Кучер забрал Кавендиша с дачи в начале десятого и отвез на Галерную отсыпаться.

— У него был усталый вид?

— Скорее, помятый.

— Сегодня вечером как ни в чем не бывало он боксировал на Фурштадской в обществе господина Палицына. Впрочем, филер уж сказал вам об том.

— С кем боксировал — не сказал, зато догадался о присутствии в гимназическом зале Палицына, благодаря вашему человеку на улице, — усмехнулся Блок. — Кстати, мой агент, когда заявился спозаранку на Галерную, видел там воскресную барышню англичанина.

— Он не ошибся?

— Исключено. Барышня потолклась возле дома Кавендиша и, поговорив с кучером, как со старым знакомым, ретировалась.

— Неожиданная подробность, если учесть, что кучер почти не говорит по-русски.

— Так уверяет мой агент.

— Посему и неожиданная.

— Вам, наверное, интересно узнать, как прошел допрос господина Палицына?

— Горю нетерпением последние полчаса, как мой филер доложил, что он был у вас.

— Держался спокойно, сказал, что давно слышал о Михееве как о превосходном столяре, поэтому, узнав, что тот починял замок в кабинете его высокопревосходительства, поехал к нему домой, дабы тот поменял дверной замок у него на квартире. Не застав Михеева дома, выспросил дворника, где столяр мог обретаться, тот и показал на кухмистерскую.

— Пугануть, стало быть, не удалось?

— Может, и удалось, да он виду не подал. Хотя на злодея закоренелого мало похож. Жидковат для смертоубийства. Опросить дворника на Столярном уж было недосуг, и без того на Петергофку опаздывал.

— М-да…, — покачал головой Чаров. Странно, однако ж. Опять оный англичанин рядом оказывается!

— Странностей много, ваше высокоблагородие, один способ убийства чего стоит.

— И каков он был, господин Блок?

— Тяжелым предметом по голове хватили, потом ножом в сердце много раз ударяли, да так звероподобно, что грудь покойнику разворотили. Трава вокруг кровью его обрызгана. Глядеть страшно! Доктор, что тело осматривал, и тот побледнел, хотя к подобным зрелищам человек привычный.

— Обухом по голове оглушили, а после резали уже без разбора. Прямо-таки изверги естества, да и только. Иль убийца один был?

— Беря в расчет крепкое телосложение убитого, предположу, что не один. Однако на трупе нет ссадин и кровоподтеков, что говорит об отсутствии борьбы.

— Выходит, покойный сопротивления не оказывал?

— Точно так, — кивнул Блок.

— Компанию, что на даче Мятлевых кутила, опросили?

— Всех, кроме Кавендиша.

— И?..

— Никто ничего не видал и не слыхал, зато кухарка Мятлевых, проживающая в соседней даче, показала, что поутру слышала одиночный душераздирающий крик со стороны Петергофской дороги, о чем и поведала встретившемуся ей почтальону. Тот оказался большим любителем подобных историй и, движимый любопытством, взялся прочесать вместе с дворником Новознаменский парк и окрестности. Он-то и обнаружил в густоте леса распластанное тело, сваленное в канаву.

— Когда почтарь наткнулся на труп?

— В осьмом часу. Он же и сообщил участковому приставу о происшествии, пока дворник караулил тело.

— Стало быть, вся компания в сборе была, и Кавендиш, когда за ним кучер приезжал, мог узнать об убийстве, — задумался Чаров.

— Мог даже в нем и поучаствовать, что, однако противно всякому смыслу. Да и показания господина Мятлева и его гостей, включая цыган и вызванных из города камелий, говорят против этого. Когда яхта бросила якорь в Матисовом канале, бывшая на борту троица под разудалые цыганские хороводы выгрузилась на берег, где была встречена высланной с дачи коляской. С того времени никто дом и прилегавшую к нему территорию парка не покидал.

— Значит, англичанин был первым?

— После его отъезда увеселения продолжались вплоть до моего прибытия. Когда же я опросил цыган и камелий, те немедля убрались. Цыгане разъехались своим ходом, а вот женщин отвез на железнодорожный вокзал в Лигово кучер Мятлевых.

— Все ясно, господин Блок. Век не забуду, что с Палицыным помогли, да за Кавендишем человека ходить отрядили. Завтра уж буду сам управляться, — с нескрываемым сожалением проговорил он.

— Поскольку мне поручено расследование и этого убийства, начальство дозволило употреблять по розыскным надобностям свободных людей из числа чинов городской полиции. А посему, могу оставить агента Ермилова ходить за англичанином и далее. Тем паче, что в отсутствии господина Путилина, его можно выдать, в случае чего, за подозреваемого, причем в обоих убийствах, — немного помявшись, с лукавой улыбкой предложил сыскарь. Гибель Михеева не давало ему покоя. Вопреки мнению начальства, посчитавшего убийство столяра раскрытым, он продолжал поиски, увы, пока безуспешные.

— С благодарностью принимаю ваше великодушное предложение, господин Блок! Вот выручили, так выручили! — Чаров был готов расцеловать его и броситься на шею. Он горячо пожал ему руку и, наговорив массу любезностей, оставил наедине смущенного сыщика.

Глава 19. Нечаев вступает в игру

После ухода Палицына Нечаев долго не мог уснуть. Своими речами Кондратий Матвеевич разжег в нем давно тлевший огонь потаенных желаний. Еще в Иванове, где он хлебнул лиха и откуда был родом, Нечаев поверил в свою избранность.

Сдав не без труда экзамен на народного учителя и получив место преподавателя Закона Божия в младшем классе Андреевского приходского училища, Нечаев явственно осознал, что лишь к старости выбьется в люди и сможет надеяться на чин коллежского советника[40]. Подобная унылая перспектива служения власти не вдохновляла его. С максимализмом юности он остро переживал вопиющую несправедливость общества и ничтожность собственной жизни. Перед его мысленным взором промелькнули изнуренные тяжкой работой, высохшие мальчики ткачи, умиравшие на фабриках русского Манчестера. Идея переустройства мира всецело завладела им, едва он оказался в столице. Обучая малых детей Закону Божию, он оставался атеистом, алчущим слома существующего строя через социальную революцию.

Преследуя сугубо практическую цель — пристроить герценовский «Колокол», Палицын невольно задел больные струны его души. Когда Кондратий Матвеевич завел речь о состязавшихся в салонном острословии баричах, боявшихся идти на улицы и делать революцию на местах, Нечаев понял, чего от него ждут и воспрял духом. Из-за нехватки образования он избегал участия в публичных студенческих спорах, так как редко выходил из них победителем. Отсюда, он не видел смысла в бесплодных политических диспутах, а жаждал уличных демонстраций и беспорядков. Игнорирование образования и науки перерастало в нигилизм и плохо скрываемое презрение к окружающим, коими он безбожно манипулировал в своих целях. Подкинутая Палицыным мысль о создании собственной революционной организации пришлась как нельзя по сердцу Нечаеву, а посулы познакомить со столпами российской политической эмиграции подарили надежды, казавшиеся еще вчера несбыточными.

— Алексей, — обратился он к жившему у него земляку, — вот тебе деньги, сходи завтра на рынок в оружейную лавку и купи револьвер и патроны к нему, — бесстрастным тоном провозгласил Нечаев, протягивая банкноту. — На сдачу купишь себе пальто и нам провизии на неделю, а сколько останется, принесешь мне. Я после сапоги себе присмотрю.

— Револьвер-то, какой брать? — сделал круглые глаза он.

— Скажешь, что для медвежьей охоты товарищ попросил, но бери не дороже тридцати рублей вкупе с патронами, — не будучи сильно сведущим в означенном вопросе, бросил Нечаев и закрылся в кабинете.

Навестив после службы известное ему место в Чернышевым переулке, Палицын забрал привезенное оказией послание Герцена, кое проглядел тут же в лавке. Возбужденный нелицеприятным общением с Натаниэлем и ознакомившись с ехидной запиской его дяди Джеймса, Александр Иванович рвал и метал, а когда засел за письмо Палицыну, едва сдерживался, дабы не нарушить рамки приличий в своей отповеди ему. У того язык прилип к нёбу, когда он дочитал экспрессивно негодующий текст возмущенного Искандера.

Засунув конверт в жилетный карман, он выскочил на улицу красный как рак и стремительно зашагал к дому, решив немедля ответить Герцену. Шнырь аж вспотел, поспевая за ним. Миновав Гостиный двор, Кондратий Матвеевич обернулся, и их глаза встретились. Дабы не привлекать к себе внимания, агент свернул на Перинную линию и затерялся в толпе, тогда как Палицын, еще более ускоряя шаг, продолжал беспрестанно оглядываться. Заметив беспокойство наблюдаемого, Шнырь оставил преследование и, выйдя на Невский, расслабленной походкой двинулся к Екатерининскому каналу. «Видать, чем-то его в той лавке огорошили, ишь как разволновался!» — рассудил агент, озираясь. Кропивший дождь подсказал решение. Коснувшись ладонью намокшей фетры котелка, он сдал к торговым рядам, остановившись против лавки, торговавшей зонтами и прочими предметами для ненастной погоды. Зайдя внутрь, он вышел оттуда другим человеком — с пелериной макинтош на плечах и натянутой по самые брови широкополой водостойкой шляпой.

Переждав дома дождь и немного успокоившись, Палицын повременил с письмом Герцену, взял извозчика и поехал на Васильевский. «Узнаю, как дела у Нечаева, а уж потом отпишусь в Женеву».

— Сергей Геннадьевич в кабинете, я провожу, — открыл ему дверь все тот же юноша и, подойдя к запертой двери, постучал три раза. Спустя мгновение щелкнул замок, и приглашающим жестом Кондратия Матвеевича попросили войти.

— Признаться, не ожидал! — радостно воскликнул Палицын, узнав, что осталось реализовать последние семь экземпляров газеты.

— Я и сам сомневался в результате, однако репутация «Колокола» все ж таки сладила дело. Помимо университета, газету удалось распространить в Медико-хирургической академии и Технологическом институте. Вы были правы. Едва я достал номер, как меня обступили студенты и появились единомышленники. Можете передать господину Герцену, пусть присылает майский номер, коли он будет готов, разумеется.

— Непременно сообщу Александру Ивановичу об успехе «Колокола» и напишу лично о вас, Нечаев. Ваши новости весьма обрадуют его, — бивший через край энтузиазм хозяина в одночасье передался и гостю.

— Не мне указывать на направление газеты, однако считаю необходимым заявить, что успех «Колокола» был бы куда большим, ежели б господин Герцен обратился к чисто практическим вопросам борьбы с самодержавием, а не занимался отвлеченными материями, — заявив это менторским тоном, Нечаев самонадеянно задрал вверх подбородок с едва пробивавшимся пушком.

— Насколько понравятся ему эти слова — не знаю, но я учту ваши пожелания, — сделав скидку на юный возраст собеседника, проглотил прозвучавшую бестактность Кондратий Матвеевич. — У меня еще одна просьба к вам. Необходимо узнать, нет ли среди студентов означенных вами учебных заведений людей, хорошо знакомых с химией в ее практическом аспекте?

— В Технологическом институте таковые точно имеются. А зачем они вам?

— Как только укажите на конкретных лиц, я дам исчерпывающие объяснения. Впрочем, отчего тянуть, — после секундного колебания вымолвил Палицын, — меня интересует: кто из них разбирается в минном деле и сумеет собрать адскую машину.

— Приходите завтра вечером, я сведу вас с человеком, который может помочь, — без тени удивления или видимого испуга изрек Нечаев.

«А говорил, что не сделал достаточных знакомств за год», — мысленно пожурил его Кондратий Матвеевич.

— Будет довольно, коли сперва вы сами потолкуете с ним, — Палицын предпочел раньше времени не обнаруживать свою личность.

— Тогда уведомлю вас запиской.

— В нетерпении буду ждать от вас новостей, Нечаев. Вот, примите за труды, — протянул он сотенную.

— Ваши деньги совершенно излишни, я работаю за идею, — скорее деланно возмутился он.

— Вы, смотрю, не один живете, так что берите. К тому же книги нынче недешевы, а вам перед встречей с господином Герценом не мешает подковаться в политэкономии и прочих социальных науках поднатореть, — опустил зарвавшегося нигилиста на землю Кондратий Матвеевич.

Глава 20. Седина в бороду — бес в ребро

Горчаков вернулся из Царского села в раздраженном расположении духа и собрался было позвать Гумберта, как в дверь постучались.

— Дядюшка, можно? — очаровательная женская головка вынырнула из-за портьеры.

— Зайди, Надин, — не успел он отозваться, как молодая женщина уж стояла возле него.

— Мой муж готов дать развод, но требует отступных, — она вытащила из-за корсажа письмо и, склонившись к вице-канцлеру, положила на стол помятый конверт.

— Как много?

— 120 тысяч серебром, дядюшка.

— Губа не дура… Хватит с него и 70-ти. Впрочем, поговорим после об том. Я только что от государя. Во время всеподданнейшего доклада в кабинет вошла великая княгиня Мария Николаевна и в весьма резких выражениях упрекала меня. Я вынужден был указать ее высочеству, что поднятый ею вопрос — мое личное дело.

— Так почему она напустилась на вас, дядюшка? — лицо женщины светилось невинной непосредственностью.

— Не строй из себя святую простоту, Надин. Твое дальнейшее пребывание при дворе, а также посещение официальных раутов с участием монарших особ становится невозможным, как и переписка с ее сыном — герцогом. Помимо прочего, я сам нахожусь в сложном и двусмысленном положении.

— А что государь?

— Император на стороне своей обожаемой сестры. Он хранил молчание, когда она на меня нападала, а после ее ухода настоятельно высказался за скорейшее разрешение возникшего недоразумения, как он выразился.

— В таком разе, я съеду от вас и найду себе другую квартиру, — надула губки Акинфиева.

— Подобная мера вряд ли что решит, Надин.

— Но если я выйду за вас — это повредит вашей карьере, — Надин порывисто обвила руками шею министра и ее уста страстно впились в его губы. Очки Горчакова соскользнули вниз, заглянувший в полуоткрытое окно теплый солнечный луч согрел вспотевший лоб князя. — Я выйду за тебя, и мы уедем за границу, подальше от Петербурга. Нет!.. Ты женишься на мне там, а когда все уляжется, мы вернемся. Государь простит нас, поскольку влюблен сам[41], — восторженно шептала она, покрывая поцелуями его шею.

— Надин, что на тебя нашло? — задыхался в блаженном упоении князь.

— Отчего тянуть, поедем в Париж вместе, там и обвенчаемся в русской церкви, а после ты один вернешься с государем и расскажешь ему о нас, а я приеду позднее, — продолжала истово целовать лицо князя Акинфиева.

— Надин, могут войти, — молил ее он, тогда как она, усевшись ему на колени, не думала уходить.

— Не запирай спальню, я приду к тебе ночью, и все будет, как раньше, — ее горячее дыхание обжигало ему ухо, голова шла кругом… Счастье было здесь, рядом, осязаемое и сладостное.

Доведя князя до исступления, она оставила его и, затянув распустившийся корсет, выбежала из кабинета. Спустя четверть часа вице-канцлер принимал Гумберта.

— Через неделю я уезжаю с государем в Париж, а пакет до сих пор не найден.

— В связи с болезнью посланника Стекля, я дал Чарову несколько дней.

— Так он был здесь?

— Во время вашего всеподданнейшего доклада.

— Да, я припозднился сегодня в Царском, — перед глазами вице-канцлера явственно встала неприглядная сцена в кабинете царя, когда великая княгиня напрямик спросила его, намерен ли он женится на Акинфиевой. — А наш посланник — интриган и игрок, — вернулся к личности Стекля князь. — Представляете, Андрей Федорович! Не постеснялся съездить в Мраморный дворец и нажаловаться на меня его высочеству Константину, что я, дескать, задерживаю его отъезд в Вашингтон, поскольку не отдаю ратификаций.

— Вы виделись с великим князем?

— Государь передал мне его озабоченность и выразил свое неудовольствие по ходу доклада. В оправдание я сослался на крайнюю загруженность и болезнь посланника. И все-таки, как кстати, что он заболел!

— Чаров уверил меня, что отыщет пакет.

— Бог ему в помощь. Впрочем, если пакет не найдется, я уж говорил вам, уведомлю о досадном казусе государя и подам в отставку. В моем возрасте это не страшно, я не держусь за должность. Пора и в свое удовольствие пожить напоследок.

— Без вас министерство осиротеет! — прозвучал взволнованный голос Гумберта.

— Вздор! Кандидаты на мое место отыщутся, причем, немедля и разом, — театрально взмахнул рукой князь и, поднявшись из кресел, подошел к окну. — Бланки паспортов у вас? — неожиданно спросил он.

— У меня, — растерянно воззрился на патрона тайный советник.

— Выправьте паспорт Надежде Сергеевне и передайте его мне. Займитесь оным лично, дабы ни одна живая душа глаз не положила!

— Всенепременнейше исполню приказ вашего высокопревосходительства! — радостно отчеканил Гумберт.

— А теперь позовите мне Стремоухова, пусть прояснит свои виды на Японию и молодого микадо, — князь прикрыл форточку и, прежде как задернуть драпировку, глянул на площадь.

Возле подъезда теснились извозчичьи экипажи с кучерами на козлах, готовые по первому зову сорваться с места. Чуть далее, в стороне от Александровской колонны, со скучающим видом лениво слонялся неприметный малый в цивильном платье и котелке, очевидно, кого-то ожидавший. Когда одна из пролеток приняла клиента и тронулась, он разом переменился, и, бодро подбежав к крайней коляске, крикнул вознице ехать следом. «Любопытно, кого он у нас тут выслеживает?» — озадачился вопросом Горчаков, как секретарь доложил ему о приходе тайного советника.

Глава 21. Британия превыше всего

Лондон. Дом премьер-министра графа Дерби. 26 апреля 1867 года.

— Забавную историю ты поведал, сын!

— Рад, что она развлекла вас, дорогой отец, — мягко улыбнулся лорд Эдвард, раскуривая сигару.

— Чертовски приятно, что ты утер нос этому засранцу Ротшильду, — прихлебывая горячий пунш в покойном чиппендейле, граф Дерби не скрывал своей радости.

— Должен заметить, что я почерпнул немало полезного из беседы с ним, — признался устроившийся на соседнем диване возле отцовского кресла лорд Эдвард, и раскрыл подробности разговора с Лайонелом.

— У нас уже был подобный опыт решения русской проблемы, — многозначительно протянул граф Дерби и отставил чашу, немедленно наполненную вышколенным слугой.

— Но в случае с устранением Павла ситуация была в корне иной, отец. Заговор недовольных самодуром императором аристократов тогда помог нам.

— Не вижу разницы. Тогда был заговор знати, сегодня — нетерпение революционных радикалов, видящих в убийстве самодержавного монарха единственный путь к народному освобождению. История движется вперед, мой любезный сын. Еще пунша?

— Но взгляды его наследника нам не известны, — привстав с дивана, лорд Эдвард пододвинул свою чашу к янтарному хрусталю графина и, не став звать слугу, сам наполнил ее.

— А на что они нам! Главное, в другом, — с сожалением глянул на обмелевший сосуд граф Дерби и позвонил в сонетку.

— И в чем же? — лицо лорда Эдварда раскраснелось от выпитого, он чувствовал необычайный прилив свежих сил.

— Сама личность царя служит залогом этого противоестественного союза. И если Россия проведет модернизацию и станет индустриальной державой при технологической поддержке Белого дома, потомки нам этого не простят.

— Вы полагаете?.. — лорд Эдвард едва не опрокинул на пол массивную пепельницу из красно-зеленой яшмы.

— Любой другой повелитель России априори не будет точной копией Александра Второго, а значит, не станет слепо следовать его предначертаниям в отношениях со Штатами, — не стал дожидаться ожидаемого вопроса лорд Дерби.

— Но вы не учитываете иного сценария событий, дорогой отец.

— Если революционеры победят, и в России установится республиканская форма правления, мы только выиграем. Страну охватит хаос, государственная власть ослабнет, и Россия надолго выпадет из обоймы мировых держав. Впрочем, подобное развитие событий, скорее, фантастика. Очевидно, что после внезапной смерти царя его заместит нынешний наследник, кажется, его также зовут?

— Да, Александр, отец. Прежний скончался два года назад.

— Так вот. Александр Третий, взойдя на престол, неизбежно переосмыслит либеральную политику безвременно ушедшего отца. Во всяком случае, добрым отношениям со Штатами наступит конец. Уверен, что они никогда не останутся такими, как при его предшественнике, — он кивнул на опустошенную емкость явившемуся на звонок дворецкому.

— Вы намекаете?..

— Как премьер-министр, я ни на что не намекаю, но как верноподданный ее величества соглашусь с точкой зрения нашего патриота Ротшильда, — приступ хохота разобрал графа, и он едва не расплескал пунш.

— И что тогда прикажете делать мне, министру иностранных дел в вашем кабинете? — отложив сигару, поинтересовался лорд Эдвард.

— Наблюдать. Анализировать и наблюдать. Будь в постоянной переписке с нашим послом в Петербурге и информируй его в том смысле, что правительству ее величества необходимо иметь объективные данные о современной политической ситуации в России, а также знать о реальной силе и возможностях оппозиции.

— О чем вы, отец! Никакой оппозиции там нет и в помине, как и парламента.

— В том-то и соль! Оппозиции нет, потому как нет законно избранного от всех сословий парламента. Зато, как бы ни сильна была их политическая полиция, существует оппозиция непарламентская.

— Но, это же радикалы и потенциальные убийцы!

— А это уже проблема царя, не желающего дать избирательных прав своему народу и учредить, наконец, парламент. Он не оставляет оппозиции иного выбора, как бунтовать на улицах или затевать его собственное убийство. Так что, если эти люди представляют определенную силу, почему бы тайно, я подчеркиваю, тайно, не оказать им помощь. Мы и так изгнали из страны видных русских эмигрантов ему в угоду и ничего не потребовали взамен. А многие из них — весьма достойные люди. Настало время получить компенсацию!

— Не уверен, что наш посол Бьюкенен пойдет на сомнительные контакты или даст добро на них своим сотрудникам. Он, прежде всего, джентльмен, а подобные методы он категорически не приемлет. Да и мне, отец, удивительно слышать от вас, знатока древних текстов и переводчика «Илиады», такие речи.

— Значит, смени посла, а потом разберись с убеждениями. И прозондируй поляков. Не удивлюсь, если они создали антиправительственную организацию в Петербурге и ожидают удобного случая, чтобы прикончить царя. А твоя отсылка к классическим языкам и моим переводам античных авторов здесь неуместна. На кону высшие интересы Британии и мы не можем подвергать их риску из-за глупого чистоплюйства одного человека, будь он хоть сэр и посол. Кстати, ты обмолвился, что у Бьюкенена есть доверенный человек в Петербурге, способный на многое.

— Он верный слуга королевы и природный аристократ. Это он организовал утечку из русского МИДа важнейших сведений.

— Его имя?

— Чарльз Кавендиш.

— Так он из рода Девонширов!

— Кажется, племянник или кузен нынешнего герцога.

— И чего его занесло в Россию?

— Какой-то скандал, постыдная история, из-за которой он был вынужден срочно уехать. Америка с Индией его не прельстили, и он подался в Петербург, где занялся торговлей. Но, по-моему, эта лишь вершина айсберга.

— Выходит, у него подмочена репутация, а главное, он не сотрудник посольства. Это нам на руку! Нарочно не придумаешь! Держи связь с этим Кавендишем и сносись в свете новых задач с ним теперь напрямую, минуя Бьюкенена. И подумай о кандидатуре нового посла, пока шлифуешь свои принципы! — напутствовал сына министра достопочтенный граф Дерби.

Глава 22. Опасные связи

Чаров подготовил справку о харьковских фальшивомонетчиках, кою и передал прокурору. Проглядев его сочинение, тот остался доволен и сообщил о новом деле, материалы по которому должны будут поступить в окружной суд завтра к обеду. «Раз так, с утра навещу в сыскном Блока, а после поеду в присутствие», — рассудил Сергей, поймав пролетку на Литейном. «На Николаевскую набережную», — приказал он извозчику, покойно усаживаясь.

— Князь дома? — по-приятельски подмигнул старому слуге Чаров, как из комнат донесся ворчливый голос Несвицкого.

— Тимошка, кто там?

— Сергей Павлович пожаловали, ваше сиятельство! — радостно отозвался Тимофей, принимая шинель и фуражку, покуда их хозяин придирчиво окидывал себя в огромном зеркале в затейливой бронзовой раме, украшенной цветами и херувимами.

— Чаров! Наконец-то! Я уж не чаял тебе увидеть! Думал, обиделся на что? — благоухая духами, в передней появился облаченный в шлафрок Несвицкий. Приятели обнялись, и князь увел гостя в гостиную.

— Какие обиды могут быть между нами — старыми товарищами! Дела службы, князь, дела службы!

— Регата, однако, состоялась в субботу, а на дачу к Мятлеву мы подались в воскресенье, mon cher! Было очень весело, a propos!

