Из хроники времен 1812 года. Любовь и тайны ротмистра Овчарова

Алекс Монт

Глава 1.

Узник Королевского бастиона

Гулко отозвались шаги в коридоре, заскрежетал ключ в замке, откинулся железный засов, и в распахнутую дверь вошли двое — рекрут караульной команды, крепостной сын Никишка Земцов и высокий человек в тёмно-зелёном мундире полковника-кавалергарда.

— Оставь-ка нас, братец! — барственно бросил бравый кавалергард Никишке, брезгливо морщась и стягивая с ухоженных рук почерневшие от пыли и пота лайковые перчатки.

Окинув взглядом убогое убранство узилища, состоявшее из грубо сколоченного дубового стола с оплывшим сальным огарком посередине и под стать ему тяжёлого дубового табурета, полковник закашлялся. Смрадный, застоялый дух давно непроветриваемого помещения, построенного в толще земли, не замедлил достичь чутких ноздрей лощёного гвардейца. С продавленного, объеденного крысами тюфяка неуверенно поднялся невысокий, заросший бородой мужчина лет тридцати и, стряхнув солому с мятого, несвежего платья, в недоумении воззрился на незнакомца. За долгие месяцы заточения в подземной тюрьме Королевского бастиона Смоленской крепости он ещё не удостаивался посещения столь блестящей особы.

— Итак, сударь! Comment allez-vous?[1] Как живёшь не тужишь?! Вижу, несладко! — перемежая русскую речь французской и прикладывая к коротко стриженным огненно-рыжим усам надушенный батистовый платок, дабы заглушить настойчиво бьющий в нос острый неприятный запах, осведомился гость. На его холёном нервном лице играла ироничная, чуть презрительная усмешка, а живые, подвижные глаза испытующе смотрели на узника. Едва за Никишкой затворилась дверь, камера погрузилась в сизоватый мятущийся сумрак, озаряемый светом оставленной свечи. Бледное лицо арестанта не выражало эмоций, мимолётный интерес, вызванный появлением посетителя, сменился молчаливым равнодушием; он отступил назад и, сложив на груди ещё не познавшие тяжести кандалов руки, приготовился слушать.

— Не стану томить вас загадками. — Полковник поспешил избавиться от снисходительно-покровительственного тона. Неплохой психолог, он быстро уразумел, что подобным манером расположить к себе заключённого ему вряд ли удастся. — Вам, верно, неведомо, — проникновенно глядя в глаза сидельцу, c печалью в голосе продолжал он, — что Бонапарт на подходе к Смоленску. Полоцк и Витебск оставлены. Употреблённых сил для обороны города или тем паче для генерального сражения решительно не довольно. Армии Барклая и Багратиона до сих пор не соединились, и в любой момент корсиканец может разбить их по отдельности. Могучий корпус маршала Даву вклинился между обеими нашими армиями. Не берусь судить, что предпримет гражданский губернатор милейший барон Аш, однако эвакуация казённых учреждений, а также исход жителей из Смоленска уже начались.

На самом деле две русские армии соединились двадцать второго июля[2], за сутки до настоящего разговора, но полковник для вящей убедительности решил сгустить краски и нарисовал более драматичную картину. Слова его, казалось, мало занимали узника. Продолжая неподвижно стоять, арестант безучастно взирал на распинавшегося кавалергарда. — Касаемо вашей участи… — наклонил голову он и, подойдя к сидельцу, перешёл на доверительный тон. — Намедни всех обитателей Арестантского острога, устроенного при Водяной башне кремля, заковали в кандалы и, погрузив в телеги, повезли по московской дороге на восток, вглубь империи. О вас же, сударь, забыли. Полагаю, не случайно. Когда начнётся приступ, когда канонада будет услышана на Соборной горе, а убийственный огонь неприятельской артиллерии зачнёт мозжить город, я не дам и ломаного гроша за вашу жизнь. Вас расстреляют прямо здесь, в каземате, не выводя во двор, или попросту вздёрнут возле рва, аки презренного простолюдина. Вы следуете за ходом моей мысли, Павел Михайлович? — впервые обратился к сидельцу по имени посетитель.

— Отчего принимаете во мне столь горячее участие? И кто вы будете, господин кавалергардии полковник? Речи ваши изобличают не верноподданного государя своего, а охочего до собственных выгод иностранца. Ежели, разумею, не предположить…

— Ежели не предположить, что я подосланный шпион Наполеона, переодетый кавалергардом. Не так ли, Павел Михайлович? Вы ведь подобное хотели произнесть?! — тряхнув непослушными кудрями, прервал он наконец разомкнувшего уста арестанта.

— Отдаю дань вашей проницательности, — прямодушно подтвердил умозаключение полковника сиделец.

— Помилосердствуйте, сударь! Я здесь, чтоб устроить судьбу вашу, иных целей, опричь оной, не имею. Послужив верой и правдой государю и Отечеству, вы сполна искупите зло, вами содеянное.

— Неужто и впрямь искуплю?! — с явным сарказмом в голосе хмыкнул заключённый.

— Сполна, милостивый государь, сполна! — натянул искусственную улыбку гвардеец.

— Хотелось бы верить, однако ж… — недоверчиво передёрнул плечами узник, и крепкий запах пота распространился по камере.

Сиделец мучился вопросом: что ищет в нём этот самовлюблённый хвастун, походивший куда более на распушившего хвост павлина, нежели на боевого офицера.

— Однако ж у меня мало времени, у вас же его не осталось и вовсе, — намекнул на истинное положение вещей начавший терять терпение полковник. — А за кого вы изволите принимать мою особу, это уж, увольте, ваше личное дело, любезный Павел Михайлович. Итак, полноте спорить, вот вам план спасения…

Полковник говорил часто и отрывисто, великосветская куртуазность салонного сибарита и вальяжная уверенность желанного гостя дамских будуаров исчезли без следа. Как досконально знавший поставленную задачу офицер, он излагал свои мысли чётко, ясно и до мелочей подробно, чем сразу завоевал заинтересованное внимание узника.

— Вот, пожалуй, и всё, остатнее додумаете сами. Теперь же я должен откланяться. Никишка, поди, уж заждался в коридоре, да и тюремное начальство ненароком обеспокоится. Прощайте, Павел Михайлович, не поминайте лихом. Бог даст, свидимся! — кивнул напоследок полковник и проворно скрылся за дверью. Проводив его взглядом, заключённый повалился на тюфяк и, заложив руки за голову, предался размышлениям…

Павел Михайлович Овчаров, в недавнем прошлом бесстрашный гусарский ротмистр, а ныне арестант и опасный государственный преступник, как явствовало из тюремного формуляра, принадлежал к служилому дворянству, чей род выдвинулся при Иване Грозном и едва не сгинул в лихолетье Смуты. Правление Петра Великого предоставило новый шанс семье Павла, и его дед дослужился до генеральского чина, а отец, отличившись в войнах с Турцией, обрёл обширные поместья при матушке Екатерине. Однако неуёмная страсть к игре и разгульная жизнь покойного родителя изрядно подточили помещичье хозяйство Овчаровых, и ко времени вступления Павла в права наследства их имения, одно из которых находилось в Таврической, а другое в Виленской губернии, пребывали в запустении и расстройстве. Чтобы покрыть долги и избавиться от стучавших во все двери кредиторов, молодому барину пришлось продать таврическое имение с крестьянами числом в пять сотен душ, забыть о положении недоросля и поступить на военную службу.

Неожиданная смерть императора Павла Петровича круто поменяла политические ориентиры империи, а открывшаяся в 1805 году кампания против Наполеона призвала молодого Овчарова на поле брани. Проявив геройство под Шенграбеном и Аустерлицем, поручик Овчаров был удостоен Георгиевского креста и золотой шпаги «За храбрость». Успехи на военном поприще и внимание женского пола вскружили голову дослужившемуся до ротмистра Павлу. Подобно покойному батюшке, он почувствовал вкус к карточной игре и с лёгкостью необычайной усвоил привычки и образ жизни богатых сослуживцев, без колебаний принявших его в своё общество. Ночные кутежи, волокитство, цыгане, дамы полусвета и, конечно, игра больно ударили по карману Овчарова. Ему пришлось влезть в долги, отказаться от выгодной женитьбы и заложить виленское имение, но вырученных денег для продолжения прежней разгульной жизни решительно не хватало. Прослужив ещё с год и совершив в составе полка поход в Галицию, он вышел в отставку и в надежде поправить дела имения удалился в деревню.

Заканчивался 1809 год. Наполеон прочно увяз в Испании, но со всей внимательностью и нарастающим недоверием наблюдал за политикой русского двора. Несоблюдение режима континентальной блокады[3], о чём было договорено в Тильзите и клятвенно подтверждено в Эрфурте, негласные сношения с Англией и продолжение старой дружбы с Австрией, неудавшееся сватовство к младшей сестре царя — великой княжне Анне Павловне, а до того — Екатерине Павловне, другие неприятности, калибром помельче, убедили императора французов в неизбежности похода на Восток: «Сокрушив Россию, я сокрушу Англию, ибо в этой стране спрятан ключ к победе над подлым Островом. Его же я удушу торговой блокадой и добью экспедицией в Индостан, которую совершу с усмирённым Александром!» Размышляя о России, Наполеон постоянно держал в уме Англию, так как она оставалась единственным препятствием для осуществления его геополитических планов.

Вторжение Великой армии за Неман предварила, а впоследствии сопутствовала масштабная экономическая диверсия. Опыт печатания фальшивых фунтов стерлингов британской короны весьма пригодился Наполеону, и он с удвоенной энергией взялся за подделку российского ассигнационного рубля. В Париже, на улице Вожирар, была устроена секретная типография, и поддельные российские банкноты начали поступать в Польшу доверенному лицу Бонапарта — тамошнему банкиру Френкелю. Именно ему предстояло наводнить Россию фальшивыми деньгами. Тут-то и свела судьба-индейка отставного ротмистра с тайным агентом банкира — шляхтичем Кшиштофским, добрым знакомцем и соседом Павла по имению. Догадываясь о затруднительном положении Овчарова, как-то раз за дружеским обедом Кшиштофский предложил ему взаймы, на правах старинного приятеля, солидную сумму в ассигнациях. Тот с радостью принял с неба свалившуюся помощь, и через пару дней поляк вручил ему оговорённые деньги. Дома Овчаров поспешил развернуть заветный свёрток…

— О, чёрт! Это же подделки! — в отчаянии воскликнул Павел Михайлович, в холодном поту перебирая купюры и поднося их к свету.

Первым желанием было ехать к Кшиштофскому и потребовать объяснений, но, успокоившись и поразмыслив, он передумал. Неплохой рисовальщик, намётанным взглядом он вновь окинул разложенные на столе купюры. Изготовленные на отличной, отдававшей лёгкой синевой бумаге, с чётким плотным рисунком и рельефным тиснением, они заметно превосходили оригинал. Подпись ответственного чиновника Ассигнационного банка на купюрах Кшиштофского была выгравирована, тогда как на подлинных российских банкнотах упомянутый автограф ставился вручную, пером и чернилами. И наконец, надпись «100 рублей ходячей монетою» была выгравирована с ошибкой. Вместо буквы «д» на ассигнациях поляка красовалась буква «л», и вся фраза читалась как«100 рублей холячей монетою». Впрочем, проблемы с буквой «д» на этом не заканчивались. На всех банкнотах слово «государственная» также шло через «л». Мозг Павла заработал в другом направлении. Авантюрное мышление, подстёгиваемое нуждой, подсказывало, что из сложившейся ситуации можно извлечь выгоду, и выгоду немалую…

Набивая руку, он испортил порядочно купюр, пока не удалось обвести чернилами выгравированную подпись банковского служащего, чтобы та выглядела натурально. Затем, уже другими чернилами, аккуратно пририсовал перемычку к букве «л», и она превратилась в «д». Однако слабая синева бумаги, рельефное тиснение и чёткий рисунок указывали на подделку.

«А что, ежели перед тем, как поработать пером, опустить ассигнации в отбеливающий раствор, а уж опосля пройтись чернилами?» — прикинул Овчаров и не замедлил осуществить задуманное.

Покойный родитель в часы досуга питал слабость к естествознанию, в особенности химия занимала его, и в одном из флигелей поместья им была устроена прилично оснащённая лаборатория. Благодаря батюшке молодой Овчаров также обладал известными познаниями в науках и, засучив рукава, взялся за дело. С помощью хлора синева на банкнотах Кшиштофского практически исчезла, но агрессивная среда полученного раствора вредила хлопковой структуре бумаги: банкнота расходилась лоскутьями прямо на глазах.

Поколдовав с неделю, ему удалось отыскать решение. Павлу улыбнулась удача, когда он поместил ассигнацию в остывающую печь. Умеренный жар русской печки старил, но не убивал бумагу и придавал ей лёгкую желтизну, размывая при этом «излишнюю» чёткость рисунка и рельефность тиснения, что делало купюры не отличимыми от оригинальных.

«Испрошу-ка я у ясновельможного пана вдругорядь взаймы, а там посмотрим. Бьюсь об заклад, неспроста всучил он мне фальшивки! Забота по доведению сих денег до ума не бог весть какая мудрёная. Глядишь, с процентами по закладной рассчитаюсь, да и само имение выкуплю!» — воспарил в дерзновенных мечтах Овчаров и отправился с визитом к Кшиштофскому.

За полверсты до усадьбы Буран, любимый конь ротмистра, насыщенной вороной масти, неожиданно захромал.

— Проклятье! — выругался Павел, спрыгивая на затверделую, схваченную лёгким морозцем землю. — Ах, вот оно что!

Опытный кавалерист, он безошибочно определил причину хромоты лошади.

«Быть сегодня Гераське под батогами! Не инако вдрызг пьяным подковы, подлец, ладил! И куда староста Леонтий смотрит?! Однако ж не с руки мне на хромой лошадке к гордым панам заявляться», — подумал Овчаров и хотел уж воротиться, как вспомнил об их кузнеце Ефиме, мужике справном и непьющем.

Пустив Бурана шагом, он размышлял, как половчее повернуть разговор с Кшиштофским. Смеркалось. Стоявший на крутом берегу Вилии просторный господский дом с колоннами и мезонином был залит светом, в окнах первого этажа вальсировали пары, с подносами сновали лакеи.

«Ага, да у них тут званый вечер, а я без приглашения, да и не при параде!» — бросив придирчивый взгляд на вычищенный и отглаженный сюртук, но, увы, не новомодный фрак, скромно выглядывавший из-под накинутого на плечи дорожного плаща, посетовал Овчаров, въезжая в распахнутые, обитые медью ворота.

Дворецкий Казимир, поджарый седовласый мужчина, напоминавший хорошо выезженного племенного рысака, с учтивым достоинством принял поводья и, отдав беспокойно фыркающего Бурана на поруки конюху и кликнутому Ефиму, провёл ротмистра в сени. Войдя в заполненную шумной толпой залу, Овчаров тотчас принялся искать глазами Кшиштофского, но тут его кто-то потрепал по плечу.

— О, пан Владислав! — по-родственному тепло поздоровался с отцом Кшиштофского Павел.

— Мы думали, вы в отъезде, а посему не прислали приглашения, — изобразив удивление на полноватом, слегка обрюзгшем лице, украшенном отвислыми пшеничными усами, неуклюже оправдывался пан Владислав.

Овчаров припомнил, как, забирая деньги, говорил Кшиштофскому, что намеревается покинуть родные пенаты по делам закладной, и понимающе кивал.

— Хенрик сей же час выйдет, он с дамами! — заговорщически подмигнул старый пан, неопределённо махнув рукой куда-то в сторону.

Кшиштофский появился в обществе юной белокурой красавицы. Раскрасневшаяся, разгорячённая шампанским и танцами барышня грациозно опиралась на руку своего кавалера и была воистину прелестна. Ротмистр не мог отвести от неё глаз.

— Экий ты, братец, право! Отчего не дал знать, что не уедешь?! И ужель не признаёшь нашу Эльжбету?! — с притворной укоризной пенял и без того неровно дышавшему и сбитому с толку Овчарову Кшиштофский.

— Здравствуйте, панна! — смущённо вымолвил он. — Примите мои нижайшие извинения, но я вас взаправду не узнал!

На лице Павла играла открытая, обезоруживающая своей искренностью улыбка.

— А я вас, напротив, помню по прошлому году! Мы вместе травили зайцев, и наша охота порядочно истоптала владения Дворжецких. Хенрик, наверное, не забыл, какое ужасное «фи» нам высказала пани Бронислава. — С лукавой иронией девушка взглянула на брата.

— Младший Дворжецкий всё ещё дуется. Удивляюсь, как он меня до сих пор не вызвал!

— Вытоптанные лошадьми и собаками поля определённо стоят дуэли, ежели сами хозяева, подобные своре борзых, не травили зайцев в компании столь очаровательной панны, — нашёлся с ответом начавший обретать обычную уверенность Овчаров.

С хоров грянула мазурка. Глаза Эльжбеты и Павла встретились. Прекрасная пара закружилась в танце.

«Как… как некстати он приехал!» — озирая танцующих, досадовал Кшиштофский. «Наверняка догадался, что деньги фальшивые. Ну и что из того? Я мог и не знать об том!» — пытался неуклюже успокоить себя пан Хенрик, вытирая со лба проступивший пот. «И чёрт меня дёрнул довериться пану Тышкевичу! А всё ведь батюшка подстроил!» — готов был провалиться сквозь землю он.

Офицер разведки Великого герцогства Варшавского, созданного Наполеоном из оторванного от разгромленной Пруссии куска старой Речи Посполитой, полковник Тышкевич выполнил просьбу доброго знакомого пана Владислава — генерала французской службы Михала Сокольницкого и привлёк молодого Кшиштофского к делу восстановления Польши. При их первой встрече в Вильне в августе 1811 года Тышкевич настойчиво посоветовал пану Хенрику наведаться в Варшаву и сойтись поближе с банкиром Френкелем: «Когда пан Френкель о чём-нибудь вас попросит, не замедлите исполнить его желание. Это будет вашим первым поручением»

Кшиштофский вернулся от Френкеля с тяжёлой мошной, набитой фальшивыми русскими ассигнациями, и теперь активно занимался их распространением. Идея всучить фальшивки Овчарову возникла спонтанно. Ни Тышкевич, ни сам банкир не ограничивали его в вопросах сбыта. Они ограничивали его лишь временем. «Соблаговолите обернуть дело так, чтобы к весне следующего, 1812 года ваши чемоданы оказались пусты», — напутствовал банкир Кшиштофского, передавая ему фальшивки. Тот без энтузиазма отнёсся к поставленной задаче. Он надеялся послужить родной Отчизне иначе. На коне и с саблей наголо. Или хотя бы совершить какой-нибудь геройский поступок. А тут эти банкноты. Однако он дал слово, а посему был вынужден исправно избавляться от доверенных ассигнаций.

Музыка смолкла, и Овчаров вернул Эльжбету брату. В эту минуту дворецкий Казимир объявил о прибытии очередного гостя, имя которого Павел не расслышал. Кшиштофский торопливо извинился и, оставив сестру на его попечение, кинулся навстречу вошедшему. Тем временем танцы продолжались. Павел менял дам, дамы передавали Павла другим дамам, и когда Овчаров вновь нашёл глазами Кшиштофского, определённо не желавшего нарушать его приятное времяпровождение, то вспомнил, наконец, цель своего визита. Поняв, что отделаться от нежданного гостя с помощью красавицы сестры ему едва ли удастся, пан Хенрик поспешил к ротмистру.

— У тебя ко мне разговор? — натужно кашлянув, искательно обратился он к Павлу.

— Проклятая закладная! Представь, мне пришлось уплатить все проценты по ней, и сейчас я опять стеснён, — нарочито мялся и ломал комедию Овчаров.

— Так ты всё-таки ездил?!

— А ты как думал!

— И заплатил?!

— Разумеется, до последней копейки.

— И… что же? — с трудом справляясь с волнением, выдавил из себя Кшиштофский.

— И теперь вот сижу, братец, сызнова без денег.

— А… Так, стало быть, тебе надобны деньги! — хлопнув себя по лбу и извиняясь за свою недогадливость, воскликнул он.

— Был бы весьма обязан тебе, Хенрик. Я и без того тебе должен, но ежели сможешь…

— О чём речь, право! Разумеется, смогу! — с неподдельным воодушевлением зачастил он. — Идём, поднимемся ко мне!

По пути им встретился человек весьма неприятной наружности, с жёстким колючим взглядом и худым мертвенно-бледным лицом, подчёркивавшим жёсткую колючесть этого взгляда, — тот самый господин, чьё имя не разобрал Павел, когда его объявлял дворецкий. Он оторопел, как подобострастно, втянув голову в плечи, поклонился неизвестному Хенрик, и тот ответил едва уловимым опусканием век.

«А это ещё что за гусь? Хоть и во фраке, а похож на штабного в чине», — подумал ротмистр, входя в кабинет Кшиштофского…

Ефим ладно перековал Бурана. Конь шёл легко, едва касаясь копытами земли, яркая луна освещала дорогу, и через три четверти часа Овчаров курил трубку у себя дома, внимательно рассматривая одолженные деньги. Всё было то же. Рельефное тиснение, плотный чёткий рисунок, бирюзовый оттенок бумаги, «л» вместо «д» и выгравированная подпись банковского служащего.

«Что ж, завтра и приступим, — обдавая дымом ассигнации, неторопливо размышлял Павел, покойно развалясь в креслах. — А сейчас не худо б и соснуть».

Спать, однако, не хотелось. Прелестная Эльжбета не выходила из головы. Её нежная лебединая шея, чудесные светло-русые волосы, обрамлённые блиставшей бриллиантами диадемой искусной работы, открытая, глубоко декольтированная грудь и влекущий дурманящий запах духов, исходивший особенно сильно во время танца, будоражил не одно лишь воображение. В нём проснулось желание, и он позвонил в колокольчик. Слуга Тихон, бывший денщиком Овчарова ещё в пору его воинской службы, с заспанной физиономией вырос на пороге комнаты.

— Что, Тишка, небось, храповицкого задавал, так хозяина и не дождавшись?! — делано хмуря брови, строго вопросил он.

— Никак нет, ваш высокоблагородь, барин! — моргая глазами и подавляя предательский зевок, виновато отвечал Тихон.

— Никак нет, никак нет… Заладил, дурак! Знаем мы ваше «никак нет»! Опять вздор несёшь! Вот что, Тихон… — Сменив гнев на милость, он поднялся с кресел и, приняв деловитый вид, принялся набивать трубку. — Помнишь Басю, жену плотника… как бишь его по имени?

— Витольд, — услужливо подсказал слуга.

— Ах да, Витольд! Отчего его в рекруты до сих пор не забрили? Я же приказывал! — неожиданно вспыхнул он непритворным гневом.

— Забрили, барин, забрили. Десять дён как забрили, будьте покойны.

— Тогда ладно. Приведь-ка мне её сюда, братец! — огорошил его своим приказом Овчаров.

— Сюды?! Кого?! Её?! — испуганно выпучив глаза, часто заморгал Тихон.

— Ты мне ваньку не валяй — «кого-кого?». Я велю привесть ко мне Басю, кою отдали за Витольда, плотника. Понял, дурья твоя башка?

— Чаво уж не понять. Вижу, побаловаться изволите. Право ваше, господское. Тока нехорошо это, да и пойдёт ли она. Поздно уж.

— А ты дюже не рассуждай, пойдёт — не пойдёт, а исполняй что велено! А хорошо или нехорошо — это уж не твоего холопского ума дело. И что это ты вдруг вздумал судить да рядить?! Вот прикажу высечь на конюшне — в одночасье поумнеешь!

— Воля ваша, тока сечь-то зачем? — невольно почёсывая спину, обиженно пробурчал собравшийся было уходить Тихон.

— Стой! — крикнул ему вслед Овчаров. — Вот, возьми бусы и отдай их Баське. Скажешь, от барина подарок. Коли приведёшь, на водку получишь, да и на корчму тебе останется довольно!

— Слушаюсь, ваш высокоблагородь, барин! — засовывая бусы за пазуху, отвечал верный слуга.

Тихон выполнил приказ хозяина и привёл смущённую, мучавшуюся сомнениями и тревожными предчувствиями Басю.

Отпустив старого слугу, Павел подошёл к молодой женщине.

— Бася, я тебе хоть капельку нравлюсь? — стараясь преодолеть её робость, вкрадчиво спросил он.

Бася молчала, не смея поднять глаз. Потом с видимым усилием проронила:

— Я мужняя жена, барин. Что люди скажут? Позор, позор ведь какой! — жалостливо всхлипнула она.

Овчарову причитания девушки показались наигранными, он обнял её за плечи и привлёк к себе. Подаренные бусы гроздьями спелого граната горели на её вздымавшейся груди…

«Подарок-то мой нашёл себе место! Да и неспроста она их нацепила!» — воодушевился Павел, покрывая поцелуями шею и грудь Баси. Та не отстранялась; казалось, она смирилась со своей участью и теперь желала лишь одного — чтоб всё свершилось как можно скорее. Её покорность разжигала страсть Павла. Дрожавшая в нетерпении рука нащупала шнуровку на полотняной рубашке девушки.

— Не надо, барин, я сама, тока унесите свечи! — с придыханием прошептала Бася, принимаясь раздеваться. Рубашка, лиф и юбки, одна за другой, бесшумно устлали пол кабинета.

Он подошёл к камину и, сняв с полки тяжёлый бронзовый канделябр со снопом горевших свечей, разом задул их. В отсвете жарко полыхавшего в камине огня скульптурное великолепие Басиного тела стало ещё желанней. Просторные балахоны селянки, дотоле скрадывавшие её красоту, исчезли, и его взору предстала обнажённая нимфа, настоящая наяда. Он отказывался понимать, что перед ним его крепостная девка Бася, а не богиня, сошедшая с небес. Не мраморная в своей холодной, недосягаемой недоступности, а живая, дышащая, скроенная из плоти и крови, жаждущая раз познанной любви женщина.

— Бог мой, как ты прекрасна! — восклицал он, вновь и вновь целуя её шею.

Убранная на затылке тяжёлая коса, подчиняясь ласкам Павла, рассыпалась по плечам Баси, укрыв его горевшее лицо золотым покровом. Напитанные ароматом цветов волосы и молочный запах кожи, упругой и бархатистой, кружили ему голову, он становился рабом её капля за каплей…

Пока Павел развлекался с оказавшейся на удивление горячей и отзывчивой в телесной любви Басей, Кшиштофский получал нагоняй от полковника Тышкевича, человека с бледным лицом и колючим взглядом, случайно попавшегося им на пути в кабинет пана Хенрика.

— Вы допустили грубую, непростительную ошибку, когда показали, что знакомы со мной, тому русскому вояке ротмистру, — нервно теребя рукава безукоризненного, приталенного по моде фрака, гневался Тышкевич.

— Изволю вам за-за-заметить, ро-ро-ротмистру в отставке, па-па-пан полковник, — униженно оправдывался, дрожа губами и сильно заикаясь, Кшиштофский.

— Сегодня в отставке, а завтра — в действующей армии царя-батюшки, — презрительно хмыкнув, энергично махнул рукой Тышкевич. — И какого дьявола вы снова всучили ему ваши деньги?! — всё более и более распалялся он. — Полагаете, ваш обнищавший офицерик не догадался, что они фальшивые?!

— Наши деньги! — напомнил красный, как рак, Кшиштофский.

— Вот именно, что наши! Коль он догадался, что деньги фальшивые — а он догадался, я в том уверен, — тогда отчего попросил у вас опять взаймы? Что на это скажете, пан хороший?!

— М-м-м, — невнятно мычал, затрудняясь с ответом, пан Хенрик.

— А-а… Ясновельможный пан не знает, что и придумать! — беспощадно дырявил его взглядом Тышкевич.

— Но банкир Френкель, да и вы, пан полковник, дали мне карт-бланш касаемо реализации ассигнаций, — кое-как овладел собою Кшиштофский.

— Да, верно, дали на свою голову! Но надо же понимать, чёрт вас возьми: когда просят взаймы заведомо фальшивые деньги, это не шутка! Здесь сокрыт тайный умысел, инако и быть не может!

Кшиштофский уже не краснел, а лиловел и последними словами ругал себя, зачем сболтнул Тышкевичу о давеча слаженном деле. Видать, известие, что Овчаров благополучно расплатился его деньгами в казённом месте, настолько вскружило голову, что отказать в повторном займе, не говоря уже о трезвом осмыслении подобной просьбы, попросту не входило в комплекс сознания несказанно обрадованного пана Хенрика.

— Добже[4], — неожиданно смягчился Тышкевич, глядя на несчастного, переминавшегося с ноги на ногу Кшиштофского. Он вспомнил, что молодой шляхтич — креатура живущего в Париже и пользующегося доверием самого Наполеона генерала Сокольницкого, а потому сбавил обороты.

— У всякого бывают обидные промахи, пан Хенрик, — со снисходительным миролюбием продолжил беседу он. — Забудем об этом разговоре. Однако, — морщил бледный лоб полковник, — вам следует отдать визит вашему другу ротмистру и попробовать пролить свет на истинные мотивы его действий. Тем паче когда мы в точности знаем, что наши деньги излишне хороши против оригинала. А посему, пребывая в неведении касаемо первопричины столь странного поступка вашего друга, мы будем вынуждены приостановить, — приложился к лицу Кшиштофского своим мало располагавшим взглядом полковник, — наши денежные операции. Мера сия определённо повредит великому делу возрождения Польши, да и вам лично, мой дорогой пан Хенрик. Его превосходительство генерал Сокольницкий, под чьим высоким покровительством… Впрочем, довольно, не будем раздувать пожара и делать из мухи слона, — осёкся на полу фразе Тышкевич. — Льщу себя надеждой, в доме ротмистра вы отыщете столь нужные нам ответы. А теперь идёмте танцевать, а не то наше отсутствие станет заметным.

Не отличаясь аккуратностью и любовью к порядку — к слову сказать, эти добродетели были чужды и денщику Тихону, — Овчаров не разочаровал приехавшего к нему Кшиштофского, предоставив обильную пищу его уму и воображению. Беспорядочно теснившиеся на конторке чернильницы, склянки с красками, обломанные и очинённые перья, валявшиеся на полу кабинета и в гостиной, неубранные листы бумаги, пестревшие одними лишь подписями, обратили на себя заинтересованное внимание пана Хенрика. Сличив подписи на незаметно подобранном и спрятанном в кармане листе и на бывших при нём ассигнациях, Кшиштофский всё понял и поспешил поделиться открытием с Тышкевичем. Полковник сиял довольством, а когда пан Хенрик предъявил ему «исправленную» банкноту, выкраденную у Овчарова, испытал полный восторг.

Планы использовать способности отставного ротмистра по «доводке» ассигнаций с тех пор не оставляли Тышкевича, пока тот не попался на собственной беспечности. Покинув наводнённый фальшивками родной Виленский край, Павел решил сбыть собственные изделия в Смоленской губернии, а уж после заняться закладной. В одном доме он сошёлся с местным земским исправником и уселся с ним за карточный стол. Исправник оказался заядлым картёжником и, проигравшись дотла, долго не отпускал Павла, предлагая в заклад имевшиеся при нём ценные предметы. По доброте душевной Овчаров согласился и ссудил исправника своими изделиями. По иронии судьбы в кипу его подделок затесалась пара «неисправленных» банкнот. Съевший собаку на фальшивых ассигнациях исправник забил тревогу. Павла тотчас арестовали и под конвоем препроводили в тюрьму Королевского бастиона Смоленского кремля, где его и нашёл флигель-адъютант Чернышёв, в недавнем прошлом ответственный сотрудник Секретной экспедиции при Военном министерстве и личный представитель императора Александра при Наполеоне.

Благодаря перехваченному русской контрразведкой письму Кшиштофского к Тышкевичу агентам Высшей воинской полиции удалось выйти на ряд ключевых фигур грандиозной аферы и установить косвенную причастность к ней Овчарова. Однако найти самого ротмистра в связи с начавшейся войной оказалось непросто. То, что тот коротает свои дни в тюрьме Смоленской крепости и со дня на день может быть казнён по законам военного времени, стало известно Чернышёву в Москве в середине июля, на пятый день приезда туда царя. К тому времени Наполеон лихорадочно искал встречи с отступавшей русской армией, а император Александр принимал заверения в преданности и жертвенном служении Отечеству от дворянства и купечества в Слободском дворце своей древней столицы. Дождавшись отъезда государя в Петербург, Чернышёв, нещадно загоняя лошадей, в два дня домчался до Смоленска. У него возникли далеко идущие и весьма амбициозные планы в отношении арестанта…

От неподвижного лежания на тюфяке затекала голова, и Овчаров, потягиваясь и разминая затылок пальцами, пересел на табурет. Никишка принёс обедать. «Однако ж», — сглатывая слюну, удивлённо присвистнул Павел, глядя на поднос, накрытый салфеткой, из-под которой исходил дивный, давно забытый им запах. Его нехитрый стол, прежде состоявший из пустой капустной похлёбки, куска зачерствелого хлеба и мутного, непонятно из каких ягод приготовленного киселя, был заменён на крепко сваренный мясной бульон, жареную курицу и графин белого вина.

«Видать, господин кавалергардии полковник основательно за меня взялся — ишь как Никишка расстарался!» — не переставал поражаться Овчаров, наблюдая за прибирающим камеру стражником. Вечером метаморфозы продолжились. Тощий, пожранный крысами тюфяк сменила походная кровать с чистым бельём, узкая, но достаточно удобная; появились книги и писчая бумага; на столе горели свечи, цельные, из благовонного воска, а не служившие тараканьим лакомством ничтожные сальные огарки, и, наконец, набитая отличным табаком трубка подвела итог дню чудес. Со словами: «В чём нужда будет, спрашивайте, барин, не сумневайтесь, а щас я вам баньку сооружу!» — Никишка почтительно удалился.

«Пожалуй, надобно принять предложение высоко летающего гвардейца, а то худо выйдет. Да и что мне за оказия во цвете лет погибать? Государь милостив, вдруг и вправду простит? — пребывая в уютном расслаблении, размышлял почувствовавший вкус к жизни Павел. Отложив в сторону так и не открытую книгу, он повернулся на правый бок и заснул, как младенец.

Прогноз, сделанный Овчарову Чернышёвым относительно ближайшего развития событий, полностью оправдался. Наполеон переправился на левый берег Днепра и форсированным маршем двинулся на Смоленск. Конница Мюрата атаковала передовые части дивизии Неверовского, но была им задержана на подходе к городу. Построив дивизию на большаке и прикрываясь придорожным лесом, Неверовский отступал шаг за шагом, препятствуя неприятелю зайти в тыл двум русским армиям. Барклай, расположившись на господствующих высотах близ Смоленска, настаивал на дальнейшем отступлении, чем вызвал крайнее неудовольствие рвавшегося в бой Багратиона. На военном совете точка зрения военного министра возобладала — Багратиону пришлось подчиниться. Получив известие, что главные силы русских отходят, Наполеон дал приказ начать атаку на город. Пехота маршала Нея пошла приступом на Королевский бастион…

Грохот рвущихся снарядов среди ночи разбудил Павла. Подземелья бастиона едва скрадывали адский рёв бьющих по верхам стен тяжёлых французских гаубиц, перекрывавшийся ответным огнём русской артиллерии, установленной на гребне его земляных валов. Воздух над бастионом густо наполнился свистом пуль и жужжанием ядер. Едва французы овладевали валами, как их сбрасывала вниз штыковыми атаками русская пехота генерала Паскевича. Возгласы штурмующих и обороняющихся, свист снарядов, шипящий звон исторгаемой единорогами картечи, крики и стоны раненых сливались в единый безумный гул. Фейерверкеры исполняли должности убитых канониров и сами подносили снаряды. От пушечных лафетов и зарядных ящиков летела щепа. Ядра, картечь, гранаты сыпались непрерывным дождём; зажигательные снаряды — брандкугели, залетая за городские стены, поджигали дома и церкви. Страшный, неимоверной силы взрыв сотряс кремль, и его отзвук достиг бастиона. Это взлетели на воздух пороховые склады, подожжённые защитниками города. Смоленск запылал. Одно из неприятельских ядер угодило в заделанную кирпичом арку тюремного каземата, пробив в ней брешь с человеческую голову.

«Ежели так пойдёт и далее, я прямо здесь Богу душу отдам, задохнувшись в чёртовой мышеловке», — подумал Павел, затыкая пробоину подушкой. Однако едкий дым продолжал проникать внутрь. Першило в горле, и он отпил вина.

— Никишка, ты где, братец? — сдавленным голосом кликнул он караульного, но никто не отозвался.

«Сбежал, небось, трус, и наверняка с ключами, а про меня позабыл, скотина!» — досадовал Овчаров, меряя шагами свободное пространство узилища и пробуя плечом его тяжёлую дверь. От проникавшего дыма слезились глаза, саднило горло, голова шла кругом. Завернувшись в одеяло, он рухнул на кровать и впал в тупое, обволакивавшее сознание забытьё.

Так прошло несколько часов. Громкие голоса вернули его к действительности. Пошатываясь, он подошёл к двери и припал ухом к замочной скважине. Говорили по-французски, но слышалась и другая иностранная речь. «Хм, так это же поляки!» — узнал он с сызмальства знакомый диалект. Собравшись с духом, Павел принялся барабанить по мощной дубовой двери и звать на помощь. Французы услыхали его и, допросив через дверь, ушли за ключами. Вскоре привычный скрежет в замке возвестил, что ключи нашлись. Дверь в камеру распахнулась, на пороге стоял Кшиштофский…

Когда двенадцатого июня Наполеон перешёл Неман, начав Вторую польскую войну, а ещё через четыре дня был восторженно встречен в Вильне польско-литовской шляхтой, оглашавшей улицы города криками «Виват цезарь!» и «Еще Польска не сгинела!»[5], Кшиштофский понял, что его час пробил. Лично представившись своему покровителю генералу Михалу Сокольницкому, состоявшему при Главной квартире армии Наполеона в качестве эксперта по России и одному из руководителей императорской разведывательной службы, пан Хенрик был зачислен в Пятый польский корпус князя Понятовского лейтенантом. Однако накануне падения Смоленска, к своему крайнему неудовольствию, его неожиданно отозвали из Пятого корпуса и перевели в разведывательное ведомство самого пана Михала в том же чине. Сокольницкий принял в расчёт предвоенную деятельность Кшиштофского, да и его знание российских реалий сыграло не последнюю роль. Состоявший при генерале капитан Солтык также владел русским языком, однако Сокольницкий предпочёл иметь возле себя ещё одного преданного человека, и на эту роль сын его старинного приятеля подходил как никто другой. По мере продвижения Великой армии на восток на фоне организованного отступления неприятеля, не дававшего втянуть себя в генеральное сражение, становилось ясно, пока ещё, быть может, немногим, что кампания приобретает затяжной характер. Русские постоянно ускользали, навязывая наседающим французам тяжёлые арьергардные бои и затягивая их армию самой логикой этой войны вглубь своих необъятных просторов. В сложившихся обстоятельствах пан Михал счёл за благо держать при себе преданного человека, хорошо владевшего русским языком и посвящённого в национально-бытовые особенности русской жизни.

— Вы будете более полезны мне и моему разведывательному бюро, пан Хенрик, нежели князю Понятовскому, — разъяснял он свою точку зрения Кшиштофскому. — Убеждён, его корпус легко обойдётся без вас, там и так предостаточно на всё готовых сорвиголов. Кстати, до меня дошли слухи, что вы уже побывали в деле и понюхали пороху, не так ли?

— Довелось, пан генерал. Участвовал в нескольких стычках с казаками и имел честь преследовать русский арьергард. Кажется, это были отступавшие батальоны армии Багратиона.

— И?.. — горел нетерпением Сокольницкий.

— Мне удалось пленить одного офицера, полковника, — глядя в пол, проронил он. То, что пожилой русский полковник был серьёзно ранен и едва держался в седле, пан Хенрик благоразумно опустил.

— Добже, добже, однако не обижайтесь на меня, пан Хенрик. Вы действительно нужны мне и, я уверен, ещё добудете себе славу героя. Именно это я обещал вашему батюшке.

— Премного благодарен вашему превосходительству. Надеюсь оправдать ваше доверие, пан генерал, — щёлкнув каблуками, бодро ответствовал Кшиштофский, хотя на сердце у него скребли кошки.

«Неужто придётся опять ловить рыбу в мутной воде?» — мрачные думы охватили его.

Перспектива штабной работы не улыбалась новоиспечённому лейтенанту, мечтавшему о ратных подвигах и лаврах победителя русских.

Полковник Тышкевич, тот самый человек с колючим взглядом и мертвенно-бледным лицом, доложил пану Михалу о работе пана Хенрика по сбыту фальшивых русских ассигнаций, обрисовав её в весьма радужных тонах. В ходе той беседы он со всей настойчивостью убеждал Сокольницкого в необходимости найти отставного ротмистра Овчарова, арестованного русскими властями, и продемонстрировал ему «исправленные» Павлом банкноты. Генерал не преминул показать его изделия Наполеону, после чего поисками ротмистра занялись всерьёз. Когда пешие гренадеры маршала Нея и польские фузилёры Вислинского легиона заняли Королевский бастион и обнаружили в одной из камер едва не задохнувшегося Овчарова, об этом немедля узнал Сокольницкий. Он спешно отослал на место Кшиштофского с приказом Наполеона поручить узника его заботам. Этим и объясняется столь скорое и, быть может, неожиданное появление в подземном каземате пана Хенрика. Ротмистр был приготовлен к подобной встрече. О том позаботился полковник Чернышёв…

— Ну, как ты, друг?! Вижу, жив, Матка Боска![6] — Вы вовремя успели. Ещё чуть-чуть — и я бы задохнулся! — с трагедийными нотками в голосе поведал о своей несостоявшейся участи Овчаров после объятий с Кшиштофским.

По правде говоря, ему не пришлось особо играть и представляться. Исчезновение Никишки, городские пожары и задымление камеры не добавляли настроения Павлу. Появление Кшиштофского он воспринял как манну небесную, да и пан Хенрик был рад видеть его живым и невредимым. Невзирая на ненависть к России, он по-своему неплохо относился к Овчарову, питая к нему определённо приятельские чувства. В нём он не видел врага и на бессознательном уровне отделял Павла от остальных русских.