— На регате, как ты заметил, я находился в обществе своего дяди Валуева и не мог оставить его немедля. Тем более, я и без того отлучался, как ты, наверное, помнишь, — намекнул на срочную переправу на Елагин остров Сергей. — По окончании гонок, он пригласил меня отобедать, и я не мог отказать родственнику. А вот с воскресеньем, каюсь, виноват. Хотя на самом деле обмишурился мой Прохор. Он запоздал передать твою записку, — долго не раздумывая, оправдался он.

— Надеюсь, ты примерно наказал нерадивого? — грозным тоном провозгласил князь, приглашая садиться.

— Оставил без увольнительной на берег, — плюхаясь в глубокое кресло, в тон ему ответил Сергей, и веселая улыбка растеклась по его лицу.

Тимофей меж тем принес поднос с закусками и бутылку рислинга, кои торжественно водрузил на изящный дубовый ломберный столик возле занавешенного драпировкой окна. Достав из стоявшего в смежной комнате буфета фужеры и посмотрев их на свет, он тщательно протер хрусталь белоснежной накрахмаленной салфеткой, и, разлив вино, почтительно удалился.

— Стало быть, напрасно я на дачу к Мятлеву не попал? — пригубив рислинга, Чаров взялся за гусиный паштет.

— Все было превосходно, пока обедню не испортила полиция, — причмокивая влажными от вина губами, пожаловался Несвицкий.

— Так у вас была полиция? — на удивление искренне воскликнул Сергей, радуясь, что князь сам навел на нужную ему тему.

— В окрестном парке человека убили, — с рассеянным видом бросил Несвицкий, нарезая грушу. — Вначале, на дачу заявился, будь он неладен, пристав, а в полдень из сыскной полиции чин пожаловал, да допрос неуместный, а главное, несвоевременный, всем нам учинил. Да так спрашивал, будто, кто из нас того несчастного укокошил, — неподдельно возмущался князь.

— Ты писал мне о каком-то полезном иностранце? — напомнил о Кавендише Чаров.

— Кислый тип оказался, ни рыба ни мясо, англичанин, словом. Толком ни поел, ни попил, цыган, правда, с упоением слушал, а вот с камелиями время провесть напрочь отказался, и с утрась в город укатил. До сих пор голову ломаю, отчего он с нами увязался?

— Так он чей приятель?

— Владимира. А-а-а…, вспомнил! — хлопнул себя по лбу князь. — Англичанин ему редкий портсигар привез, ну а Мятлев растаял, да свою коллекцию пустился показывать. Он на даче огромную библиотеку содержит. Даже дом под нее переделал, галереи по бокам пристроил, дабы все книги поместить. Помнишь, тот японский свиток, что я тебе на время уступил?

— Разумеется.

— Я его у Мятлева вот на этот кинжал сменял. Дамасская сталь. Прелесть! — вытащив из усыпанных драгоценными камнями ножен с едва читаемой арабской вязью клинок, неуловимым движением князь коснулся им бумаги, и лист тотчас распался на две части.

— Знатная вещица! — похвалил приобретение Несвицкого Чаров, — налегая на паштет и помня о рислинге.

— Кстати, когда веселились на даче, решили всей компанией идти в оперу на «Орфея» Глюка с госпожой Лавровской. Камелий, понятно, не позовем. Буде пожелаешь, можем и тебя прихватить. Англичанин оказался большим почитателем ее таланта. Аж целиком ложу обещал!

— С превеликим удовольствием, князь!

— Тогда заеду по твою душу в четверг. Надеюсь, на сей раз дела службы тебя оставят?!

— Не сомневайся! Буду ждать твою душу с нетерпением!

— Договорились, — поднял фужер Несвицкий.

В квартире его встретил курьер с посланием из Парижа. Герцог Лейхтенбергский не замедлил ответить и подробно извещал о своих планах: «Благодарю за любезное письмо, дорогой друг. Оно пришло весьма кстати и вселило в меня надежду. Меня согревает мысль о том, что в Петербурге есть человек, на которого я могу всецело положиться. Впрочем, я имел возможность убедиться в этом в ходе нашей минералогической экспедиции по Уралу, когда Вы рисковали жизнью в угоду моим прихотям, зачастую не всегда обоснованным. Рад Вашему знакомству с Надин. Надеюсь, теперь Вы лучше понимаете меня и сделанный мною выбор, — без долгих предисловий герцог перешел к волновавшему его вопросу. — У меня будет просьба к Вам. Мое решение связать свою жизнь с этой женщиной окончательно, и не нуждается в одобрении света, равно, как и моих родственников. Однако потеряв расположение семьи, я буду ввергнут в нужду и не смогу достойно обеспечить Надин и наших детей, коих она мне вскорости подарит. Надин должна блистать, а наши дети не терпеть недостатка. Даже если духовная консистория не даст соизволения на ее развод, а власти не выправят ей иностранного паспорта, она покинет Империю тем или иным способом, дабы воссоединиться со мной. Но это — крайний случай, — оценил последствия нелегального перехода границы герцог. — Теперь о сути моей необычной просьбы: помните, когда Вы бывали у меня в кабинете в матушкином дворце, я показывал бриллианты своей прабабки императрицы Жозефины, кои ей дарил Наполеон. Эти камни составляют главную часть моего наследства. Полагаю, что при сложившихся обстоятельствах, стараниями маман, настроенной весьма против нашего союза, я могу быть лишен его. Узнав Вас, я надеюсь, на Вас и прибегаю к Вашей помощи. Вам надлежит посетить дворец и забрать из моего кабинета бриллианты, находящиеся в ларце слоновой кости в верхнем ящике палисандрового бюро. Потайной механизм в виде педали Вы найдете над самым полом, а ключи от кабинета и ящиков вам вручит курьер, доставивший это письмо. Как ларец окажется у Вас, передайте его курьеру. Тот откроет шкатулку и отдаст Вам кольцо и серьги с сапфирами. Не тревожьтесь, в ломбард идти не придется. Отнесете означенные предметы моему ювелиру. Он уведомлен, и отсчитает Вам положенные деньги. Три четверти суммы отвезите Надин. Эти средства ей потребуются для передачи мужу в качестве отступных. Оставшуюся часть оставите у себя. Эти деньги Вам пригодятся в будущем, ибо одному Богу известно, о чем я Вас еще попрошу. Это мое непременное условие», — настаивал его императорское высочество герцог Лейхтенбергский.

«М-да…», — протянул Чаров и вышел в гостиную. Сказать, что просьба герцога озадачила его — ничего не сказать. Он был потрясен и взволнован. Заждавшийся курьер тотчас отдал ему ключи и, сообщив адрес, по которому его следует искать, спешно ретировался.

«Какая же я сволочь, однако», — повторно пробегая глазами письмо, Сергей размышлял о Шувалове и своем сотрудничестве с шефом жандармов. Со всей очевидностью до него дошло, что он едва не перешел ту черту, за которой не будет возврата. Он отчетливо осознал, что не сможет обмануть доверие герцога, растоптать его дружбу и стать предателем его интересов. Подобный проступок оказался выше его морально-нравственных сил. Завтра он встретится с графом и откажется от своего, столь опрометчиво данного ему, согласия.

— Ужин подавать? — раздался за дверью голос Прохора.

— Я сыт, принеси одного чаю, — отстраненно бросил Сергей, обдумывая предстоящее свидание с Шуваловым.

Кавендишу не понравилась манера речи Палицына в боксерском клубе, но он списал ее тон на плохое настроение Кондратия Матвеевича. «Ничего, когда получит пакет с гарантиями, запоет по-другому», — с сардоническим выражением лица хмыкнул аристократ-британец, велев слуге позвать кучера. Не прошло и четверти часа, как на Дворцовой остановилась знакомая бричка и, забрав разодетую в пух и прах Авдотью, стремительно унеслась с площади.

— Куда мы едем, Чарли? — поинтересовалась девушка, удивленная движению брички в прямо противоположную от первоначальной цели их путешествия сторону.

— К модистке, душенька, — забавно произнеся последнее слово, сосредоточенно отвечал Кавендиш, рассматривая фланировавшую по Невскому проспекту публику.

— К модистке? — еще более удивилась она.

— Хочу сделать тебе подарок, — загадочно вымолвил он, приказав кучеру свернуть на Большую Мещанскую улицу и ехать до дома аптекаря Штрауха на Гороховой, по которой и проживала известная на весь Петербург модистка.

— Шарман, тре шарман, месье Каванди! — экзальтированно восклицала мадам Дюбуа, заставляя затянутую в сногсшибательный вечерний туалет Авдотью повернуться то одним, то другим боком.

Немилосердно втыкая булавки в алый атлас и белый шелк, она придирчиво рассматривала, как сидит на ней кринолин в огромном, обрамленном массивной резной рамой, зеркале. Удовлетворившись осмотром, мадам наказала быть у себя завтра на окончательной примерке.

— А как насчет прочих аксессуаров? Перчатки с веером, да и шляпку с туфлями мы бы желали приобресть у вас, — поинтересовался Кавендиш.

— Подбирать на примерка, как ридикюль, — взмахнула порывисто ручкой мадам Дюбуа, одарив бесподобной улыбкой англичанина. В эту минуту звякнула сонетка, и новые клиенты появились в передней.

— Как ты угадал, что, то чудесное платье, будет мне впору? — искренне изумлялась горничная, когда они сели в бричку.

— Все очень просто, май диа. Прикинул твой размер и сообщил мадам Дюбуа. В ответ она сказала, что у нее есть на тебя туалет, не выкупленный прежде одной особой, — небрежно бросил он, глядя в светящиеся восторгом, полные восхищения глаза девушки.

О том, что особа, коей предназначалось великолепное платье, в одночасье скончалась при неясных обстоятельствах, он предпочел умолчать.

— Ты хочешь, чтобы в нем я куда-нибудь пошла с тобой? — не ровно дыша, со скрытой надеждой спросила девушка.

— В четверг мы ангажированы в театр, и я хочу, чтобы ты затмила своей красотой присутствующих на спектакле женщин, — пафосно заявил британец не отличавшейся по меркам того времени выдающейся красотой Авдотье, хотя ее наружность была весьма выразительна, благодаря точеной фигуре и огромным иссиня-черные глазам на смуглом худощавом лице.

Кавендиш решил появиться на людях с представительницей противоположного пола с определенной целью — пресечь ходившие пересуды о своей сексуальной ориентации. Тянувшийся из Лондона шлейф настиг-таки его в Петербурге, и он задумал раз и навсегда покончить с нелепыми толками. Да и вывод в свет простушки горничной, коей ему представлялась на тот момент Авдотья, послужит верным залогом ее преданности.

Глава 23. Обмануть шефа жандармов

— Чем порадуете, господин Блок? — спросил молодого человека Чаров, когда на следующее утро приехал в сыскное отделение.

— Есть новости по убийству на Петергофском шоссе, господин коллежский асессор, и новости весьма неожиданные, — с озабоченным видом заявил полицейский следователь и закурил папиросу.

— Ну не томите ж, рассказывайте!

— Когда труп неизвестного привезли в мертвецкую, его там обмыли как следует, опосля чего дежуривший в морге лекарь произвел детальный осмотр тела.

— Ну, и?! — сгорал от нетерпения Чаров.

— Первопричиной смерти явилось ранение в сердце, произведенное в результате выстрела из револьвера, а вовсе не удар по темени тяжелым предметом и те страшные колото-резаные раны в области груди.

— Вот это да! — воскликнул Сергей, пораженный выводом судебного патологоанатома. — Стало быть…

— Предполагаемого студента сперва застрелили, а потом уж поглумились от души ножиком, — не дал договорить ему Блок. — Труп был настолько обезображен и залит кровью, что прибывший в Лигово на место преступления доктор попросту не заметил входного отверстия от пули на груди покойного при первичном осмотре, — объяснил он врачебную ошибку.

— А личность убитого…

— Полагаю, не сегодня завтра установим, — уверенно отвечал почуявший след сыскарь.

После визита к Блоку он отправился к Цепному мосту, имея заднюю мысль не застать Шувалова на месте. Ожиданиям Сергея не суждено было сбыться. Граф пребывал в особняке Третьего отделения, и узнавший его адъютант предупредительно ввел в кабинет шефа жандармов.

— Признаться, не ожидал подобного исхода, — задумчиво протянул Шувалов, прочитав письмо герцога.

— Полагаю, его высочество просчитал все последствия своей женитьбы на Акинфиевой, — осторожно предположил Чаров.

— Так-то оно так, да не так, — досадливо хлопнул по столу Шувалов. — Не похоже на герцога!

— А если матушка его высочества повлияла на сына?

— Сомневаюсь! Она не может служить ему примером. Великая княгиня завела роман с графом Строгановым еще при жизни покойного отца герцога его высочества Максимилиана. К счастью, эту связь, а потом и их морганатический брак удалось сохранить втайне от императора Николая. Поговаривают, что лишь сам герцог да его старшая сестра, принцесса Баденская — настоящие дети Максимилиана. Все последующие — от Строганова.

— Но ему известно отношение его величества к Акинфиевой.

— И что из того! Государь тоже не безгрешен, да простит меня Бог! Весь двор судачит о его связи с юной Долгорукой, — в сердцах ляпнул лишнее граф, — а в салонах распевают возмутительные куплеты про продажу нами Аляски, — искренне негодовал он.

— Куплеты про Аляску?! — встрепенулся Чаров.

— Вот, извольте взглянуть на эту мерзость, — он протянул ему листок со стихами.

— …Когда я был царем российским,

Блядей французских я любил

Продав в Америке владенья,

Я им подарков накупил… — прочитал Чаров.

— Причем сия отвратительная пакость поется на фривольный мотивчик, взятый из оперетки Оффенбаха «Орфей в Аду», да еще накануне отъезда государя на выставку в Париж. Неслыханная дерзость! По замыслу этих борзописцев, наш император попадает в Ад и распевает там подобные куплеты. Безбожное паскудство! — брызгал слюной Шувалов. — Ладно, забудем про то. Итак, вы спросили?..

— Я лишь заметил вашему высокопревосходительству, что его императорское высочество герцог едва ли осмелится пойти против воли государя, да и…

— Осмелится, еще как осмелится! — резко оборвал его шеф жандармов, показав своим видом, что слабо верит в происшедшую в герцоге перемену. — К тому же сама мадам, во что бы то ни стало, желает развестись с мужем. О том свидетельствует их переписка, нами в черном кабинете[42]просмотренная. Господин Акинфиев готов дать ей развод и признать вину за якобы имевшие место случаи прелюбодеяния. Правда, свое согласие он оценил в весьма солидную сумму. Впрочем, герцог без труда выплатит ее, как и князь Горчаков, возможно. Хотя последнему это будет сделать куда затруднительнее. Не в пример его высочеству, князь отнюдь не богат.

— Мадам требует денег от них обоих? — искренне удивился Чаров.

— Убежден, она сыплет пудру на мозги министра на предмет замужества и вытягивает из него деньги, — без обиняков отрезал его сиятельство и взялся вновь за письмо. — Ничего не понимаю, — окончив чтение, заключил он. — Это письмо совершенно против логики последних событий и идет вразрез наших собственных наблюдений за Акинфиевой.

— Ваше высокопревосходительство полагает… — сделал непонимающую мину Чаров, застряв на полуслове.

— Или герцог действительно изменил своим планам и решил отказаться от женитьбы на Акинфиевой, во что я не верю, или мадам определилась с выбором в пользу вице-канцлера.

— Однако герцог — куда выгодная партия! — в нужном духе поддержал разговор Чаров.

— Иных мнений и быть не может! — живо откликнулся шеф жандармов. — Ничего не понимаю, — в третий раз, пробежав текст глазами, — повторил он, нахмурившись. — Кто доставил вам послание герцога? — после затянувшейся паузы вопросил он.

— Курьер, ваше высокопревосходительство. От герцога прибыл курьер ко мне на квартиру, — в тревожном недоумении пояснил Сергей.

— Понятно, что курьер, но кто он? Как выглядел? Где изволил остановиться? — нервно хрустя пальцами, раздраженно сыпал вопросами Шувалов.

— В летах, на вид годов сорока будет, обыкновенной наружности. Где остановился, не сообщил, поскольку герцог не ждет от меня немедленного ответа, как явствует из письма.

— Странно, все это чрезвычайно странно, Чаров, — недовольно бурчал шеф жандармов. — И все-таки повидайтесь с Акинфиевой и передайте ей тот ваш камень. Поглядим, как она с ним поступит, — несколько успокоившись, он вспомнил о его идеи с лейхтенберитом[43].

— Непременно, ваше высокопревосходительство. Сегодня же и передам.

— И уведомьте меня запиской на оный предмет. Кстати, оставьте мне на часок письмецо герцога, в приемной его вернут вам, — завершил аудиенцию шеф жандармов.

Едва за Чаровым закрылась дверь, граф позвал адъютанта, приказав отдать текст на графологическую экспертизу. «Пусть мои молодцы почерка сверят, а то уж больно скоро его высочество изволил планы свои поменять. Или, по совету этой интриганки, решил подпустить туману и распространить ложный слух о своих намерениях, коли письмо не подменили и почерк признают за его. А если подменили, тогда, кто и когда это сделал? Жаль, что Чаров не узнал адрес курьера, наблюдение за ним установить следует. А если письмо Чаров подменил? Нет, это совершенно невозможно», — мучился подозрениями Шувалов.

Выйдя из приемной, Сергей направился к Мерзликину.

— Значит, желаешь до конца недели Шнырем попользоваться?

— Буду весьма признателен, коли позволишь, — с искательным лицом подтвердил Чаров.

— Позволить-то, позволю, о чем речь — свои люди. Только вот… — умолк на мгновение он, — начальство о его личности у меня уж справлялось, да я придумал, что сказать. Не тревожься, до конца недели он твой, но опосля, не взыщи. В понедельник он должен стоять как штык в этой комнате. Ну, а от тебя, сам знаешь, уговор дороже денег, — посмотрел на него с прищуром Мерзликин, — услуга одна мне понадобится.

— Не сомневайся, Яков Петрович, сделаю, все что смогу.

— И может быть даже больше, — с потаенной грустью вымолвил Мерзликин.

Чаров немало обеспокоился шуваловской уловкой с письмом. Забрав его у адъютанта, он всю дорогу до службы придирчиво рассматривал бумагу на предмет появления новых сгибов, пятен и прочих подозрительных следов, но ничего подобного не обнаружил. Поскольку необходимые документы так и не поступили в Окружной суд, он придумал себе дело в Департаменте законов и уехал из присутствия. В Сенате он долго не задержался и явился на квартиру Акинфиевой в третьем часу пополудни. К его счастью, Надин оказалась дома и любезно приняла его.

— Какой восхитительный камень! — любовалась минералом женщина, рассматривая его на свету.

— Так вы возьметесь передать его герцогу? — хотел уже для себя установить ее истинные намерения Чаров.

— Разумеется, я передам ваш подарок Николя, — отбросив смущение, откровенно призналась Акинфиева. Едва он показал ей настоящее письмо герцога, прикрыв конвертом слова о дворце и бриллиантах, ее отношение к нему стало доверительным. — Кстати, о чем он попросил вас? — Надин не упустила случая полюбопытствовать.

— Об этом вы скоро узнаете, может быть, даже сегодня, — он ушел от прямого ответа.

— Фу, какой противный! — привычно надула губки Акинфиева, продолжая любоваться камнем.

— Но как вы намереваетесь выехать в Париж, не имея паспорта? — завладев ее расположением, спросил в лоб Сергей.

— Паспорт у меня будет, не тревожьтесь! — без тени сомнения заявила она и спрятала в ридикюле камень.

— Мои поздравления, мадам герцогиня. Ваше высочество! — подыграл ей Чаров и почтительно приложился к ее ручке. Он явственно увидел, что сказанное пришлось ей по сердцу.

— Скоро всем так придется титуловать меня[44] и даже тем, кто этого вовсе не желает, — со злорадным блеском в глазах, победно провозгласила Акинфиева, пытаясь незаметно отодвинуть оставленный на каминной полке и закрывавший текст письма конверт.

— Не смею вас более задерживать, — заметив ее движение, Чаров проворно забрал письмо и с милой улыбкой удалился.

У него было возникла шальная мысль — спуститься к Горчакову и сообщить князю, что расследование успешно продвигается, и он вот-вот назовет ему имя виновного в пропаже пакета. Но уже на лестнице он передумал: «Оценить реакцию министра было бы полезно, однако…, — напряженно размышлял он, — вдруг она не шантажировала его и пакета государева не брала, а иным известным ей путем выманила у старика паспорт для себя? Только спалюсь понапрасну. Палицына нужно на днях прижать, а там, глядишь, и по Авдотье что-нибудь да вытанцуется».

Глава 24. Похищение бриллиантов и новые обстоятельства

Отобедав в трактире, он приехал в Мариинский дворец, сказав стоявшему в карауле казаку, что желает осмотреть интерьеры. Некоторые залы резиденции великой княгини были отведены, по ее настоянию, для открытого посещения публики, и его легко пропустили, предупредив, что в пять часов дворец закроют для свободного доступа. Столкнувшись в вестибюле с комендантом, он решил поменять цель визита. С улыбкой выслушав экспансивно размахивавшего портфелем чудака, комендант провел его служебным коридором к управляющему.

— Ея императорское высочество изволит пребывать с младшими детьми в Сергиевке[45] и прямо из Петергофа отбудет по железной дороге за границу.

— Стало быть, мне следует немедля туда податься.

— Ежели хотите застать ея императорское высочество, — исполненный собственной значимостью, важно ответствовал управляющий.

— В таком разе, позвольте откланяться. Провожать меня излишне, я найду дорогу, — предупредил его желание Чаров и вышел в коридор.

Проследовав анфиладой пустовавших комнат, он вновь оказался в Главном вестибюле, где в ту минуту не было ни души. Лишь чья-то высокая фигура в мундире генерал-адъютанта мелькнула на устроенной слева лестнице[46], исчезнув в покоях второго этажа. «Это же граф Строганов!» — пронеслось в его голове. Поднявшись вслед за ним, он прошел в ротонду и, толкнув одну из дверей, попал в смежную с комнатами герцога галерею.

Смотревший на Исаакиевскую площадь кабинет его высочества был, ожидаемо, заперт. Открыв дверь, он вновь вложил в замок ключ, и один раз повернув его, подошел к массивному палисандровому бюро, стоявшему в оконном простенке, по краям которого высились средневековые немецкие алебарды и турецкие абордажные топоры. Нажав ногой на едва различимую, растворившуюся в паркетном рисунке, педаль, он открыл крышку и, подобрав ключ к верхнему ящику, выдвинул его на расстояние локтя. Заветный ларец слоновой кости сверкнул серебряной окантовкой. Бережно взяв ларец в руки, он встряхнул его. Внутри тяжело звякнуло. Опустив в портфель сокровища, он запер осиротевший ящик и, вернув на место крышку бюро, вернулся к двери.

Приближавшиеся шаги заставили его насторожиться. Поспешно вытащив из замочной скважины ключ, он спрятался за опущенной драпировкой. Щелкнул замок, и в кабинете герцога появился дворецкий. Насвистывая мелодии Оффенбаха, он закрыл форточки и, опустив, остававшиеся поднятыми, драпировки, удалился с безмятежным видом. «Уф!» — вытер выступивший пот Чаров и выбрался из укрытия. Когда скрип половиц затих, он бесшумно отпер замок и, оказавшись по ту сторону двери, также тихо ее запер. Осторожно двигаясь галерее, он увидел гасивших свечи слуг. Установив лестницу, они поочередно поднимались к люстре и, сделав дело, передвигали ее к следующей. Проклиная медлительность прислуги, количество люстр и несметное число в них горевших свечей, он едва дождался окончания церемонии. Убедившись, что путь открыт, он спустился в служебный коридор и, пройдя знакомой анфиладой, покинул дворец воротами для прислуги. Благо неохраняемый вход по Новому переулку запирался лишь на ночь.

Нечаев выполнил задание Палицына и подобрал ему нужных людей. Один был спецом по морским минам и прекрасно разбирался в системах Нобеля и Якоби, другой оказался не менее сведущим в изготовлении адских машин, как и в идеях Бакунина. Кондратий Матвеевич повстречался с обоими. Опасаясь раскрыть свое инкогнито, он использовал грим и чужое имя, что, однако, не помешало Шнырю вычислить его.

— Бурную деятельность развел твой подопечный! — заметил Чаров и с благодарностью посмотрел на тайного агента.

— Студентиков я тех срисовал, будьте покойны, они допреж наблюдаемого из квартиры учителя подались. Один минут за пять, а другой, аккурат, за минуту вышел.

— Раз уж ты за расследование взялся, будь любезен до конца его и довесть, — пошутил с улыбкой Сергей. — Завтра за оной квартирой присмотришь, а если ее хозяин куда идти или ехать вознамерится, за ним походишь. Эх! Жаль, что ты у меня один такой. Надо бы и за теми субчиками проследить.

— Ежели, кто из них завтра на 7-й линии объявится, могу до дому того и довесть.

— Сделай милость, ну а я за наградой тебе похлопочу, да и аттестацию наилучшую выдам. Яков Петрович доволен будет. А это покамест от меня прими, — аки дорогого гостя проводив агента до двери, сунул Шнырю деньги Чаров.