— Когда тебя арестовали, я… и не один я, но и отец и Эльжбета думали о тебе и, уповая на счастливый исход, непрестанно молились. И вот, Матка Боска, ты нашёлся, ты живой и, надеюсь, здоровый?! — растроганно бормотал расчувствовавшийся пан Хенрик. — Кстати, а какого дьявола мы всё ещё торчим здесь? Не пора ли перебраться в более подходящее место и сменить, наконец, эту чёртову квартиру. Пойдём, я познакомлю тебя с человеком, который решит твою судьбу.

«Уже второй человек желает устроить мою судьбу!» — глядя на сгоревшую свечу, усмехнулся своим мыслям Павел. Не успели они выйти из камеры и сделать несколько шагов по коридору, как краем глаза Овчаров заметил, что кто-то проворно шмыгнул в её полуотворённую дверь. «Ищите, ищите! Всё равно ничего не найдёте!» — удовлетворённо хмыкнул он, следуя за поляком. По совету Чернышёва, предвидевшего возможный обыск, он хранил одни лишь книги и не делал записей. Так что писчая бумага, принесённая по собственному почину Никишкой, оказалась невостребованной.

Когда они выбрались из подземелья и поднялись на дымившиеся валы бастиона, усеянного расколотыми станинами пушечных лафетов, перевёрнутыми зарядными ящиками и разбитыми орудийными передками, им бросились в глаза изуродованные тела его защитников, в одном из которых Павел узнал караульного Никишку. Лафетное колесо с выбитым косяком покоилось на его окровавленной, разодранной картечью груди.

«Прости, братец, что дурно подумал о тебе!» — навеки попрощался с караульным Овчаров, и, кинув последний взор на побоище, приятели отправились в город.

Смоленск лежал в руинах. Уничтожив деревянные строения, пожары перекинулись на каменные дома, жадно облизывая огненными языками их почерневшие, в глубоких выбоинах и трещинах стены. Несмотря на героические усилия борющихся с огнём французов, пламя вплотную подобралось к уникальному архитектурному комплексу Соборной горы, и лишь вмешательство гвардии обуздывало стихию. Павлу с Кшиштофским пришлось долго обходить обуглившиеся завалы и горевшие здания, возле которых лежали распростёртые тела погибших вперемежку с конскими трупами. Когда они добрались до расположения Главной императорской квартиры, лица их были черны от копоти, а красные от всепроникающего дыма глаза беспрестанно слезились.

Свидание с Сокольницким прошло как нельзя удачно. Овчаров с чистосердечной подробностью, как наставлял его Чернышёв, поведал пану Михалу о себе, своих злоключениях и, конечно же, технологии доведения до качества оригинала ассигнаций банкира Френкеля. Генерал остался доволен, угостил гостей превосходным лафитом и приказал отвести им помещение близ Главной квартиры.

— Не исключено, что император удостоит вас аудиенции, поэтому будет удобнее, чтобы вы разместились неподалёку, — как бы невзначай бросил он напоследок.

Стремясь настичь и уничтожить откатывавшуюся всё дальше на восток, теперь уже объединившуюся русскую армию, Наполеон, вопреки первоначальным планам, решил долго не задерживаться в смрадном от пожарищ и гнивших на ужасающей жаре трупов лошадей и людей Смоленске. Ими были завалены городские рвы, пруды, сады, и даже в домах и на улицах оставались неубранные тела. Страшное зловоние окутывало город. Участившееся мародёрство, грабежи мирных жителей, болезни солдат (свирепствующая дизентерия выкашивала целые батальоны) и дезертирство из нефранцузских частей беспокоили императора, и он срочно занялся учреждением новой администрации. По завершении этой работы, оставив раненых и шеститысячный гарнизон вместе с многочисленными интендантскими службами и не дожидаясь подхода отставших более чем на пятьдесят вёрст лазаретных фур, Бонапарт двинулся вперёд.

Ожесточённое арьергардное сражение при Валутиной горе, происшедшее седьмого августа, задержало его ещё на трое суток, но уже одиннадцатого числа он устремился вслед за армией, преследовавшей Барклая по московской дороге. Дразнящее маневрирование русских под самым его носом, частое соприкосновение с ними в арьергардных боях, оборона Смоленска и последовавшее отступление являлись той почвой, той питательной средой, на которой зиждились расчёты Наполеона. Ещё чуть-чуть, ещё пара усилий, один-два форсированных марша — и он достанет русскую армию и навяжет ей сражение. А уж тут он не даст им спуску. Он разобьёт русских наголову, после чего «неблагодарный» Александр запросит спасительного для себя и своей империи мира. И он снизойдёт, подпишет этот мир, разве что он будет в разы жёстче и суровее, нежели мир Тильзитский.

Настойчивые предупреждения «наивного» Коленкура, отозванного Бонапартом из Петербурга в 1811 году и заменённого на более «функционального» Лористона, о том, что царь не пойдёт на мир ни при каких обстоятельствах, пока он, Наполеон, будет оставаться в России, лишь сотрясали воздух[7]. Император оставил их без внимания… «Александров министр полиции Балашов приезжал же ко мне с примирительными увещеваниями, когда я едва переправился через Неман. Значит, приедет ещё раз», — примерно так рассуждал он. Снисходить до постижения скрытых пружин политики русского двора, тайных глубин русского менталитета и мотивации самого царя он полагал излишним. Подобной ерундой император французов не занимался.

Сокольницкий представил Павла Наполеону за два дня до выступления Главной квартиры из Смоленска. Кшиштофский также был представлен императору, но тот предпочёл говорить с одним Овчаровым. Сидя на приземистой арабской кобыле, Наполеон смотрел на собеседника сверху вниз, что причиняло последнему заметные неудобства. Приходилось постоянно держать задранной голову и при этом почтительно кивать, не отводя глаз от высочайшей особы. Бонапарт приказал Павлу исправить как можно больше уже выпущенных ассигнаций и подумать над ошибками и неточностями на медных клише, с помощью которых печатались банкноты.

— В случае нужды в чём или ком-либо забирайте что и кого пожелаете. Бертье! — обратился он к невысокому пожилому человеку с несоизмеримо большой по отношению к телу головой и густыми курчавыми волосами неопределённого цвета, упрямо выбивавшимися из-под украшенной плюмажем треуголки. — Когда таковые прошения последуют, — поднятием век он указал на Овчарова, — соблаговолите надлежащим образом выполнить их.

Подобострастным поклоном маршал дал понять, что в точности исполнит желание императора.

— То, что выгравировано, я имею в виду отступления от русской орфографии, того уж не поправишь, ваше императорское величество, — со всей осторожностью отвечал Овчаров. — Единственную вещь, кою я могу сделать наверняка, так это выгравировать перемычку в русской букве «л», чтобы превратить её в «д», хотя идеального сходства достичь всё равно не удастся. Опосля до́лжно будет поработать с бумагой и в первую очередь убрать синеву.

— Знаю, вам это по силам.

— Да, сир. Я в состоянии решить эту задачу, не нанося ущерба самой бумаге. Одно пожелание, ваше величество. Смею заметить, что сто- и пятидесятирублёвые ассигнации будет затруднительно сбыть, особливо крестьянам, да и средь купцов, вероятно, могут возникнуть препятствия. Ассигнации же в двадцать пять рублей реализовать куда проще, хотя и здесь я вижу трудности. Номинал всё же крупноват будет. — Овчаров на минуту задумался и, будто очнувшись, промолвил: — Осмелюсь попросить ваше величество дозволить заняться настоящими банкнотами, а в будущем изготовить новые клише для печатания десятирублёвых ассигнаций.

Французы успели хлебнуть горя со сторублёвыми купюрами, поэтому Наполеон слушал Овчарова благосклонно. Однако случись сказать Павлу подобную ересь чуть раньше, к примеру в начале похода, гнев императора неминуемо обрушился бы на его голову. Сейчас же положение изменилось, и не только с банкнотами. Павел не мог знать, что, не успев захватить Смоленск, Бонапарт предпринял попытку «договориться» с Александром, попросив написать попавшего в плен в сражении при Валутиной горе раненого генерала Тучкова своему брату, корпусному командиру армии Барклая. В том письме, отправленном напрямую русскому царю из штаба Первой армии, содержались мирные «инициативы» Наполеона, оставленные, как и предрекал умный Коленкур, без внимания.

— Поступайте как сочтёте нужным. Я даю вам карт-бланш, — милостиво проронил Бонапарт и, едва заметно дав лошади шпоры (он не слишком уверенно держался в седле), в окружении блестящей и многочисленной свиты поскакал к развёрнутому фронту усачей-гвардейцев.

Идея ликвидации синевы в остывающей русской печке была проста и гениальна, как и метод старения бумаги. Поскольку Великая армия располагала несколькими передвижными типографиями, предназначенными для печатания русской валюты, Наполеон отвёл Павлу неделю на доводку уже готовых банкнот, имевшихся в его распоряжении, после чего Овчаров должен был покинуть Смоленск и догонять Главную квартиру. Бонапарт решил, что такого дельного и скрупулёзного малого лучше иметь под рукой, а не где-то там в далёком тылу.

Овчаров не стал убивать время на тщательную прорисовку чернилами напечатанных на банкнотах подписей чиновников Ассигнационного банка, а ограничился превращением буквы «л» в «д», после чего взялся колдовать над «испорченными» клише. Кшиштофский неотлучно находился при Павле и даже привёл к нему местного умельца, знавшего толк в гравёрном мастерстве. Пахом — так звали мастерового — оказался гравёром от Бога и ловко переправил «л» на «д» на самих гравировальных досках. За неимением чистых медных досок изготовить новые клише для печатания десятирублёвых ассигнаций оказалось невозможным. Пришлось срочно снестись с Бертье.

Памятуя о пожеланиях суверена, начальник Главного штаба Великой армии приказал незамедлительно доставить доски под клише императорской эстафетой. Покончив с исправлением выпущенных ассигнаций (разумеется, малой их толики — одному человеку выполнить подобный объём работы, пусть и за неделю, было физически невозможно; фальшивых банкнот напечатали на миллионы рублей) и сделав энное количество банкнот с помощью клише, исправленных Пахомом, Павел, Кшиштофский, его денщик и сам Пахом, которого настоял взять с собой Овчаров, под охраной взвода драгун поспешили догонять Главную квартиру. Повозка с фальшивыми деньгами и передвижная типография следовали с ними…

Глава 2.

Московской дорогой

Московский большак на протяжении нескольких вёрст от Смоленска вольно бежал вдоль Днепра, пока покрытые частым смешанным лесом холмы не зажали его, и дорога завиляла меж них по узкой песчаной теснине. Изменение ландшафта привнесло беспокойство в настроение командира драгун, седоусого, видавшего виды капитана, прошедшего не одну кампанию со своим императором. С высоты холмов маленький отряд был виден как на ладони, а густая зелень деревьев служила отличным укрытием и местом для засады. Хотя русская армия ушла далеко вперёд, а на её хвосте висела армия французская, бывалый вояка хмурился, теребил ус, часто задирал голову, буравя взглядом непроницаемую листву и напрягая слух, пытался распознать всякий подозрительный шорох. Поначалу Кшиштофский с Овчаровым посмеивались над казавшейся им излишней бдительностью капитана, однако и им по мере приближения вечера передалась его озабоченность.

— Господин капитан, вас что-то беспокоит? Нам грозит опасность? — не выдержав гнетущей тишины, нарушил молчание Кшиштофский.

— Как вам сказать, лейтенант. Русской армии здесь, положим, нет, но я опасаюсь партизан.

— Партизан?! Вы полагаете, здесь могут быть партизаны?! — едва не поперхнулся от нервического удивления пан Хенрик.

— За время нашего пребывания в Смоленске в округе объявились шайки отъявленных головорезов, нападавших на фуражиров, транспорты и отдельные небольшие отряды, как наш с вами, например.

— Но из кого состоят эти, как вы изволили выразиться, шайки? И как, чем они вооружены?! — не на шутку разволновался Кшиштофский.

— Да из всякого сброда: мужичья, крестьян местных, ну и отставших солдат и офицеров регулярной русской армии. Diable![8] Чтоб им всем пусто было, au Nom de Sacre Dieu![9] — сплюнул в сердцах он. — До Витебска и Смоленска этой сволочи и видно не было, зато теперь она нащупала наши уязвимые места и перешла к активным действиям. А вооружены эти бандиты не хуже нашего: ружья, карабины, пистолеты, сабли, пики, палаши. Ну а за неимением потребного оружия — вилы, косы, топоры. Всё идёт в ход. Diable! Впрочем, с крестьянским инвентарём они даже на фуражиров не нападают. Захудалое ружьишко и пара заряженных пистолетов у этих господ завсегда припасены! Овчаров, ехавший чуть поодаль и слышавший разговор, призадумался.

«А ведь ежели оные партизаны атакуют нас и фортуна, паче чаяния, им улыбнётся, то мне, да и Пахому, несдобровать. Кто мы есть для них? Русские в стане неприятеля. Предатели то бишь. Вздёрнут на первой же осине, вот и вся недолга! И ничего ты им не докажешь! Господин кавалергардии полковник, поди, уж далече, да и вряд ли кому дал знать обо мне. Разве что…» Он вдруг подумал об императоре Александре и, как назойливую муху, прогнал дерзкую мысль. «Кто я таков, чтоб обо мне доложили государю, особливо в сей драматический час? М-да, положеньице… Любопытно, а куда ведёт эта заброшенная тропа?» — непроизвольно кинул он взгляд на поросшую чахлой травой, ответвлявшуюся от большака и взбиравшуюся на холмы тропу. Несмотря на лёгкие сумерки, она хорошо проглядывалась в зелени деревьев, тревожно перебиравших листьями на слабом ветру.

Беспорядочная пальба с придорожных холмов прервала раздумья ротмистра. «А вот теперь держись! Капитан, чертяка, будто в воду глядел!» — пронеслось в мозгу Овчарова, и в мгновение ока он соскочил с лошади.

— Parbleu! Les Russes! Partisans![10] — во весь голос закричал капитан, осаживая и поднимая на дыбы свою лошадь. На шедших шагом драгун очертя голову, с гиканьем и свистом летели конники в далёкой от устава русской армии форме. Старый рубака не растерялся. Скомандовав драгунам спешиться и открыть огонь, первым же выстрелом он уложил вырвавшегося вперёд верхового, однако ударом палаша богатырской силы был разрублен почти надвое шедшим в основной волне всадником. Прикрываясь лошадьми, драгуны сделали по прицельному выстрелу. На пыльную, обожжённую солнцем землю упали шестеро, не считая корчившегося в конвульсиях силача, зарубившего драгунского капитана, но за ними скакали новые всадники. Вскочив на коней, сомкнутым строем драгуны пошли им навстречу. Лихо орудуя пиками, партизаны, большинство которых составляли казаки, опрокинули первую шеренгу французов, однако вторая, успев разрядить пистолеты, с великим ожесточением бросилась с палашами наголо вперёд. Узость дороги скрадывала численное превосходство партизан, коих насчитывалось не менее сотни. Под неистовым напором драгун они подались назад, но вскоре овладели положением и с отчаянными криками «ура!» ринулись в атаку, пытаясь прижать французов к холмам. Драгуны дрогнули. Нарушив строй, они сбились в кучу, продолжая наносить яростные разящие удары, но это была уже агония. Все полегли за считаные минуты.

Едва завязалась рукопашная, стрельба с холмов пошла кучнее и сосредоточилась на повозке. Шальная пуля угодила в бок денщику Кшиштофского, пробив его лёгкое навылет. Юноша даже не успел вскрикнуть. Смерть наступила мгновенно.

— En arriere! Reculez![11] Дьявол тебя дери! — яростно жестикулируя, кричал вознице вмиг оценивший обстановку Овчаров. До смерти напуганный кучер не стал спорить. Как ошалелый, ожесточённо работая хлыстом, он круто развернул повозку с чудом не выпавшим из неё Пахомом.

— Хенрик, держись моего левого плеча! — остановил Павел устремившегося было вслед за драгунами Кшиштофского и, оседлав коня, во весь опор поскакал назад, в сторону Смоленска.

Поколебавшись с секунду, поляк повиновался. Полверсты бешеным галопом — и вот она, та самая спасительная тропа. Погони не наблюдалось. Пустив взмыленных лошадей шагом, беглецы поднялись на гребень холма, где наткнулись на обширную поляну. Людям и лошадям был необходим отдых…

Нападавшие допустили досадный промах. Вместо того чтобы вести малоэффективную стрельбу с придорожных холмов, им следовало взять драгун в клещи, отрядив стрелков в хвост растянувшегося по дороге взвода. Тогда едва ли бы кто спасся. Фортуна и на этот раз благоволила Павлу. Скоротав остаток дня и полночи на горной лужайке, с первыми лучами солнца они спустились на окутанный туманом тракт. На месте, где несколько часов назад шла кровавая сеча, всё было убрано. Партизаны сволокли тела убитых в лес, где и захоронили. Кшиштофский заметно нервничал, но старался не подавать виду. Что говорить, а стычка с казаками произвела на него куда большее впечатление, нежели участие в «делах» в бытность его на кратковременной службе в Пятом польском корпусе князя Понятовского.

Тем временем туман рассеялся, поднявшееся солнце осветило дорогу. Холмы исчезли, выжженная равнина сменила их. Как и в Смоленске, смешавшийся с пылью неистребимый запах гари неотступно преследовал путников, вызывая резь в глазах и кашель в горле. Тучи ос, слепней и комаров кружились над повозкой; их мерному жужжанию вторили мириады отвратительных, доводивших до исступления мух. Облепив густо покрытые конским навозом, застывшими лужами кровавого поноса и зеленоватыми кучками человеческих фекалий тракт, они роились над самой землёй, сгоняя друг друга с усеявших обочины трупов издохших лошадей и погибших от жары и жажды воинов. Слетевшиеся на падаль вороны алчно клевали разлагавшееся мясо, опуская головы в миазмы мертвечины и зарываясь в гниющую плоть по самые хвосты. Брошенные повозки и фуры затрудняли движение, приходилось часто останавливаться и вручную освобождать дорогу. Окружающая местность казалось вымершей, золотым ковром шумел неубранный хлеб, а одиночные дымы сгоревших деревень подчёркивали бескрайнюю пустоту обезлюдевшего пейзажа. Двигаться стало безопасней, пространство всюду проглядывалось, но, помимо партизан, следовало опасаться сновавших вдоль тракта мародёров. В поисках пропитания и наживы эти люди были готовы на всё.

— Снимите свой великолепный мундир, пан Хенрик, а то, не ровён час, из-за ваших эполет угодим в какую-нибудь передрягу. Довольно нам давешнего приключения! — посоветовал не без ехидства Павел и, отхлебнув коньяку, добрым словом вспомнил виконта де Пюибюска, офицера, запасавшего в Смоленске провиант для Великой армии и снабдившего их хлебом и вином. Овса лошадям бережливый виконт, правда, не выделил, ну да уж ладно, о том позаботились люди Сокольницкого.

— Ты прав, пожалуй, — нехотя согласился Кшиштофский, стягивая с плеч синий офицерский мундир польского улана и скидывая с головы конфедератку[12]. — Сейчас сподручнее быть в партикулярном платье. Для партизан мы русские, а касаемо подлых мародёров… — Бог даст, они нам не попадутся, твои мародёры, ну а ежели что, у нас есть чем угостить незваных гостей, — многозначительно кивая на повозку, где покоились под присмотром потерявшего сон Пахома заряженные фузеи, заметил Овчаров.

— Полагаешь, быть мародёром — привилегия французов? А промеж русских их разве нет?!

— Возможно, и есть, впрочем, как и средь всякой нации, — уклончиво отвечал Овчаров. Ему не хотелось касаться затронутой темы.

— А эти пожары! Ума не приложу, зачем французы жгут русские деревни? Ведь это их завоёванная территория, по крайней мере до заключения мира!

— Это не французы, — усмехнулся Павел. — Жгут русские, чтоб лишь пепел достался неприятелю.

— В Литве, однако ж, всё было по-иному, цивилизованно. Везде порядок, не то что здесь! Прямо-таки варварство какое-то необузданное! — предпочтя пропустить мимо ушей последнюю сентенцию начавшего кипятиться Овчарова, искренне негодовал пан Хенрик.

— Ну, ты, брат, и хватил, право! Литва есть Речь Посполитая, обзови её хоть Литвой, хоть Виленской губернией Российской империи — всё едино. Русь-матушку там у нас мало любят, скорее ненавидят. Я не про жидов[13], я про шляхту говорю, что греха таить, сам ведь знаешь. «Сам ведь такой», — хотел произнести Павел, но поправился.

— В час же сей, — вновь вернулся он к своей мысли, — мы на Смоленщине, в коренной, изначальной России. Тут тебе и православие истое, и вера в царя и Отечество всенародная. Вот и палят люди имущества свои, овины да амбары, чтобы ворогу не досталось, а засим трава не расти — будь что будет. Кто в лесу схоронится, а кто и в партизаны подастся, — обуянный патриотическим задором, заговорил он выспренным слогом.

Нежелательных встреч более не случилось, и к исходу дня двадцатого августа они добрались до окраин охваченного огнём Гжатска, занятого французским авангардом. История повторилась. Не успела русская армия выйти из города, как жители подожгли его. Солдаты Наполеона с превеликим трудом справлялись с огнём, однако зарево пожаров бушевало по всему околотку: горели деревни, помещичьи усадьбы, провиантские склады и магазины; пронзительно выли собаки, надрывно стонал брошенный в спешке массового исхода не доенный и не кормленый скот. Устроившись на ночлег в повозке, не распрягая и не рассёдлывая коней, они заснули как убитые.

Утром их разбудил грохот барабанов. В город вступали полки Великой армии, пространство вокруг повозки запрудили войска, и им ничего не оставалось, как наблюдать за разворачивающимся действом. А оно впечатляло огромностью людских и конских масс, сосредоточенных на сравнительно небольшом участке земли. Здесь, в Гжатске, Павел впервые осознал, увидел воочию, какая страшная силища навалилась на Русь. По мере прохождения войск чувства его, поначалу смятённые, понемногу улеглись, а зоркий глаз бывалого кавалериста начал подмечать детали и нюансы происходящего.

«А конница-то у Бонапартия хромает!» — с тайным удовлетворением ухмыльнулся собственному каламбуру Овчаров. Высунувшись из повозки чуть ли не по пояс, он пожирал глазами проходившие эскадроны кавалерии и колонны пехоты. Если лошади гвардии были в относительном порядке, то у армейских лошадей выпирали бока, из-под кожи проглядывали рёбра, от обезвоживания или недостаточного ухода шерсть стояла дыбом, брюхи животных вспучились и они беспрестанно поносили. Привыкшие к сену и овсу нежные желудки с трудом переваривали грубую солому, снятую с крыш уцелевших изб, и пожухлую на испепеляющей жаре жёсткую сухую траву русских полей.

— Как ни крути, животина деликатная, это тебе не верблюды! — вырвалось у Овчарова, и он оглянулся на спутников.

Поглощённые созерцанием разыгрывавшегося спектакля, они не слышали его реплики. Артиллерийские лошади французов пребывали не в лучших кондициях и местами походили на ведомых на забой, еле передвигавших ноги кляч. Животные из последних сил тянули тяжёлые лафеты орудий с наполненными зарядными ящиками на передках, и кое-где их заменяли волы. Пехота шла бодро, но и здесь Овчаров обнаружил следы очевидного упадка. Обувь нижних чинов от бесконечных маршей пришла в негодность, подошвы башмаков на сбитых, заструпелых ногах удерживались подвязками, бечёвками или просто скрученными кусками разной материи, лица солдат ничего не выражали, кроме равнодушия и усталости.

«Да… С таковым воинством далеко не прошагаешь, не мешало б и остановиться!» — сим оптимистичным для русских перспектив заключением подвёл он итог своей инспекции.

В три часа пополудни Наполеон произвёл смотр наличествующих в Гжатске частей, после чего Овчаров, Кшиштофский и успевший повидать их Сокольницкий были приняты императором.

— Я вами доволен, господа. Генерал Сокольницкий доложил о ваших приключениях, — довольно милостиво встретил их Бонапарт, отрываясь от расстеленной на просторном круглом столе карты, густо пестревшей французскими названиями русских населённых пунктов и природных местностей.

Пространство небольшой комнаты вынуждало находиться вблизи от стола, и от Овчарова не укрылось, что лежавшая перед Наполеоном карта представляла собой не что иное, как выбранные листы подробнейшей столистовой карты Российской империи. Эта состоявшая из 114 листов карта включала в себя западные губернии империи и простиралась на восток аж до Сибири и на юг до Хивы, а сам её предмет составлял государственную тайну.

«Ага! — подумал Павел. — Стало быть, им удалось достать нашу карту. Не инако кто-то из штабных продался супостату».

— Да-да, это та самая ваша знаменитая карта. Так что не трудитесь вытягивать шею, господин Офшарофф, — коверкая фамилию Павла на французский манер, самодовольно рассмеялся Наполеон, заметив нескрываемый интерес к ней гостя. — Мои люди купили её вместе с гравировальными досками у одного вашего чиновника, — не стал скрытничать император французов, как человек, уверенный в конечном успехе своего предприятия. — Ну а вы, лейтенант, что скажете о службе у генерала Сокольницкого? Кстати, мне донесли, нападение партизан под Смоленском оказалось для вас полной неожиданностью, — соизволил обратиться к Кшиштофскому Бонапарт.

— Истинно так, ваше величество, мы его не ждали, хотя наш славный капитан, упокой Господь его душу, что-то предчувствовал. Если бы не его распорядительность, мы едва ли имели бы счастье лицезреть ваше величество!

— Гибель капитана Роже — большая потеря для нас. Но как случилось, что какие-то дремучие партизаны, необученные крестьяне сумели уничтожить взвод моих храбрых драгун?! — грозно свёл брови Бонапарт, в раздражении комкая в кулаке угол свисавшей и не поместившейся на столе широко расстеленной карты.

— Мы попали в хорошо продуманную и организованную засаду, настоящую западню, ваше величество, — включился в разговор Овчаров и подробнейшим образом обрисовал, как было дело.

Наполеону понравился рассказ Павла. Отойдя к окну, он с интересом слушал отставного ротмистра. И на то имелись веские причины. Один раненный в той достопамятной стычке драгун всё же уцелел, партизаны сочли его мёртвым, и, выбравшись из-под кучи веток, под которыми покоились его менее удачливые товарищи, он добрался до Главной квартиры. Его подобрала одна из провиантских фур виконта де Пюибюска. Так что Наполеон был осведомлён о происшедшем и теперь желал получить свидетельства от других участников событий, а заодно убедиться в их правдивости. Высочайшую проверку Кшиштофский с Павлом выдержали и теперь ожидали новых распоряжений императора.

— А сейчас о главном. — Наполеон вернулся к столу и, заложив руки за спину, обратил взор на карту. — У русских сменился главнокомандующий. Император Александр поменял неспособного Барклая на старого и такого же неспособного Кутузова. Хотя я не завидую Александру. У него нет выбора. Ни Беннигсен, упорный, но предсказуемый и не раз битый мною, ни Багратион, самый способный из всех русских генералов, но в отличие от смещённого Барклая, напрочь лишённый глубокого понимания стратегии, решительно не годятся. Об остальных и говорить нечего. В лучшем случае некоторые из них удачливые тактики или сносные исполнители, как Тормасов, Дохтуров или Коновницын. Так что, принимая в расчёт нелюбовь Александра к Кутузову со времён Аустерлица, — Бонапарт злорадно хмыкнул, — вынужденный назначить его главнокомандующим, он, подстрекаемый недальновидным двором и кое-кем из своих немецких родственников, наверняка потребовал от старика немедля прекратить отступление и дать наконец мне генеральное сражение. Лишь при этом условии он доверил армию Кутузову. Впрочем, Александру это вряд ли поможет. Провидение и сама судьба русского императора ведут его к позорному разгрому и не менее тяжкому миру. Mon Dieu! — театрально всплеснув руками, возвёл глаза к потолку Наполеон, после чего пристально посмотрел на Овчарова. — Мир этот, мой мир, — он сделал ударение на слове «мой», — унизит русского государя в глазах его верноподданных и всей Европы. Не знаю, зачем это нужно Александру? Впрочем, довольно об этом, — с деланой досадой махнул рукой Бонапарт. — Сражение произойдёт в ближайшие дни, не думаю, что Кутузов будет тянуть с ним до самой Москвы, хотя и здесь я не вижу препятствий. Я вступлю в древнюю русскую столицу и там закончу кампанию. Перед вами, господа, открываются блестящие перспективы. Полякам — сражаться и покрыть себя славой на поле брани, — кивнул в сторону Сокольницкого и Кшиштофского Бонапарт, начинавший потихоньку разочаровываться в деятельности подведомственного пану генералу разведывательному бюро, — ну а вам, господин Овчаров, — продолжать свои опыты, весьма удачные и многообещающие. Я видел ваши последние изделия, они безупречны. Хотя всё может закончиться весьма скоро, но, я уверен, мы найдём применение вашим талантам. А сейчас время обедать, господа. Констан проводит вас, — бросил он камердинеру.

Наполеон решил продолжить разговор за столом, чем доставил неслыханную радость Кшиштофскому. Впрочем, пан Михал, которому доводилось не раз удостаиваться подобной чести, был не менее польщён, хотя и скрывал свои чувства. Что до Овчарова, то он проголодался и в приятном предвкушении проследовал в столовую.

Дом купца Церевитинова, один из лучших в Гжатске, был отведён под штаб и личные покои Наполеона, занимавшие весь второй этаж. Именно в этом доме каких-нибудь пару дней назад находилась ставка Кутузова, здесь его принимали с хлебом-солью, и отсюда он выехал ранним утром двадцатого августа в поисках позиции для генерального сражения.

Гжатск был оставлен, поскольку ни уже выбранное Барклаем Царёво-Займище, куда Кутузов приехал к армии, ни позиция при Ивашкине не были признаны им удобными, и по его приказу войска отошли к Колоцкому монастырю.

Помимо вышеозначенных лиц, на обеде присутствовали адъютант императора генерал Рапп и свободные от неотложных дел войны маршалы. Наполеон находился в превосходном расположении духа, затруднённое мочеиспускание уже несколько дней как не донимало его; он игриво шутил, язвил над маршалами и задавал неудобные вопросы своим иностранным гостям. Неотвратимая близость решающего сражения будоражила его ум и прибавляла силы. Маршалы, за исключением Мюрата и командующего молодой гвардией Мортье, напротив, были сумрачны, на их лицах читались тревога и озабоченность. Даже люто ненавидевший Россию Сокольницкий был на этот раз необычайно сдержан.

Быстро утолив первый голод, Овчаров ощутил себя не в своей тарелке. Предстоящее сражение не меньше Наполеона волновало его, как и отсутствие связи с Чернышёвым. Ему было что сказать полковнику, но как, как известить его? Во время их тайной встречи в подземном каземате Смоленского кремля тот пообещал, что сам разыщет его. Оставалось ждать и надеяться, надеяться и ждать.

«А ежели бравого кавалергарда убили, упаси Бог, и он не успел сообщить обо мне?» Мрачные мысли овладевали Павлом и портили аппетит. Зато Кшиштофский не сводил восторженных глаз с Наполеона, его исполненное счастливым упоением сердце учащённо билось, он пропускал перемены блюд, готовый броситься в огонь и воду по одному знаку своего кумира.

— Итак, господа, завтра я даю армии день отдыха, а в ночь на двадцать третье мы выступаем. Генерал Сокольницкий, где, по-вашему, нас ждёт Кутузов?

— Если не у Колоцкого аббатства, откуда старая лисица в любой момент может сбежать, то, очевидно, где-то близ Можайска, ваше величество.

— «Где-то близ» — это не ответ, генерал! Мне нужны точные сведения, — недовольно одёрнул его Бонапарт, решив, что в бою от поляка будет больше толку, нежели в разведывательном бюро.

В эту минуту под окнами столовой случилась сутолока, и после громких пререканий с адъютантами, в сопровождении двух свирепого вида молодцов в тюрбанах (охрану Наполеона составляли мамелюки под началом этнического армянина Рустама Разы) на пороге комнаты возник человек с мертвенно-бледным лицом в форме полковника Великого герцогства Варшавского.

— Полковник Тышкевич, вероятно, привёз нам важные известия, сир, — глядя в упор на Тышкевича и пытаясь угадать по выражению его лица, с чем тот пожаловал, обратился к Наполеону Сокольницкий.

— Говорите, полковник, с чем пришли! — бросил в нетерпении Бонапарт, накручивая на палец белоснежную, вышитую императорским вензелем в виде буквы N салфетку.

— Русские окопались на высотах Колоцкого аббатства, но сейчас их колонны выдвигаются на восток и идут в сторону Можайска и реки Москвы по Старой Смоленской дороге, ваше императорское величество, — прерывистым голосом вымолвил запыхавшийся Тышкевич. По его лицу градом катил пот, и было видно, что он проскакал по удушающей жаре не одну версту.

— Пускай будет река Москова, господа. Не всё ли равно, где бить русских! Тем не менее надлежит проследить за манёврами Кутузова. Наша операционная линия и без того непомерно растянута, Кутузов же находится вблизи своих баз, к тому же он ожидает прибытия резервов из глубинных провинций империи. Нельзя позволить ему улизнуть, будь то лабе де Колёц[14] или ля Москова[15]. Мне по горло надоело бегать за русскими, пора кончать с ними! — закончил Наполеон красноречивым и весьма характерным жестом. Едва он умолк, генерал Сокольницкий, полковник Тышкевич и все маршалы, кроме Бертье, расценившие его жест как указание к действию, поднялись из-за стола и, поклонившись императору, вышли из столовой. Кшиштофский чуть замешкался, неловко запутавшись длинными ногами в стульях, и, весь краснея, поспешил вслед за стремительно удалявшейся спиной пана Михала. Весть о возможном отходе Кутузова от Колоцкого монастыря неприятно поразила Наполеона. «Проклятье! Похоже, чёртов старик намерен отступать и дальше!» Подобный поворот событий не укладывался в его голове. Он заметно помрачнел, лицо пожелтело от разлившейся желчи, губы нервно подёргивались.

— Мой император желает остаться один? — осмелился нарушить повисшую тишину генерал Рапп.

— Отнюдь, генерал! — стряхивая оцепенение, живо откликнулся Наполеон. — Нас ожидает десерт. А вот вы, русские, как думаете, что должен предпринять Кутузов? — перевёл он взгляд на Овчарова.

— Чтобы не навлечь гнева государя своего, ему следует разбить вас, ваше величество. Однако ж, как человек военный, я задаюсь вопросом: какими средствами можно достичь желаемого?

— Вы это всерьёз? — Брови Наполеона в неподдельном удивлении поползли вверх и изогнулись.

— Одними военными средствами достичь победы затруднительно, имея перед собою противника, коим изволит быть ваше величество, — как ни в чём не бывало продолжал Овчаров. — Посему, полагаю, Кутузов будет всячески затягивать кампанию.

— Как бы он её ни затягивал, я войду в Москву и там подпишу мир.

— Осмелюсь возразить, ваше величество! Даже в случае поражения русской армии на поле брани и занятия вами Москвы сопротивление продолжится. Продиктовать мир нашему императору, да простит меня за дерзость ваше величество, вам не удастся.

— Партизанская война?

— Она и так уже идёт, сир, но и наша русская погода будет не на вашей стороне.

Наполеон грузно поднялся из-за стола, с грохотом опрокинул стул и подойдя к Павлу, потрепал его за ухо.

— Я закончу кампанию в Москве, месьё Офшарофф! — сверкнув глазами и обнажая ряд великолепных белых зубов, полушёпотом прошипел он. — Поверьте, у меня есть чем принудить императора Александра к миру, — намекнул на возможную отмену крепостного права Бонапарт и, неожиданно легко повернувшись на каблуках, вышел из столовой.

Дискуссия с Овчаровым ему стала досаждать. Генерал Рапп и маршал Бертье последовали за императором. Оставшись в одиночестве и отдав должное десерту — засахаренным фруктам и мороженому, Павел покинул гостеприимный дом купца Церевитинова, не забыв опустить в карман немного яств для Пахома. На свежем воздухе беспокойство вновь овладело им. «Ежели с полковником Чернышёвым, не приведи Господь, что-нибудь случилось, я погиб, мне никто не поверит. Способник неприятеля, денежный вор, взявшийся вновь за старое! Моё спасение в нём одном», — сбивчиво размышлял Овчаров, пока ноги его не привели к подводе, охраняемой двумя польскими уланами, откомандированными Сокольницким.

Растолкав спящего гравёра, Павел отдал ему принесённые припасы.

— Ты уж не взыщи, лакеи так скоро делали перемены, что я не смог ухватить для тебя что-нибудь посущественнее, окромя десерта и вот этого задохлика цыплёнка! — оправдывался он.

Впрочем, Пахом и не помышлял обижаться, уписывая за обе щёки императорское лакомство. Приставленные к ним поляки, учуяв еду, громко переругивались, кляня припоздавшую смену. Их желудки отчаянно урчали, требуя провианта, а тела ломило от жары и усталости. Лёгкий ветерок, лениво теребивший флюгера на их пиках, не приносил облегчения. Сегодняшний смотр, а до него нескончаемые марши и переходы основательно утомили их.

Пока Павла снедали сомнения, Александр Иванович Чернышёв благополучно добрался до Петербурга и был ласково встречен императором Александром в Летнем дворце на Каменном острове. Издали дворец походил на обычную петербургскую дачу. Вытащенные из оранжерей кадки с цветами и растениями заполонили узкую лестницу, связывавшую балкон с парадным крыльцом; обширный сад спускался к воде и не имел изгороди, лишь полосатая будка с караульным указывала, что здесь проживает некое официальное лицо. Впрочем, катавшаяся на лодках праздная публика могла беспрепятственно наблюдать гулявшего по саду государя, поэтому кто в действительности обитает на охраняемой «даче», не составляло тайны. Александр знал об оставлении Смоленска из доставленного курьером послания Барклая и теперь желал слышать подробности.

— В каком положении ты нашёл город? — первым делом поинтересовался царь.

— В преддверии больших и, увы, скорбных перемен, ваше величество. Эвакуация Смоленска шла полным ходом, когда я его оставлял. Правда, после соединения армий Барклая и Багратиона забрезжил луч надежды, и вывоз государственных архивов, кажется, на время остановили, но со всей определённостью не могу судить об том, как и о ходе самой обороны, поелику не являлся свидетелем происшедшего. Я выбрался из Смоленска в ночь на четвёртое, за считанные часы до штурма. Полагаю, взятых мер к обороне города оказалось недовольно, чтоб…

— Идя навстречу чаяниям дворянства, особливо московского, я заменил Барклая[16] и назначил главнокомандующим всеми армиями Кутузова, — мягко прервал его Александр, показывая тем самым, что иные заботы ныне овладевают им. — Провожаемый толпою зевак, запрудивших Гагаринскую набережную перед самым его домом, на третий день, то было воскресенье, он изволил отбыть к армии, — саркастически хмыкнул, сощурив близорукие глаза, царь. — Уповаю на провидение, что оно остановит нашествие.

— Осмелюсь заметить вашему величеству: отступление, предпринятое военным министром, явилось единственно правильным и возможным решением, исходя из соотношения сил. Приграничное генеральное сражение привело бы к чудовищной катастрофе, как и ожидание неприятеля в Дрисском лагере, — намекая на идеи прусского генерала русской службы Фуля, которого непонятно за какие заслуги незадолго до войны приблизил к себе Александр, встал на защиту Барклая Чернышёв.

— Всё это так, мой друг, всё это так, однако ж от меня требуют решительных действий. А что побудило тебя направиться в Смоленск? — неожиданно сменил не слишком приятную для себя тему царь. — По завершении нашего пребывания в Москве тебе было должно следовать за своим государем в Петербург, — с лукавой улыбкой хмурил брови Александр, теребя пуговицу тёмно-зелёного мундира, того самого, кавалергардского, который предпочитал носить с начала военных действий и Чернышёв, невзначай забывая о своём придворном чине флигель-адъютанта, которому полагался мундир белого сукна.

— Когда ваше величество изволили оставлять Москву, я получил известие, что в тюрьме Смоленского кремля содержится некий ротмистр, за коим я безуспешно охотился целый год.

— Кто сей?

— Отставной ротмистр Овчаров, георгиевский кавалер и герой Аустерлица.

— И этакой удалец в тюрьме?!

— Пребывал там до сей поры, ваше величество!

По желанию царя Чернышёв поведал историю Овчарова, опуская лишние, мало занимательные детали и напирая на ту пользу, кою может принести бывший арестант.

— Стало быть, ассигнации его безупречны? — с неподдельным интересом выслушав рассказ Чернышёва, любопытствовал Александр.

— Не отличишь от оригинала, ваше величество! Французские произведения банкира Френкеля, коими наводнены наши западные губернии, порядочно им проигрывают. Я условился с ним, что, ежели ему удастся завоевать доверие неприятелей и те обяжут его помочь им в изготовлении фальшивок, он будет ставить на каждую ассигнацию что-то типа особливого знака, незаметного для стороннего взгляда, по которому мы могли бы узнавать фальшивку.

— Как разумеешь, где сейчас наш умелец?

— Ежели всё прошло гладко и мой план удался, то, полагаю, в обозе французской армии или в расположении Главной квартиры. По моим сведениям, передвижные типографии находятся в ведении маршала Бертье, а посему он может находиться при штабе.

— Ежели всё обстоит как ты доносишь, я прощаю твоё своевольство и пребывание в Смоленске, весьма рискованное a propos[17]. Постарайся узнать, mon cher[18], о судьбе того ротмистра и по возможности разыщи его. Да, и покажи мне изделия славного искусника, — с мягким дружелюбием бросил царь, напутствуя своего любимца. Через некоторое время Александр вновь позвал Чернышёва. На этот раз аудиенция состоялась в Зимнем дворце, в кабинете императора на втором этаже северо-западного ризалита. Зимний заметно опустел, исчезли многие знакомые лица, а те, что встречались, были суетливы и испуганны.