Тем же вечером он получил записку от Блока: «Личность убитого установлена. Как мы и предполагали, это студент Технологического института Барсков Платон Федорович, от роду двадцати лет. Как показала квартирная хозяйка, опознавшая тело, в день убийства ее постоялец ушел спозаранку и больше, по понятным причинам, домой не возвращался. Коли желаете знать подробности, приезжайте завтра в отделение, или сегодня ко мне на квартиру. Нынче я долго спать не лягу».

— Значит, за Барсковым приезжала коляска и увезла несчастного на свидание с роком?

— Если за рок принимать молодых людей, бывших в коляске, тогда вы правы, господин Чаров.

— Полагаете, те тоже студенты?

— На шум подъезжавшего экипажа хозяйка квартиры выглянула в окно и увидала всю троицу. По ее описанию, сидевшие в ландо молодые люди вполне подпадают под студентов. Да и извозчик так их характеризует.

— Вы нашли и допросили извозчика?! — Чаров изумился его прыткости.

— Подобных четырехместных ландо не так уж и много, а узнать, какое из них таскалось с раннего утра на Гороховую и моталось в Лигово не составило большого труда.

— А откуда взялась та троица?

— С Васильевского. Они наняли экипаж возле Андреевского рынка и отбыли за Барсковым на Гороховую, после чего все отправились в Лигово. Против железнодорожного вокзала они отпустили ваньку. На его вопрос: «Когда господа изволят возвертаться?» — один, темно-русый с горящими, как уголья глазами, ответил, что ожидать их не нужно, они, дескать, опосля сами поездом в город вернутся.

— Он запомнил их приметы?

— Лучше других описал того, с огненным взглядом, но и остатних портреты предоставил.

— Возле Андреевских рядов, стало быть, они извозчика взяли?

— Аккурат по 6-й линии, — пояснил Блок.

«Совсем рядом с местом, где живет тот молодой учитель Закона Божия, с которым ведет дела Палицын», — подумал Сергей и перевел разговор на Кавендиша.

— А что нового ваш Ермилов рассказывает? — напомнил о ходившем за англичанином филере Чаров.

— Да так, ничего примечательного. Сегодня в посольство свое английское ездил, а вчерась опять с Авдотьей шашни крутил. У мадам Дюбуа туалет ей заказывал. А модистка она дорогая, от клиентов отбоя нет.

— Выходит, он не того, мальчиками не интересуется?

— Поди, теперь, угадай! Как на духу вам скажу, не знаю. Черт разберет этого Кавендиша! — сплюнул в сердцах сыскарь.

— Черт не черт, а оная особа у вице-канцлера служит, квартиру ему прибирает и многое выведать может, коли этого ухажер ее пожелает. К примеру, кто знал, что она по-аглицки не только разумеет, но и изъясняться может? — вспомнил про ее болтовню с кучером британца Чаров.

— Не проста штучка, не проста, — задумчиво подтвердил Блок.

— Вот то-то и оно. Не вправе давать вам советов… — Чаров прокашлялся. — Но, если вы отрядите своих людей на Васильевский остров к дому Андреевского приходского училища, снабдив их приметами той самой троицы, что сообщил извозчик, у вас появится верный шанс выследить их.

— Не соблаговолите пояснить, — оживился полицейский следователь.

— По оному адресу проживает некий господин Нечаев — учитель Закона Божия. Он у меня давно на примете. Подозреваю, что он был в том ландо. Мой человек завтра прибудет туда, имея цель наблюдать за квартирой. Но одному ему за всеми не угнаться, когда двое других туда пожалуют.

— Что ж, люди у меня по такому случаю найдутся и я, пожалуй, воспользуюсь вашей подсказкой, господин Чаров.

— Благодарствую за чай, дорогой хозяин, — Сергей стал прощаться.

За день он порядком набегался. После изъятия бриллиантов в кабинете герцога и нетривиальной эвакуации из дворца он посетил курьера, после чего увиделся с ювелиром, дотошным нелюбезным стариком. Просидев у того битый час, он в итоге получил требуемое. Не желая держать у себя столь значительную сумму, он отвез деньги на Дворцовую, а когда оказался дома, его ожидала та самая записка от Блока.

«С ума сойти, как же она любит деньги!» — добравшись, наконец, до постели, размышлял Чаров, сильно позевывая. Перед ним стояло лицо Акинфиевой. Трепещущие ресницы оттеняли восторженный алчущий взгляд, привычная пухлость алых губ спала, став сухими и тонкими, они вдруг почернели, и кончик ее языка беспрестанно увлажнял их. Дерганая суетливость ненужных движений выдавала ее волнение, а слова навязчивой благодарности сладкой патокой вязли в ушах. «Еще то, сокровище, да простит меня его высочество», — извивалась змеей засыпавшая мысль.

Глава 25. Театр уж полон, ложи блещут…

Несвицкий заехал за ним, и они покатили в театр. Множество экипажей, шикарных и простых, запрудили площадь. Поток блестящей публики медленно вливался в освещенный, убранный коврами, подъезд и тягуче растекался по разные стороны беломраморного фойе.

— А вот и наш благодетель! — князь кивнул в сторону длинного, одетого в синий фрак, господина, в коем Чаров немедля признал рыжеусого.

Англичанин стоял посреди фойе в обществе незнакомой ему великосветской дамы.

— Пойдем, я тебя представлю, заодно и с красавицей познакомимся, — энергично увлек его за собой Несвицкий.

Мужчины поздоровались, а Чаров с князем приложились к ручке спутницы Кавендиша мадемуазель Базилёфф, как ее отрекомендовал, на французский манер, британец. Когда Сергей оторвался от лобзания ароматной, пахнувшей фиалками руки, он встретился взглядом с Авдотьей, смущенно улыбавшейся ему. Едва не потеряв дар речи и, с трудом совладав с собой, он выдавил из себя пару учтивых фраз, как увидел в ее ушах сапфировые серьги, кои давеча отнес ювелиру. Если присутствие в театре приглашенной британцем горничной он еще мог пережить, то понять наличие на ней столь ему памятных драгоценностей из секретера герцога было непостижимо.

— Понравились сапфиры мадемуазель Базилёфф? — заметил его остолбенение Несвицкий. — Они действительно великолепны, Чаров! Дивной чистоты камни, а какие бриллианты вокруг! Тонкая изумительная работа! Серьги точно под стать хозяйке. Ты видел, какое у нее прелестное одухотворенное лицо! Надо бы приударить! — не переставал восхищенно восклицать князь, не спуская глаз с горничной.

В ложе английского посла разместились, не чинясь, широко и свободно. Несвицкий, испросив разрешение Кавендиша, занял кресло подле Авдотьи, которая оказалась между ним и англичанином. Чаров со Шварцем покойно расположились сзади, на стульях второго ряда. Когда оркестр заиграл увертюру и пополз малиновый бархат занавеса, к ним присоединились припозднившиеся Мятлев и его давний приятель Чайковский[47], как и Сергей, окончивший курс Училища правоведения, только раньше его на три года. Будучи чиновником Министерства юстиции, Чайковский тяготился скучной рутиной службы. Решив целиком посвятить себя музыке, он отучился в Петербургской консерватории и теперь состоял профессором композиции при Московской консерватории. Исполнительница партии Орфея была хорошо знакома ему, и он с упоением наслаждался ее пением.

— Какой сочный бархатный голос! Чудесное контральто! И как изящно господин Берлиоз изменил Глюка![48] — с чувством восклицал он, стоя аплодируя госпоже Лавровской.

— Ее исполнение восхитительно! Бесподобно широкий диапазон! — вторил Чайковскому Несвицкий, попутно оглядывая публику, разбредшуюся по опустевшему партеру, ввиду начавшегося антракта.

Кавендиш с Авдотьей направились в буфет, Чаров последовал за ними. Он решил не обнаруживать свое знакомство с горничной, дабы не конфузить или, того хуже, застать врасплох новоявленную мадемуазель Базилёфф. К его удивлению, та порядочно изъяснялась по-французски, и могла поддержать беседу на любую тему, да и, вообще, не тушевалась и держалась достойно. «Если не знать, кем она служит — никогда не подумаешь, что перед тобой горничная», — поражался тому, как ловко она управляется с веером и носит изящный, в тон платья, ридикюль. Даже появление в фойе, где был устроен буфет, вице-канцлера Горчакова под руку с Акинфиевой не смутило ее, что, впрочем, нельзя было сказать о Надин. Та хищно впилась глазами в туалет и серьги Авдотьи, а когда узнала ее, безмятежно поедавшую пирожное, готова была растерзать несчастную на месте. Прошипев пару слов своего спутнику, они прошествовали далее, при этом Горчаков обернулся и одарил ледяным взором девушку.

Затерявшийся в толпе Чаров с интересом наблюдал эту сцену, прикинув, что настало самое время сойтись с британцем поближе. Улучив момент, когда тот оставил Авдотью угощаться фруктами и шампанским в компании Несвицкого и, к явной досаде князя, прилепившегося к ним Шварца, он завел разговор с Кавендишем. После первых малозначащих и дежурных фраз англичанин пожаловался на несовершенство таможенных тарифов и выразил заинтересованность в скорейшем развитии русских железных дорог.

— Насчет тарифов не скажу, хотя, по-моему, они пока что весьма либеральны, а вот на предмет расширения нашей железнодорожной сети полностью с вами согласен. Отсутствие железных дорог тормозит отечественную промышленность и торговлю. Дело упирается в недостаток внутренних финансовых ресурсов, привлечение же иностранных капиталов не всегда удобно, — весьма кругло пояснил он, умолчав о вопиющем воровстве и казнокрадстве причастных к строительству железных дорог лиц.

— Не стоит бояться иностранцев, господин Чаров. Для такой протяженной страны как Россия железные дороги первейшая надобность, — с важностью знатока подчеркнул он.

— Правительство уделяет пристальное внимание поднятому вами вопросу, господин… не имею чести вас знать, — услышав знакомый голос, Сергей повернул голову и встретился глазами с сановным родственником.

— Позвольте вам представить, дядюшка. Господин Кавендиш, британский коммерсант.

— Польщен знакомством, экчеленц, — почтительно поклонился англичанин.

Несвицкий как-то проговорился ему, что Чаров состоит в родстве с министром внутренних дел Валуевым, и едва Сергей назвал вторгнувшегося в их беседу господина с выглядывавшей из-под фрака красной лентой[49]дядюшкой, тот сразу понял, кто перед ним. Пребывая в благодушном настроении, Валуев обстоятельно отвечал Кавендишу и, оседлав свой конек, разглагольствовал про железные дороги аж до конца антракта. Прозвучавший третий звонок заставил его вернуться в зал с нескрываемым сожалением.

— Министр, ваш дядя, — увлекательный собеседник, — заметил Чарову Кавендиш, как перед ними возникла освободившаяся от общества князя Авдотья.

— Пойдемте уж, господа, нехорошо опаздывать, — на этот раз по-русски молвила госпожа Базилёфф и, с лучезарной улыбкой взяв под руку Кавендиша, увлекла его в ложу.

По дороге им повстречалась оживленная группа ярких бородатых мужчин, задержавшихся в буфете и спешивших теперь на свои места.

— Какие колоритнейшие персонажи! — кивая на жизнерадостных бородачей, в брезгливом небрежении съязвил англичанин.

— Полагаю, это члены делегации славянских народов, не имеющих своего отечества. Подданные Австро-Венгрии и Оттоманской империи, прибывшие на Славянскую Этнографическую выставку, — объяснил присутствие болгар и сербов в театре Чаров.

— Но ведь выставка открывается в Москве! — немедля парировал нахмурившийся Кавендиш.

«Ишь ты! Газеты наши, вижу, внимательно читаешь и за новостями следишь. А может, не одними газетами да слухами пробавляешься?» — отметил в уме он, вслух же произнес:

— Они приехали в столицу ради встречи с официальными лицами и видными деятелями русской политической сцены, — ничтоже сумняшеся, авторитетно проронил Сергей и украдкой глянул на Кавендиша.

Его насупленная мина говорила лишь об одном — он был неприятно поражен сообщенным известием.

— Господа, вы мешаете слушать оперу! — весьма нервным тоном сделал им замечание Чайковский, когда они, продолжая беседовать, пробирались в ложу.

— Молчим, молчим, месье Пьер, — нащупывая в темноте стул, извиняющимся голосом отозвался Чаров.

Уступая настойчивости Кавендиша и горячо поддержавшего его желание Несвицкого, Мятлев уговорил-таки Чайковского отправиться за кулисы и поздравить Лавровскую с триумфом. А он был полным. Восхищенная публика многократно вызывала певицу на бис, скандировала «браво» и забрасывала сцену цветами. Особенно неистовствовала галерка. Небогатый люд верхних ярусов оказался тонким ценителем искусства и преданным почитателем молодого таланта.

Жаждущих попасть в уборную певицы было предостаточно, и только личное знакомство Чайковского с сотрудником дирекции Мариинского театра, отважно защищавшим дверь гримерки от назойливости толпы, позволило им попасть внутрь.

— Как только ея императорское высочество изволит покинуть Елизавету Андреевну, я немедля пропущу вас, — доверительно шепнул он ему.

— Великая княгиня Елена Павловна оказывает покровительство госпоже Лавровской, — удовлетворил всеобщее любопытство Чайковский. После ухода августейшей особы он первым вошел к ней, через минуту позвав остальных.

Авдотья со Шварцем пожелали остаться и дожидались в фойе. Шварц нагрузился в буфете коньяком и теперь пребывал в молчаливой задумчивости, тогда как Авдотья откровенно устала. Поход в оперу нелегко ей дался, и, обмахиваясь веером от мадам Дюбуа, она наслаждалась покоем. Увидев, что горничная в относительном одиночестве, Акинфиева коршуном налетела на нее, потребовав объяснений. Не позволив ей затеять скандал, Авдотья твердо дала понять, что вольна поступать как захочет и та не вправе указывать ей.

— Но как ты смела появиться в ложе английского посла и надеть туалет и серьги, кои тебе не по чину?! — в гневе топала ножкой Надин и на ее лице проступили пятна. — Кстати, откуда они у тебя?

— Кавалер подарил, — с тайным вызовом бросила она.

В это мгновенье очнувшийся от хмельного забытья Шварц уставился на Акинфиеву покрасневшими бычьими глазами, спросив, что мадам, собственно, угодно. Оценив, что грозит оказаться в глупом положении, она ретировалась, оставив заданный Шварцем вопрос открытым.

Пока в фойе шли препирательства с Акинфиевой, в уборной Лавровской разыгралась похожая на фарс сцена. Картинно упав на колено, Кавендиш умолял певицу принять от него скромный дар — сапфировое кольцо с бриллиантами. Лавровская решительно отказывалась, и лишь под влиянием Чайковского, согласилась взять дорогой подарок и даже надела его на палец. Все ахнули. Изменчивый блеск камня, то насыщенно синий, то нежно-голубой, изумительно сочетался с сиянием ее чудных, подобных голосу, бархатных глаз. Стоявший в сторонке Чаров на этот раз был спокоен. Он исчерпал свой эмоциональный запал и безмолвно взирал на сюрреализм жизни.

Глава 26. Интриги и заговорщики

Дома его ожидал Шнырь и очередная записка от Блока.

— Наблюдаемый с Екатерининского опять приходил к учителю Закона Божия и допоздна пробыл у того на квартире.

— Кто еще к нему приходил?

— Да все те же студенты, что вчерась были. Одного я до квартиры проводил. Подфартило, что живет недалече. Возле церкви Успения его дом будет. Причем оный аж три раза к учителю заявлялся. Поначалу какой-то куль приволок, а после так заходил. С утрась дворника расспрошу, кто таков.

— Это все? — развернул записку Чаров.

— Все, да не все. К учителю, сдается, человека из полиции приставили. Когда он в сторону Николаевского моста подался, за ним означенный агент и пошед.

— Благодарю за службу, господин Шнырь. Лица, кои на квартиру Нечаева являлись, уже известны, — он потряс посланием Блока. — Так что с легким сердцем дуй завтра на Екатерининский и глаз с того субчика не спускай. Ежели какая непредвиденность случиться, поступай по своему разумению.

— Понял, ваше высокоблагородие, не сумневайтесь, — вскинулся подобострастно агент.

Следуя совету Чарова, Блок направил людей по указанному им адресу и не прогадал. К полудню агенты срисовали всю троицу, а к вечеру сыскарь поименно знал личности тех, кто ездил к покойному Барскову на Гороховую, а после вместе с ним в Лигово. Молодой человек, что жил возле Успенской церкви, и которого провожал Шнырь, оказался, как и Нечаев, вольнослушателем университета по фамилии Лиховцев. Третий, Кальцинский, был тот самый земляк Нечаева, что делил с ним кров его казенной квартиры. Решив действовать на опережение, тем же днем Блок арестовал Лиховцева и с пристрастием допросил его. Пребывание в камере на пару с раскаявшимся в убийстве столяра Егорием, приобретшего к тому времени весьма жалкий вид, вкупе с жестким обращением полицейского следователя подвигло Лиховцева к сознанию.

— Как приехали в Лигово, Нечаев отпустил извозчика, и мы пошли в сторону Новознаменского парка, — начал рассказывать он. — По земле стелился туман, а при подходе к парку он достиг человеческого роста, что затрудняло прицельную стрельбу.

— Отчего вы выбрали это место? Пристрелять пистолеты и поупражняться в стрельбе, можно было бы и ближе. На Васильевском острове, например, — засомневался Блок.

— Нечаев сказал, что где-то там находиться стрельбище, принадлежащее Офицерской стрелковой школе, а посему наши выстрелы ни у кого не вызовут любопытства.

— Допустим, — кивнул полицейский следователь, вспомнивший о расположении в тех краях учебного пехотного батальона.

— Убедившись, что парк окутан густым влажным туманом, Нечаев приказал выйти к берегу Финского залива. У самой кромки воды воздух был чист и прозрачен, и мы вдосталь настрелялись.

— Далее?

— Пошли назад, чтоб поспеть к поезду, — пожал он плечами. — Нечаев хотел непременно вернуться в город поездом, хотя омнибусы отходили каждый час с Лиговского вокзала.

— Нечаев, смотрю, пользуется у вас непререкаемым авторитетом, — усмехнулся Блок.

— Совершенно справедливо заметили, господин следователь, — не заметив его иронии, подтвердил Лиховцев.

— И что же случилось по дороге к вокзалу?

— Кальцинский, прослушавший один курс Медико-хирургической академии, поспорил с покойным Барсковым, что способен произвесть вскрытие трупа, и установить причину смерти больного за первые пять минут осмотра. Ему, дескать, не нужно детальное изучение каждого органа, достаточно лишь взглянуть на вскрытое тело, и диагноз у него в кармане.

— А Барсков с ним, стало быть, не согласился?

— Он прямо заявил ему, что тот врет, как сивый мерин, да и, вообще, суждения имеет, сродни мало умному школяру. Тот вспыхнул, стал размахивать пистолетом, револьвер у него на тот момент в руках был, и нечаянно, я уверен — нечаянно, спустил курок. Грохнул выстрел, Барсков упал, мы все разом подбежали к нему, а он уж не дышал. Кальцинский забился в истерике, орал благим матом, и Нечаеву пришлось зажать ему рот.

— Отчего тело погибшего товарища столь звероподобно изувечили? — грозно посмотрел на него Блок.

— Когда Кальцинский успокоился и перестал истерить, Нечаев достал из своей сумки нож и, протянув Алексею, приказал делать вскрытие. Тот затрясся как осиновый лист, упал на колени, просил у нас всех прощения, лобзал лицо убитого им Барскова, но Нечаев оставался неумолим. Схватив протянутый им нож, трясущимися руками он начал было делать надрез, как в одночасье, придя в исступление, стал наносить беспорядочные удары ножом в грудь покойному, лупить сапогами по голове и кромсать его тело без всякого смысла и понятия. Мы с Нечаевым насилу оттащили его. Потом сбросили труп в канаву, да ветками закидали.

— Ясно, — с нескрываемой брезгливостью протянул следователь, решив завтра же поутру нагрянуть на 7-ю линию и арестовать Кальцинского, а вкупе с ним и Нечаева.

По дороге из театра Акинфиева устроила Горчакову сцену, потребовав рассчитать горничную.

— Какая наглость появиться в посольской ложе, да еще в подобном щегольском, не по званию ей наряде! — выливала поток своей желчи на голову вице-канцлера Надин.

— Очевидно, ее туда ангажировали сами англичане, мы не вправе осуждать ее, — примирительно отвечал князь.

— Причем здесь англичане, когда я видела ее в компании какого-то русского господина, да вдобавок не, вполне трезвого! — возмущалась она.

— Что до меня, я наблюдал ее в обществе известного коммерсанта и доброго знакомого сэра Бьюкенена господина Кавендиша. Очевидно, посол отдал ему свою ложу на этот вечер, а уж тот был волен приглашать в нее кого угодно, милая, — пытался мягко урезонить ее Горчаков.

— Но откуда у нее такие камни?! А платье! Они стоят целое состояние! — не унималась Акинфиева.

— Кавендиш достаточно богат, чтобы позволить себе подобные траты. Вдруг, он влюбился в нашу Авдотью?

— Влюбился? Не смешите! Он давно отдает предпочтение молодым людям и все это знают. Я успела навести справки!

— Однако обращался он с нею, как и подобает влюбленному мужчине, — спокойно возразил князь. — Касаемо ходивших про него слухов, я бы поостерегся распространять их. Особенно вам, дорогая, — набрякшие веки князя покраснели, он снял очки и, придирчиво оглядев линзы, водрузил их обратно.

Последний пассаж вице-канцлера больно ранил ее. Если на приеме в Министерстве, где она играла роль хозяйки, она столкнулась с чопорной холодностью света, то сегодня в театре испытала настоящее унижение, услыхав в свой адрес едкие колкости и намеки.

— Влюбился он али нет, но вы должны рассчитать Авдотью, — уже более ровным голосом вернулась к своей идее фикс Акинфиева. — Я не желаю более ее здесь видеть, — бросила она напоследок, первой выскочив из подъехавшей к министерскому подъезду кареты.

«Легко сказать — рассчитать», — глухо пробормотал князь, вылезая следом. Авдотья Васильева перешла к нему от графа Строганова, по рекомендации которого он и взял ее месяц назад. Граф Григорий очень просил за девушку, намекая на ее благородное, но незаконное происхождение, а также невозможность оставить ее далее у себя в услужении. «Пусть она побудет у вас некоторое время, а после отпишу ей порядочное наследство, отправлю за границу и выдам там замуж», — говорил он тогда. Просьба Строганова оказалась как нельзя кстати. Его прежняя служанка, вышколенная и работящая, не знавшая отдыха и усталости прислуга, неожиданно умерла от скоротечной лихорадки и, оставшись без горничной, его дом стремительно погружался в хаос. Горчаков с радостью удовлетворил просьбу графа. Авдотья пришлась ко двору и, по достоинству оценив ее таланты, он вовсе не собирался раньше срока расставаться с ней. К тому же ссориться с влиятельным Строгановым из-за глупого женского каприза и сиюминутной ревности Надин не входило в планы вице-канцлера и без того поставившего себя в смешное положение во мнении света.

Чаров дочитал сообщение Блока в большом волнении. Предстоящий арест Нечаева насторожил его. «Если Палицын узнает о нем, непременно забьет тревогу и тогда конец расследованию, — исходил холодным потом Сергей. — Пожалуй, настало время раскрыть карты перед Блоком. Иного пути нет», — заключил он, приказав Прохору разбудить его завтра в шесть и не минутой позже.

Затея Кавендиша удалась. Мнение публики разделилось, и оно уже не столь рьяно поддерживало бытовавшую точку зрения о сексуальных предпочтениях коммерсанта. «Еще пара таких публичных выходов, и злая молва прикусит свой гадкий язык», — размышлял он, возвращаясь на Галерную улицу с Дворцовой, куда завозил Авдотью. Та была на седьмом небе от счастья. Даже неприятная сцена в фойе с Акинфиевой не смогла испортить ей праздника. Она купалась в грезах любви и боготворила ниспосланного ей провидением принца. Чудесный туалет от мадам Дюбуа и сапфировые серьги доказывали ей со всей очевидностью, что ее искренне любят. О своем происхождении она ровным счетом ничего в точности не знала, но смутно догадывалась, что ходить в служанках ей осталось не долго. Ее обожаемый Чарли сегодня заверил ее, что скоро ее жизнь круто изменится…

Едва бричка остановилась, как вынырнувшая из темноты фигура нарисовалась против освещенной фонарем парадной.

— Кондратий? Не ожидал! — вылезши из экипажа, в удивлении нахмурился Кавендиш.

— Нужно поговорить, — красноречиво смерив глазами кучера, буркнул Палицын.

— В такой случай пройдемте ко мне в кабинет, где нам никто не мешать, хотя мой грум не разуметь по-русски, — понял его желание уединиться британец. — Велл, велл! Значит, вы нашли потенциален людей, — выслушав рассказ гостя, воодушевленно произнес он.

— И не только тех, кто сможет собрать адскую машину, — самодовольно заявил Палицын.

— У вас иметь исполнитель? Я думать про того, кто будет закладывать бомба, — не верил своим ушам Кавендиш.

— И даже не один. Помимо него, у меня есть и стрелок в запасе, готовый убить, кого угодно и где угодно, — выдавал желаемое за действительное Кондратий Матвеевич. — Кстати, кого замышляете порешить, желал бы я знать?

— Я вам это сообщать, когда видеть исполнитель и организатор, — скользнул подозрительным взглядом британец.

— С теми, кто снарядит бомбу, знакомиться не соблаговолите?

— Всему свое время. Сейчас вы должны показывать мне исполнитель, но так, чтобы он или они меня не видеть. А с организатор я желать говорить лично.

— Я подумаю, как это сделать, Чарльз — несколько уклончиво ответил делопроизводитель МИДа.

— А я информировать о вас Лондон, и приготовлять вам гарантии, Кондратий.

— Приятно вести дела с деловым человеком, однако хотелось бы уже сейчас получить э-э-э… некий задаток, — замялся на секунду Палицын, прикидывая, как бы ни прогадать с суммой.

— Здесь десять тысяч в кредитный билет, большей мани сегодня не располагать, — протянул взятый из секретера конверт Кавендиш.

Вчера он здорово поиздержался. За кольцо и серьги пришлось выложить круглую сумму. Ювелир, сославшись на историю камней и императрицу Жозефину, заломил сумасшедшую цену и ни за что не желал уступать.

— Мне рекомендовал вас его сиятельство граф Строганов, а вы торгуетесь, сродни мелкому лавочнику. Пройдет совсем немного времени и, поверьте, цена этих несравненных вещиц удвоится, — настаивал ювелир.

На самом деле истинная причина столь высокой цены заключалась в сумме, которую он выплатил Чарову. Она значительно превышала реальную стоимость камней. Ювелир пошел на это ради отношений с герцогом и будущих сделок с ним, уверенный, что те вскоре последуют. Когда же ему представилась возможность вернуть потраченное в лице свалившегося с неба англичанина, он проявил недюжинное упорство и изворотливость, и сбыл драгоценности втридорога. Если бы Кавендиш не распоряжался крупными суммами, отпускавшимися отныне ему лично на выявление и поддержку радикальной русской оппозиции, а также дружба со Строгановым, которой он весьма дорожил, он бы никогда не стал приобретать столь дорогих предметов. Выкупив сапфировый гарнитур, он решил разделить его, подумав подарить кольцо Лавровской.

— Спасибо и на этом, — нарочито скривился Палицын, пряча под пальто деньги. — Когда смотрины исполнителя будут устроены, я немедля извещу вас, — пообещал он на прощание.

После его ухода Кавендиш переоделся, принял горячую ванну и отправился спать, как слуга принес ему записку. Это было послание от Авдотьи, горячо благодарившей его за чудесный вечер и восхитительные подарки. «Пожалуй, настала пора начинать. Она сделает для меня все, что захочу, и станет достойной заменой Китти». Получив подробное письмо от лорда Эдварда о его беседе с Ротшильдом и передаче ему Лайонелом копии договора по Аляске, он узнал о двурушничестве Палицына, но не подал тому вида, поскольку рассчитывал получить через Кондратия Матвеевича выход на революционных нигилистов, способных ликвидировать царя.

— Сегодня утром пришел телеграф из Петербурга, — лорд Эдвард хотел было дотянуться до коробки с сигарами, но глядя на пасмурную физиономию отца, передумал. — Посол Бьюкенен сообщает, что Александр в понедельник выезжает в Париж.

— Наполеон таки добился своего и поднял русского медведя из его берлоги.

— Поездка могла вот-вот расстроиться, ввиду запоздавшего приглашения от французской стороны, отец. Этот идиот Талейран до последнего ждал одобрения своего императора и безрассудно тянул время. В дело пришлось вмешаться главе французского МИДа.

— Так или иначе, императорская чета скоро окажется на Всемирной выставке, — пожал плечами премьер-министр.

— Императрица остается в Петербурге и, кажется, собирается в путешествие по России.

— Едва ли Александр будет скучать в Париже, — саркастически хмыкнул граф Дерби.

— Идут толки о княжне Долгорукой. Юная леди должна скрасить его пребывание в Париже.

— Любвеобильность русского императора не знает меры, впрочем, она никак не затрагивает интересы Британии, — граф Дерби, наконец, улыбнулся.

— Кроме Бьюкенена мне телеграфировал Кавендиш, — с загадочной миной провозгласил лорд Эдвард.

— Что-то конкретное?

— На днях он встречается с оппозиционерами самого радикального толка. Среди них будут и те, кто замысливает… — запнулся, в поисках подходящего слова министр.

— Цареубийство, не так ли, сын мой?

— Кавендиш запрашивает инструкции на сей счет.

— Когда Александр вернется из Парижа, он получит их. Хотя, если эти люди настроены столь решительно, никаких инструкций не потребуется. Главное, конфиденциальность и еще раз, конфиденциальность, ну, и деньги, разумеется.

— Я отпустил ему средства из нашего секретного фонда, дорогой отец.

— Радикалы не должны знать, что он как-то связан с официальными британскими властями.

— Но его агент в русском МИДе об этом знает.

— Это другое дело. В противном случае он попросту не стал бы его агентом, — решительно отрезал граф Дерби, разжигая сигару. — Кстати, ты раз проговорился о некоей даме, выполнявшей, щекотливые поручения Кавендиша.

— К сожалению, она умерла, отец. Служа горничной у Горчакова, малышка Китти, как ее именовал наш друг Чарльз, умудрялась доставать ценнейшие сведения, копируя секретные бумаги из рабочего стола вице-канцлера. Список договора о сделке по Аляске, который мне прислал посол Бьюкенен, ее рук работа.

— Наш друг лишился замечательного агента! — горестно воскликнул граф Дерби.

— Аляскинский договор оказался ее лебединой песней.

— Но, надеюсь, отнюдь не лебединой песней нашего дорогого Чарльза. Тот его агент в русском МИДе пока еще жив, слава Богу, — пустил дым премьер-министр.

— Насколько я знаю, он не имеет доступа в кабинет Горчакова. Он может копировать лишь те документы, с которыми имеет дело подолгу службы в Азиатском департаменте. К тому же, — сделал многозначительную паузу министр, — список договора, предоставленный мне Лайонелом Ротшильдом, был получен от него.

— Ты хочешь сказать… — едва не выронил изо рта сигару граф Дерби.

— Помимо сотрудничества с Кавендишем, этот человек работает на Герцена, а тот, в свою очередь, информирует своего парижского благодетеля Джеймса Ротшильда.

— Кавендиш знает об этом?

— Я написал ему обо всем.

— Теперь я вижу полный расклад, сынок. Благодаря связям с Герценом у этого типа завязались отношения с оппозиционерами.

— Причем, повторюсь, с весьма радикальными, к которым сам Герцен себя не причисляет. И даже, напротив, всячески дистанцируется от подобных господ. Он ратует за перемены, но не хочет революции. Этакий борец с самодержавием в белых перчатках. Он не желает пролития крови, отец, — взял-таки сигару лорд Эдвард.

— Зато ее жаждут молодые друзья его информатора. Запутанная канитель получается, — с задумчивым видом вперился в пепельницу граф Дерби.

Глава 27. Арест нигилистов

Блок предполагал выходить, когда в дверь позвонили. «Кого это черт принес спозаранку?» — раздраженно подумал он и отодвинул засов.

— Господин коллежский асессор?! — в недоумении отступил назад он.

— Вижу, на службу уж собрались. Тем лучше. Сопровожу вас в отделение, а по дороге все и растолкую, — окинув взглядом одетого в форменную шинель сыскаря, безапелляционно заявил Чаров.

— Кто пришел, Саша? — раздался из глубины коридора дребезжащий прерывистый голос, и в передней показалась согбенная фигура пожилой женщины.

— Это ко мне, бабушка, — поспешно произнес Блок и вышел на лестницу. Чаров учтиво поклонился, и в глазах опиравшейся на трость старушки заметались задорные огоньки.

— Вместе с Сашей служить изволите? — полюбопытствовала она, обдав его прокисшим запахом увядания.

— Одно дело, сударыня, распутываем, — удовлетворил ее интерес Сергей.

— Бабушка, мы спешим, спроси Лизу чай приготовить, — бросил полицейский следователь и, дождавшись Чарова, притворил дверь. Усевшись в ожидавшую их против церкви Вознесения Господня коляску, они покатили по одноименному проспекту в сторону Мойки.

— Квартирую совместно с бабушкой и сестрой, — пояснил Блок на вопросительный взгляд Чарова. — Полковник Ширмер сдал мне оную меблирашку по весьма сходной цене, и я согласился, не раздумывая. Когда у тебя на шее престарелая бабка и учащаяся сестра не приходится нос воротить.

— Зря вы так. Я у вас уж не раз бываю и составил представление, что квартира довольно приличная.

— За такую цену она приличная, конечно. Однако ж если бы господин Достоевский, что квартировал здесь допреж, не съехал бы раньше сроку, домовладелец ни за что не уступил бы мне ее за такие деньги.

Сергей промолчал, предпочтя не дискутировать далее на щекотливую тему. В отличие от Блока, он не был стеснен в средствах, благодаря доставшемуся от отца наследству, и сейчас испытывал невольную неловкость из-за своего благополучия.

— Уж не тот ли это Достоевский, писавший криминальный роман[50], что в «Русском вестнике» месье Катков напечатал? — услыхав фамилию литератора, живо вскинулся он.

— Тот самый, господин коллежский асессор. По неизвестной Ширмеру причине оный писатель неожиданно расторг договор аренды и, как говорят, спешно ретировался с молодой женой за границу.

— Раз с молодой женой, сие извиняет его нетерпение, — задумчиво глянул перед собой Сергей.

«А сегодня уж пятница. Еще день, другой, и мне придется расписаться в собственном бессилии, если к воскресенью пакет государя не найдется», — с тяжелым чувством размышлял он.

Утро городских будней вступало в свои права. По тротуарам сновал рабочий люд, голубая бочка водовоза неторопливо поскрипывала навстречу, а вслед за ней, распространяя благоухания отхожего места, тащился «экипаж» золотаря. Поставленная на широкие колеса, чудовищных размеров емкость с глубоким ковшом для вычерпывания выгребных ям вызывала невольный трепет. Стараясь не вдыхать одуряющую вонь и выждав, когда ассенизаторская повозка, угрожающе кренясь, отъедет на порядочное расстояние, Чаров приступил к изложению цели своего прихода к полицейскому следователю.

— Давайте немедля спустимся к Лиховцеву, тем паче, что я собирался повторно допросить его, — предложил Блок, едва коляска остановилась возле сыскного отделения. Как и неделей, ранее, он был немало впечатлен рассказом Сергея.

— Поскольку он пребывает в одной камере с Егорием, который меня знает, полагаю, удобнее его доставить в ваш кабинет, — вспомнив об убийце столяра, возразил Чаров.

— Буде, по-вашему, — безоговорочно принял его доводы Блок, приказав дежурившему в приемной канцеляристу, распорядиться насчет Лиховцева.

— Господин судебный следователь желает побеседовать с вами, — обратился он к арестованному, когда того привели.

Вид у Лиховцева был неважный. Ночь в камере, отягощенная обществом беспрестанного стенавшего Егория, явно не способствовала его настроению. Он был готов на все, чтобы туда не возвращаться.

— Ну-с, молодой человек, рассказывайте, что было и, желательно, без утайки, — обратился Чаров к заключенному, вглядываясь в его посеревшее испуганное лицо.

— Да я, вроде, как Барскова в парке убили, господину полицейскому следователю без утайки уже обсказал, — в путаной неуверенности начал Лиховцев.

— Отчего вы стрелять туда поехали, с какой целью? — сведя брови, и с металлом в голосе вопросил Сергей.

— Нечаев сказывал, чтобы метко стрелять научиться, следует практиковать глаз и руку, — пробубнил студент.

— Это понятно. Но кто ваша жертва, кого убивать замысливали? — метнув гневный взгляд, не отступался Чаров.

— Об том тогда речи не было, — понуро склонил голову арестант.

— Ну, хорошо, поверю вам на слово. Оставим покамест несчастный случай в Новознаменском парке на вашей с Нечаевым совести и на усмотрение господина следователя, — кивнул в сторону Блока Чаров. — А теперь скажите-ка, мил человек, что за куль вы в квартиру Нечаева приволокли, и какова была цель ваших частых к нему визитов?

— Это был порох с Охтенского завода, — огорошил дознавателей Лиховцев.

— Вы намеревались собрать адскую машину? — в один голос спросили они.

— Не знаю! — вымученно выкрикнул Лиховцев, и слезы отчаяния выступили на его глазах. — Нечаев сказал, — утирая лицо, хлюпал он покрасневшим носом, — что порох нужен для устройства фейерверков. Дескать, это весьма прибыльное дело и нам следует на каникулах им заняться.

— И вы приняли подобные байки за чистую монету? — с недоверием воскликнул Блок.

— Принял, представьте себе! — испугался до смерти Лиховцев.

— Пока нет надежной технологии изготовления адских машин на основе нитроглицерина[51], нужны традиционные компоненты. Вот, Нечаев и потребовал от вас достать пуд пороху, — блеснув осведомленностью, сделал вывод полицейский следователь и победно посмотрел на Чарова. — Кстати, как вы умудрились его достать? — продолжал наступать он.

— На Охтенском заводе у меня кум служит, он и помог.

— Но как вынесли такое количество, минуя охрану? — не унимался Блок.

— Все устроил Кузьма. Я только приехал на извозчике и забрал мешок, уже вынесенный им за ограду завода, — не успел проговорить он, как рыдания стали душить его.

— Вот что, Лиховцев. Вижу, вы тут совсем расклеились, а нам с господином полицейским следователем ехать надобно, а не за вами нюни подтирать. В камеру вам принесут чернила, перо и бумагу, так что, извольте о своих проделках подробно все написать. Чистосердечное сознание облегчит вашу участь, а может, — незаметно подмигнул Чаров Блоку, — и вовсе освободит от наказания. Надеюсь, ваш сокамерник не сильно вам докучает? — участливо спросил он.

— Нет, нет, он тихий, только заговаривается часом. Господа, я все как было напишу, обещаю! — радостно запричитал Лиховцев, как был уведен полицейским надзирателем.

На стук принесшего дрова дворника Кальцинский отворил дверь и был тотчас арестован. Поскольку Нечаев проводил в это время занятия, и в квартире он был один, Блок немедля допросил его. Не став отпираться, Кальцинский сознался в непреднамеренном убийстве Барскова, подтвердив показания Лиховцева.

Тем временем, Чаров в сопровождении дюжего полицейского, принужденного вышибить запертую дверь в кабинет учителя Закона Божия, произвел там первоначальный осмотр и обнаружил тот самый куль с порохом, безмятежно стоявший в углу за шкафом. «И ни одной иконы!» — подивился собственному открытию Сергей. Обратившись к письменному столу, он выудил из-под раскрытого тома Прудона два апрельских номера запрещенного «Колокола». Когда в кабинет вошел закончивший допрос Кальцинского Блок, Чаров предъявил ему припрятанный за шкафом куль с порохом, опустив незаметно в карман экземпляр подпольной литературы.

— Кальцинского повезли в отделение, теперь очередь за Нечаевым, — усаживаясь за письменный стол, с нескрываемым удовлетворением бросил полицейский следователь.

— Не перемудрить бы, — озабоченно проронил Сергей, выглядывая в окно. В это мгновенье заскрежетал ключ в замке, входная дверь хлопнула, и в передней появился Нечаев.

— Алексей, ты дома?! — крикнул он в пустоту коридора и, не дождавшись ответа, прошел в комнаты.

— Ваш земляк, Кальцинский, арестован и уже сознался в убийстве, — с непроницаемым лицом объявил ему вышедший в гостиную Блок. Не ожидавший встретить у себя полицейского, Нечаев неловко дернулся и наградил сыскаря испепеляющим взором. Увидев за спиной следователя двух дюжих молодцов в соответствующей униформе, он разом поник и прерывистым голосом просипел:

— Барскова он застрелил по неосторожности. В пылу спора Кальцинский энергично жестикулировал руками, в одной из которых держал револьвер. Ни я, ни тем более Лиховцев к происшедшему несчастью касательства не имеем.

— Вы только что оговорились, сказав: тем более Лиховцев. Иными словами, определенную меру вины за собой признаете? — вступил в беседу Чаров, продолжая посматривать в окно.

— Разве что подговорил Кальцинского купить пистолет и отправиться на стрельбы в Лигово.

— С какой целью вы решили купить револьвер? — посмотрел на часы он.

— Какой-либо конкретной цели не имели. Появились свободные деньги от уроков, и мы, вернее, я решил приобресть револьвер. По вечерам городские улицы не безопасны. Кому как не вам знать об этом, — в глазах Нечаева заметались огоньки ненависти.

— Допустим. Тем паче, закон не возбраняет приобретать оружие. Но отчего вы потребовали от Кальцинского произвесть то нелепое и чудовищное по жестокости глумление над трупом?

— Не знаю… Бес попутал… Да рассердил меня он, лекарь недоучившийся, — Нечаев передернул плечами.

— Пуд пороха добыть вас тоже бес попутал? — задал свой вопрос Блок.

— Предполагали фейерверки для дачников устраивать, вот порох и понадобился, — равнодушно произнес он.

— Вижу, у вас на все отговор есть, — с нахмуренным лицом процедил Чаров и потряс перед лицом Нечаева оставленным им под Прудоном номером «Колокола». — А на это что скажете?

— Товарищ дал почитать, — зло огрызнулся он.

— Имя оного товарища, припомните?

— Барсков, покойник, дал, — ничтоже сумняшеся, заявил он.

— Удобный ответ. Теперь у него не спросишь, — кисло ухмыльнулся сыскарь.

На этом допрос закончился. Переглянувшись с Чаровым, Блок приказал увести задержанного, благо доставившая в сыскное отделение Кальцинского карета к тому времени уж вернулась.

Глава 28. Признания Палицына

Палицын переписывал ноту, когда Чаров появился в Азиатском департаменте. За пять минут до этого он переговорил со сторожившем того Шнырем и попутно выяснил, что поутру Кавендиш приезжал на Дворцовую и долго разговаривал с выбежавшей к нему Авдотьей. Натужно улыбаясь, Кондратий Матвеевич нехотя отложил перо и сухо приветствовал подошедшего к его столу судебного следователя.

— Отчего не обедаете? — спросил его он, оглядывая опустевшее помещение. — Чиновники вашего департамента должно быть, все как один, по кофейням да ресторациям разбрелись.

— Срочная работа, Сергей Павлович. Ноту для японского правительства надобно на подпись министра передать, — кивнул он на писанный образцовым каллиграфическим почерком текст.

— А я вот с 7-й линии, где задержание опасных государственных преступников производили, решил к вам заглянуть. Похоже, группу бомбистов накрыть удалось. Кто бы мог подумать, в квартире учителя Закона Божия обнаружили целый пуд пороху и запрещенную литературу, кою тот даже не изволил прятать, — с этими словами Чаров извлек из внутреннего кармана пиджака изъятый им у Нечаева номер «Колокола» и предъявил его Палицыну.

— И э-э-э… что это? Что вы имеете сим сказать? — нервно задергавшись, сфальцетил Кондратий Матвеевич и опрокинул чернильницу точно на середину ноты.

Огромное фиолетовое пятно растеклось по бумаге. Судорожно схватив пресс-бювар, он торопливо промокнул лист, но документ был безнадежно испорчен.

— Как же вы неловки! — Чаров театрально всплеснул руками и убрал от греха подальше газету.

— Придется теперь заново переписывать! — отчаянно вращая глазами, жалобным голосом воскликнул Палицын.

— Ну, сие дело поправимое, перепишите, а вот как с запрещенной литературой быть? — пронзил его взглядом Сергей.

— Отчего вы пришли ко мне с э-э-э… подобным вопросом?

— Да с того, что задержанный Нечаев показал на вас, дражайший Кондратий Матвеевич, — в своей манере блефовал судебный следователь. — Порох тоже вы просили его достать?

— Боже сохрани, ничего я не просил, никакого пороху мне не надобно, — энергично замотал головой Палицын.

— Вам не надобен, а господину аглицкому коммерсанту, господину Кавендишу, может, и понадобиться, — Чаров не давал продохнуть ему. — Кстати, по какой причине вы в кухмистерскую возле Кокушкина моста таскались, да с покойным столяром беседовали, а спустя пару часов Михеева зарезали? — добивал несчастного он.

— Не убивал я его! — прерывисто захрипел чиновник, и капли поты выступили на его пылающем лбу. — Замок в квартире хотел его просить поменять, — осипшим голосом оправдывался он.

— Подобными сказками других потчуйте, я же оными сыт по горло, — презрительно хмыкнул судебный следователь. — И за какие такие заслуги вам денежные переводы из заграницы шлют? — вытащил последний козырь Чаров.

Затравленно посмотрев на него, Палицын покачнулся и, если бы Сергей не поддержал его, тот рухнул бы на пол.

— Присядьте, я не желаю вам зла, — неожиданно вкрадчиво произнес он. — Успокойтесь и обдумайте ваше положение. Если во всем содеянном чистосердечно сознаетесь, гарантирую, пойдете по процессу бомбистов свидетелем, а может, коли господина Нечаева уговорю, вообще, в суде не появитесь. А теперь ответьте мне на пару вопросов, и я вас оставлю, любезный Кондратий Матвеевич. Бежать, однако, не советую. Поймают. Стало быть, вы утверждаете, что пакет из стола его сиятельства не брали и замок в двери его кабинета посторонними предметами не вскрывали? — неотрывно сверлил его глазами Чаров.

— Вот вам Крест, Сергей Павлович! Не брал я пакета и замок в его кабинете не портил, отмычками отворяя. Что до списка с договора об уступлении нами Аляски — это да, был грех… Его я господину Герцену оказией отослал, за что упомянутые вами деньги исправно от него получил.

— Допустим, я вам поверил. Но кто мог оный пакет столь бессовестно умыкнуть?

— Не имею ни малейшего представления, Сергей Павлович. Вот, разве что горничная…

— Авдотья?! — воззрился на него победным взором Чаров.

— Та, что до нее служила, Катерина. Уж больно востра да любопытна для обыкновенной служанки была.

— Так, когда она от вас ушла?

— Не ушла, а умерла скоропостижно на Страстной неделе, вот Авдотью заместо нее и взяли.

— Стало быть, на Пасху та Катерина скончалась?

— Кажется, в Чистый Четверг.

— Не сходится, Палицын, не сходится. Пакет пропал в ночь на 4 мая, аж за три недели, как та горничная померла, Царствие ей Небесное, — осенил он себя крестным знамением.

— Тогда ума не приложу, Сергей Павлович. Никаких предположений у меня на оный предмет не имеется, — с неподдельно огорченным лицом развел руками Кондратий Матвеевич.

— Ключи от кабинета и письменного стола его сиятельство, часом, не терял? — скорее, на авось, поинтересовался Чаров и испытующе посмотрел на Кондратия Матвеевича.

— Как же, от письменного стола теряли. Аккурат, на Масленицу и теряли. Его превосходительство тайный советник Гумберт, помнится, тогда новые ключи заказывал. Мне об том наш швейцар рассказывал. А вот про дверь в кабинет точно не скажу. Вроде, там, сам по себе, замок спортился, вот они Антипа и вызывали, дабы новый поставить.

— С Кавендишем давно знаетесь?

— С марта. Я ему японские бумаги приносил. Господин Стремоухов тогда с прибывшей в Петербург от их микадо делегацией соглашение о пользовании островом Сахалин и Курильской грядой подписал, — с готовностью признался делопроизводитель МИДа.

— И Кавендишу, значит, копию договора по Аляске не передавали?

— Не передавал, вот вам Крест! — истово перекрестился Кондратий Матвеевич. — Одному господину Герцену список с оного договора отсылал.

— А как насчет других документов?

— Договоренности с Японией тоже ему отослал, — пряча глаза, буркнул Палицын, забыв упомянуть про секретные бумаги по герцогству Люксембург. — Кстати, замок на входной двери мне на самом деле сменить надо было, однако ж главная причина в ином состояла… — вернулся к ранее заданному вопросу он.

— Ну, и в чем, не тяните! — готов был выйти из себя Чаров.

— Узнав от Авдотьи причину вызова столяра в кабинет его сиятельства, я понял, что это мой шанс и решил использовать его. Кавендиш не раз заговаривал со мной на предмет проникновения в означенный кабинет, предлагая для этой цели различные ключи и отмычки, да и заплатить, сулил довольно.

— И сколько же?

— 25 тыщ кредитками сразу, а далее, за каждый принесенный ему список обещал платить по отдельности.

— Не припомните времени, когда точно подобное предложение от него вам последовало?

— Как горничная Катерина померла, так и последовало. А может… она сама в кабинет его сиятельства лазала?! — неожиданно осенило Палицына.

— Любопытная сентенция, — задумался на минуту Сергей и, нехотя стряхнув захватившую его внимание мысль, приказал. — Дальше рассказывайте!

— Поначалу я согласился, однако в тот самый день, когда он мне отмычки передал, замок от кабинетной двери его сиятельства сломался, и столяр Антип пришед его починять. Тут я смекнул, что ежели замок вдругорядь из строя выйдет после моих открываний, начнут причину происшедшего искать да подозревать всех не попадя. Расспросив швейцара и вызнав от него, что столяр пошел в скобяную лавку Гостиного двора новый замок покупать, я тоже туда поспешал, имея цель такой же замок спросить, дабы родными ключами кабинет его сиятельства открывать и новопоставленный замок отмычками не портить.