— Старик, слава Богу, добрался до армии и принял командование, — с гримасой неудовольствия начал царь. — При этом по дороге он встретил разругавшегося с Барклаем и возвращавшегося в Петербург Беннигсена и поворотил барона назад к армии, взяв к себе в карету, которую я пожаловал ему вкупе с коляской. Ноне Беннигсен назначен начальником штаба, хотя по заслугам своим мог рассчитывать и на большее, — с многозначительным подтекстом заметил Александр. — Так вот. Допрежь как Кутузову довелось встретиться с Беннигсеном — я тебе не говорил об том, — в Ижоре, на первой станции[19] от столицы, ему попался курьер с посланием из армии. То было письмо Барклая, извещавшего меня об оставлении Смоленска. Властью главнокомандующего Кутузов потребовал вскрыть пакет и, убедившись в его содержании, воскликнул: «Ключ от Москвы взят!» Причём произнёс сие весьма патетически, дабы быть услышанным означенным курьером, который и поведал мне обо всём. Как полагаешь, что подобное означает?

— Затрудняюсь сказать, ваше величество, однако ж предположу, что он предрёк… Нет, не смею даже произнесть, — стыдливо потупил глаза Чернышёв.

— Оставь сей вздор, я дозволяю тебе промолчать. Он предрёк участь Смоленска моей Москве, — в великом волнении промолвил Александр.

— Но как?! Отчего ж?! Отдать неприятелю вашу священную столицу?! — в нахлынувшем возбуждении невольно вскричал Чернышёв, забыв, что совершать подобное в присутствии высочайшей особы государя непозволительная дерзость. — Прошу нижайшего прощения у вашего величества! — в подобострастном поклоне склонился он, в одночасье осознав допущенную промашку.

— С лёгким сердцем прощаю тебя, ибо мною овладевают схожие чувства. Не успев вступить в командование, старик решил обезопасить себя на предмет возможной сдачи Москвы и переложил ответственность на плечи несчастного Барклая. Согласись, обтяпано весьма ловко! Притом руками, вернее устами, не отвечающего за подобные материи курьера!

— Не нахожусь с ответом, государь!

— Отвечать и не надобно. Михайло Ларионович — умнейший вельможа двух истёкших царствований, выдвинувшийся при покойной бабке нашей и весьма ей приглянувшийся. Он последним разговаривал с нею, перед тем как императрицу хватил удар, а после оказал неоценимые услуги покойному родителю нашему… — неожиданно замолк Александр, и глубокая вертикальная складка пересекла его лоб.

В чувственном запале он едва не обмолвился о сокровенной и запретной тайне, о которой с содроганием, стыдом и болью думал лишь украдкой и наедине. Когда царственная бабка хрипела на полу в предсмертной агонии, положенная на матрас растерявшимися слугами, его отцу, наследнику престола великому князю Павлу Петровичу, будущий канцлер Безбородко вручил изъятый из кабинета государыни запечатанный конверт с завещанием Екатерины, оставлявшей трон в обход него, Павла, ему, любимому внуку Александру. Кутузов не мог не знать о содержимом пакета, поскольку в последние годы жизни государыни входил в её ближний круг и почти ежедневно беседовал с императрицей.

С воцарением Павла он остался на плаву, был осыпан новыми милостями и не разделил судьбы попавших в опалу фаворитов и приближённых Екатерины. Даже неизменно преданные его отцу Аракчеев и Ростопчин не избежали злой участи и были отставлены от службы, тогда как мудрый Кутузов присутствовал на том позднем ужине одиннадцатого марта в Михайловском замке, когда полтора часа спустя был зверски убит император. Александр подозревал, что он знал о затеваемом цареубийстве и о косвенной вовлечённости в него его самого[20]. Столь умный и наблюдательный человек, друживший с главными вождями заговора, не мог не видеть, что должно вот-вот произойти. Но ежели он знал обо всём и не предупредил отца лишь оттого, что полагал, и полагал наверняка, что легко поладит и с сыном, — это предположение изводило и мучило Александра. Он не любил фельдмаршала по причине именно этого, подозреваемого им «знания», а не, как принято считать, из-за Аустерлица. Аустерлиц лишь добавил толику дёгтя в уже наполненную им чашу. Всё время раздумий государя Чернышёв недвижимо стоял, силясь угадать, что за мысли и переживания одолевают царя. Наконец Александр опомнился и глухо спросил:

— Так об чём мы беседовали с тобой, Чернышёв?

— О… возможном уступлении Москвы, ваше величество, — с почтительной осторожностью напомнил флигель-адъютант.

— Ах да. Обещанного Кутузовым сражения так и нет. Ненавистная и позорящая меня ретирада продолжается. Неприятель вступил в самые недра империи… — Александр вновь задумался.

— Осмелюсь узнать у вашего величества, когда его светлость прибыл к армии? — решил избавить себя от щекотливого обсуждения личности главнокомандующего Александр Иванович.

— Как явствует из его письма, помеченного августом девятнадцатого дня, он явился в Царёво-Займище на восемнадцатый день, однако ж по сведениям, полученным мною от других лиц, приезд его случился днём ранее. Ну да Бог с ним, он уже не раз давал мне повод усомниться на предмет истинности датирования своих посланий. Дабы оправдать собственную нерасторопность или преследуя какие иные цели, он предпочтёт слукавить и проставить более позднюю или иную выгодную для себя дату. Однако ж негоже нам отвлекаться на старческие изобретательства. Пришед в Царёво-Займище, Кутузов объявил выбранную Барклаем позицию неудобной и в поисках лучшей отвёл армию к Колоцкому монастырю, отдав Гжатск в руки неприятеля, а также удалил Платова, поставив взамен него Коновницына командующим арьергардом. Таковы последние верные сведения, коими я располагаю, любезный Чернышёв.

— Опричь выбора позиции, вопрос соотношения сил волнует главнокомандующего. Ежели они уравнялись благодаря подошедшим резервам, сражения следует ждать весьма скоро. Быть может, в ближайшие дни, государь.

— Резервы Милорадовича и московское ополчение, собранное Ростопчиным, должны нарушить соотношение сил, о котором ты так печёшься, — тут царь впервые улыбнулся, — в нашу пользу. Фёдор Василич писал мне о восьмидесяти тысячах ратников!

— Однако ж ратников до́лжно обучить и вооружить. Позволю усомниться, что все восемьдесят тысяч окажутся пригодны к означенному дню. Лучше полагаться на их небольшую толику, сиречь четверть, да и на резервы Михайло Андреевича Милорадовича, разумеется. В нём я решительно уверен, государь, — прямо отвечал Чернышёв, не желая в грозный для Отечества час вводить сюзерена в заблуждение.

— Благодарю за честность и дельность твою, Чернышёв. Впрочем, в том я уж много раз убеждался. Признаюсь, ложь, страх и непонимание, царящие вокруг, утомляют и пугают меня.

— Вскорости многое прояснится, ваше величество. Смею напомнить: ваше величество пожелали видеть произведения того ротмистра, о котором я докладывал.

— Да-да, помню, — оживился Александр.

— Вот, извольте взглянуть на сии «овчаровки». — С самодовольной улыбкой Чернышёв извлёк из портфеля ассигнации, «исправленные» Павлом, и разложил их на ломберном столе перед государем.

— Хм, действительно, не отличишь от настоящих, — с удивлением вертел ассигнацию пальцами император. Близоруко щурясь, он подносил её к свету и, положив обратно на стол, аккуратно разглаживал.

— Ежели угодно, вот подлинная ассигнация, ваше величество, — услужливо протянул банкноту Чернышёв.

— Вот уж не ожидал, что у меня есть подобные кудесники! — не переставал дивиться царь, внимательно сличая купюры.

— Причём оные деньги господин Овчаров делал, обходясь подручными средствами. Представляете, государь, на что он будет способен, ежели начнёт использовать предназначенные для подобных надобностей машины. Правда, банкнот, изготовленных им машинным способом, я покамест не имею.

— Ты хочешь сказать, что эти «овчаровки», как ты их изволил окрестить, твой ротмистр нарисовал ещё до ареста?

— Совершенно верно, ваше величество!

«Одного не возьму в толк. Как тот смоленский исправник умудрился заметить подделку? При случае следует его допросить», — подумал Чернышёв, разглядывая, с каким интересом изучает царь фальшивую купюру, и добавил вслух:

— А ежели наш ротмистр изготовит требуемые для печатания ассигнаций клише, точнее, начертает на них долженствующий текст и рисунок…

— Le resultat depassera les attentes![21] — закончил за Чернышёва улыбающийся Александр. — Мой друг, всё это прелюбопытно, но более неотложные дела занимают меня. Когда придут известия из армии, я непременно позову тебя. Фельдъегерь с победной реляцией от Кутузова прибыл в Петербург вечером двадцать девятого августа, накануне государевых именин, и на следующий день о благополучном исходе дела при Бородине шумел весь город. Депеша поспела как нельзя вовремя. Дворец радостно гудел, на лицах придворных и высших сановников сияли торжествующие улыбки, имя Кутузова не сходило с уст, все предрекали скорую погибель Бонапарта. В счастливой ажитации Александр пожаловал светлейшему чин фельдмаршала, сто тысяч рублей серебром и возвёл супругу главнокомандующего в статс-дамы императорского двора. Когда первая радость улеглась, вдохновлённый успехом русского оружия, государь подписал составленный ранее перспективный план по истреблению французских войск на Березине, после чего вызвал к себе Чернышёва.

— С сим пакетом поедешь к Михайле Ларионовичу, — кивнул Александр на лежавший на столе запечатанный сургучом серый плотный конверт. — В нём высочайший рескрипт о новых военных предположениях, кой должен быть доведён светлейшим до всех командующих армиями. Бонапартия следует изловить и пленить, а войско его уничтожить. Я этого желаю, и желаю страстно. Он мой личный враг. Или я, или он — вместе нам не царствовать!

Негодование захватило Александра, и он подозрительно посмотрел на Чернышёва. Прекрасные голубые глаза государя подёрнулись пеленой и на миг будто заледенели (в ту минуту он вспомнил, как Наполеон смертельно оскорбил его, попрекнув в одном из писем отцеубийством), но лишь только на миг. Через секунду они вновь излучали ласковый, нежный свет и были полны доброжелательства.

— Отбываю немедля, ваше величество. Последуют ли ещё какие указания?

— Рассудишь сообразно обстоятельствам. Тебе я доверяю куда более, нежели обыкновенному флигель-адъютанту, — вымолвил Александр и вновь остановил пристальный взгляд на Чернышёве.

На этот раз, зная болезненную придирчивость царя к мундирным несообразностям, перенятую от покойного батюшки, он не стал дразнить гусей и предстал перед ним, как и полагалось в подобном случае, в форменном флигель-адъютантском мундире белого сукна с аксельбантом.

— Всё в точности исполню, ваше величество! — забирая пакет, в верноподданническом поклоне отрапортовал Чернышёв и вышел в приёмную.

На выходе из государева кабинета он столкнулся с высокой, сутуловатой и длинношеей фигурой Аракчеева, который подозрительно уставился на него своими малоподвижными стеклянными глазами. Всё время аудиенции Чернышёва Алексей Андреевич проторчал в приёмной, силясь понять по доносившимся обрывкам фраз суть происходившего разговора. Полковник не стал разочаровывать преданного слугу[22] и, потрясая пакетом перед его широким, угловатым, в красно-синих прожилках носом, с непринуждённой улыбкой объяснил, куда и зачем направляется. — Храни тебя Бог! — расщедрился на крестное знамение враз подобревший Аракчеев.

С первыми проблесками зари тридцать первого августа с пакетом[23] государя Чернышёв выехал из Петербурга…

Согласно приказу Бонапарта Великая армия выступила из Гжатска в ночь на двадцать третье августа, и её авангард, разделившись на три густые колонны, всё настойчивей и чаще атаковал отступавший арьергард русской армии генерал-лейтенанта Коновницына. Мюрат, Богарне и Понятовский столь плотно наседали и теснили его, что, несмотря на героическое сдерживание их превосходящих сил возле Колоцкого монастыря и далее по Московской дороге, Коновницын неумолимо сближался с главной армией Кутузова, время от времени наваливаясь на неё. Светлейшему уже не приходилось выбирать позицию, когда на его плечах висела вся французская армия, и волею судьбы разрезанная рекой Колочей равнина вокруг деревеньки Бородино стала полем генерального сражения.

Овчарову было предписано следовать в обозе армии, где он и провёл в обществе Пахома великий день грандиозной баталии. Самого сражения, происшедшего двадцать шестого августа, он не видел, если не считать маленького переполоха, который наделал средь бела дня неожиданный рейд кавалерии Уварова и казаков Платова по левому флангу расположения французов.

Шатёр Наполеона окружали каре гвардии, не участвовавшей в битве. Каски гвардейцев, этих geans de fer[24], с красными конскими хвостами и надетые на их плечи медные кирасы блестели так ярко, что ослепляли взгляд. Павел приметил сидевшего на складном стуле Бонапарта, к которому беспрестанно подскакивали вестовые с донесениями о ходе сражения. Император нетерпеливо выслушивал их и отсылал прочь. «Не инако как резервы просят. Видать, не всё у них там ладится, ишь как адъютантики горячатся!» — рассудил Овчаров, вслушиваясь в нарастающий гул битвы и бросая взор на сновавших вокруг лазаретных фур санитаров. Число раненых, особенно тяжёлых, поражало воображение. Палатки полевых госпиталей были переполнены, а людей всё несли и несли. Обрызганные кровью лекари, в белых фартуках, вооружённые длинными ножами, широкими пилами и тонкими клещами, от изнеможения падали с ног, пользуя раненых. Из-за переполненности палаток операции делались в открытом поле. С каким-то механическим ожесточением полковые хирурги обрезали куски мяса, пилили кости, вытаскивали клещами из глубин сочившихся кровью и почерневших ран картечь и пули, после чего сшивали их иглами, а рубленые раны стягивали липкими пластырями, укрепляя их бинтами.

Хуже всего дело обстояло с раненными в живот. После перевязки, заключавшейся в промывке и элементарном вправлении в брюшную полость вывалившихся внутренностей, несчастным давали изрядную дозу спирта и оставляли умирать, складируя на сырую землю. Лужи спёкшейся крови меняли цвет почвы, казалось, сама земля захлёбывается ею. Пробитые картечью головы, помертвелые лица, окровавленные и исколотые штыками тела, оторванные ядрами и державшиеся на одной лишь коже раздробленные конечности, берущие за душу крики несчастных, подвергнувшихся ампутациям, и, наконец, груды сваленных человеческих членов с неснятыми ботфортами и лосинами, облепленных несметным числом гудящих жирных мух, — всё это производило невообразимо тягостное впечатление. И если в начале сражения при виде раненых французов Овчаров испытывал тайное удовлетворение и, что греха таить, неподдельное злорадство, то после полудня стал сочувствовать им.

«Сколько же погибло наших и каково число изувеченных на той стороне? И где стоит мой гусарский полк? Принимает ли он участие в баталии? И каков, каков, чёрт возьми, составит её итог?!» — не уставал спрашивать себя он, в нервном возбуждении бродя меж палаток.

Мысль о бывших товарищах и сослуживцах, могущих находиться где-то рядом, сильно взволновала его. Павел не мог знать, что его полк в составе корпуса графа Каменского Первого прикрывал киевское направление и вместе со всей Третьей армией генерала Тормасова находился за сотни вёрст от Бородина.

К вечеру гул боя начал стихать, ружейная пальба и рокотание ядер поредели, напряжение битвы спало. Отливавшие синевой сумерки опустились на равнину, в низинах заклубился туман, и разлившаяся темнота плотным саваном укутала землю. Сражение само собой прекратилось. Многочисленные костры мириадами мерцающих огней усеяли поле брани, ставшее теперь полем смерти.

Возвратившись к месту стоянки, Павел не застал ни самой телеги, ни улан, ни должного в ней находиться гравёра. «Вот незадача, куда же они подевались?!» — удивился Овчаров, размышляя, к какому бы из костров примкнуть. Он уже сделал шаг к выбранному бивуаку, как его окликнул знакомый голос:

— Ваше высокоблагородие, слава Богу, это вы! — Как из-под земли перед Павлом выросла внушительная фигура Пахома. — А мы тут похлёбку варим, — указал он рукой на дымившийся котелок и сидевших возле него поляков, тех самых, что были приставлены к ним ещё в Гжатске.

— Скажи-ка лучше, где повозка и всё её содержимое, негодник?

— Дык телегу нашу под раненых забрали, они вот, — кивая сызнова на польских улан, начавших прислушиваться к разговору, — сами и отдали, — оправдывался Пахом. — А всё, што там было, вы, ваше высокоблагородие, ни сумневайтесь, мы честь по чести выгрузили и укрыли чем могли. Яко дождь или ешшо какая напасть.

— Ладно, бес с телегой! А где мы ноне лошадей достанем, ты не придумал?!

— Дык нельзя было не отдать, ваше высокоблагородие! — зачастил, оправдываясь, Пахом. — Приехал незнамо откель важный начальник — кажись, не поляк, из хранцузов — и затребовал нашу кибитку с лошадьми. Я-то по-ихнему не кумекаю, но вот они разумеют.

— Полно, иди, доваривай похлёбку, а я самолично с ними потолкую, — досадливо отмахнулся Овчаров, подсаживаясь к огню.

Уланы вежливо посторонились, давая ему место, и пояснили, как обстояло дело.

— Стало быть, завтра с утрась телега и лошади будут на месте? — выслушав разъяснения поляков, переспросил он.

— Точно так, пан Овчаров. Завтра и будут.

— Добже! Тогда по сему случаю не грех и выпить. Пахом, принеси-ка коньяку вон из того ящика!

Удостоверившись, что всё их имущество с остатками продовольственных запасов цело и невредимо, Павел решил расслабиться и успокоить нервы, да и угостить поляков, шумно приветствовавших появление пузатой бутылки, тоже не мешало. Со времени выхода из Гжатска он потерял из виду Кшиштофского и его шефа Сокольницкого и теперь рассчитывал, что приставленные к его особе уланы смогут пролить свет на сей счёт. Поляки ничего не знали, но пообещали навести справки у полкового командира. «Утро вечера мудренее», — подумал они, когда бутылка опустела, завернулся в шинель и, подложив под голову седло, услужливо принесённое Пахомом, заснул, как младенец.

Наступило утро, но ни телеги, ни обещанных лошадей так и не вернули. Пристыженные уланы, не дождавшись законных вопросов Овчарова, поспешили на их поиски, тогда как Павел, приказав Пахому сторожить скарб и «денежно делательное оборудование», решил навестить ближайший перевязочный пункт в надежде разузнать что-либо у лекарей и санитаров. Ищущий да обрящет. В одной из палаток он обнаружил Сокольницкого, получившего в командование пехотную дивизию накануне Бородина, или, как именовали происшедшую баталию французы, «битвы на Москве-реке».

Сражаясь с отчаянной храбростью, генерал поймал пулю в плечо и был опасно ранен штыком в ногу. Если пулю из плеча благополучно извлекли, то стянутая бинтами штыковая рана сильно набухла и доставляла страдания державшемуся молодцом пану Михалу. Узнав о нужде Павла, Сокольницкий потребовал к себе капитана Солтыка, и проблема с лошадьми и повозкой была решена. Что касается Кшиштофского, генерал пребывал в неведении о его судьбе, упомянув лишь, что пан Хенрик бесстрашно шёл вместе с ним в атаку, как лев, бросаясь на русские штыки. Присутствовавший при этом разговоре Солтык пообещал разузнать о судьбе пана Хенрика в Главной квартире, куда он намеревался вскорости отбыть. Пожелав пану Михалу скорейшего выздоровления и поблагодарив за хлопоты Солтыка, Павел оставил Сокольницкого и, взяв лошадей — говоря по правде, обессиленных загнанных кляч, — вернулся к начавшему беспокоится Пахому.

— Ваше высокоблагородие, и вы лошадей достали! — радостно встретил его гравёр.

— Дзень добрый, панове![25] Вижу, и вы время зря не теряли! — спрыгивая на землю, приветствовал подошедших вслед за Пахомом поляков Павел.

— Мы достали лишь одну лошадь, зато кобыла справная, строевая, извольте убедиться.

Кобыла, что привели поляки, находилась в лучших кондициях, нежели повозочные лошади, приведённые адъютантом Сокольницкого.

— Что ж, панове, у нас появился выбор. Полагаю, ваша кобыла стоит моих двух, а вот упряжь, пожалуй, у меня лучше. Пахом, распрягай-ка моих убогих и запрягай кобылу господ уланов!

— А что прикажете делать с лошадьми?

— Ежели панове согласны, — кивнул он полякам, — одну лошадь, думаю вот эту, — указал он на жадно жевавшее вытоптанную сухую траву животное, — я отведу на перевязочный пункт. Вот лекари будут довольны!

Уланы не возражали. Когда Павел вернулся, повозка была загружена и готова тронуться в путь. К полудню объявился один из адъютантов маршала Бертье, молодой высокий полковник, с приказом маршала о скором выступлении.