— Неужели вам точно такой же замок с ключами, особливо после ваших расспросов, какой именно замок Антип приобрел, так бы легко и продали, ничего не заподозрив? — искренне усомнился Сергей.

— У меня там знакомый приказчик служит, супруги моей единокровным братом доводится, посему никаких изумлений от него не последовало. Силантий подтвердил, что с четверть часа назад у него действительно замок для двери купили, однако второго такого у него больше нет. Вернее, замок таковой имеется, да вот с ключами загвоздка. Узнав о наличии в лавке второго замка, Антип потребовал продать ему ключи и от него, сказав, что, господа у него весьма забывчивые и рассеянные люди, и ключи, как пить дать, растеряют. Силантий же, доложу я вам, до денег весьма охочий, можно сказать, сам не свой. Распознав, что покупателю лишние ключи позарез понадобились, предложил купить ему и второй замок. Дескать, без ключей его уж не продать никому.

— Дальше…

— У Антипа денег на второй замок не хватало, а уступить ему Силантий ни за что не хотел. Тогда столяр предложил заехать после и выкупить замок, как оплату за работу получит, ключи же попросил отдать немедля. Сказал, дескать, как замок врежет, должен будет все ключи хозяину разом вручить, инако нехорошо получится, если он их поштучно отдавать зачнет. Господин тот строгий и порядок любит, а посему ключи все сразу затребует. К тому же промеж них уж был уговор, чтоб Антип побольше ключей принес.

— Об этом вам столяр поведал?

— Зачем столяр? Антип Силантию все и обсказал.

— Сколько ключей к тому замку полагалось?

— Три, но у Силантия только два в наличии нашлось.

— Как полагаете, кого Антип имел в виду, когда Силантию говорил, что господин тот строгий и порядок любит? Князя Горчакова или кого еще?

— Полагаю, тайного советника Гумберта.

— Кстати, зачем вы в соседнюю лавку ходили, коя предметами для рисования, живописи и разных художественных нужд торгует?

— Там я письма из заграницы, что оказией ко мне приходили, забирал.

— Понятно, что оказией. Посылки от господина Герцена с запрещенным «Колоколом» на городской почтамт не отправишь. Не так ли, Палицын?

— Да-а-а! — в бессильном ожесточении выкрикнул Кондратий Матвеевич.

— Ну, и чем у Силантия дело кончилось?

— Он ключи столяру отдал, но потребовал от него задаток за замок в лавке оставить. Антип несказанно обрадовался, да всю мелочь, что была, из кармана, не глядя, ссыпал. Силантий оную пересчитал и понял, что на замок ее с лихвой хватает, да столяр уж из лавки ушед. Видать, позабыл про мелочь, да и торопился весьма. А тут и я подоспел.

— Стало быть, уговорил родственничка бывший под залогом замок продать?

— Уговорил. Пришлось, правда, три цены ему, извергу, дать. Якобы, за предстоящий убыток его торговле. Силантий объяснил, что встречаться с тем покупателем ему теперь не с руки, мальчишку за прилавок поставил, а сам из лавки вон. Мальчишка тот после сказывал, что Антип аккурат позжее за замком приезжал, а он ему втер, что хозяина нет, и ни про какой залог с замком он понятия не имеет.

— Корыстолюбив твой Силантий, как погляжу, — покачал головой Чаров.

— Мать родную продаст, коли выгоду учует! — с радостью подхватил Палицын. — Ну так вот… Я и прикинул, что съезжу к Антипу на дом, да потолкую с ним на предмет изготовления ключей к оному замку, поскольку отмычки, данные мне Кавендишем, к нему плоховато подходили. К тому же причина у меня всамделишная имелась, я уж про нее сказывал.

— Вы забрали второй замок у Силантия и отправились с ним к столяру?

— Как отмычки англичанина все до одной проверил, так и поехал.

— Отчего вновь к Кавендишу не обратились? Он, судя по вашим словам, — большой мастак отмычки подбирать.

— Я заезжал в английское посольство, поскольку от него же узнал, когда заходил туда утром и отмычки от него забирал, что он в тот день долго обретаться там будет. Однако ж встретил он меня второй раз весьма неприветливо, заявив, чтоб я сам оный вопрос разрешал, да в посольство с подобными глупостями впредь не совался. Дескать, он не дипломат и в посольстве не служит, посему искать его там, смысла нету.

— Идти в посольство за отмычками к дверям кабинета главы иностранного ведомства, в стране которого оное посольство и пребывает — превозмутительная дерзость, дражайший Кондратий Матвеевич, — отметил вопиющую скандальность описанной картины Чаров.

— Ваша правда, однако накануне он сообщил мне, что в посольстве непременно будет, я и подумал обеспокоить его. Дверь мне открывал швейцар, он же и звал Кавендиша, так что никаких особенных неудобств я ему не доставил. К тому же отмычки находились у него в саквояже, который он мне и отдал, притом никто из сотрудников посольства этого не видел, — обстоятельно ответствовал Палицын.

— А вам не пришло в голову, что раз Антип ключи от второго замка купил, да и сам замок приобресть собирался, что даже залог за него оставил, то уж вам, милостивый государь, как порядочный и честный человек, едва ли новый ключ к нему изготовит? Кстати, он же столяр, а не слесарь, значит, ключи не по нему ладить.

— Аккурат, по нему. Швейцар наш сказывал, он и столяр, и слесарь, и плотник в одном лице. Ремесла оные в лучшем виде знает.

— Но как вы додумались, что он замок, вами предъявленный, не узнает? Он же давеча точно такой же покупал и в дверь кабинета его сиятельства ладил. Подобная ваша просьба лишь подозрения у него возбудит. К тому же он в лавку за ним, как с Силантием условился, заезжал.

— Разумеется, я б том подумал, ваше высокоблагородие. Однако деньги, согласитесь, могут многое. А что он залог оставлял да вдругорядь в лавку к Силантию таскался, я уж после узнал.

— Так или иначе, Михеев вам отказал и на деньги ваши наплевать изволил.

— Отказал, ваше высокоблагородие, — нахмурился Палицын, и злобные огоньки заметались в его глазах.

— И тогда вы его зарезали, — как бы невзначай бросил Чаров.

— Да сколько же повторять вам можно, не убивал я его, не убивал! — едва не крича, вскинулся Кондратий Матвеевич.

— Отчего к другому мастеру на предмет изготовления ключа не обратились? В Петербурге слесарей довольно.

— Может, и довольно, только дельных и трезвых, не довелось встретить. А поскольку у меня нужда взаправду имелась замок в квартире менять, я к Антипу и сунулся. Супруга моя только на него согласная была. Михеев года два назад замок у меня в кабинете ладил, да так славно все сделал, что обращаться к кому-либо другому и мне не хотелось. Особливо, когда жениной сестре один умелец так погано ключи, взамен потерянных, изготовил, что пришлось новый замок покупать.

— Стало быть, Антипа вы раньше знали, а посему уверовали, что уговорите его за хорошие деньги новые ключи изготовить?

— Да, я так предполагал, господин Чаров. Тем более, когда он у меня замок-то ладил, из разговора с ним понял, что деньгам он счет ведет, и выгоды своей не упустит.

— Кавендишу, когда сообщили, что Антип согласия не дал ключ изготовить?

— Тем же днем. Я его случайно, проезжавшего пролеткой по Екатерининскому каналу возле самого Кокушкина моста повстречал.

— Ну, а он?

— Кивнул так равнодушно да дальше поехал.

— Все ж таки не сходится. Утаиваете вы что-то от меня, мил человек, да и случайностей всяких у вас многовато будет.

— Да ничего я не утаиваю, господин Чаров. Излагаю, как на духу, — заморгав глазами, потупился Кондратий Матвеевич.

— Ой, ли! — от Сергея не ускользнуло его мимолетное смущение. — Кавендишу сообщили, где с Антипом беседы вели?

— Дак я из кухмистерской вышел, как он и едет.

— Ладно, Палицын. Вскорости ваши вкусно отобедавшие коллеги нагрянут, да и мне недосуг с вами лясы точить. Главноуправляющий Третьим отделением граф Шувалов меня ожидает, — он достал из кармана брегет и украдкой глянул на чиновника.

От услышанных слов тот непроизвольно съежился и изо всех сил вдавился в высокую готическую спинку бывшего под ним стула.

— Извольте быть у меня сегодня вечером, там и договорим. И повторяю, не вздумайте скрыться, тогда уж точно вам помочь не смогу. Подозрительно мне, отчего вдруг Кавендиш в тех краях оказался, а также ваша уверенность, что столяр деньги возьмет, да ключ изготовит. А если бы он в полицию донес или, того хуже, кому на Дворцовой о вашей странной просьбе доложил? — недоумевал Чаров, окуная перо в наделавшую бед чернильницу. — Я живу по 7-й линии поблизости от известного вам дома приходского училища, — начертал он свой адрес на заляпанной ноте и вышел из Департамента.

На лестнице он был окликнут Акинфиевой, откуда-то возвращавшейся.

Глава 29. Обманутые надежды

— Сергей Павлович, соблаговолите зайти, прошу вас! — обеспокоенным тоном заявила Надин, и он быстро поднялся за ней в ее комнаты. — Возьмите ваш минерал, я никуда не еду, — с надрывом вымолвила она и, открыв бывший при ней ридикюль, вернула камень.

— Но отчего? Что случилось? — от неожиданности Сергей смешался.

— Мой паспорт не готов, а посему я буду ждать Николя в Петербурге. Вы увидите его в июне и вручите оный камень сами. А теперь прощайте, мне нелегко говорить, — она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, и Чаров поспешил покинуть ее.

Часы показывали половину второго, когда он вышел на Дворцовую площадь и, перекинувшись парой слов со Шнырем, помчался на пролетке к Цепному мосту.

Граф был сильно не в духе, когда адъютант, сопроводив его в кабинет, оставил Сергея наедине с шефом жандармов.

— Я прочитал вашу записку касательно намерений мадам, — смерив его колючим взглядом, отчеканил Шувалов.

Графолог не распознал подмены, признав почерк герцога подлинным, и графу ничего не оставалось, как принять точку зрения Чарова. Однако все его естество противилось этому, и он неосознанно искал подтверждений факту не отъезда в Париж Акинфиевой. Он даже отослал курьером в Вержболово[52] ее дагерротип с приказом таможенникам пропускного пункта задержать под любым предлогом, если таковая особа у них объявится.

— Она остается в столице и это не какая-нибудь игра или прихоть, а трезвое и, очевидно, мучительное для нее решение, ваше высокопревосходительство.

— У вас новые доказательства появились?

— Я сегодня видел мадам, и она, чрезвычайно взъерошенная, сообщила, что ей отказали в паспорте.

— Вы опять встретились с ней?

— Я был в МИДе по иному поводу, и столкнулся с ней случайно, когда покидал Азиатский департамент, — он уж подумывал не раскрыть ли ему цель своего визита туда, но Шувалов задавил на корню его несостоявшиеся откровения.

— У меня весьма мало времени, Чаров. Государь в понедельник отбывает из Царского на Выставку, я сопровождаю его величество, а посему, не взыщите, излагайте свои предположения короче.

— Это, собственно, все, ваше высокопревосходительство. Разве что, я подумал… — натолкнувшись на гневный взгляд шефа жандармов, спешно продолжил свою мысль он, — может все-таки показать означенный минерал в Париже кому-нибудь из ученых, — с этими словами он положил перед ним отданный ему четверть часа назад минерал.

Памятуя подозрительность Шувалова в отношении идентичности письма герцога, Сергей решил продемонстрировать ему, что камень у него, и Акинфиева его точно не взяла.

— Хм, занятный камешек, — двигая его по поверхности стола пальцем и размышляя, рассеянно отозвался Шувалов. — Нет, пожалуй, не стоит. Герцог неправильно истолкует появление во Франции минерала и на вас падёт тень. Оставим все, как есть, — провозгласил шеф жандармов, возвращая камень. — Главное, что она никуда не едет. Похоже, вице-канцлер все же поостерегся пойти против воли государя и выправить ей паспорт, — заметно успокоившись, заключил граф на прощание.

На самом деле причина неготовности паспорта госпожи Акинфиевой проистекала из поведения самой Надин. Вместо того чтобы заглянуть после театра в спальню к дядюшке и ублажить старика, она таки не сумела обуздать эмоций и закатила ему форменный скандал, требуя уволить Авдотью. Князь пошел на принцип и заявил твердое «нет», попутно рассудив не отдавать взбалмошной племяннице уже приготовленный паспорт. «Не приведи Господь, устроит мне сцену в Париже, да еще в присутствии официальных лиц», — оценил горькие последствия своей опрометчивости Горчаков.

Как водится, после посещения Шувалова, Чаров навестил Мерзликина, вернувшегося с обеда.

— Как живешь, не тужишь? — торопливо задернул оконную драпировку Яков Петрович. Пробивавшийся в комнату яркий солнечный свет после долгих недель пасмурной холодной погоды был ему непривычен и слезил глаз.

— Похвастаться пока не чем, главные подозреваемые оказались пустышкой — с понурым видом сообщил Чаров, опускаясь на стул.

— Тогда возьмись за не главных, — простодушно посоветовал Мерзликин.

— Времени в обрез, Яков. Завтра, считай, последний день будет, — сокрушенно вздохнул он.

— Время, понятие эфемерное и подчас, растяжимое, Сережа. Я так разумею: явные подозреваемые у тебя отпали, это, конечно, скверно. Получается, ты по ложному следу шел, но и круг подозреваемых, тем самым, у тебя сузился. Уверен, злодей, где-то рядом, он не прячется, ты его постоянно видишь, только увидеть не желаешь.

— Хм, прелюбопытное суждение, — с натянутой улыбкой процедил Чаров.

— Ежели у тебя крайняя надобность, — как всегда, вошел в его ситуацию Яков Петрович, — так и быть, оставлю тебе Шныря еще на пару деньков.

— Благодарю покорно, но завтра вечером преступник должен быть изобличен и выведен на чистую воду, инако… Даже страшно подумать, что будет «инако», — инстинктивно передернувшись, без прикрас обрисовал ситуацию он.

— Да, положение у тебя хуже губернаторского, — посочувствовал товарищу Мерзликин. — Однако должны же быть хоть, какие-то зацепки!

— Есть одна, причем, весьма основательная, — он умолк на мгновение, — но подозрение в этом случае на больно уж добропорядочного человека падает, — оживился Чаров, подумав о записи в гроссбухе покойного столяра, коя проливала неожиданный свет на пропажу государева пакета и которую он днями обнаружил. — А может, он таковым только мне, да еще кой-кому представляется.

— Вот это ты дело говоришь, — поддержал его сходу Мерзликин. — Кем бы он тебе не казался и как бы не представлялся, ты сомнения свои подальше засунь, а зацепку свою единственную фактами подходящими подкрепи. Вдругорядь опроси кого следует, глядишь, оные к тебе сами и придут. А при таком раскладе, зацепка твоя уже в могучий крюк обратится, на который ты изобличенного злодея и подвесишь. Так что, покумекай над моими словами, Сережа. Убежден — вот где собака зарыта…

В Окружном суде его встретила внушительная стопка бумаг, требовавших немедленного ответа. Засев за документы, он не заметил, как рабочий день кончился.

— Что нос повесил, Чаров?! Хватит грустить, пойдем, развеемся. У Лялина нынче именины, он приглашает, — услышал над собой голос коллеги он.

— Неотложных дел скопилось довольно, так что, уволь, — идти на банкет ему категорически не хотелось, да и вечером ждали дела. — По скольку ему собирают?

— Подписка обыкновенная, по рублю, — чиновник недоуменно пожал плечами.

— Возьми, — он протянул целковый и вновь уткнулся в бумаги, намереваясь покончить с ними в ближайшие полчаса.

Написав заключение по последней справке, он сложил их все в папку и отнес секретарю на подпись прокурору.

Глава 30. Откровения Кавендиша

Палицын уходил со службы в глубоком раздрае. Тщательно выстроенная и начавшая приносить ощутимый доход схема разрушилась в одночасье и грозила погубить самого Кондратия Матвеевича. Когда первая паника улеглась, он с математической точностью взялся анализировать, где и как дал маху, и пришел к заключению, что за ним, определенно, следили. Импровизированный допрос, устроенный ему на рабочем месте Чаровым, однозначно убедил его в этом. «Похоже, следили и за Кавендишем, раз он меня с таким рвением и знанием частных подробностей спрашивал. А отчего, собственно, следили, наверняка и сейчас чья-то пара, весьма зорких глаз за мной наблюдает, — заполошно подскочил на стуле и выглянул в окно Кондратий Матвеевич, но ничего подозрительного там не увидел. — Нечаев, однако, хорош гусь. Не успели арестовать, как он меня с потрохами выдал, нигилист чертов. А корчил из себя несгибаемого борца с самодержавием. Тряпка с огненным взором, тьфу и растереть!» — сплюнул в сердцах Палицын.

Поскольку Чарова предстояло визитировать вечером, он рассудил, что следует немедля обсудить случившееся с Кавендишем. Выйдя на Дворцовую, он долго блуждал по площади, петляя аки заяц и пытаясь обнаружить за собой хвост, но так никого и не заметив, затрусил на Галерную.

— Понимаю, первый звонок случаться, когда вас вызывать в полиция? — кусая губы, метнул в него хмурый взгляд британец, когда Палицын умолк.

— Полагаю, следили за мной раньше, с того самого дня, как убили столяра.

— То есть, с четвертый май? — не задумываясь, назвал точную дату гибели Антипа Кавендиш, чем порядком изумил Кондратия Матвеевича.

— Именно так, — утвердительно кивнул он. — Когда же стали наблюдать за вами, любезный Чарльз, можно только догадываться, — он хотел показать Кавендишу, что тот тоже под колпаком политической полиции.

— Я вас предупреждать не совать нос в посольство. Наверняка, люди Шувалов вас видеть, начать следить и узнавать олл еконтактс, — искренне негодовал он.

— Еще не известно с кого все началось! — парировал в раздражении Палицын и посмотрел в окно.

Агент Блока Ермилов как ни в чем не бывало вразвалку прогуливался по Галерной улице, кидая по сторонам скучающие взоры. Проходя парадным подъездом занимаемого Кавендишем дома, он остановился и, задумчиво почесав за ухом, проследовал дальше.

— Что вы там искать? — возник за спиной прильнувшего к окну гостя британец.

— По-моему, тот человек — филер, — указав на агента, ляпнул наобум он. — Если через некоторое время не уберется, тогда точно шпик.

— Со страх у вас гулять воображение. Но если это серьезно, это вы его приводить, дьявол вас возьми! — вспыхнул гневом Кавендиш и порывистым движением задернул портьеру.

— Когда я шел к вам, постоянно менял дорогу и проверял, есть ли за мной хвост. Так вот, зуб даю — хвоста не было! — в раздражении ответил Кондратий Матвеевич.

— Будете утверждать, что этот спай давно следить за мой дом?

— Не знаю, может, и показалось, — отвернувшись от ставшего бесполезным окна, пожал плечами Палицын.

— Я желать видеть ваши люди, кто делать бомба, Кондратий, — неожиданно сменил тему Кавендиш.

— Вы в своем уме? Сейчас, когда за нами следят и организатор арестован! — негодующе встрепенулся он.

— Вам уже не нужен много мани?

— Нужны и весьма, однако момент вы выбрали неудачный, — повысил голос Палицын.

— Тогда вы давать их адреса и писать от себя записку, что я ваш человек, раз вы такой трус и эфреид.

— А-а-а, черт с вами! — обреченно махнул рукой Кондратий Матвеевич и взялся за перо.

— Превосходно! Как только разбираться с хвостами, я их посещать, — забрав от него исписанный лист, опустил его в карман брюк Кавендиш.

— И как это, позвольте спросить, вы с агентами полиции обойтись замыслили?

— Как и подобать в такой критический минута настоящий мужчина, — его тонкие губы сжались до бела, а на начавшем лысеть лбе проступили багровые пятна.

«Шелковых юнцов на Невском, видать, ты тоже, как настоящий мужчина, пользуешь, под хвост им заезжая, — подумал Палицын и усмехнулся в усы. — Придется об этом факте Чарова известить, покамест сей молодец дров не наломает», — он остро осознал, что с Кавендишем ему отныне по пути.

— Вы отдаете себе отчет, что они государевы люди, в смысле, на царской службе, и при исполнении? — уже вслух спросил он.

— Я всегда сперва думать, а потом делать, Кондратий. Кстати, этот Чаров мне знаком. Я его видеть вчера в театр. Он мне казаться джентльмен, а не полицейский ищейка.

— Подчас, в обычной жизни он и джентльмен, однако на службе — чистая ищейка, по-другому не скажешь, хотя в полиции и не служит.

— Бог с вами, Кондратий. Давайте не ссориться, а пить немного скотч, мне привозить вчера мой друг целый ящик, — ловко вывинтил из бутылки пробку Кавендиш и разлил по стаканам янтарный напиток. — Да, совсем забывать. Я желать вам дарить этот портфель. Он с двойной дно, можете проверять, — протянул ему портфель с секретом британец.

Пока Кондратий Матвеевич восхищался подарком, в его стакан упало несколько капель с пьянящим сладковатым ароматом. Насладившись созерцанием портфеля, он вернулся к столу в прекрасном настроении и махнул стакан с разудалой веселостью.

— Хотел спросить у вас, Чарльз, раз уж мы решили не ссориться, а сотрудничать дальше.

— Спрашивайте, — Кавендиш пристально смотрел на него.

— Столяра вы убили?

— За кого вы меня принимать? — он плеснул им обоим скотча. С чего это вдруг вы этот вопрос интересоваться? Полиция, по моим сведениям, уже арестовать убийца.

— Чаров, однако, меня долго на оный предмет пытал.

— А он не дурак, ваш Чаров! — с усмешкой на губах протянул англичанин.

— Тогда, кто?! — не отступался под действием алкоголя схвативший кураж Палицын.

— Мой грум Джозеф. Когда быть совсем молодой человек, он работать на скотобойня и знать, как забивать свинья и разделывать туша. Когда я вас случайно встречать возле кухмистерская и узнавать, что столяр отказаться делать вам ключ, я понять его надо кончать. Он мог сделать на вас донос. Я сказать Джозеф, и он идти в трактир.

— Но он никогда не видел Антипа?

— У него быть с собой ящик с инструмент. Когда он выходить на улица, Джозеф идти за ним, показывать ключ и просить помогать ему открыть замок в калитка на воротах, за который находится вход в его квартира. Джозеф сказать столяр, что замок от дверь на воротах заклинить, а дворника сейчас нигде нет, и предлагать ему деньги. Столяр узнавать, что квартира рядом и соглашаться. Тогда Джозеф заводить его в подворотня и кончать. Он убивать столяр его же топор, который взять из ящика с инструмент, пока столяр втыкать его бесполезный для этот замок ключ в калитка на воротах. Потом он забирать свой ключ из рука покойник и идти пить в кухмистерская с тем оборванец, кого арестовать полиция, а я ехать по делам в соседний квартал.

— Значит, он его напоил допьяна, что тот ничего не помнил? — уточнил, как было дело Палицын.

— Затем приводить к телу убитый столяр в ту подворотня и вложить в его рука топор. После забирать мой экипаж, который быть совсем недалеко, и ехать на Галерная, а я возвращаться поздно домой на извозчик. Неплохой инсценировка, Кондратий, — с видимым удовольствием похвалил себя Кавендиш.

— Однако еще было светло, да народец по улицам шлялся, когда вы решили убить Антипа, — усомнился в истинности слов британца Палицын.

— В подворотня было темно и народец там не шлялся.

— Но ваш Джозеф совсем не говорит по-русски? — в растущем недоумении осушил свой стакан делопроизводитель МИДа.

— Вы многое желать знать, это опасно, Кондратий! Но я ваш друг, поэтому сказать правда. Он говорить по-русски, как и я, а может даже лучше.

— Не сочтите за обиду мою откровенность, Чарльз, по-русски вы изъясняетесь скверно и сильно против правил. Кроме презаметного акцента, у вас хромает грамматика и весьма. Тот оборванец, коего вы, признаюсь, довольно хитроумно, сделали убийцей, вряд ли бы стал выпивать с Джозефом и раскрывать ему душу, каким бы пропойцей он не был, — потрафил патриотизму Егория Кондратий Матвеевич.

— Э-э-э, куда хватили! Я же вам сказал, он говорит, как и я, если не лучше. Тот маргинал, как и убитый столяр, не распознали подвоха, — на чистом русском и практически без акцента произнес Кавендиш.

— Но отчего вы со мной в таком разе так чудовищно изъяснялись? — не верил своим ушам пораженный до глубины души Кондратий Матвеевич.

— В интересах конспирации. Теперь же в ней нет нужды. Джозеф отвезет вас на квартиру, — наблюдая, как расширились зрачки, и покраснел его визави, вдумчиво потягивал виски британец.

Только и думавший о предстоявшей встрече с Чаровым, Палицын намеревался от Галерной улицы прямиком пройти на Конногвардейский бульвар прокладывавшимся к нему переулком, дабы сесть там в конку, однако начавшееся колотье в груди вкупе с необъяснимым жжением нёба, сухостью языка и разливавшейся по всему телу слабостью заставили его изменить планы. «Напишу ему из дому записку, что занемог, и отправлю с посыльным. Буде пожелает, пусть сам ко мне приезжает», — пронеслось в его голове.

— Премного вам благодарен, — схватился за правый бок Палицын.

— Это шалит печень, Кондратий. Не усердствуйте со спиртным, — участливо напутствовал его Кавендиш и подошел к окну.

Дождавшись, когда тот усядется в бричку, он хотел было вернуться в комнаты, как увидел метнувшуюся тень. «Неужели это тот самый шпик, на которого показывал Палицын?» — неприятная догадка кольнула его. Едва лошади тронулись, неизвестный вскочил в стоявшую в темноте узкой улицы коляску и поехал вослед его брички. «Действительно, филер. Привел-таки сюда шпика, мерзавец!» — злобно подумал он, как ему на глаза попался высунувший нос из-за проема противоположной арки Ермилов. Услыхав скрежет ключа по ту сторону арочных ворот, он выскочил на улицу и, попав под свет фонаря, был замечен Кавендишем. «Дьявол, а это кто?! Неужели, по мою душу?» — верно, предположил британец и, открыв секретер, принялся набивать деньгами забытый гостем портфель.

Глава 31. Ужин в Дононе

У секретаря окружного прокурора Чаров застал ездового, привезшего ему послание от дядюшки. Валуев настоятельно просил его приехать в Донон и разделить с ним приятную и весьма полезную для его будущности компанию. С мыслью: «Дядюшка изо всех сил желает ввести меня в чиновный бомонд» — он вышел из здания суда и, поймав извозчика, отправился на Мойку.

Холеный метрдотель проводил его в отдельный кабинет ресторана, где обедал Валуев. Общество высокопоставленных сотрудников Горчакова — товарища министра Вестмана и уже знакомого ему директора Азиатского департамента Стремоухова можно было назвать лишь с большой натяжкой приятным, однако предмет их беседы чрезвычайно заинтересовал Чарова. С аппетитом закусывая стерлядкой водочку, они увлеченно толковали о торговых отношениях с Североамериканскими Штатами и очень скоро перекинулись на Аляску. Поскольку все трое были отстранены от какой-либо информации о продаже этих русских владений, болтали раскованно и на эпитеты не скупились. Особенно доставалось посланнику Стеклю и коллеге Валуева по кабинету министров Рейтерну. И если господа из МИДа от души обсуждали личность посланника, то Валуев с не меньшим пылом кидал едкие реплики в адрес министра финансов. С приходом Чарова градус критических суждений пошел на убыль, но он успел ухватить питавшую их идею. Все считали заключенный договор сомнительной аферой, не могущей принести России экономических выгод и политических дивидендов.

— Непостижимая близорукость[53], господа, — в сердцах восклицал Стремоухов, — отдать покоренные нашими предками земли за столь малые, по сути, ничтожные деньги, — яростно воткнул вилку в лохматистый белый груздь он.

— Ровно столько же стоит трехэтажное здание окружного суда в Нью-Йорке, — с лукавой улыбкой поглядывая на Чарова, вторил коллеге заместитель Горчакова Вестман, усердно поливая лимонным соком севрюжий балык.

— Что говорить, господа, эти деньги никак не поправят плачевное состояние наших финансов, как бы ни восхвалял оную сделку месье Рейтерн. Имея бюджет в 400 миллионов рублей серебром, мы испытываем острую нужду в 45-миллионном займе, а посему, вырученные за Аляску 11 миллионов 300 тысяч, если перевести в рубли долларовую стоимость проданных владений, никак не исправят положение, — покончив со стерлядкой, положил себе любимых трюфелей Валуев.

Чаров есть не хотел, но против нежного, источавшего дивный аромат и таявшего во рту фрикасе не устоял.

— Если мне будет позволено высказаться, — скромно потупившись, возвысил свой голос он, — поскольку договор уже подписан и сделка вот-вот вступит в силу, следует извлечь из него предел возможного и направить вырученные средства на строительство железных дорог, а также получить от североамериканского правительства всевозможные лицензии на производство современных товаров. Кроме этого, было бы полезно отправить туда наших инженеров, а может, — задумался на мгновение он, — и студентов на учебу послать.

— Браво, молодой человек! Быка за рога берете! — похвалил его Стремоухов, а Вестман одобрительно закивал. — Сразу видно, чей вы племянник, — кивнул на Валуева товарищ министра, намазывая осетровой икрой огромный лоснящийся блин.

Когда довольные собой, они вышли на набережную Мойки, Сергей попросил дядюшку уделить ему несколько минут.

— Идем ко мне в экипаж, — распрощавшись с чинами МИДа, небрежно бросил Валуев и зашагал к карете. Пропустив вперед себя министра, Чаров учтиво поклонился Стремоухову с Вестманом и залез вслед за дядюшкой внутрь кареты.

— Ну-с, что там у тебя случилось? — вальяжно откинувшись на подушки, с деланно суровым лицом поинтересовался он, едва лошади тронулись.

— У меня лишь один вопрос к вам, но, наверное, на него будет нелегко дать ответ.

— Весь во внимании, — поощрил его Валуев, давя зевоту.

— В чем состояла главная причина уступления нами Аляски? — без обиняков спросил он.

— Ух, ты! — его послеобеденная дрема вмиг испарилась. — Вопрос действительно трудный, я на досуге не раз размышлял о нем. Если отбросить расхожие мнения о невозможности отстоять для России ее американские владения перед лицом возможных и неизбежных в будущем посягательств со стороны Британии и, надо быть реалистами, тех же Североамериканских Штатов, я бы назвал угрозу потери лица нашим монархом.

— Угрозу потери лица? — искренне изумился Чаров.

— После трагедии Севастополя и унизительного для нас Парижского мира по итогам Крымской компании для государя будет нестерпимо претерпеть еще одно унижение, если Россия потеряет свои североамериканские владения, по причине невозможности их защитить. Император искренне воспринимает себя хозяином земли русской и является суверенным субъектом международного права. Он — не глава правительства России, а сам — Россия. Безвозмездная потеря Аляски, вследствие военного поражения, для него абсолютно неприемлема.

— А продажа огромной территории за такие деньги разве не унижение?

— Политика есть искусство возможного. Видать, в той конкретной ситуации означенная сумма оказалась единственно реальной. После войны меж Севером и Югом федеральные финансы пребывают в расстройстве и Белый дом не в состоянии заплатить нам больше. Будь цена выше, Конгресс не одобрит договор.

— Какова же справедливая цена, по-вашему, дядюшка?

— Эта земля бесценна, соображая недавние разведки ее недр.

— Вы хотите сказать, дядюшка, что Аляску не следовало продавать?

— Не следовало, однако иного решения государь себе не оставил.

— Стало быть, продать Аляску нужно было любой ценой и за любую цену, лишь бы ее взяли?

— Верно, мыслишь, Сережа. Уступление Аляски не является вопросом экономическим и даже политическим — сие категория психологическая. Речь идет о сохранении личного престижа государя.

— Отчего столь богатые владения так неудовлетворительно осваивались, что стали для казны в тягость? Отчего они не кормили себя сами?

— Торговля мехами и китовый промысел постепенно исчерпали себя.

— Отчего не стали добывать золото, прокладывать дороги, строить города и верфи!

— Э-э-э, куда хватил! Мы наследовали исполинскую раму, но в ней еще нет картины. Картину должна вставить будущность. Но, судя по живописцам нашего времени, нескоро напишется эта картина!

— А можно конкретнее, дядюшка?

— Безденежье и безлюдье — извечные проблемы России. Как правовед, ты должен знать, что Сенат запретил переселяться в Русскую Америку освободившимся крестьянам, а допреж, при покойном государе, брать туда своих крепостных помещикам. Такова есть правда жизни, Сережа!

— Но отчего?! — Чаров не мог взять в толк логику сенатских законников.

— Опасались, что сделавшись богатой и населенной, Аляска возжелает независимости и отложится от Империи, как некогда Североамериканские Штаты от Британии. А что до золотоносных местностей, то их открытие послужило дополнительным резоном для продажи владений. Проникновение в наши земли самостийных старателей и разного, охочего до чужих богатств люда со стороны английской Канады могло повлечь вооруженное вторжение Британии на Аляску под предлогом защиты своих подданных. Да и североамериканские золотодобытчики не дремали и всеми правдами и неправдами просачивались туда, благо граница существовала чисто на бумаге и не охранялась. Я ознакомился с отчетами РАК[54]. Компания не располагала надлежащей воинской силой, дабы пресечь оные поползновения. А вот и твой дом, Сережа. Всю дорогу проговорили и не заметили, — усмехнулся Валуев, с изумлением обнаружив, что карета стоит под балконом племянниковой квартиры.

— Благодарю вас, дядюшка. Кажется, я получил ответ, — крайне взволнованный, Чаров вышел из экипажа.

— Приходи на чай завтра, потолкуем, — бросил вдогонку министр.

Глава 32. Шпионские страсти

Послание от Палицына принесли, когда он слушал отчет Шныря.

— Как выглядел наблюдаемый, когда из брички выбирался и к себе на квартиру шел? — прочитав записку, Чаров нахмурился.

— Ежели одним словом — неважнецки. То за сердце, то за голову поминутно хватался, мотало его из стороны в сторону, подъезд ключом свой с трудом открыл.

— Полагаешь, выпивши был?

— Скорее, захворавши — лицо его страдание выражало, и глаза выпученные, какие-то не его, были.

— Хм, стало быть, действительно заболел, — задумчиво процедил Сергей, всматриваясь в каракули Кондратия Матвеевича.

— На Галерную шел, здоров, здоровехонек, все по сторонам озирался да кренделя дорогой выписывал, но меня не проведешь, я калач тертый.

— Стало быть, что-то заподозрил?

— Сегодня он подобным манером первый раз передвигался.

— Понятно.

«Неужели мой визит в Департамент так на него повлиял?» — озадачился немало Чаров.

— Какие распоряжения на завтра будут?

— Вновь походишь за горничной, а сейчас иди, отдыхай, — отпустил агента Сергей. — Постой, ты на извозчике?

— Внизу дожидает, — улыбнулся Шнырь.

— Тогда я с тобой.

Чаров появился у Палицына, когда вызванный к нему лекарь давал наставления его заплаканной супруге, настоятельно советуя послать за священником. Отрекомендовавшись, он был немедленно проведен в кабинет, где на кожаном диване лежал высоко на подушках Кондратий Матвеевич. Запах рвоты витал в напитанном удушливыми миазмами воздухе. Врач дал ему крепкий настой горчицы и после того, как желудок освободился, больному полегчало.

— Из присланной вами записки я понял, вы желали сообщить мне нечто важное, — опустился на край дивана Сергей.

— Столяра убил его кучер Джозеф. Об этом мне поведал сам Кавендиш, — часто дыша, пролепетал Палицын и затрясся в надсадном кашле. — Извините, — вытирая платком буро-желтую слюну, он сделал попытку улыбнуться.

«Он признался, будучи уверенным, что его слова ты унесешь в могилу», — мысленно продолжил диалог Чаров, вслух же спросил.

— Чем у него угощались?

— Их национальным напитком — вискием. Примерно, со стакан этой гадости выпил, — слабым голосом выдавил из себя он.

— По какой нужде к нему ездили? Решили предупредить?

— Хотел узнать его дальнейшие намерения, — с укором скривил изнуренное лицо Кондратий Матвеевич. — Он не тот, кого за себя выдает. К примеру, он превосходно изъясняется по-русски, тогда как со мной на ломаном диалекте всякий раз говорил. Но это мелочи, — пот проступил на лбу и верхней губе Палицына. — Он ищет контактов с нигилистами, замышляющими цареубийство, теперь я понимаю это, — проронил он, и новый, куда более сильный приступ надрывного кашля сотряс его грудь.

— Часом, это не те личности, с кем вы днями, изменив наружность, встречались?

— Они, самые, — обреченно просипел он.

— Вы вышли на них через Нечаева?

— Да.

— Кавендиш знаком с ним?

— Не успел их свести.

— Когда и где планируется покушение?

— Как снарядят бомбы, место закладки пока не определено. Поскольку, порох на Нечаевской квартире обнаружен, они будут принуждены искать ему замену.

— Или же, подобно Каракозову, воспользуются револьвером?

— Это на крайний случай. После неудачного покушения у Летнего сада Нечаев склонялся в пользу адской машины.

— Какова его истинная роль в этом деле?

— Он всем верховодит, без него дело остановится. Если Кавендиш… но я… я… — мысли Палицына стали путаться, зрачки чудовищно расширились, из горла вырывались булькающие звуки, и он начал лихорадочно хватать ртом воздух.

Вбежавший на зов Чарова доктор, взявши руку больного, силился сосчитать пульс, как мимолетная судорога пробежала по его телу, голова дернулась на подушках, и Палицын испустил дух.

— Отравление сильнодействующим ядом, похоже на белладонну, — пробормотал врач, растерянно поднимаясь с дивана.

Посторонившись, он пропустил в кабинет, поддерживаемую кухаркой, ставшую в одночасье вдовой, супругу умершего, и вместе с потрясенным Чаровым они вышли из комнаты. Рыдания убитой горем женщины донеслись до них.

— Его можно было спасти? — в подавленном молчании миновав двор, спросил он у доктора. Тот неопределенно покачал головой и, приподняв цилиндр, побрел к стоявшей против арки коляске.

«Нужно установить причину смерти горничной Катерины и настоять на вскрытии тела Палицына», — немилосердно трясясь в скрипучей пролетке по заполненному экипажами Невскому проспекту, напряженно размышлял он. В дверях стоял тот самый швейцар, что нес службу в день пропажи пакета. Его Чаров, под предлогом мнимой пропажи своего цилиндра, опрашивал последним. Швейцар признал Сергея и, излучая угодливость, с подобострастием взирал на него.

— Сей господин знаком тебе? — достав блокнот, без лишних предисловий, он предъявил ему портрет Кавендиша.

— Как же, признаю-с, — долго всматриваясь в рисунок и оглаживая кучерявую бороду, важно изрек швейцар. — С его милостью наша Дуняша знакомство водит, он не раз своей бричкой ее сюды подвозил.

— А не припомнишь, та горничная, что у вас до Авдотьи служила, с этим хлыщом не якшалась?

— Якшалась али нет — не скажу, не моего ума это дело, однако не раз видывал их вместе, как с Дуняшей таперича, — с нарочитой отстранённостью сообщил он.

— Когда Катерина захворала, доктор к ней приходил?

— Оден только раз. Когда вдругорядь приехал, она уж померла, грешная, — осенил себя крестным знамением он.

— Грешная?! Отчего подобные суждения на ее счет имеешь?

— Умерла без покаяния в Чистый Четверг, да и в жизни смирением не отличалась. Подчас непочтительность непозволительную проявляла. Что до господина оного, с которым таперича шашни Дуняшка крутит, она тоже на него глаз положила и частенько в его бричку, тряся юбками, эдак передо мною бахвалясь, запрыгивала.

— Адрес доктора, что к Катерине приходил, часом, не знаешь?

— Адреса не скажу… — сдвинув брови, почесал макушку швейцар. — Из разговоров слыхивал, кажись, в Мариинской больнице тот лекарь врачует.

— А Катерина где проживала?

— Допреж в казенных комнатах для прислуги обреталась, там Дуняшка покамест квартирует, а после, как с рыжеусым сошлась, гонору понабралась, да на Малую Конюшенную, в дом Имзена переехала. Вестимо, квартиру ей рыжеусый оплачивал, да недолго ему платить за нее пришлось, — деланная отстраненность швейцара улетучилась аки дым.

— Однако ж умерла она?.. — осекся в недоумении Сергей.

— Тута померла, в своей комнате, коя на ту пору незанятой стояла, — вновь перекрестился он.

— Стало быть, занеможилось ей днем?

— В полдень занеможилось, а ввечеру ее уж не стало.

— Ясно, — протянул Чаров и решил проверить показания Палицына. — Антипа, столяра, что недавно замок приходил вам ладить, помнишь?

— А как же! Добрый мастеровой был, Царствие ему Небесное, — перекрестившись и враз погрустнев, покачал головой швейцар.

— Может, тогда скажешь, ранее он к вам по оной надобности хаживал?

— Было дело, на Масленицу приходил. Антип ключи к ящикам стола его сиятельства мастерил. Те, что были, его сиятельство где-то обронил, вот его ладить новые и позвали. Господин Гумберт за ним посылал. Мне наш посыльный об том рассказывал.

«И в гроссбухе у Михеева так записано», — подивился цепкой памяти швейцара Сергей.

— Когда он последний раз замок починял, кто первым из чиновников в то утро на службу заявился? — решил проверить свою догадку Чаров.

— Расходились все, как обычно, кое-кто даже раньше, поскольку прием званый у нас был назначен и народу разного видимо-невидимо ожидалось, — неторопливо восстанавливая в памяти события того дня, швейцар морщил покатый лоб. — Как под утро гости разъехались, я двери в подъезд на ключ запер и к себе в комнатку почивать ушед. Опосля меня посыльные звонком разбудили, я их пропустил, да чай пошел пить, а двери вдругорядь запирать не стал. Пью чай, да вдруг слышу — опять звонят. Ну, думаю, что за народ, двери-то не заперты! Я в вестибюль, а за дверьми тайный советник Гумберт, весь такой осерчавший, налитыми кровью глазами на меня зыркает. Я двери-то ему отворил, а он на меня напустился, где тебя, мол, черти носят. Я ему показываю, что дверь-то отперта, а он слушать не стал, рукой махнул и по лестнице наверх заторопился. Я еще учудился, отчего его в такую рань нелегкая принесла? Обыкновенно, он в девять, а то и позжее приходит, а тут, на тебе, аж в осьмом часу пожаловал.

— Премного тебе благодарен, — разом повеселев, Чаров протянул целковый наблюдательному всезнайке и вышел на площадь.

Темнело. В окнах кабинета министра горел приглушенный свет и сквозь полузадернутую портьеру ему почудился силуэт вице-канцлера.

Глава 33. Влюбленная горничная

В тот самый час, когда он беседовал со швейцаром, Горчаков позвал к себе Гумберта.

— Пятница уж на исходе, а наш друг до сей поры пребывает в бесплодных розысках, — кинул безмерно усталый взгляд на тайного советника князь.

— Однако ж остаются суббота и воскресенье, ваше высокопревосходительство, — переступая с ноги на ногу, робко заметил ему Гумберт.

— Завтра ровно в час пополудни у меня всеподданнейший доклад в Царском селе, а с рассветом понедельника императорский поезд отбывает с тамошнего вокзала в Париж. Это последняя возможность уведомить государя о пропаже пакета и представить ему на подпись дубликаты. Кстати, есть ли известия от Стекля?

— Нарочный сегодня привез от него записку, в коей посланник сообщает, что здоровье его идет на поправку, и он предполагает отправиться в Европу в начале будущей недели, — с искательным выражением лица склонил на бок голову тайный советник.

— Не удивлюсь, если он едет в свитском поезде государя. В Париже возьмет экспресс до Гавра, а там пересядет на пароход до Нью-Йорка. Полагаю, недели через три окажется в Вашингтоне.

— Кто бы мог подумать еще лет двадцать назад о подобной скорости перемещений! — театрально всплеснул руками кузнеца Гумберт.

— Британские пароходы в состоянии покрыть расстояние от Ливерпуля до Нью-Йорка за две недели, дражайший Андрей Федорович. Однако ж вернемся к нашим делам. Пусть старина Леонтьев займется списками договора и тайной морской конвенции. Рука должна быть одна, мы не будем привлекать для этой работы каллиграфа из департамента Стремоухова. Прошение об отставке я уж сам напишу, — Горчаков грустно улыбнулся.

— Всерьез предполагаете подать в отставку?! — всполошился Гумберт.

— А как вы думаете? Инако и быть не может! Из моего кабинета похищен пакет государя, содержащий конфиденциальные сведения. Возможно, и даже наверняка, они в руках недругов России. Как верный слуга его величества и человек чести, я не считаю себя вправе оставаться далее на посту министра, — с чувством неприкрытой горечи проронил князь.

— Без вас министерство… — завел старую песню Гумберт.

— Довольно об том, мое решение непреклонно, — вице-канцлер с досадой оборвал его, и искорки подспудного торжества на долю секунды заметались в глазах тайного советника.

— Прикажете получить бумаги для Леонтьева? — прокашлявшись, глухим голосом спросил он.

— Отдайте ему мои экземпляры. Вот список договора по Аляске, а вот и копия конвенции, — выдвинув ящик письменного стола, Горчаков протянул, перевязанные тесьмой, плотно исписанные листы. — Попросите его поторопиться. Завтра утром списки должны быть изготовлены. В полдень я намерен отбыть в Царское.

Чарову на счастье, посещавший покойную горничную лекарь дежурил в больнице и после настойчивых расспросов в приемном покое и сверке журнала срочных вызовов, его проводили к нему.

— Скончалась от скоротечного отека легких, — почти сразу вспомнил о ком идет речь врач.

— Ее терзал кашель?

— Она хрипела, поскольку задыхалась. Когда я посещал ее, она мучилась тяжкой одышкой. Надежды на благополучный исход уже не оставалось.

— Могло ли послужить отравление причиной столь странной и внезапной смерти?

— Если б она отошла в мир иной у нас в клинике, было бы сделано вскрытие, а так, в гроб опустили, да и похоронили, — удовлетворил его любопытство пожилой сухопарый доктор и, сославшись на необходимость осмотра вновь привезенного больного, оставил Сергея в большой задумчивости.

Чаров хотел было вернуться в Главный штаб и побеседовать с Авдотьей, в одночасье сделавшуюся мадемуазель Базилёфф, но сверившись с брегетом, раздумал. «Подожду до утра», — определился он и поехал прямиком на Галерную. На Адмиралтейской набережной ему повстречалась мчавшаяся быстрее ветра бричка англичанина, а вслед за ней пролетка Ермилова. «Сам Бог наставляет меня навестить горничную». Швейцар уже запер дверь, и ему пришлось позвонить.

— Прости великодушно, но мне надо говорить с Авдотьей по неотложному делу. Как думаешь, она почивает?

— Затруднительно сказать наверняка, барин, — позевывая, он огладил свою бороду. — Буде пожелаете, могу сопроводить вас в ее комнату, — памятуя щедрое вознаграждение, предложил Чарову швейцар.

Авдотья не спала и, услышав знакомый голос, пропустила к себе его. От Сергея не укрылось ее смущенное обидой лицо и кавардак в жилище. Платья ее были вытащены из шкапа и кое-как разложены на столе, а также кипой лежали на большой, притулившейся возле дальней стены кровати. Обувь была выставлена на полу за дверью, заполонив собой угол комнаты.

— Вижу, переезжать собрались? — оглядев царящий в комнате беспорядок, полюбопытствовал он.

— Ухожу я отсюда, Сергей Павлович. Мочи моей нет в этих стенах более оставаться, — затаенную обиду запечатлел взгляд Авдотьи.

— Неужели князь Горчаков с вами дурно обошелся? — не поверил он собственным словам.

— Его сиятельство неизменно приветлив и добросердечен ко мне, зато его племянница, госпожа Акинфиева, меня крепко невзлюбила, как вчера в театре повстречала, — остро наточенным ножом рассекал воздух ее звонкий и чистый голос.

— И что виной тому сталось?

— Вот эти серьги, кои намедни мне преподнес господин Кавендиш, — подбежав к столу, она открыла видимую ей одной, закиданную гардеробом, шкатулку и извлекла из нее столь знакомые ему вещицы.

— Госпожа Акинфиева, верно, позавидовала вам. Вы находились в ложе английского посла и были окружены блестящими кавалерами. Обычные капризы уязвленного женского самолюбия, — как мог, пытался он успокоить ее.

— Слышали бы вы, какой безобразный скандал она устроила поутру его сиятельству. Я сгорала от стыда, невольно слыша доносившуюся с лестницы брань. Ноги моей здесь не будет! — решительный блеск загорелся в глазах девушки.

— Однако ж не стоит торопиться. Через неделю-другую, она остынет и забудет про вас.

— Будет только хуже! Князь днями отбывает с государем в Париж на Выставку. Представляете, что меня ждет в его отсутствие! Как она меня будет травить, оставшись одна! Знал бы только его сиятельство! — горестно восклицала горничная.

— Его сиятельству, полагаю, известны неудовольствия госпожи Акинфиевой, кои питает на ваш счет его племянница. Это следует из ваших же слов. Убежден, князь не замедлит взять меры, дабы оградить вас от несправедливых… обвинений, — не сразу нашел соответствующую дефиницию Чаров.

— Я не об его сиятельстве толкую, — потупилась девушка.

— Вы не о князе, тогда о ком же? — силился разгадать, кого имела в виду Авдотья.

— О его сиятельстве графе Строганове, — вполголоса произнесла горничная.

— Вам покровительствует граф Строганов?! — изумился Сергей, как вспомнил свое недавнее приключение в Мариинском дворце, когда он случайно повстречал графа.

«Боже, так у Авдотьи его лицо! — невероятная догадка осенила Чарова. — Несомненно, граф — отец ее», — глядя на смуглое лицо горничной с горевшим пламенем взором, убеждался он в своей правоте.

— Но отчего вы в услужении здесь? — только сказал он.