— Авангард неаполитанского короля преследует русских, армия которых разбита и беспорядочно отступает, — с торжествующей улыбкой на загорелом обветренном лице весело сообщил он. — Когда дорога станет свободнее, выступит гвардия, затем обоз и все прочие, — кинул небрежный взгляд на лазаретные фуры адъютант. — Вам, — лёгким кивком обратился он к Овчарову, — надлежит следовать в составе Главной квартиры. Так что потрудитесь занять своё место, господа, — почтительно взглянув на шатёр императора, по-прежнему окружённый гвардией, завершил свою миссию он и, пришпорив холёную лошадь, скрылся за пригорком. Подул лёгкий ветерок, и Павел ощутил характерный сладковатый запах. Стоявшее в зените солнце неумолимо делало своё дело…

Кутузов со всей армией спешно отходил к Москве. О том, чтобы возобновить, как он рассчитывал или делал вид, что рассчитывает, битву, не могло быть и речи. Колоссальные потери и убыль в войсках, а также неиспользованные в сражении резервы Наполеона, его знаменитая гвардия, побуждали командующего отступать. Участь Москвы была предрешена, хотя Кутузов хранил при себе и прилюдно не высказывал давно принятого решения. Известный совет в Филях и поиск позиции для нового сражения под стенами Москвы, на котором так настаивал Беннигсен, ничего не могли изменить, будь даже та позиция идеальной.

Кутузов созвал военный совет в Филях вечером первого сентября, после тяжёлого шестидневного отступления, скорее для самих его участников, а также преследуя цель придать в глазах государя флёр коллегиальности своему столь тяжёлому и непопулярному решению. Предстояли, правда, ещё два не слишком приятных мероприятия. Объяснение с царём после его победной реляции о деле при Бородине, писанной второпях из деревни Татариново, и объяснение с Ростопчиным, которого всё это время, не желая обнародовать своих намерений, он водил за нос и путал противоречивыми приказами и уверениями в непременной защите столицы. Впрочем, военный губернатор и главнокомандующий в Москве граф Ростопчин, наделённый государем чрезвычайными полномочиями, не верил Кутузову и прибегнул к действенным мерам по эвакуации Первопрестольной.

Умудрённый жизнью московский обыватель тоже не сидел сложа руки, а действовал по своему разумению. Ещё оставление Смоленска побудило многих к выезду из Белокаменной. Москва полнилась слухами. Чувство тревоги и беспокойства прочно поселилось в сердцах её жителей. Образ Спасителя на Спасской башне Кремля вдохновлял москвичей на молитвы и покаяние. «Царь Небесный! Попущение твоё вторгнуться неприятелю в пределы наши есть уже верное предзнаменование твоего справедливого гнева, ниспосланного на нас за наши беззакония. Господи! Умиротвори гнев твой и спаси погибающих!» — в смиренной надежде взывали к Всевышнему православные.

Карикатуры лубочного оттиска с нелепым изображением француза и простой русской бабки в сарафане с незамысловатой надписью «Хранцуз! Зачем тебя чёрт занёс на Русь?» энергично распространялись московским правительством и повсеместно продавались на рынках и площадях столицы. Публичное чтение газет и патриотических афиш Ростопчина возле Гостиного двора (купцы были самыми большими охотниками до новостей) и на Болотной площади сопровождалось их коллективным обсуждением, которое зачастую выливалось в яростные споры, однако общий вывод был един: Москве несдобровать! Сия расхожая мысль, разносимая стоустой молвой, вкупе с невероятными толками и откровенными небылицами про французов — чудовищ с широкой пастью, огромными клыками, медным лбом и железным телом — свободно гуляла по Первопрестольной.

Слух про воздушный шар с гондолой, спрятанный на Мамоновской даче, с помощью которого неприятеля закидают ядрами и гранатами, был не менее популярен и пользовался доверием среди образованного класса. Сам Ростопчин свято верил в чудесные возможности шара и щедро отпускал на него казённые средства. Царь и Кутузов также интересовались его строительством. Слухи слухами, но ни оптимистичные заверения Ростопчина, ни его афиши с карикатурами, ни прочие известия, якобы полученные из первых рук, не могли изменить умонастроения столичных обитателей. Как свидетельствовал современник: «Кому было куда ехать, те уезжали. Дворяне потянулись в свои дальние поместья, купцы сворачивали торговлю и вывозили товары, фабричные и ремесленники покидали работы и расходились кто куда, лишь бы подальше, лишь бы не попасть в плен к неприятелю»[26]. Извечный вопрос для русского человека «Что делать?» решало его православное соборное сознание. Оставить душу незапятнанной и, уничтожив нажитое, уйти, не замарав себя общением с врагом Отечества, или же остаться и попытаться сохранить имущество? Спасти вечную и нетленную душу или уберечь собственность? Компромисс его сердце принимало тяжко…

Бородино и появление в городе многочисленных подвод с ранеными дало новый могучий импульс к исходу из него жителей. В одну сторону, в основном по Владимирскому тракту, тянулись бесконечные ряды экипажей с выезжавшими из Москвы, с другой, по Смоленскому, ввозились в Белокаменную раненые при Бородине. Вместе с ними в Москву приезжали денщики для закупки разных вещей для своих господ и немедля становились главными распространителями новостей, большей частью малоправдоподобных. Не будучи фронтовиками, они ничего или мало что знали, однако с удовольствием принимали подношения, брали деньги на чай и водку, после чего врали очертя голову. Москва день ото дня пустела, людность её уменьшалась, городской шум утихал. У кого не было лошадей, уносили на себе своё имущество или закапывали его в землю[27]. По указанию Ростопчина эвакуировали Оружейную палату и Патриаршую ризницу, из Казначейства и иных общественных хранилищ вывозились деньги и ценности, а из присутственных мест — документы. В церквах прекращались богослужения, запирались лавки с товарами, а за два дня до вступления в Москву неприятеля полиция с огнегасительным инструментом и пожарною командою выехала из столицы. Город казался необитаемым, исключая подозрительных лиц с полуобритыми головами, выпущенными из острога. Эти колодники разбивали кабаки, погребки, трактиры…

«Вечером первого сентября острожные любители Бахуса, придя в пьяное безумие, вооружась ножами, топорами, кистенями, дубинами, бегали по улицам и во всё горло кричали: „Бей, коли, режь, руби поганых хранцузов и не давай пардону проклятым басурманам!“ К умножению страха таившихся в домах жителей, дворные собаки лаяли, выли, визжали и вторили пьяным безумцам»[28].

Глава 3.

Вступление в Москву

«День второго сентября начался тихим, ясным, безоблачным. Но каждый предмет имел на себе печать уныния и поселял в душе печаль, тоску и страх, приводивший сердце в трепет. Часу в три пополудни ещё шла вдоль Кремля наша кавалерия, держа путь мимо Воспитательного дома на Таганку. Поспешно ехавшие кавалеристы истово крестились, смотря на соборы Кремля, и, удручённые печалью, творили молитву. В Арсенале толпился народ, свободно бравший из открытых ящиков ружья, сабли и тесаки. Даже женщины хватали и тащили оружие, как охапки дров. На Спасской башне пробило четыре часа, на Иване Великом заблаговестили к вечерне, и тотчас звон прекратился. В Москву вступали французы…» — так описывал ритор Славяно-греко-латинской духовной академии юный Саша Рязанов[29] пленение великой столицы. Не дождавшись депутации от бояр и излив свою желчь на головы приближённых, Наполеон вошёл в Москву на день позже вместе со штабом и полками гвардии, проведя бессонную ночь в захолустном, наполненном отвратительными запахами и алчущими его крови клопами трактире против Дорогомиловской заставы. (Верный Констан сжёг почти весь уксус и листья алоэ, дабы ароматизировать воздух, но это не принесло облегчения.) Овчаров, оставив хозяйство на руках Пахома и улан в версте от заставы, следовал по Арбату на худой жилистой кобыле саженях в пятидесяти от императора. Адъютант маршала Бертье вытребовал его в качестве переводчика, хотя для этих нужд таковой человек имелся — личный секретарь Наполеона Лелорнь. К тому же во время движения на Верею французы взяли в плен чиновника Министерства финансов Фёдора Ивановича Корбелецкого[30], командированного в Москву своим ведомством. Корбелецкий отлично владел французским языком и был представлен Наполеону, решившему оставить его при себе в качестве переводчика. «Следует присмотреться поближе к сему господину», — подумал Павел, глядя на подвижную физиономию Корбелецкого с тщательно зачёсанными вперёд височками, что-то долго и пространно объяснявшему окружённому пышной свитой Наполеону.

Вид огромного пустого города потряс завоевателей и заставил очнуться находившегося в отрешённом созерцании Павла. По пути к Кремлю знакомый ещё по Смоленску привязчивый запах гари преследовал Овчарова. Оглядевшись, он увидел дымы и дымки пожаров, то поднимавшиеся ввысь, то стлавшиеся ниже домовых кровель.

«Неужто с Москвой поступили так же, как и с прочими городами, отданными неприятелю?!» — подавленно размышлял он, въезжая в Кремль Боровицкими воротами. «Но Москва не какая-нибудь деревня, чтобы можно было так обойтись с ней. Вероятно, пожары сии случайны…» — едва предположил он, как заметил новые дымы. «Нет, они рукотворны!» — в отчаянии убедился Павел и остановил лошадь. Кремлёвский дворец высился перед ним.

— Месьё Офшарофф! Его светлость желает говорить с вами, — узнал он голос адъютанта Бертье и обернулся.

Не слезая с седла, маршал, он же его светлость князь Невшательский, сухо кивнул ему и сделал знак приблизиться.

— Его величество император повелел передать, что ваша работа должна быть продолжена. А посему вам предлагается подобрать подходящее помещение для… — тут Бертье сделал паузу, — ваших экспериментов.

— Здесь, в Кремле, ваша светлость?

— Император ничего не говорил на сей счёт, однако меня уведомили — кстати, ваш соотечественник, — Бертье кивнул на Корбелецкого, продолжавшего беседовать с Наполеоном, — что подземелья Кремля достаточно обширны… Впрочем, выбор за вами, — щурил слезившиеся глаза маршал. — Да, чуть не забыл, скоро должны прибыть медные клише из Парижа, такие, как вы заказывали, — заметно заикаясь, бросил он напоследок и дал шпоры лошади.

«За нами так за нами, хотя в подвалах холодно и сыро, да и крыс наверняка навалом. Зато мешать и совать нос в наши дела вряд ли кто будет. В любом разе всяко лучше, нежели под боком у идущего на поправку Сокольницкого и его вездесущего шпиона Солтыка», — вспомнил о капитане Павел. «Правда, печей в подвалах определённо нет. А чистые гравировальные доски окажутся весьма кстати. Подобными клише можно мир перевернуть!» — мечтательно улыбнулся потаённым мыслям Овчаров и тронул лошадь. Усеянная пеплом и дымившаяся от сгоревших торговых рядов Красная площадь предстала его взору.

«Чиновник-то из Петербурга — малый не промах, аккурат к Бонапартию в доверие втёрся!» Мысль о Корбелецком не давала ему покоя.

Одна из причин столь стремительного приближения скромного служащего Министерства финансов, автора поэтических од и переводчика книги о пользе различных сортов мёда Корбелецкого к особе Наполеона крылось в перегруженности текущей работой месьё Лелорня. По причине неудовольствия деятельностью разведывательного бюро Сокольницкого и тяжёлой раной генерала Наполеон в значительной мере переложил вопросы разведки на плечи своего секретаря. Овчаров, понятно, не догадывался о происшедших пертурбациях. Перво-наперво он решил вернуться к Пахому и забрать денежноделательное оборудование, а уж затем определиться с местоположением их будущей мастерской. Миновав Дорогомиловский мост и проехав вперёд по Смоленской дороге, он приметил знакомую кибитку, одиноко стоявшую под пригорком. Пахом варил в котелке картошку, набранную с ближайших огородов. Уланов не было видно.

— Ну, как ты тут без меня? — поинтересовался Овчаров, принюхиваясь к исходившим от котелка ароматам.

— Всё путём, ваше высокоблагородие. Правда, поляки наши распрягли лошадку и увели Бог знает куды. Сказывали, на фуражировку.

— На фуражировку так на фуражировку, подождём, — протыкая тесаком картофель, молвил Овчаров. — Ежели засветло не явятся, запряжём мою красавицу, — нежно погладил чуть вспотевший бок кобылы Павел.

— Хоть ты не упряжная, а верховая, но с помощью Божьей доставишь нас в Кремль!

Уланы, однако, не появлялись. Московские богатства вскружили им голову, заставив позабыть о сделанных обязательствах. Покончив со скудной трапезой, Павел запряг отдохнувшую кобылу и, не став дожидаться улан, тронулся назад к Дорогомиловскому мосту. Пахом брёл рядом, пока Павел не приказал ему залезть в повозку. Двигались шагом, дорога была забита транспортами, конными и пешими, стремившимися поскорее попасть в вожделенный город. За мостом стало свободнее, и повозка покатилась быстрей. На Поклонной горе сделали остановку. От разраставшихся пожаров над Москвой повисла чёрно-серая пелена, купола церквей потемнели и уже не отливали золотом, гарный дух бил в рот и ноздри, и Овчаров подумал, что лучше провести грядущую ночь под защитой кремлёвских стен. Возле Спасских ворот их остановили солдаты гвардии. Подошедший унтер-офицер, старший в карауле, находился в приподнятом настроении и, удовлетворившись объяснениями Павла, пропустил их.

Внутреннее пространство Кремля было заставлено каретами, колясками, бричками, фурами и прочими дорожными экипажами, а также орудиями и повозками гвардейской артиллерии; горели костры, слышалась полковая музыка, победные возгласы пировавших гвардейцев на миг замолкали, раздавалось громовое «Да здравствует император!», и пирушка продолжалась. Даже видневшиеся кое-где трупы падших лошадей не смущали французов. Долгожданная радость от вступления в Москву захлестнула победителей, и они от всего сердца предавались ей. Достаточно было иметь форму рядового Великой армии и подвешенный язык, чтобы проникнуть в Кремль. Забыв об осторожности, солдаты разжигали огонь для варки пищи возле открытых зарядных ящиков и мочились без всякого стеснения под окнами императора.

О том, чтобы остановиться на ночлег в каком-нибудь приличном месте, не могло быть и речи. Постройки Кремля отвели под Главную квартиру, а то, что осталось, разобрали высшие офицеры Великой армии. Наполеон занял парадные покои императора Александра в Кремлёвском дворце, гвардия расположилась в Сенатском дворце и Вотчинном департаменте. Помог адъютант маршала Бертье, тот самый полковник с загорелым обветренным лицом по имени де Флао, устроивший Овчарова с Пахомом в здании Арсенала.

— Поживёте здесь, а там посмотрим. Москва огромна, — загадочно улыбнулся он.

В Арсенальном дворе среди куч обозного помёта Пахому посчастливилось отыскать немного сена, и он накормил им лошадь.

— Пахом, надобно до повозки добресть, в ней табак завалялся. Хоть трубочку покурить, а то ложиться на пустой желудок да без курева, — провёл ладонью по урчащему животу Павел, — совсем невесело.

— Вестимо, невесело, барин. У самого живот дюже сводит, моченьки нету, хотя вроде и хлебали давеча, — намекая на варёную в котелке картошку, вторил ему гравёр.

Темнело. Павел собрался было пойти за свечами, однако пожар настолько усилился, что от его зарева в комнате стало светло как днём.

— Сегодня будет не до сна. Как бы нам тут самим заживо не зажариться!

— Идёмте, барин, на улицу, поглядим!

— И то правда, — кутаясь в плащ и натягивая на самые глаза шляпу, поддержал мастера Овчаров.

На Соборной площади перед колокольней Ивана Великого толпились егеря и гренадеры пешей гвардии. Одетые в синие суконные шинели с красными воротниками и металлическими пуговицами, с красными шерстяными эполетами на плечах и суконными колпаками на головах, они шумно спорили, ожесточённо деля добычу. Груды сваленных сундуков, ящиков со столовым серебром, картонов с домашним добром, перин, меховых шапок, шуб и медвежьих шкур, а также завёрнутых в ковры огромных, не менее трёх футов высотой, хрустальных ваз и прочей всячины возвышались на голой земле. Как выяснил Овчаров, здание колокольни занял штаб генерала Лористона.

— Господа! — обратился он к спорящим. — Я хотел бы обозреть город. Вы не против, чтобы я поднялся?

Занятые делёжкой гвардейцы ничего не имели против, и, не мешкая, Павел с Пахомом взобрались на колокольню. Взойдя на верхний ярус, они увидали пожар во всех его страшных подробностях.

Горел Казённый винный двор. С неукротимой буйной яростью пламя охватило огромное здание. Длинными синими змеями оно извивалось по железным крышам складов и магазинов, с рёвом и свистом выбрасывало наверх горящие голубым пламенем бочки с вином, которые, падая на землю, взрывались с ужасающим грохотом. Справой стороны огонь подбирался к Гостиному двору, многие лавки которого были открыты. Всё, что должно было сгореть, неприятели и оказавшиеся в нужном месте москвичи вынесли подчистую. Взглянув поверх Красной площади и реки Москвы, они увидали объятое пожарами Замоскворечье. Сильный ветер гнал разбушевавшееся пламя прямо на Кремль.

— Как разумеете, до нас огонь не дойдёт? — спросил Пахом полным тревоги голосом.

— Вроде не должен. Река остановит его. Гляди, гляди, Пахом! Она тоже горит! — в полном изумлении воскликнул Павел, указывая на воду.

Всмотревшись, они поняли, что горит не вода, а барки, стоявшие на Москве-реке. Перегруженные зерном посудины не смогли преодолеть мелководье и сели на мель невдалеке от берега.

— Ваше высокоблагородие, там тоже полыхает! — возбуждённо закричал Пахом, размахивая руками.

Новое зарево занималось вдоль реки. Горел Китай-город…

— Ну как, насмотрелись? — поймал их, спускавшихся по ступенькам Ивана Великого, один из офицеров Лористонова штаба, вышедший угомонить не прекращавших спорить гвардейцев.

Овчаров в красках обрисовал увиденную картину, отчего красивое лицо капитана изобразило тревожную озабоченность, а сам его обладатель спешно ретировался в штаб, скрывшись за дверьми Ивановской колокольни[31].

— Пойдёмте и мы, ваше высокоблагородие. Довольно уж по ночам шататься!

— Пойдём, пожалуй, однако жрать смерть как охота!

— Comrade![32] — обратился к одному не участвовавшему в общем дележе гвардейцу Павел, чья наружность показалась ему располагавшей. — Не будете ли вы любезны указать нам место, где можно достать немного провизии. Мы целый день ничего не ели.

— Un moment![33] — с готовностью отозвался француз и скрылся за углом звонницы. Спустя считаные минуты он вернулся с солониной, бутылкой ликёра и надломленной краюхой ржаного чёрного хлеба. — Извини, comrade, хлеба у самого мало, зато вина вдосталь, — весело кивая на бутылку, объяснил солдат.

Павел хотел дать ему денег, но тот отрицательно замотал головой и отошёл к своим пришедшим наконец к согласию товарищам.

— А солонину-то французы не шибко жалуют! — с жадностью вгрызаясь в затверделое мясо, усмехнулся Овчаров. — С утрась провиантом займёмся, — заходя в своё временное жилище, объявил он, разламывая остаток краюхи на две части. — В домах московских осталась провизия. Видишь, как тот гвардеец расщедрился! Да и ликёр сей, чай, не из французских погребов!

— Так-то оно так, барин, тока вот останутся ли дома московские? Огонь вона как лютует!

— Дома сгорят — в подвалах пошукаем! Ладно, давай вечерять — и на боковую, завтра судить да рядить будем.

К середине ночи огонь вобрал в себя такую мощь, что стал угрожать Кремлю. Огромные головни от горевших домов, подхватываемые ветром, сыпались на крыши кремлёвских дворцов и зданий, рискуя поджечь их. В четвёртом часу утра Пахом растолкал Павла:

— Уходить, надобно, барин, а не то пропадём почём зря!

Натянув сапоги, Овчаров выскочил в арсенальный двор, Пахом с остатками солонины за пазухой часто семенил позади. Воздух так накалился, что обжигал лёгкие; горящие головни, будто ядра-брандкугели, падали на Арсенал, осыпая огненными снопами его железную крышу.

Привязанная во дворе лошадь яростно ржала, мотала головой и брыкалась, пытаясь освободиться от ненавистной бечёвки. Высохшие деревянные балки, державшие крышу Арсенала, вспыхнули, как спички. Поднятые по тревоге пехотинцы Старой гвардии гасили пожар подручными средствами. Вооружившись мётлами, вилами, крюками и вёдрами с водой, они сбрасывали головни и поливали водой докрасна раскалённое железо кровли, однако сбить огонь с загоревшихся стропил было непросто.

В считаные секунды Овчаров оказался на крыше, приказав Пахому по приставленной лестнице подавать ему стоявшие внизу доверху наполненные водою вёдра. Полчаса рискованной работы (с крутой крыши Арсенала можно было в два счёта сорваться) — и наконец, Божьей милостью, пожар потушили. Чёрный от сажи (как и тушившие с ним рука об руку пожар гвардейцы), Овчаров спустился на землю и попал в объятия исправно подававшего воду гравёра.