— Граф не мог более держать меня у себя и попросил князя о месте. Другой службы я не достойна, поскольку незаконная, — она зарделась румянцем и отвернулась к окну.

— Однако ж вчера в театре вы были неотразимы, и я напрочь забыл, что вы в услужении.

— Ко мне ходили учителя, и даже была английская гувернантка, — с гордостью сообщила девушка. — Тем не менее, пока я — обыкновенная горничная, и лишь один человек дал мне понять, чего я стою на самом деле.

— Надо полагать, этот человек господин Кавендиш?

— Да, это он. Чарльз раскрыл мне глаза на самое себя и вселил надежду. Не далек тот день, как мы уедем в Англию, и он женится на мне. Там иные, нежели в России, порядки, — с победным видом заявила Авдотья, убирая серьги назад в шкатулку.

— И давно вы знакомы с господином Кавендишем?

— Давно. Он добрый приятель его сиятельства и часто видится с ним. Он и подсказал графу попросить это место у князя, поскольку узнал случаем, что оно свободно.

— Понимаю, — растерянно протянул Чаров.

«Ты же, каналья, его и освободил! А теперь тебе невтерпеж сделать своим новым соглядатаем влюбленную в тебя девчонку, чтобы потом с ней разделаться, как ты разделался с Катериной», — возмутился изощренному цинизму британца Сергей.

— И куда вы съезжаете? Уж не…

— Нет, нет!.. — порывисто взмахнула рукой Авдотья. — Переезжать к господину Кавендишу мне и в мыслях не приходило! Это неудобно… К тому же, он полагает, что я должна продолжить исполнять свои обязанности, поскольку граф просил за меня. Да и… — она замолчала, и лицо ее приняло жалостливое выражение.

— В таком разе вам следует искать квартиру поблизости, — Чаров участливо смотрел на нее.

— У Чарли, господина Кавендиша, таковая имеется. Он нанял ее ранее по какой-то из соседних улиц. Завтра он намеревается говорить с князем. Я в его отсутствие не желаю ходить сюда.

— Пожалуй, это разумно, — задумчиво проронил он.

— Так, что привело вас ко мне? — выразительные глаза ее уставились на Сергея.

— Да я, собственно, слышал о досадном происшествии в театре, мне господин Шварц рассказывал, — он лихорадочно придумывал себе причину посещения горничной, — и вот решил зайти поддержать вас. Был превесьма занят и вспомнил о недопустимо позднем часе своего визита, когда уж оказался пред вашими дверьми, — сбивчиво объяснял он.

— Мне приятно было увидеть вас вновь, господин Чаров. Надеюсь, не в последний раз, — наградила его милой улыбкой Авдотья.

«Черт, чуть не вляпался! Хорошо, что сдержался и не вывалил на ее невинную голову разоблачительную правду про Кавендиша. Она влюблена в него, аки кошка, и ни за что не поверила бы мне. Только бы все испортил!».

Глава 34. Изобличение резидента

Он выбрался на пустующую площадь и, пройдя вперед, стал озираться по сторонам. В это мгновение мимо него на бешеной скорости пронеслась знакомая бричка, теперь уже с поднятым кузовом, а вслед за ней порядком отставшая пролетка с Ермиловым. «Понял, что за ним хвост, вот петли и крутит!» — не став останавливать пролетку агента и мешать погоне, он побрел пешком в сторону Сенатской площади.

Окна в доме Кавендиша были темны, но проворно нырнувшая в арку соседнего дома долговязая фигура Ермилова подсказала ему, что англичанин дома.

— Выходи на свет божий, мил человек, свои! — бросил он в черноту арки и растерянно улыбавшийся агент вырос перед Чаровым. — Вот, что Ермилов. Понимаю, тебя и твою кобылу давешние скачки утомили, однако надо еще потрудиться.

— Не впервой, ваше высокоблагородие, сдюжим, — простодушно улыбнулся агент.

— А коли так, дуй в отделение, а ежели не застанешь там господина следователя, поезжай к нему на Вознесенский проспект. Пусть он распорядится людей прислать, да и сам сюда поспешает. А я, покамест, пойду к наблюдаемому на квартиру разговоры вести. Видишь, то задернутое окно возле самой трубы?

— Откуда полоска света пробивается?

— Полагаю, это его кабинет будет. Как к окну подойду и портьеру чуток отодвину, тотчас в квартиру врывайтесь. Это знак вам будет.

— Вдруг вам знак оный не с руки подать будет, да и мало ли что. Може вашему высокоблагородию обождать господина Блока с подмогой, и уж после в евоную квартиру соваться?

— А вдруг он прямо сейчас уберется?

— Мимо меня не проскользнет. Черный ход из квартиры на задний двор выводит, да сам двор глухой, стеной соседнего дома опоясан, я проверял.

— Он не один, как ты знаешь. Его слуга и, особливо, кучер — первостатейные головорезы, доложу я тебе. Так что не теряй попусту времени, а делай, что велено.

— Будет исполнено, ваше высокоблагородие, — агент растворился в темноте улицы и в ту же минуту до уха Чарова донесся удалявшийся цокот копыт.

В сонетку пришлось звонить долго, пока слуга Кавендиша не соизволил приоткрыть дверь, не снимая с нее цепочки, и надменно объявить, что хозяина нет дома.

— Уехал с час назад и домой не возвращался, — противно ухмыляясь, по-английски сообщил он ему.

— Могу ли я переговорить с Джозефом? — Чаров поставил в тупик своим вопросом слугу.

Поколебавшись с минуту, тот захлопнул дверь и вернулся в сопровождении кучера. Шрам под правым глазом сразу выдал его. С видимой неохотой кучер признался, что высадил Кавендиша на Миллионной. «Хозяин велел не ждать его милость и сказал, что возьмет извозчика», — с неподражаемым хладнокровием и нарочито позевывая, пояснил он.

— Хорошо, я зайду к вам завтра, — пытаясь заглянуть поверх плеч Джозефа, бросил Сергей и, не солоно хлебавши, ретировался.

«Даже если Кавендиша действительно нет в квартире, что похоже на правду, там находится убийца столяра. А посему я не зря господина Блока обеспокоил», — подбадривал себя он, спускаясь в вестибюль.

Блок, в компании Ермилова и четырех полицейских, прикатил на двух пролетках спустя четверть часа.

— В квартире только слуга и кучер. Кавендиш, похоже, выпрыгнул из брички во время преследования, — поглядывая на неизменно задернутую портьеру, пропускающую всю ту же полосу свету, полушепотом произнес Чаров.

— Да он так гнал, ваше высокоблагородие, особливо, когда на безлюдные набережные вывернул, что бедная Зорька едва не околела. Разве за его резвушками ей, старушке поспеть? — с виноватым видом агент поглаживал фыркающую, еще не отошедшую от гонки кобылу.

— Видал ваши скачки, когда по Дворцовой брел. Сдается мне, что недаром верх на бричке задрали. Кавендиша к тому времени в экипаже уж не было. Может, на самом деле на Миллионной сошел?

— Тебя никто не обвиняет, Ермилов, — досадливо бросил Блок расстроенному филеру и многозначительно посмотрел на Чарова.

Посовещавшись, они вызвали дворника и потребовали открыть калитку в воротах, закрывавших проход во внутренний двор, а также запертый к тому времени швейцаром парадный подъезд. После чего двое агентов встали у дверей черного входа, тогда как остальные, в сопровождении дворника, вошли в парадную. Стараясь не шуметь, они поднялись на второй этаж, и Чаров приказал сказать дворнику, что прибыл посыльный со срочным письмом для господина Каванди. На этот раз дверь отворили сразу. Не успел слуга взять протянутый конверт, как дуло револьвера уперлось ему в лоб.

— Тсс… — прошипел Сергей, показав глазами снять цепочку.

Слуга безмолвно повиновался и, ощущая взмокшим от страха лбом красноречивый холод металла, отступил назад, пропуская вовнутрь Чарова с Ермиловым.

— Who is there, Billy[55]? — послышалось из глубины квартиры.

— This is the letter for the Master[56], — сдавленным голосом отозвался он.

В этот момент стоявшие на лестнице чины полиции, с Блоком во главе, вошли в квартиру и, следуя молчаливому указанию Билли, подкрались на цыпочках к кабинету Кавендиша. Доверив перепуганного, впавшего в легкую прострацию слугу попечению Ермилова, Чаров резко распахнул дверь. Трепыхавшаяся на ветру портьера объяснила все. Подскочив к окну, он увидал удалявшуюся спину Джозефа. Подволакивая ногу и смешно подпрыгивая, он из последних сил бежал в сторону Графского переулка.

— Не стрелять, он нужен живым! — скомандовал Сергей и, спустившись по водосточной трубе, побежал вслед за кучером. Пролетка с чинами полиции рванула вдогонку.

— Стой, стрелять буду! — наводя револьвер, быстро нагонял Чаров кучера, как тот выстрелил сам и тотчас исчез, будто под землю провалился.

Пробежав еще несколько метров, Сергей замер как вкопанный. Огромная траншея, вырытая для прокладки дренажных труб, разверзлась под ногами. Внизу, в свете одинокого фонаря распростерлось тело Джозефа. Повернувшись, чтобы выстрелить, кучер не заметил слабо освещенного, не обнесенного заграждением рва и камнем полетел вниз. Услыхав приближавшийся цокот копыт, Чаров обернулся и с криком «Осади!», схватил под уздцы несущуюся в траншею Зорьку. Кобыла яростно заржала и, взвившись на дыбы, едва не опрокинула остановившуюся в паре метров ото рва пролетку.

Когда Джозефа подняли наверх, он еще хрипел. С облепленным мокрой глиной лицом, окровавленной головой и неестественной выгнутой шеей он являл собой жуткое зрелище. Ударившись теменем о битум трубы, кучер раскроил себе череп и сломал шейные позвонки. Глядя на него, Чарова вывернуло наизнанку и, дабы не конфузить себя, он отошел в сторону, предоставив распоряжаться всем Блоку. Дико вращая выпученными глазами, раненый безумно таращился на склонившегося к нему полицейского следователя, исторгая из глотки нечленораздельные звуки.

— Он сознался в убийстве столяра! — разгибая спину, объявил во всеуслышание Блок.

Жизнь еще теплилась в нем, и Блок приказал перенести пострадавшего в пролетку и везти в госпиталь. Врач, тот самый лекарь из Мариинской больницы, что давеча беседовал с Чаровым, только развел руками. «С подобными увечьями, он — не жилец», — вынес вердикт, побывавший в мясорубке Севастополя и повидавший много ужасов на своем веку доктор.

— Ну что, Ермилов! Понятливый Билли не желает тебе сообщить, где прячется его достопочтенный хозяин? — первым делом поинтересовался у подчиненного Блок, когда, вернувшись из больницы в сопровождении полицейских, поднялся на квартиру Кавендиша.

— Говорит, по-русски не разумеет, ваше благородие.

— Не разумеет, так не разумеет. Мы и без него, все что надо разузнаем, — вставил свое слово Чаров и подмигнул полицейскому следователю. — Расскажи-ка, Ермилов, по каким улицам ты за наблюдаемым гонялся? — поинтересовался судебный следователь.

— Вначале по набережным: как с Графского переулка на Английскую набережную повернули, так прямиком до Дворцовой и шпарили. Опосля Зимней канавкой на Миллионную свернули, с нее на Мошков переулок, потом на Большую Конюшенную. Тут я приотстал, но приметил, что экипаж наблюдаемого на Шведский переулок поворачивает. «Ага, думаю, значитца, теперь на Малой Конюшенной свидимся». Так и случилось. Приметил я там хвост его брички и даже нагнал ее малость, как они на Невский свернули и обратно, Дворцовой площадью и Адмиралтейским проездом, на Галерную возвернулись.

— Стало быть, на Миллионной ты бричку наблюдаемого недалеко отпустил? — спросил его Чаров.

— Не то, что на хвосте у него висел, но был недалече.

— И ничего подозрительного не заметил? — уточнил в свою очередь Блок.

— Никак нет, — твердо отвечал Ермилов.

— А в какой момент наблюдаемый верх своей брички поднял? — сгорал от нетерпения Сергей.

— Полагаю, когда Шведский переулок проезжал. Там я его уж не видал, отстал преизрядно.

— Стало быть, на Шведском переулке мертвая зона приключилась, и вновь его экипаж ты уже на Малой Конюшенной увидел? — желал расставить все точки над i Чаров.

— Как он на Невский сворачивал, тогда и смекнул, что кузов брички задран.

— Ну а как на Галерную добрались?

— Обыкновенно, ваше высокоблагородие. Ворота в подворотню открытыми стояли, и бричка на задний двор проехамши уж была. А вскорости и сами вы подоспели.

— Полагаю, Кавендиш в доме Имзена по Малой Конюшенной сейчас пребывать изволит, — обернувшись к Блоку, с глубокомысленным видом изрек судебный следователь.

— Месье Чаров, какая неожиданность! — стоя в передней и раскачиваясь на носках, Кавендиш поедал глазами Сергея, не вынимая руки из кармана не застегнутого сюртука.

— Проезжал мимо и, невзирая на поздний час, решил заглянуть, памятуя ваше приглашение, сделанное мне вчера в театре, — безмятежно произнес он.

— Не знал, что давал вам сей адрес. Обыкновенно, я на Галерной улице проживаю. Однако, прошу, прошу, — не теряя хладнокровия, широким жестом англичанин обвел просторную, с шиком обставленную переднюю, указав, куда следует пройти нежданному гостю.

— Уютный кабинетец, — придирчиво оглядев комнату, Чаров занял ближайший к окну стул.

— Идите в кресло возле камина, там вам будет покойнее, — удивился его выбору Кавендиш.

— Не тревожьтесь, любезный Чарльз. Мне и здесь вполне хорошо, к тому же здесь не так жарко. Огонь разожгли у вас больно сильный, — кивнул на мерно гудевшее пламя он, украдкой заметив догорающие листы исписанной бумаги.

— Как вам будет угодно, — британец не стал настаивать и, опустившись в кресло, испытующе посмотрел на Сергея.

— Мой дядюшка весьма лестного о вас мнения, — откинувшись на стуле, кинул пробный шар он.

— Польщен столь высоким знакомством, — англичанин натянуто улыбнулся и впился взглядом в Чарова. — Стало быть, я вам дал-таки этот адрес.

— На Галерной я уж побывал и не застав вас дома, решил податься сюда, — проигнорировал его реплику он.

— Хм, — протянул британец, не вынимая из кармана руки.

— Не буду ходить вокруг да около, — не спуская глаз с Кавендиша, приступил к сути дела Чаров. — Ваш кучер Джозеф признался в убийстве столяра, кое совершил по вашему наущению. Что касается отравленного вами Палицына, то перед смертью он сознался в шпионской работе на вас и преступных сношениях с нигилистами, замышляющих покушение на священную особу государя. Таковы, вкратце, факты, собранные мной на сей час. За дверью квартиры собрались агенты полиции, а посему не советую совершать новые безрассудства. В окно прыгать тоже излишне, агенты дежурят внизу, хотя третий этаж, согласитесь, высоковат для оного предприятия.

— Не верю ни единому вашему слову, господин Чаров. Джозефу не в чем признаваться, а Палицына я не травил. Что касается придуманных вами нигилистов, так я таковых не знаю, — пожав плечами, наградил его ледяным взглядом Кавендиш, однако руку из кармана убрал.

— Вы можете отпираться хоть до второго пришествия, но утром о вашем аресте будет уведомлен посол Бьюкенен, а на следующий день известят столичные газеты. Представляю, как позлорадничает господин Аксаков и другие московские славянофилы. Скандал, полагаю, разразится куда более знатный, нежели тот, от которого вы сбежали из Лондона. Он будет стоить вам карьеры, о репутации я уж промолчу. Аксаков вас не пожалеет и использует в полной мере информацию ему нами о вас данную. Мой дядя министр даст зеленую улицу его публикациям. A propos, подозрительная смерть горничной Катерины, усердно шпионившей для вас и многократно открывавшей отмычками кабинет и письменный стол вице-канцлера, а также ваши корыстные ухаживания за поверившей вам мадемуазель Базилёфф будут преданы огласке. Понятно, что походы по низкосортным борделям и гомосексуальные связи представителя славного рода Девонширов станут вновь притчей во языцех достопочтенной публики. Такова ваша перспектива на ближайшие дни, господин Кавендиш. Однако… — сделав сострадательную мину, заглянул ему прямо в глаза Чаров, — существует и другое, не затрагивающее вашей репутации и успешной карьеры, решение.

При этих словах презрительное выражение на лице британца в одночасье исчезло, он подался вперед и готов был внимать собеседнику.

— Что вы хотите? — осознав свое поражение, глухо выдавил из себя он.

— Вашу работу на нас — только и всего, — Чаров широко улыбнулся и, резко поднявшись со стула, подошел к окну. Чины полиции мирно прогуливались по улице, задерживая взоры на окнах третьего этажа.

— Я должен подумать.

— Думайте до обеда, я заеду к вам днем. А пока — до свидания, господин Кавендиш.

Глава 35. Конец истории

В девять часов утра Чаров приехал на Дворцовую и, узнав от швейцара об отсутствии в министерстве Гумберта, отправился к нему на квартиру. Тайный советник давно встал с постели и, покойно устроившись в креслах, с наслаждением вкушал источавший чудный аромат кофе, когда Сергей появился в его гостиной.

— Чем могу служить? Вы нашли, наконец, пакет? — нехотя отрываясь от дымящегося напитка, хмурым лицом встретил его Гумберт.

— Можно сказать, что да, ваше превосходительство.

— И уже отдали его сиятельству? — он вскинул в удивлении брови и, поставив на поднос недопитую чашку, изумленно уставился на Чарова, так и не предложив ему стул.

— Дабы исполнить сие намерение, я позволил обеспокоить своим вторжением ваше превосходительство.

— Изволите говорить загадками, молодой человек, — нарочито недоуменный взгляд тайного советника скользнул по его лицу.

— Пакет у вас, ваше превосходительство, — прямо смотря в глаза Гумберта, заявил Сергей и решительным шагом подошел к столу.

— Вы с ума сошли, господин Чаров! Отчаявшись обнаружить пакет государя, вы пришли в мой дом оскорбить меня. Неслыханная дерзость! — он схватился за шнурок сонетки.

— Ни в коем разе, господин Гумберт. Подобных намерений не имею. Однако если вы вознамерились позвать слуг, дабы спустить меня с лестницы, не советую. Я сумею за себя постоять, а после поведаю в красках о вашей выходке газетчикам и кое-кому еще, — прозрачно намекнул на свое родство он.

— Прикрываетесь своим дядюшкой! Вот она, нынешняя молодежь! — метнул злобный взгляд в него тайный советник, перестав сжимать вспотевшей ладонью шнурок сонетки.

— Оставим тему отцов и детей господину Тургеневу. Со своей стороны я вам официально заявляю. Пакет из стола вице-канцлера изъяли вы, и произошло это утром 4 мая, между четвертью восьмого и половиной оного часа. Накануне, под предлогом использования в качестве курьера чиновника Азиатского департамента господина Палицына, вы попытались завладеть пакетом, но столкнувшись с отказом его сиятельства, решили сами похитить его из стола вице-канцлера. Теряюсь в догадках, что вы намеревались вложить в конверт, если бы князь согласился на Палицына, однако представляю лицо посланника Стекля, когда вместо положенных документов, он обнаружил бы чистую бумагу или еще какую-нибудь постороннюю дрянь. Полбеды, если бы подлог раскрыл он. А коли бы это сделали его американские контрагенты. Представляю их физиономии, как они вскрывают пакет и… — Чаров задумался, — извлекают из него нечто непристойное. Ужас, да и только. Причем козлом отпущения, в итоге, стал бы все тот же Палицын, доставивший господину Стеклю подложный пакет.

«А ведь, действительно, все шишки посыпались бы на покойного Кондратия Матвеевича. Любопытно, догадывался ли Гумберт о его сотрудничестве с Герценом и Кавендишем. Вряд ли. Инако, по-иному его бы характеризовал».

— К слову, оный Палицын, — оторвался от размышлений судебный следователь, — коего вы столь превосходно мне аттестовали, вчера был отравлен и в муках скончался, а на квартире его нашли вот это, — он вытащил из жилетного кармана номер «Колокола» и положил на стол перед Гумбертом.

Огоньки страха заметались в глазах тайного советника, он вскочил с кресел и, едва не сметя со стола чашку полой шлафрока, с неожиданным проворством подбежал к Чарову.

— И как? Как, по-вашему, я это сделал? — часто дыша, аки змея, прошипел он.

— Убедившись, что дверь в кабинет его сиятельства по-прежнему не заперта, а секретарь, ввиду раннего часа, еще не занял свое место в приемной, вы беспрепятственно прошли в кабинет, отомкнули бывшим при вас ключом, который вы у себя обманом утаили, срединный ящик письменного стола и забрали лежавший поверх других бумаг пакет государя. После чего заперли стол, пришли к себе в кабинет и вызвали посыльным столяра.

— Презанятная сказочка, презанятная! — он презрительно хмыкнул и вернулся в кресла.

— Кстати, отчего вы в тот день столь рано на службу заявились? Неужто позабыли дозволение его сиятельства прийти вам к обеду? Швейцар показал, аж в осьмом часу в отпертую дверь ломились, хотя, по обыкновению, не ранее девяти приходите. А коли принять в расчет поздний час завершения достопамятного приема, вы спать и вовсе не ложились, недаром глаза у вас тогда воспалились от недосыпа. Небось, приехали себе домой ночью и, дождавшись семи утра, когда посыльные приезжают, немедля в Главный штаб и сорвались. Какова причина столь странного поступка?

— Я не обязан перед вами отчитываться, — ожег он его свирепым взглядом. — Нужно было отдать неотложные распоряжения как раз этому Палицыну, — все же соизволил ответить он.

— Полагаю, причина иная. Вам надо было проникнуть в кабинет князя допреж появления в приемной секретаря, соображая, обстоятельства совершенной вами кражи, — не поведя бровью, стоял на своем Чаров.

— Вы несете чудовищный вздор и за это ответите! — гневно ударил ладонью о стол не желавший признать свое поражение Гумберт и, отчаянно звеня, злополучная чашка подпрыгнула на подносе.

— Ну, ну… не будем горячиться и бить зря посуду, лучше поговорим о ключе, — он оставил без внимания истерический припадок тайного советника и продолжал. — На квартире убитого Михеева найдена бухгалтерская книга, куда покойный заносил с большим тщанием данные о своих заказах. Так вот, там записано, что 23 февраля сего года он ладил ключи от ящиков письменного стола его сиятельства. Того самого, что стоит в его кабинете. Всего он изготовил три ключа, кои отдал вашему превосходительству, за что получил полтора рубля серебром. Не изволите взглянуть? — поднес он раскрытый на нужной странице гроссбух столяра Гумберту и отчеркнул ногтем упомянутую запись. Я справлялся у его сиятельства. Вы отдали ему лишь два ключа, оставив один при себе. Из этого следует…

— По причине рассеянности князя я сохранил один ключ у себя на случай, коли он вдругорядь свои потеряет. Вот, что из этого следует, и ничего более, особливо такового, что вы тут себе напридумывали, господин Чаров! — теряя самообладание и сильно побагровев, в ярости выкрикнул тайный советник.

— Стало быть, вы признаете, что оставили у себя один ключ, но не известили министра?

— Я уже все сказал, остальное — гнусные выдумки и плод вашего больного воображения, — окатил его ледяным взором Гумберт.

— Сколько ключей вам передал столяр, когда починял замок в дверях кабинета князя? Наверняка, опять один себе взяли? — пропустив мимо ушей его сентенцию, целенаправленно наступал Сергей.

— Вам следует непременно позвать лекаря, покуда ваш психический недуг не наделал бед, — голос тайного советника стал прерывистым и хриплым.

— Болен я али нет — не вам судить, однако, зная мнительность князя, один лишь намек на вашу причастность к оному похищению поставит жирный крест на его доверительном отношении к вам, господин тайный советник. Украв пакет государя, вы, следует отдать вам должное, не безосновательно понадеялись, что подозрение падет на горничную Авдотью, бедолагу Палицына или, — многозначительно замолчал он, — госпожу Акинфиеву, поскольку были прекрасно осведомлены о природе ее взаимоотношений с его сиятельством. Не так ли, господин Гумберт?

Гробовое молчание послужило ему ответом. Склонив набок голову и нещадно кусая губы, тот нервно теребил скатерть пальцами.

— Вы знали об ее страстном желании уехать в Париж, дабы соединиться с герцогом, а для этого ей был необходим паспорт, — при этих словах лицо Гумберта разом потускнело, он сжался и скрючился, и с отсутствующим видом вперился в пол. Чаров почувствовал перелом его настроения и участливо прошептал:

— Касаемо вашего покорного слуги, я не стану сообщать вице-канцлеру подноготную своих розысков и умолчу о вашей роли в этом неприглядном деле, слово дворянина, если… — умолк на мгновение он, — вы отдадите мне немедля пакет. Да и князь, полагаю, не будет меня донимать расспросами. Сейчас у него на уме поездка в Париж, ему не до подробностей.

— Но со временем он спросит у вас про них, — с затравленным взором пробубнил он.

— Сошлюсь на профессиональную этику и невозможность раскрыть имена своих информаторов, — недолго думая, заверил его Сергей. — К тому же, все можно списать на отравленного Палицына, коли князь проявит особенную настойчивость, — пристально вглядываясь в мимику Гумберта, убеждал он его. — Однако никак не могу взять в толк — зачем вам понадобился пакет? Хотели досадить вице-канцлеру или, руководствуясь потайными движениями души, задумали повредить уже заключенной сделке? А может, попросту примерили на себя кресло министра? — при этих словах тайный советник судорожно дернулся и, поджав обкусанные кровоточащие губы, отвернулся к окну. — Видать, ваша хваленая преданность его сиятельству изрядно поизносилась, так сказать, прохудилась до самых дыр. Послушайте добрый совет, господин Гумберт, — теперь его голос достиг эпического звучания. — Коли у вас осталась хоть капля совести и малая толика чести, вам следует покинуть службу. Впрочем, — он обвел его уничижительным взглядом, — вы на это вряд ли пойдете, ибо карьера для вас означает все. Что ж, упросите тогда князя отправить вас с глаз долой, в Баварию, или Швейцарию, или куда в Азию посланником, — Чаров понял, что попал в точку и теперь методично добивал уже сломленного и загнанного в угол Гумберта, явственно представившего себе реакцию Горчакова на его предательство. — Итак, пакет, милостивый государь! Я жду, ваше превосходительство! — он вытянул вперед руку, и металлические нотки огласили гостиную.

— Который теперь час? — оставив в покое скатерть и запустив пальцы в бороду, сипло процедил тайный советник.

— Без четверти минут одиннадцать, — щелкнув крышкой брегета, Сергей изумленно уставился в безумно блуждающие глаза тайного советника, которого била мелкая дрожь.

— Вам следует поторопиться, — заметно запинаясь, с трудом вымолвил он. — С минуты на минуту князь отбудет в Царское Село на всеподданнейший доклад, где уведомит государя о пропаже пакета и вручит ему прошение об отставке, — на этом он тяжело поднялся и неверной качающейся походкой скрылся за соседней дверью.

Спустя минуту он вернулся, держа трясущимися руками запечатанный красным сургучом пакет императора…

Горчаков покинул Министерство, когда Чаров прибыл на Дворцовую. «Черт, на этих клячах княжьих расаков не догонишь!» — с досадой обозрев извозчичьих лошадей, в тревоге подумал он и, запрыгнув в пролетку, помчался на квартиру Несвицкого. На его удачу, князь оказался дома, намереваясь в ближайшее время посетить Манеж. Поигрывая хлыстом и принимая вальяжные позы, он с нескрываемым удовольствием оглядывал в зеркале свою стройную, с мускулистыми породистыми ляжками, фигуру. В Манеже его ожидала новая пассия, страстная любительница ипподромных скачек, на которую он положил глаз позавчера в театре.

— Чаров? Что случилось? — недоуменно воззрился он на заполошно выглядевшего приятеля.

— Дай мне немедля своего Запала, инако случится непоправимое, — пожирая Несвицкого взглядом, горячо умолял Сергей. Князь понял, что дело нешуточное и, судя по всему, крайне спешное. Махнув рукой на свидание, он приказал Тимофею вывести жеребца из конюшни. Чаров опрометью побежал вслед…

Карету вице-канцлера он нагнал на 12-й версте Царскосельской дороги. Размахивая пакетом и пугая коней, он неистово кричал, приказывая кучеру, остановиться. Наконец прозвучало долгожданное «тпру-у-у», возница натянул вожжи, и экипаж застыл посередине шоссе.

Соскочив на землю, он подбежал к карете и, распахнув дверцу, протянул пакет не верящему своим глазам Горчакову. Беспрестанно поглаживая его руками, министр вертел его так и сяк, пока не решился сломать сургуч. Бумаги оказались на месте и пребывали в том самом порядке, как он запечатал пакет.

— Не нахожу слов, дабы выразить вам свою искреннюю признательность и благодарность, дорогой Сергей Павлович, — слезы неизъяснимой радости выступили за стеклами очков князя.

— Рад служить вашему высокопревосходительству! Узнав цель вашего визита в Царское, не смею вас далее задерживать, а то, не ровен час, по моей милости, на доклад к государю запоздаете. Счастливого пути, ваше сиятельство! — захлопнул каретную дверь Чаров и, развернув великолепного Запала, у которого едва взмокли бока, поскакал назад в город.

К пяти часам он был у Валуева. Званый фаив о клок грозил обернуться долгим и скучным чаепитием, пока камердинер не доложил о приходе задержавшегося Шувалова.

— Прошу прощения, Петр Александрович! Перед отъездом неотложных дел скопилась сущая пропасть, часть которых, я предполагаю отдать в Совет Регенства[57], — здороваясь с вышедшим к нему хозяином дома, он обвел взглядом его гостей, остановив взгляд на Сергее. Тот тоже смотрел на Шувалова и его глаза красноречиво говорили, что у него есть важное сообщение для шефа жандармов.

— Стало быть, этот Кавендиш давно шпионил у Горчакова, а тот ни сном ни духом. Впрочем, я никоим образом не ставлю сие в вину князю. Довольно и то, что не выправил мадам паспорта. Однако вы молодец, Чаров. Буду просить государя о достойной вас награде, — уединившись с графом в соседней комнате, он поведал Шувалову о происшедших за последние сутки событиях, опустив историю с пакетом.

— Премного благодарен, ваше высокопревосходительство, однако должен напомнить о содействии, оказанном мне следователем сыскной полиции коллежским регистратором Блоком.

— Похвально, что не одному себе заслуги приписываете. Насчет Блока не тревожьтесь. Его тоже не забудем. Способных людей ценить и поощрять надо. А то, что оный Кавендиш согласился подготовляемые нами сведения своим хозяевам отсылать — это удача. Любопытные перспективы я здесь вижу и превесьма. Кстати, Горчаков пожаловался мне, что возле министерского подъезда трутся сомнительные личности и, похоже, следят за его сотрудниками. У вас есть какие-либо соображения на оный предмет? — исподлобья глянул на него шеф жандармов.

— Абсолютно никаких идей, ваше высокопревосходительство, — изобразив неподдельное изумление, заявил Сергей и мысленно выбранил Шныря. «Попался на глаза, кому не следовало, а я теперь расхлебывай! Слава Богу, что его личность агент графа, ходящий сейчас за Акинфиевой, не срисовал». — Полагаю, ревнивая супруга кого из чиновников его сиятельства наняла человека для слежки за своим благоверным, — вывернулся он.

— М-да… Может, вы и правы, — глубокомысленно протянул граф, прислушиваясь к доносившимся из гостиной разговорам.

— Имел намерение еще один вопросец обсудить, — заметив движение Шувалова уйти, поспешно молвил Сергей. — Взятый вчера под арест учитель Закона Божия, вольнослушатель университета Нечаев оказывает большое влияние на своих товарищей и завлекает их своими речами. Если освободить его и студента Лиховцева под негласный надзор полиции, мы могли бы контролировать связанных с ними революционно настроенных нигилистов. К тому же есть основания полагать, что покойный Палицын, будучи информатором Герцена, успел ему написать о Нечаеве. Не исключено, что теперь уже он, коли окажется на свободе, станет распространять «Колокол», а мы сможем отследить его связи. В противном случае Герцен примется за поиски нового, неизвестного нам, человека. Убежден, арест Нечаева принесет больше вреда, нежели пользы, ваше высокопревосходительство.

— Полагаюсь на вашу проницательность, доказанную уже не однажды. Считайте, что он и тот второй…

— Лиховцев.

— Да… Лиховцев, выйдут завтра на волю.

— Отец Лиховцева состоит в браке с некой Ржевуцкой. Убежден, революционные умонастроения в семье питают ее родственники, отбывающие ссылку в Сибири за участие в мятеже в Царстве Польском.

— Вот как! Опять поляки!

— Наверняка они затесались в среду русских нигилистов и лелеют планы нового покушения на священную особу государя, однако нельзя не брать в расчет и преступные помыслы одиночек. Фанатики чрезвычайно опасны своей непредсказуемостью, ваше высокопревосходительство.

— Казнь Каракозова и взятые нами меры заставили оных господ поджать хвосты, однако вы правы, Чаров. Следует быть начеку. Кстати, вы сказали «мы». Означает ли это, что вы решились на переход в мое ведомство, когда выйдет срок вашей обязательной службы в Окружном суде?

— Благодарю за доверие, но я должен подумать, принимая во внимание всю важность сделанного выбора, — воздержался от окончательного ответа Чаров.

— Хорошо, будь по-вашему, думайте. Касаемо ваших перспектив, мы вернемся к ним после моего возвращения из Франции, а сейчас идемте к гостям, — безапелляционно заявил облаченный в щегольский генерал-адъютантский мундир Шувалов.

Эпилог

Париж, 25 мая 1867 года.

Из телеграммы министра императорского двора генерал-адъютанта графа Адлерберга министру внутренних дел Валуеву:

…Божий Промысел охранил Государя Императора. Сегодня, около 5 часов пополудни, на возвратном пути через Булонский парк после военного смотра, выстрел из пистолета был направлен на экипаж, в котором находились оба императора… Выстрел, сделанный со стороны Императора Наполеона, никого не коснулся, но ранил лошадь шталмейстера, сопровождавшего экипаж. Преступник был немедленно схвачен и почти растерзан народною толпою… Подлежащие власти, в руки которых он передан, производят следствие…

Париж, 26 мая 1867 года.

Из телеграммы графа Шувалова министру внутренних дел Валуеву:

…Преступник — уроженец Волынской губернии, поляк по имени Березовский. Он эмигрировал два года пред сим, он двадцати лет и проживал в Париже. Он уже несколько дней искал удобного случая для покушения на жизнь Государя Императора. Двуствольный пистолет его разорвало от слишком сильного заряда, а при этом уклонилось и направление пули. Березовский сделал полное признание, обнаруживая признаки фанатизма…

Париж, 27 мая 1867 года.

Из телеграммы графа Шувалова министру внутренних дел Валуеву:

…Судебные власти заключают, что преступление — дело одного лица, без сообщников. Рана преступника, вероятно, потребует ампутации руки…

Санкт-Петербург, 13 июня 1867 года.

Министерство иностранных дел, Дворцовая площадь.

— Каков наш юбиляр[58], орел, да и только! Не скажешь, что ему стукнуло 69, — подивился свежим видом Горчакова Вяземский, обращаясь к потягивающему шампанское Тютчеву.

— Пребывание в Париже и милости Двора пошли ему на пользу.

— Скорее, разлука с дорогой племянницей, — желчно заметил Вяземский.

— Право, князь, вы слишком строги к ней. A propos, что-то я не наблюдаю ее сегодня. Неужели опять мигрень? — поставил выпитый бокал на поднос подоспевшего лакея Тютчев.

— Ежели мигрень — это герцог, тогда, пожалуй, — оглядывая людей в гостиной, ядовито хмыкнул Вяземский.

— Он разве вернулся? — взял новый бокал Тютчев и встретился взглядом с Валуевым.

— Одним поездом с государем, — вступил в их беседу он, знавший о возвращении герцога от сопровождавшего императора Шувалова.

— Мой ancien[59] beau-fils ведает обо всем, отчего и министр, — с вымученной улыбкой и сарказмом в голосе, обреченно развел руками Вяземский. Он ровно ничего не слышал об истинном местонахождении герцога и упомянул его всуе, но попал на этот раз в яблочко.

— Министр внутренних дел, князь, — уточнил бывшему родственнику свою должность Валуев.

— Однако ж как печально, что злоумышление того польского безумца омрачило поездку государя! — вспомнил о покушении Березовского Тютчев, едва Валуев назвал ведомство, которое возглавляет.

— К несчастью, господа, деяния фанатиков не поддаются разумному толкованию, не правда ли, племянник, — как водится, Валуев втянул в разговор бесцельно шатавшегося по гостиной Чарова, пытавшегося найти глазами Акинфиеву или, на худой конец, самого юбиляра.

— Совершенно справедливо, дядюшка, но и на них можно найти управу.

— И, какую же, позвольте полюбопытствовать, молодой человек? — энергично вскинулся Вяземский, и его эллипсоидной формы очки сверкнули в свете люстр.

— Должное охранение монаршей особы подготовленными для подобной службы чинами полиции или каким иным, вновь учрежденным ведомством, а также разного рода превентивные меры. А именно неуклонное выявление подозрительных лиц через агентурную сеть и преданных Престолу соотечественников, кои составляют подавляющее большинство жителей Империи.

— Иными словами, поголовное доносительство, — скривил физиономию князь, как в залу вошел Шувалов.

Заметив легкое замешательство на лице Вяземского, он вопросительно воззрился на него. В ту минуту один из гостей услужливо склонился к уху шефа жандармов и передал суть происшедшего мгновение назад разговора.

— Браво, господин Чаров! — не замедлил похвалить его граф и сразу завладел вниманием дам, желавшими непременно знать обстоятельства дела в Булонском парке, а также будущее не состоявшегося убийцы[60].

Пока Шувалов, с видимым удовольствием, давал соответствующие разъяснения, Чаров, наконец, обнаружил, окруженного сановной толпой Горчакова и, улучив момент, поздравил его.

— Благодарю покорно, но я у вас в неоплатном долгу, Сергей Павлович. Сегодня неудобно, — любезно дежурным взглядом окинул публику новоиспеченный канцлер, — однако завтра я бы желал видеть вас у себя. Жаль только господин Гумберт не сможет выразить вам свою признательность, — едва заметная тень легла на чело его светлости. — В мое отсутствие он захворал, и доктора настояли на его отбытии в Карлсбад на воды. Ума не приложу, как ноне буду без него обходиться? — посетовал в сердцах князь.

— Надеюсь, здоровье тайного советника вскоре поправится, — сделал участливую мину Чаров.

— Вашими молитвами, Сергей Павлович. Что ж, тогда до завтра. Приходите вечерком, опосля службы, — совсем по-домашнему бросил Горчаков и, оторвавшись от раздумий, двинулся навстречу американскому посланнику Клею.

— Чаров, где вы прячетесь? Вот, уж битых полчаса не могу вас найти! — деланно возмущенный баритон шефа жандармов огласил залу.

— Приносил поздравления его сиятельству, ваше высокопревосходительство. Между тем сие, оказалось, затруднительно исполнить, князь постоянно кем-то окружен, — оправдывался он.

— Князь и иностранных дел канцлер, любезный Чаров, — Шувалов многозначительно поднял вверх указательный палец. — Да, сегодня он — центр мироздания. Что ж, заслужил, заслужил, — с тайной завистью произнес он. — Однако и вы не обойдены царской милостью. Государь жалует вам Святого Владимира с бантом. Указ уж подписан. Столь высокую награду вручают за воинские доблести, и не всем. Его императорское величество выразил надежду на ваше дальнейшее верное служение Престолу и России и уполномочил меня возложить на вас оный орден. Посему, жду вас у себя завтра, в обед. Тогда и потолкуем. События в Булонском парке подтвердили вашу правоту и бесповоротно убедили меня в вашей исключительной дельности. Кстати, господин Блок также удостоен награды, — с этими словами граф молодцевато развернулся на каблуках и, оглядев себя в зеркале, покинул гостиную, оставив Сергея в радостном кипении мыслей.

Примечания

1

Речь идет о бакенбардах и пышных усах, кои носил Александр Второй и следовавшие его примеру верноподданные.

2

Черно-бело-желтые (полосатые) цвета были особенно любимы императором Павлом и его сыновьями.

3

Аляска была продана за 7 миллионов 200 тысяч долларов.

4

Столица русской Америки — город Ситка. Захвату подвергались суда Русско-американской компании.

5

Доктрина Монро была направлена против экспансии европейских держав в Западном полушарии. Американский континент для американцев — вот ее суть.

6

По результатам Крымской войны Россия была вынуждена принять унизительные условия ультиматума союзников, один из пунктов которого предписывал отказаться от Черноморского флота и срыть прибрежные укрепления, на чем более всего настаивала Великобритания.

7

Заверка документа своей подписью нижестоящим после главы государства лицом.

8

Надежда Сергеевна Акинфиева, в девичестве Анненкова, была замужем за внучатым племянником Горчакова, помещиком и уездным предводителем дворянства В. Н. Акинфиевым.

9

Имеются в виду Крымская война и восстание в Царстве Польском. Франция поддержала конфедератов и осудила царское правительство, подавившее сурово мятеж. Наполеон Третий требовал созыва международной конференции по польскому вопросу, чем немало рассердил царя.

10

Пален Константин Иванович в описываемое время исправлял должность товарища министра юстиции, но фактически руководил министерством, в виду отставления господина Замятнина от должности в апреле 1867 г.

11

Наставляя молодых дипломатов, умудренный жизнью князь Беневентский Талейран говаривал: «Бойтесь первых порывов души, они, как правило, искренни».

12

Зять Фр. Валуев был женат первым браком на дочери князя Вяземского Марии, умершей от холеры.

13

Состоявшее из 3-х этажей заведение было чрезвычайно популярным в среде творческой интеллигенции, студентов и матросов иностранных судов, стоявших возле Николаевской набережной. Над трактиром располагался ресторан, а в полуподвальном помещении пивнушка для простого люда.

14

До апреля 1866 г. исполнял должность начальника Третьего отделения и начальника штаба корпуса жандармов.

15

Горный департамент входил в Министерство финансов, которое находилось, как и МИД, в здании Главного штаба на Дворцовой площади.

16

Имеется в виду мятеж в Царстве Польском.

17

Парижское бюро банка Ротшильдов вело финансовые дела Герцена с того самого времени, как в 1850-м году барон Джеймс заставил правительство Николая I уплатить ему деньги Герцена, который стал его клиентом по бумагам Московской ссудной казны, арестованными решением русского суда. Кстати, по его же совету, Герцен держал значительную часть своих средств в американских облигациях.

18

Август Бельмонт — представитель банкирского дома Ротшильдов в Америке, впоследствии создал собственную контору в Нью-Йорке, богач и филантроп. Видный деятель Демократической партии. Оказывал финансовые услуги американскому правительству.

19

Между нами (фр.)

20

Маршрут конки, которой пользовался Чаров, проходил по 6-й линии Васильевского острова, далее шел по Конногвардейскому бульвару и заканчивался на Адмиралтейской площади.

21

Ежедневная газета Ведомости С-Петербургского Градоначальства и Столичной полиции.

22

По заведенному порядку в Доминике гостей обслуживали официанты татары.

23

Французские слова bougre и bardache на столичном жаргоне тех лет означали активных и пассивных гомосексуалов.

24

Валуев намекает на всесословный характер речного клуба, в отличие от императорского яхт-клуба, состоявшего из одних аристократов, и благополучно загнувшегося как спортивная организация к концу 1850-х. Зато его штаб-квартира, великолепный особняк на Большой Морской, еще долго являлся средоточием столичного бомонда.

25

Длинная низкобортная и очень узкая лодка (аутригер). Предназначалась для гребных гонок.

26

Законная супруга генерала Овчарова происходила из рода Мятлевых.

27

Одномачтовое судно с косыми парусами.

28

Назван в честь командира американской военно-морской экспедиции капитана I ранга Г. В. Фокса, посетившего Петербург летом 1866 г. с дружественной миссией от народа Североамериканских Штатов. Этот визит, вошедшей в историю как «миссия Фокса», оказал большое эмоциональное воздействие на царя и косвенно подтолкнул его к решению по Аляске.

29

Самая малая весельная судовая шлюпка с одним матросом.

30

Извозчика.

31

Огромный доходный дом на любой карман. От дешевых полуподвальных клетушек и душных тесных комнат меблирашек до вполне себе «барских» квартир. Находился возле Александровского рынка и выходил на три стороны: Садовую улицу, Вознесенский и Екатерингофский проспекты.

32

Доходный дом по соседству, пристанище аналогичного, что и Вяземка, контингента.

33

Сыскная полиция была выделена из городской (наружной) полиции в 1866 году.

34

Чиновник вне Табеля о рангах, то есть сотрудник, не имевший классного чина

35

Элитарные проститутки с подобием манер и образом жизни представительниц высшего света.

36

Кавендиш имел в виду действия английского флота в Финском заливе летом 1854 года и летом-осенью 1855-го во время Крымской войны.

37

Англо-французских.

38

Был застрелен в день Страстной пятницы выстрелом в голову в президентской ложе театра Форда сторонником южан актером Бутом.

39

К примеру, англо-голландский заем 1864 года царскому правительству стал возможен благодаря Лайонелу Ротшильду, бывшему изначально против предоставления кредита России, из-за жестокого подавления русскими войсками мятежа в Царстве Польском. Однако, оценив выгоды настоящего займа, Лайонел изменил свою позицию, и кредит состоялся.

40

Чин 6-го класса по Табелю о рангах.

41

Акинфиева намекает на связь царя с княжной Екатериной Долгорукой.

42

Особая комната в здании Почтамта, где чиновники Третьего отделения занимались перлюстрацией корреспонденции.

43

Так впоследствии стал называться минерал, обнаруженный в ходе научной экспедиции герцога на Урал.

44

Ввиду очевидного неравенства брака, Надежда Акинфиева не могла рассчитывать на герцогский титул ни при каких обстоятельствах. Вступив в морганатический брак с Николаем Лейхтенбергским, она получила титул графини Богарне, который был ей дарован императором, причем по прошествии лет.

45

Загородная резиденция Великой княгини Марии Николаевны и герцогов Лейхтенбергских на берегу Финского залива.

46

Парадная лестница в Мариинском дворце была спроектирована, в целях сбережения тепла, слева от дверей Главного вестибюля.

47

К примеру, лето 1866-го года П. И. Чайковский провел на даче Мятлевых.

48

Берлиоз создал новую редакцию оперы Глюка «Орфей и Эвридика» в 1860 г., где партию Орфея исполняет женский голос — контральто или меццо-сопрано. Композитор специально переделал ее под голос Полины Виардо. Премьера обновленной оперы состоялась в том же году в Париже и имела оглушительный успех.

49

Лента ордена Александра Невского, которым награждались высшие чиновники Российской империи. Носилась через левое плечо поверх парадного мундира или под фраком.

50

Речь идет о романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», публиковавшимся в журнале Каткова на протяжении всего 1866 года. Роман «Игрок» был написан в ноябре следом, за 26 дней, при помощи стенографистки Анны Сниткиной, ставшей женой писателя.

51

Альфред Нобель запатентовал изобретение динамита в ноябре 1867 года.

52

Или Вирбалис. Станция в Литве на границе с Пруссией по Петербургско-Варшавской железной дороге.

53

На самом деле, критикуя Стекля, Стремоухов перекладывал на него глубокое недовольство собственной персоной. Тайный советник ставил себе в укор проявленную мягкотелость во время мартовских переговоров с японцами по Сахалину и Курилам. Вместо того чтобы раз и навсегда закрепить за Россией эти территории, Стремоухов споткнулся об японскую неуступчивость и пошел на временное соглашение по совместному использованию упомянутых территорий. В итоге по Петербургскому договору 1875 г., Сахалин остался за Россией, а Курилы отошли к Японии.

54

Российско-американская компания, управлявшая Аляской до ее продажи.

55

Кто там, Билли? (англ.)

56

Письмо для хозяина. (англ.)

57

Коллегиальный орган, состоявший из министров и высших сановников империи. Собирался в Мраморном дворце под председательством Великого князя Константина Николаевича для разрешения срочных вопросов управления государством во время длительных отлучек императора.

58

Горчаков родился 4 июня, прием же в МИДе состоялся 13-го, когда был обнародован указ императора о пожаловании его в канцлеры Российской империи по случаю 50-летия вступления в службу.

59

Зд. бывший (фр.)

60

Французский суд приговорил Антония Березовского к пожизненной каторге в Новой Каледонии, откуда тот уже не вернулся.

Content

Пропажа государственной важности
Исторический детектив
Алекс Монт

Глава 1. Прием в министерстве

Глава 2. Деликатное поручение

Глава 3. Пропажа государственной важности

Глава 4. Предложение Ротшильда

Глава 5. Информатор Герцена

Глава 6. Слуга двух господ

Глава 7. Убийство столяра

Глава 8. Зондаж Палицына

Глава 9. Дядюшкины советы

Глава 10. Происки Стекля

Глава 11. Вербовка нигилиста

Глава 12. Регата

Глава 13. Догадки и подозреваемые

Глава 14. Расследование Блока

Глава 15. Беспокойная ночь

Глава 16. Коммерсант ее величества

Глава 17. Промашка Лайонела

Глава 18. Убийство на Петергофском шоссе

Глава 19. Нечаев вступает в игру

Глава 20. Седина в бороду — бес в ребро

Глава 21. Британия превыше всего

Глава 22. Опасные связи

Глава 23. Обмануть шефа жандармов

Глава 24. Похищение бриллиантов и новые обстоятельства

Глава 25. Театр уж полон, ложи блещут…

Глава 26. Интриги и заговорщики

Глава 27. Арест нигилистов

Глава 28. Признания Палицына

Глава 29. Обманутые надежды

Глава 30. Откровения Кавендиша

Глава 31. Ужин в Дононе

Глава 32. Шпионские страсти

Глава 33. Влюбленная горничная

Глава 34. Изобличение резидента

Глава 35. Конец истории

Эпилог

Примечания