— Ну что, Пахом, пойдём досыпать? — весело улыбнулся Павел, пошатываясь от усталости.

— Досыпать — не досыпать, а умыться и отдохнуть малость взаправду не помешает! — глядя на Овчарова смеющимися глазами, довольно пробурчал мастер.

Добравшись до места, они тотчас заснули и проспали полдня, пока громкие выкрики за окном не разбудили их. Прихватив пистолеты с патронами (бывшие у них ружья так и остались в повозке), коих в Арсенале имелось великое множество, не говоря уже об оставленных Ростопчиным ста пятидесяти пушках, сотнях пудов пороха, ядер, ружей и самого разнообразного холодного оружия, они вознамерились осуществить задуманное давеча предприятие по сбору провианта. Против Кремлёвского дворца им встретилась пешая процессия из маршалов и гвардейских офицеров, спешивших выбраться из окружённого огненным валом Кремля и направлявшихся в сторону Тайницкой башни. Невысокая фигура в сером сюртуке и характерной треуголке[34]почти затерялась среди них, но Павел узнал Бонапарта.

— Смотри-ка, Пахом! Наполеон ноги из Кремля делает! Видать, допекла его нынешняя ноченька! — рассмеялся собственным словам он. — А посему и наш черёд подошёл.

— А с лошадью как быть и повозкой со всем её антихристовым добром? — Вспомнив про передвижную типографию, гравёр осенил себя крестным знамением.

— Разумеешь, в аду том она кому-нибудь понадобится? А о лошадке гвардейцы позаботятся и отведут в конюшню.

— Штой-то я не приметил никакой здеся конюшни! — засомневался Пахом, но спорить не стал.

Конюшня, подобно Арсеналу, чудом не сгорела в ту ночь. Её отстояли неутомимые гвардейцы, кучера и берейторы, а заодно были спасены царские кареты и прочий парадно-выездной транспорт Романовых, на который положил глаз наполеоновский генералитет. Перед выходом из Кремля Павел вновь поднялся на Иванову колокольню и обозрел город. Происшедшие за ночь разрушения ужаснули его. Почти вся северная и большая часть западной стороны были пожраны огнём, зато пожар пощадил восточную часть города.

«Во всяком случае, покамест пощадил», — грустно размышлял он, всматриваясь вдаль. Клубы чёрного дыма затмевали солнце, чёрно-серая пелена, вчера стоявшая над городом, заметно поплотнела и, приобретя ярко выраженный медный оттенок, опустилась на самые купола соборов и церквей. Москворецкий мост то и дело загорался, и лишь героические усилия солдат гвардии, сбрасывавших в реку горевшие головни, пока предотвращали его уничтожение, начатое при отступлении русской армии казаками, пытавшимися на глазах у французов подпалить его. Пламя накрыло и Троицкую башню Кремля, но гвардейцы смогли обуздать огонь.

«Ежели ветер усилится и, не приведи Господь, изменит направление, тогда… Что станет тогда?!» Овчаров аж вздрогнул от пришедшей на ум мысли, тело охватил озноб, и он поторопился сойти вниз.

— Что с вами, барин?! На вас лица нет, — обеспокоился мастер, увидав побелевшее лицо Павла.

— Плохо дело, Пахом! Ежели ветер забалуется, Москва выгорит дотла.

— Прости нас, Господи, за прегрешения наши! — Пахом истово крестился, не сводя глаз с креста Ивана Великого[35]. «Что же предпринять? Идти за провиантом, отринув от себя всякий страх, или остаться под защитой реки и стен?» — напряжённо раздумывал Павел, пока Пахом творил молитву. «Наполеон со штабом драпанул из Кремля. Стало быть, опасность существует. Да что тут рассуждать, ночью сами едва не сгорели! А ежели пламя всамделишно доберётся до Арсенала и его пороховых запасов?! Надобно уходить. Когда же пожары утихнут, а они когда-нибудь да утихнут, неприятельское войско так почистит город, что на нашу долю ничего не останется. Не далее как вчерась, невзирая на пламень, зачали грабить и разбойничать», — вспомнил о сваленной куче ценных вещей и дорогого барахла на Соборной площади Овчаров. «Определённо до́лжно ретироваться, покамест ещё можно выбраться отсюда. Тем паче что чужого добра нам не нужно, на пропитание бы сыскать, да и одежонку сменить не мешало б», — со всей строгостью оглядывая себя и гравёра, пришёл к очевидному выводу Павел и облегчённо вздохнул. Раз принятое решение прибавило сил. Мастер тем временем помолился и молчаливо стоял, вперив глаза в землю.

— Полно предаваться печали, Пахом! Айда за провиантом!

— Как за провиантом? Пламень же повсюду, ваше высокоблагородие! Пропадём, аки в геенне огненной!

— Пропадём — не пропадём, а без провианту точнёхонько пропадём! — настаивал на своём Павел. — Ты же своими глазами видал, как Бонапартий с генералами из Кремля ретираду с поспешанием делали! Или память отшибло? Полагаешь здесь схорониться? Но посуди сам! В городе дистанции огромны, случись что — можно хоть куда податься. А здесь? Окружённый со всех сторон огнём каменный мешок. Горящие головни через реку и стены кремлёвские перелетают? Перелетают! Дома на нашей стороне зажигают? Зажигают! Сегодня ночью что было? Запамятовал?! — дивясь непонятному упорству Пахома, наступал Овчаров.

— Виноват, барин! Ваша правда, — сопя носом, сдался гравёр с видимой неохотой.

Пройдя Москворецкий мост и рискуя получить удар по темени раскалённой головнёй, лавируя переулками, они наткнулись на несущихся сломя голову людей. Пожары Замоскворечья выгнали их из домов, заставив искать убежище в противоположной части города.

— Бери левее! — скомандовал Овчаров, махнув рукой в сторону Полянской площади.

На площади хозяйничали неприятели. Как выяснилось, это были поляки. Взяв в кольцо толпу горожан, с великим упоением предавались они разбою. Отобрав у людей собранные в узлы пожитки, доблестные вояки разрывали материю саблями и, тряся узлы, выбрасывали их содержимое на голую землю. С окаменевших от ужаса обывателей срывали сапоги и одежду, с женских голов — платки и шали, заставляли снимать или сами немилосердно сдёргивали приглянувшиеся накидки и платья, вытаскивали из карманов часы, табакерки, золотые и серебряные монеты, с пальцев срывали кольца и перстни. Один ширококостный, могучего вида купец, растопырив мощные руки, осмелился воспрепятствовать обыску молодой супруги, за что немедленно поплатился. Сабельные удары безжалостно посыпались на него, и спустя минуту окровавленное тело с разрубленным черепом грузно рухнуло в дорожную пыль. Жена его, чьи рыдания надрывали душу, пала ниц и, закрыв собой тело мужа, молила для себя смерти, коя не замедлила явиться. Раздражённый её криками изувер зарубил красавицу на месте, после чего, плотоядно оскалив рот, принялся методично ощупывать пропитанную кровью одежду.

Чуть поодаль от площади, против церкви Спаса Преображения, поводя покрасневшими алчными глазами, трое неприятелей, деловито работая саблями, распарывали перины и снятые с женщин платья, ища в них зашитые драгоценности. Золото, серебро и камни интересовали их. Найденные же ломбардные билеты и ассигнации выкидывались, будто это был не стоящий внимания мусор. Но то, что выбрасывали завоеватели, с удовольствием забирали москвичи. Едва ли не на виду у солдат и самих ограбленных они ловили поднятые ветром и летавшие по воздуху бумаги, звучно отплёвываясь от попавшего в рот пуха распоротых перин…

Потрясённый Овчаров онемело взирал на происходившее безумство, пока не услыхал звон разбиваемого стекла и грубые остервенелые возгласы, исходившие из прилегавшего к церкви подворья. Ворвавшиеся туда поляки, приставив острия своих сабель к груди священника, свирепо восклицали: «Смерть или деньги!» Несчастный старик указал на мешок с медными монетами, предназначенный для раздачи нищим, однако это не удовлетворило грабителей. Уверенные, что тот прячет золото, разбойники в бешенстве разбивали посуду, раскалывали сундуки и разбрасывали по деревянному полу скромный домашний скарб жившего при храме священника. Не обнаружив золота, злобно ругаясь, они вновь набросились на батюшку, охаживая его худое немощное тело нагайками, требуя пенензы[36]. Эту картину и застали Овчаров с Пахомом. Не раздумывая, Павел выхватил из-за пояса заряженные пистолеты и выстрелил с двух рук. Гравёр последовал его примеру. Когда дым рассеялся, убитые наповал святотатцы устилали половицы жилища…

— Уходить вам надобно! — пристально вглядываясь в окно, взволнованно заговорил священник. — Ежели на улице услыхали выстрелы, христопродавцы, — старик перекрестился, — неминуемо сюды заявятся. Пройдёмте, чада мои, в храм моими покоями, мне ведомо место, где можно схорониться!

Огонь меж тем подступал к церкви. Её опрятные, слепящие глаз белокаменные стены почернели и раскалились; тяжёлый удушливый жар нещадно проникал внутрь. Пожар напугал поляков, и, не став искать исчезнувших товарищей, они убрались, унося на плечах награбленное добро.

— Я напишу двоюродному брату, как и я при церкви живущему. Он служит в храме Иоанна Воина, что за Калужской заставой. Пойдёте по Якиманской улице, она прямиком выведет вас к Калужским воротам.

— А как же вы, отче? — сдавленным голосом проникновенно спросил Пахом.

— Пущай вас сие не заботит, чада мои. Вот вам записка. Как звать-величать спасителей моих? Молитвы за вас творить буду денно и нощно. Ступайте с Богом! — простёр он руку в крёстном знамении, и они увидали сквозь разорванное облачение на груди и боку старика сине-багровые полосы, оставленные польскими нагайками.

Павел сообщил батюшке их имена, и, в пояс поблагодарив отца Николая, с болью в сердце они покинули храм.

Как и наставлял священник, Якиманка привела их к месту служения его брата — церкви Иоанна Воина. Отец Серафим прочитал записку и, подробно расспросив о скорбных событиях, отвёл им светлую нарядную комнату с круглым столом посредине и подпольем под ним.

— Коли что, полезете в подпол! А сейчас поешьте! Разносолов не обещаю, так что не взыщите, но накормлю сытно. — С этими словами он вышел из горницы.

— Был бы у меня мундир французский, лучше офицерский, а не это истасканное тряпьё, не пришлось бы нам с тобой прятаться по подвалам да подземельям. Ну да ладно. Останемся здесь покамест, а там поглядим. Как разумеешь, Пахом?

— А что тут раздумывать, барин? Вестимо, остаёмся! Да и харчи ведь обещали принесть!

Едва он вспомнил про еду, как на пороге появился отец Серафим с весьма поместительным подносом, уставленным судками и дымящимся чугунком. Композицию венчал запотевший хрустальный графин, доверху наполненный водкой.

— Анисовая, — пояснил батюшка.

Аппетитный дух вкусно приготовленной еды вызвал повышенное слюноотделение у обоих, и без лишних церемоний они принялись за трапезу, не заметив, как наступил вечер.

Пожар, однако, не унимался. Подобно гигантскому прожорливому спруту, он расползался по Москве, захватывая новые пространства. А вслед за ним, пользуясь невообразимой неразберихой и катастрофическим падением дисциплины, лихорадка разнузданных грабежей, разбоев и мародёрства захлестнула город. Уцелевшие церкви с богатой утварью и иными сокровищами, чьи золотые купола и почерневшие звонницы одиноко взирали на московские пепелища, стали лакомым предметом для завоевателей. Позднее, когда Бонапарт вернётся в Кремль из Петровского дворца и узнает о творившихся бесчинствах, определённый порядок будет наведён. Но третьего, четвёртого, пятого и, отчасти, шестого сентября, в дни, когда пожар достиг своего апогея, насилия чинились повсеместно, массово и с необычайной жестокостью.

Утром они покинули гостеприимный дом отца Серафима, снабдившего их провизией и кое-какой одеждой. Пожар всё не стихал, а в тех местах, где, казалось, он был потушен, возобновлялся вновь с удвоенной силой. Словно чья-то незримая воля управляла ненасытной стихией. За прошедшую ночь окрестный пейзаж изменился до неузнаваемости. Обгорелые каменные здания напоминали развалины, а не городские жилища; уничтоженные огнём деревянные строения открывали покрытые углями и пеплом обширные пустыри, и надгробными памятниками на них торчали обгорелые печные трубы, указывавшие, что здесь некогда стояли дома. Остались одни церкви, по коим можно было определить местность. С их закопчённых сводов свисали листы крыш; раздуваемые ветром, они производили заунывный, печальный звук, наполнявший душу неизъяснимой скорбью.

Грабежи тем временем продолжались, приобретая определённую систему. Подогнав к храмам повозки, телеги и прочий колёсный транспорт, солдаты выносили посуду и утварь, отделяли оклады от икон и укладывали награбленное в стоявшие наготове фуры. Сохранившиеся остовы домов также привлекали мародёров. Будто слетевшиеся стаи стервятников, они слонялись по пепелищам в надежде найти что-нибудь ценное, залезали в погребные ямы и с радостными воплями извлекали оттуда хранившиеся продукты. Полные кадки с кислой капустой, огурцами, грибами, банки с вареньем, сахарные головы, бочонки с засоленной красной рыбой, селёдкой и солониной — всё это поднималось наверх и бережно грузилось в повозки. За неимением их мародёры отлавливали кого-нибудь из москвичей, навьючивали на его спину собранное в мешки и узлы и приказывали идти куда им было нужно. Во избежание осложнений от незапланированных встреч с неприятелем Овчаров приказал Пахому не приближаться к мародёрам, однажды уже окликнувшим их.

— Уберёмся подалее от заставы. Там и дождёмся темноты. А заодно примерим новую одежонку и прикинем, кому что впору будет. Снеди у нас теперь вдосталь, так что голодать не придётся, а ежели дождь польёт, где-нибудь в подвале схоронимся.

— Как скажете, барин. Я завсегда готовый. Отчаво тока от батюшки ушли? Хоронились бы у него, покамест сызнова всё само собой не уладится да пожар не утихнет, — по обыкновению, бурчал себе под нос мастер.

— Всё, как ты изволил выразиться, само собой не уладится. Подвергать же своим присутствием отца Серафима и его семью случайностям судьбы считаю недостойным и подлым. Он и так нам помог. Посему довольно витийствовать, хватай мешок с провиантом — и в путь. А барахлишко я заберу.

Взвалив на плечи по мешку, они прошли версты три-четыре.

— Гляди-ка, барин — ручей! Можа, у него привал сделаем? Да и перекусить не мешало б.

Овчаров кивнул, и они сошли с большака. Под сенью старой раскидистой липы разложили костерок, в чугунке разогрели кашу и предались отдохновению.

Глава 4.

Свидание в Ярославле

Флигель-адъютант Чернышёв, узнав на почтовой станции о занятии Москвы неприятелем и отходе армии за Москву, повернул на север и в полдень пятого сентября прибыл в Ярославль. Там он нанёс визит августейшим особам — сестре царя великой княгине Екатерине Павловне и её супругу принцу Ольденбургскому, проживавшим с конца августа в Ярославле. Резиденция на Казанском бульваре, или Малый дворец, — купеческий особняк второй половины восемнадцатого века — был достаточно скромен и значительно уступал роскошному Путевому дворцу супругов в Твери, где они постоянно проживали, если не брать в расчёт частых отлучек принца по делам управляемых им губерний.

Его императорское высочество принц Георг состоял генерал-губернатором сразу трёх губерний: Тверской, Нижегородской и Ярославской. При подходе неприятеля к Москве великокняжеская чета перебралась из Твери в Ярославль, где развернула кипучую деятельность по организации народного ополчения. Чернышёв, как придворный человек, был прекрасно осведомлён о чувствах приязни и любви, кои питал император Александр к Екатерине Павловне и которые он с радостью распространял на её супруга — принца. Александру Ивановичу была хорошо известна ярая непримиримость великой княгини к Наполеону. Принц Георг, отца которого Бонапарт лишил владений, бесцеремонно отобрав Ольденбургское герцогство, также едва ли имел причины благоволить к императору французов. Эти обстоятельства побудили Чернышёва повернуть в ставший прифронтовым Ярославль, где он рассчитывал получить верные сведения о неприятеле, русской армии и положении Москвы.

— Рада вас видеть, полковник! Супруг мой присоединится к нам, когда его оставят дела комитета Ярославской военной силы. Генерал Клейнмихель уже набрал шесть ополченских полков, и сейчас мы раздумываем, как их лучше обучить, вооружить и скорее направить к Кутузову, — такими словами великая княгиня встретила склонившегося в учтивом поклоне Чернышёва. — Что в Петербурге? Как государь? Не представляю, как он воспримет весть о гибели Москвы! — всплеснув руками, с горечью посетовала она.

— Ваше императорское высочество! — разогнулся во весь свой немалый рост Чернышёв. — Государь твёрд в своих помыслах и исполнен решимости истребить нашествие и изловить корсиканца. Сии намерения содержит высочайший рескрипт, кой я должен доставить фельдмаршалу.

— Но что станет, когда он узнает правду о Москве? — вновь задала мучивший её вопрос великая княгиня. — Ведь рескрипт составлен, когда брат наш пребывал в неведении о судьбе своей древней столицы. — Прекрасные глаза её ярко блеснули, и напряжённый взгляд застыл на лице Чернышёва в требовании правдивого ответа.

Пожар Москвы, зарево которого он наблюдал, находясь в пути, необычайно взволновало самого Александра Ивановича. Неужели великий город, где он родился, провёл юношеские годы и впервые увидел императора, знакомство с которым так счастливо изменило его жизнь, лежит ныне в дымящихся руинах? Эта мысль целиком завладела им, и он не сразу ответил.

— Его величество не поменяет своих решений и… — Чернышёв сделал паузу, — не изменит себе. Уверен, сие скорбное событие не токмо не поколеблет государя, а более укрепит его дух и силы. Император так и сказал мне. «Наполеон — враг мой. Или я, или он, вместе нам не царствовать!» Эти слова, которые Александр повторит не однажды и скажет не одному Чернышёву[37], казалось, внесли некоторое успокоение в растревоженную душу Екатерины Павловны.

— Ни на миг не сомневаясь в его величестве августейшем брате нашем, опасаюсь того вредоносного влияния, кое распространяют на государя отдельные высокопоставленные особы. Думаю, вы догадываетесь, о ком я говорю, полковник?

Чернышёв понял, что речь идёт об Аракчееве и императрице-матери. Он и Мария Фёдоровна, испытывавшая прямо-таки патологический страх, если не сказать животный ужас, перед Бонапартом, не раз настаивала на замирении с Наполеоном. «Можно представить, какое впечатление на них окажет весть об оставлении Москвы! Впрочем, не на них одних. Великий князь и наследник Константин, канцлер Румянцев и кое-кто из придворных определённо будут склонять государя к миру», — размышлял он над ответом великой княгине.

— Как бы высоко ни стояли оные особы, ваш августейший брат и наш император никогда, ручаюсь, даю голову на отсечение, никогда не согласится на мир с корсиканцем. Даже ежели дела наши окажутся столь дурны, что будет эвакуирован Петербург! — в искренней горячности воскликнул он.

— Вы излили бальзам на моё сердце, любезный Александр Иванович. — Глаза её благодарно засияли. — А вот и супруг мой! — радостно возвестила Екатерина Павловна появление принца. — Полковник Чернышёв прибыл из Петербурга. Он едет к главнокомандующему с пакетом от государя.

— Счастлив возобновить знакомство с вами, господин флигель-адъютант! — несколько чопорно обратился к Чернышёву принц Георг. — Дела ополчения, а теперь и беженцев вкупе с ранеными занимают отныне всё моё время. После Бородинской баталии Ростопчин отправил нам тысячи подвод с ними, — заметив вопрос на лице Чернышёва, пояснил принц.

— Ваше высочество упомянули о тысячах подвод с ранеными? — невольно ужаснулся числу потерь при Бородине Чернышёв.

— Именно так, полковник. И это лишь в одном Ярославле. Сколько же раненых направлено в другие места?! А сколько их осталось в занятой неприятелем Москве!

— Раненые остались в Москве?!

— К прискорбию, да. Ростопчин писал, что оставил их на милость французов, поелику эвакуировать всех за недостатком подвод оказалось невозможным. Кто смог, тот ушёл сам. Он зол до чрезвычайности на Кутузова. Светлейший слишком поздно известил его о сдаче города, притом допрежь настойчиво уверял графа, что не отдаст Москвы без сражения. Очевидно, у главнокомандующего возникли непреодолимые трудности или же открылись новые, неизвестные нам, простым смертным, обстоятельства, — с плохо скрываемой иронией закончил малоприятную для репутации светлейшего сентенцию принц. От его холодной чопорности не осталось и следа.

— Вы горячитесь, мой друг, — ласково обратилась к мужу хранившая до того молчание Екатерина Павловна. — Стало быть, не было иного, менее трагического решения, хотя… я не оправдываю князя.

— Вот именно, не оправдываете! Отчего ему понадобилось путать Ростопчина? Это порядком навредило делу! — отстаивал своё мнение принц, косясь на супругу.

Екатерина Павловна опустила глаза и отвернулась. Открытая по натуре, она порой не понимала поведение Кутузова и втайне корила его за неискренность, особенно к её протеже Ростопчину[38]. — Кстати, полковник! Семейство графа гостит в Ярославле. Его родных мы с превеликим трудом поместили в доме одного купца. Он выделил им несколько комнат, a propos с большой неохотой. Город переполнен московскими беженцами, и дочери графа жалуются, в особенности бедняжка Софи[39], что приехавшие с ними москвичи дурно относятся к ним и нелестно отзываются об их батюшке, виня графа во всех несчастьях. — Мысль о Ростопчине и введшим его в заблуждение Кутузове столь сильно занимала принца, что он не преминул упомянуть о «проблемах» семьи московского градоначальника.

— Не будем спорить, мой друг! Уступление неприятелю Москвы — величайшее бедствие и позор России. Однако оно уж свершилось. Мы же делаем всё, дабы хоть на толику облегчить тяжесть её временной утраты и примерно наказать корсиканское чудовище. Впрочем, довольно об том. Полковник Чернышёв устал и с дороги, — многозначительно посмотрела на мужа Екатерина Павловна, намекая, что не худо бы пригласить гостя к обеду.

— О, полковник! Мы вас довольно утомили. Пожалуйте к столу! — С неподдельным радушием на лице принц отворил двери в столовую.

За обедом разговор принял вовсе непринуждённый характер. Екатерина Павловна часто смеялась и искромётно шутила, Чернышёв не оставался в долгу и, красочно живописуя, вспоминал свои парижские похождения, вызывая улыбку его высочества Георга. Лишь присутствовавший за столом генерал Клейнмихель испытывал неловкость и чувствовал себя не в своей тарелке в столь блестящем аристократическом обществе.

Сын рижского пастора, он то и дело обращался к гражданскому губернатору князю Голицыну со своими насущными вопросами по ополчению, которые были, вероятно, уместны, учитывая драматичность положения, однако явно досаждали не желавшему отвлекаться от приятной беседы князю. Сама персона и разговоры Клейнмихеля — безродного служаки и выскочки, как полагал Голицын, — беспрестанно твердившего о большой убыли в войсках, были в тягость князю, поскольку напоминали ему о личном горе — гибели сына в Бородинском сражении.

Чернышёв, напротив, с интересом внимал генералу и наматывал на ус его основательные, предельно конкретные суждения. Известия о крестьянских волнениях в губернии, о которых вскользь упомянул Клейнмихель, заставили его задуматься. О том, что крестьяне стали пошаливать по мере продвижения неприятеля в недра империи, он знал, однако не придавал этому большого значения. Рассказ же генерала, бесхитростный и правдивый, о сожжённых деревнях, разорённых поместьях и случаях нападения крепостных на своих господ неприятно поразил его. Призрак пугачёвского бунта представился ему…

Он покидал Малый дворец в прекрасном расположении духа. Возле парадного подъезда его ожидали свежая тройка великолепных лошадей и кавалерийский эскорт, должный сопровождать его драгоценную особу аж до самой ставки Кутузова, где бы она ни находилась. Эскорт снарядили по распоряжению принца в знак особого расположения августейшей четы и важности миссии Чернышёва.

Недалеко от Москвы кавалеристы эскорта натолкнулись на отряд войскового старшины Григория Петровича Победнова, чьи казаки охраняли Ярославскую дорогу и вели наблюдение за передвижениями Великой армии, о коих ежедневно сообщали командировавшему их сюда принцу. По обеим сторонам дороги, в кроне высоких деревьев, Чернышёв увидал подобные вороньим гнёздам и свитые из разлапистых веток шалаши. С этих воздушных караулен окрестные крестьяне следили за манёврами неприятеля и, едва завидев его, извещали патрулировавших округу казаков. Войсковой старшина во всех подробностях доложил Чернышёву обстановку и отрядил в его эскорт смышлёного казака, знавшего просёлочные дороги и окружающую местность как свои пять пальцев.

Проехав вёрст с двадцать под холодным проливным дождём, они наткнулись на эскадрон гусар, шедший на восток по Владимирскому тракту. Командир эскадрона был знаком Чернышёву, и они разговорились. Узнав, что тот везёт важное письмо государя главнокомандующему, он сообщил, что полк, в котором состоит его эскадрон, совершает ложную демонстрацию, призванную запутать французов на предмет истинного движения Главной армии.

— Наших на этой дороге нет, окромя ещё нескольких разбросанных по ней эскадронов и тьмы повозок с московскими беженцами. Следуйте далее на юг, может, на Рязанской дороге отыщутся следы фельдмаршала, однако допускаю, что и там вы найдёте одни лишь «демонстрации»! — саркастически усмехнулся он.

На Рязанской дороге они увидали хвост идущей от Первопрестольной и растянувшейся на не одну версту кавалерии Мюрата. Чернышёв дал команду остановиться и навёл зрительную трубку. Лица верховых были сосредоточенны и суровы. Некоторые всадники, волею дороги оказываясь на возвышенностях, осаживали лошадей и, развернувшись вполоборота, напряжённо всматривались поверх леса вдаль, не обращая внимания на дождь и сыпавшиеся проклятия ехавших позади. Москва с её сокровищами манила их.

Взяв казаков эскорта, включая знатока просёлочных дорог из отряда Победного, Чернышёв поскакал вдоль Рязанского тракта, имея цель незамеченным обогнать Мюрата и установить предмет его поисков. Два казачьих полка Платова стали ему наградой — и никаких следов Главной армии. На вопросы Чернышёва, где главнокомандующий, казаки лишь посмеивались и разводили руками. К счастью, казак Победного узнал в одном из платовцев земляка. Тот подвёл Чернышёва к своему старшине, который и отослал вестового к атаману. К вечеру вестовой вернулся с адъютантом Платова, призванного сопроводить полковника к нему.

На следующий день их встреча состоялась, и Чернышёв узнал истинное положение дел. Действительно, кавалерия Мюрата, обманутого казаками «демонстрационных» платовских полков, двигалась на юго-восток по Рязанской дороге в надежде настичь армию Кутузова, тогда как сам светлейший со всем русским войском совершал знаменитый, как назовут его позднее историки, Тарутинский марш-манёвр, обходя Москву по дуге к западу. Они же и напишут, что гениальный замысел Кутузова преследовал цель запереть доступ Наполеону в богатые и не тронутые войной хлебородные губернии юга России и прикрыть оружейные заводы Тулы. Возможно, подобные резоны и держал в голове светлейший, однако первейшая задача фельдмаршала заключалась в ином.

Любой ценой оторваться от преследовавшей его измученную армию конницы Мюрата, запутать следы и не дать втянуть себя в крайне неудобное арьергардное сражение. Другими словами, сохранить армию для последующей борьбы. Относительно вопроса, почему Кутузов предпринял движение на юго-запад, к Калуге, а не на северо-запад, чтобы прикрыть Петербургскую дорогу, которую охранял слабый отряд генерала Винценгероде, то здесь существуют свои объяснения. Движение на Петербург стало бы куда более ожидаемым и менее скрытным для Наполеона, нежели отход к Красному на Пахре, а потом к Тарутину по Старой Калужской дороге. Узнай Бонапарт, что русская армия намерена оборонять Петербург, где находился двор с царём во главе, он немедля оставил бы Москву и со всей силой своей ещё неразложившейся армии навалился бы на Кутузова.

Подобный поворот событий никоим образом не устраивал светлейшего. Его армия нуждалась в отдыхе и свежих резервах, подхода которых фельдмаршал ожидал с востока и юга. Рассчитывать же на петербургское ополчение, начальником и создателем которого он ранее являлся, не приходилось. Ратники вышли из столицы первого сентября со спешащим к её берегам Финляндским корпусом Штейнгеля. К тому же Кутузов зачастую попросту не знал истинное местонахождение остальных русских армий, командующие которых далеко не всегда были лояльны ему. Впрочем, и он платил им той же монетою…

Глава 5.

В поисках своих

— Пахом, просыпайся, вечер уж наступил! — тормошил Павел крепко заснувшего и не желавшего высвобождаться из объятий Морфея гравёра.

Сам Овчаров давно бодрствовал, обдумывая их с Пахомом и своё, в отдельности, положение.

— Хочу тебе кое-что поведать, — начал издалека он, когда Пахом наконец проснулся и мог воспринимать услышанное. — Мне надобно послать весточку одному важному человеку. Посему до́лжно попасть в Главную квартиру армии к Кутузову. Разумеешь?

— Разуметь-то разумею, однако ж как попасть в ту самую квартиру? Где сыскать-то её? Дело сие мудрёное!

— Мудрёное — немудрёное, а попасть туда мне смерть как надобно! Сейчас эта самая что ни на есть наиважнейшая задача.

Он решил во что бы то ни стало попасть в штаб Кутузова, добиться аудиенции и, рассказав фельдмаршалу о своей миссии у Наполеона, попросить известить Чернышёва. Однако Пахом прав: как найти Главную квартиру?

Клубы чёрного дыма, висевшие над Москвой, к вечеру сгустились в огромное однородное облако. Кроваво-красное зарево освещало его с боков и снизу, придавая картине зловещий фантастический облик. Нестерпимая тяжесть сдавила грудь Павлу, комок подкатил к горлу, рыдания рвались наружу. До боли сведя скулы, он всматривался вдаль, откуда доносились глухие громовые раскаты. Длинные серебристые молнии сразу в нескольких местах пронзили черноту неба, мощный треск раздался над головой, и тяжёлые, вымученные капли окропили землю.

— Видишь помещичью усадьбу, что стоит на холме? Котомки в зубы — и живо туда! — крикнул он Пахому, и они побежали.

Непрестанно изливавшиеся потоки воды в одночасье превратили и без того разбитую дорогу в непролазную грязь, красная глина густо облепила сапоги, одежда набухла и отяжелела. Вымокнув до нитки, через четверть часа они постучались в дверь двухэтажного барского дома. Долго не открывали. Наконец послышались неуверенные шаги, и чей-то суровый голос строго спросил:

— Кто такие будете?

В полуоткрытых дверях показалось нахмуренное лицо с густыми сросшимися бровями.

— Русские мы, православные, дедушка! Едва спаслись от лютого пожара, как в грозу угодили. Пусти нас, добрый человек, обсушиться да отдохнуть немного! — натужно дыша, вымолвил Пахом.

— Сколько вас?

— Двое, добрый человек. Мастеровые мы с ткацкой мануфактуры купцов Прохорова и Резанова. Бежим от супостата, дедушка, — искательно продолжил за гравёра Овчаров.

Не успел он закрыть рот, как ярчайшая молния осветила мрамор крыльца; каменные колонны портика, укрывавшего их от хлестающего дождя, казалось, накренились, страшный удар грома сотряс неподвижный, накалившийся за целый день воздух.

— Кто ведает, кто таперича свои?! Нонче одни лихие люди да хранцуз окаянный по дорогам рыщет, — недовольно пробурчал старик. — Господь с вами! Раз православные, так заходите, — смилостивился он и отворил двери.

Пройдя длинными сенями, они оказались в просторном овальном зале, стены которого были обиты малиновым, с тонким золотистым рисунком штофом, а небесно-голубой потолок расписан цветами и птицами.

— Значица, мастеровые с Трёхгорки! Знам, знам! Оклеили в прошлом годе стены новомодной вашей бумагой, да она, будь неладна, не прошло и недели как отвалилась. Пришлось, по обыкновению, штофом стены обивать. — Глаза старика, как оказалось управляющего имением, хитровато заблестели и вперились в Павла.

— А причём тут мы и Трёхгорка, дедушка? У нас ситцы набивают, бумагу не делают.

— В таком разе прости старого дурака за невежество его, мил человек! — не стал спорить дед. — А таперича идите-ка за мной в людскую, там обсохнете и отдохнёте.

С этими словами он повёл их в левое крыло дома анфиладой комнат, мебель которых была затянута в чехлы, а висевшие на стенах картины убраны холстиной.

— Уезжать собрались? — кивая на картины и мебель, поинтересовался Овчаров.

— Да куды уезжать?! — обречённо понурился старик, отворяя дверь в людскую — большую темноватую комнату с жарко натопленной печью и массивным деревянным столом, на котором красовался пузатый самовар со стаканами, укрытыми вышитой салфеткой. В комнате никого не было. — Глядите, людская пуста! Домовая прислуга и дворня разбежалась, опричь Степаныча, садовника нашего, супруги его да слепого Димитрия, денщика покойного барина. Даже Настасья, девушка барышни, и та сбёгла дурёха. Ежели и мы уйдём, кто красавицу нашу охранять да защищать будет?

— А что раньше не ушли с барышней?

— Так дюже захворали они. Как дошли до нас вести об оставлении Смоленска и движении Бонапартовом на Москву, с барышней случился жар, они слегли в постелю и две недели в горячке пробыли, не вставая. В бреду сердешная металась, батюшку сваво покойного кликала, матушку вспоминала, кою никогда в жизни и не видывала, ибо преставилась та, едва Анну родимши. — Старик истово перекрестился. — А когда хворь-то из неё вышла, слаба она больно стала, чтоб уезжать в дали дальние. Имение-то наше, опричь энтого, в Пензенской губернии будет, — тяжко выдохнул он.

— Далёко… — задумчиво протянул Овчаров.

— То-то и оно, что далече. Да и уезжать особливо не на чем. Подводы с лошадьми его сиятельство господин губернатор граф Ростопчин на нужды армии забрать изволили. Даже кареты — и те, холопы им присланные, уволокли. Посему порешили мы здеся покамест пребывать. Токмо вот неблагодарная челядь… — Старик хотел что-то добавить про сбежавшую прислугу, да не успел.

Звеня шпорами и весело болтая, в комнату вошли двое офицеров Великой армии и недоумённо воззрились на Павла с Пахомом, вознамерившихся стянуть с себя сапоги и избавиться от намокшей одежды.

— Ки эс это? — с брезгливой надменностью вопросил старика старший по чину офицер.

— Не извольте беспокоиться, господа. Это мои люди. Когда их одежонка подсохнет, они тотчас уберутся отсюдова, — помогая себе жестами, в напускном испуге зачастил старик.

— Diable! — бросил француз и презрительно отвернулся.

— Не забудь про наш ужин и сходи в подвал за вином, каналья! Да прикажи своим людишкам накормить добже коней! — с сильным польским акцентом приказал второй офицер, и, смерив уничижительным взглядом новоявленных «людишек», они удалились.

— Спасибо, дед, что не выдал! — поблагодарил старика Овчаров. — Значит, и у вас французы.

— Третьего дня заявились.

— И много их?

— Кажись, семеро. Те, што сейчас были, да ещё пятеро. Всё офицеры — гусары, уланы, драгуны, чёрт их разберёт, а главный у них колонель какой-то.

— Полковник, стало быть.

— Полковник так полковник. Токмо одного не уразумею. Откель ты про полковника ведаешь? Неужто на ткацких мануфактурах ихнему басурманскому языку учат? — Дворецкий лукаво прищурился.

— Правильный вопрос задаёте, дедушка. На мануфактурах ткацких языку французскому не учат. Вижу, вам можно довериться, — с посуровевшим лицом вымолвил Павел и наклонился к старику поближе. — Я русский офицер, ротмистр Овчаров. А это мой слуга Пахом, — Павел показал на гравёра. — Под Смоленском был ранен, и Пахом сопровождал меня до Москвы.

Он обнажил правое плечо и показал старику давно зарубцевавшуюся рану, полученную им при Аустерлице. В Москве его раненое плечо задела горевшая головня и основательно поджарила кожу. Так что старая рана выглядела свежей и не могла вызвать подозрений.

— Ну а в Белокаменной что с вами приключилось? — Голос управляющего зазвучал добрее, ироничное недоверие уступило место искреннему участию.

— Французы растеклись по Москве весьма скоро, и Спасские казармы, где помещался наш госпиталь, были заняты одними из первых. Дабы не попасть в руки неприятеля, в чём был, в том и сиганул через окно. Разыскал Пахома — на моё счастье, он оказался поблизости — и, раздобыв кое-какую одежонку, решил податься вон из города и отыскать своих. С превеликим трудом добрались мы сквозь пожар до Калужской заставы, переночевали возле ручья, ну а опосля полил дождь, остальное вы знаете.

— Да, таперича знаю. — Управляющий задумался. — Вот что я вам скажу, господин ротмистр, и тебе, Пахом, — после непродолжительной паузы изрёк старик. — Переночуете у меня в каморке или в избе для дворни. Пожалуй, в ней вам лучшее будет. Уж не взыщите, в покоях барских разместить вас не могу, не приведи Господь, хранцузы пожалуют. Ну а к завтрему, Бог даст, разыщу вам одного человечка, можа, беде вашей он и пособит. А таперича извольте откушать и почивать ложитесь. Да, ежели желаете, я баньку истоплю.

Старик неспроста упомянул о некоем способном пособить их беде «человечке». После занятия Москвы французами усадьба, где хозяйствовал дед, превратилась в подпольный штаб стихийной партизанской войны. Неприятельские фуражировки, более смахивавшие на реквизиции (население наотрез отказывалось принимать бумажные деньги Френкеля, даже двадцати пяти рублёвые ассигнации, исправленные Овчаровым, шли с большим скрипом), и продуктовые рейды по окружавшим Москву деревням ожесточили людей и всколыхнули крестьян губернии.

Управляющий Мятлевых Игнатий, невзирая на возраст, активно включился в борьбу. Опираясь на обширные закрома имения и используя своё положение управляющего, он тайно снабжал партизан всем необходимым. А то, что во вверенной ему усадьбе квартировали французы, служило залогом безопасности для самих её обитателей. Едва ли кому могла закрасться мысль, что старик управляющий — главный вдохновитель крестьянского сопротивления в околотке. Этой ночью Игнатий ожидал Федьку Меченого, отчаянного головореза и предводителя крестьянского отряда, контролировавшего территорию с десятком деревень к югу от столицы. Федька планировал дерзкий ночной набег на Москву, точнее, на её южную окраину в районе Калужской заставы, и очень рассчитывал на помощь Игнатия, хорошо знавшего эту часть города. Хитроумный дворецкий надумал свести новых друзей с Меченым, справедливо полагая, что обе стороны могут оказаться полезны друг другу.

Появление в усадьбе незнакомых личностей не укрылось от внимания молодой хозяйки имения Анны Петровны Мятлевой, учинившей допрос с пристрастием своему управляющему. С недавних пор Анна Петровна стала замечать странные перемены в характере и поведении Игнатия. Из открытого, словоохотливого малого, преданного слуги, каким она знала его с нежного возраста, в считаные дни Игнатий превратился в недоверчивого и скрытного буку. В ответ на законные вопросы, почему мешки с зерном и овёс с сеном грузятся из её амбаров на чужие подводы и что за мужики подозрительного вида толпятся во дворе, он в недоумении разводил руками, загадочно поводил глазами и отговаривался необходимостью перевезти господское добро подальше от французов. Впрочем, уберечь хозяйские закрома от неприятеля так и не удалось.

Едва нагруженные подводы съехали со двора, пожаловали фуражиры Великой армии в сопровождении эскорта драгун и потребовали весь наличный запас овса. Опасаясь, что французы могли заметить удалявшиеся от усадьбы телеги, Игнатию пришлось распечатать один из своих НЗ и исполнить требования неприятелей. От тотального обыска усадьбу спасло присутствие самой Анны Петровны. Обворожительно улыбаясь, она объяснила командиру драгун, симпатичному белокурому нормандцу, что иных запасов фуража у них нет, так как всю его наличность реквизировало русское командование. Молодой лейтенант удовлетворился её объяснениями и велел старшему из фуражиров заплатить за овёс. Тот достал из шитой серебром ташки[40] внушительную кипу ассигнаций и отслюнявил Анне несколько купюр. Та уж хотела отказаться — принять деньги из рук врага представлялось ей низким и позорящим её, русской дворянки, достоинство деянием, — однако, взглянув на растерянное лицо нормандца, она приняла банкноты, толком даже не взглянув на них. После визита фуражиров Анна Петровна возобновила допрос Игнатия. Напустив таинственный вид, старик, по обыкновению, принялся темнить.

— Кто те люди, Игнатий, коих ты без спросу пустил в наш дом? — Бездонные, иссиня-чёрные глаза Анны гневно сверкнули.

— Какие люди, барышня? — решив, как всегда, валять ваньку, прикинулся дурачком дворецкий.

— Не хуже меня знаешь какие! — с нажимом на последнем слове и металлом в голосе продолжала допытываться Анна. На этот раз она решила узнать правду, невзирая на уловки Игнатия.

— Я ничаво такого не ведаю. Барышня возводит на меня напраслину. Должно быть, кто-то из соседской прислуги зашёл в людскую да…

— Полно лгать да изворачиваться! Соседскую прислугу я знаю в лицо! А эти — чужие и незнакомые люди. Ежели ты вдругорядь зачнёшь отпираться, я велю высечь тебя и не погляжу на твои седины! — в негодовании напустилась на дворецкого Анна и тут же вспомнила, что сечь Игнатия будет некому.

Ни слепой отцов денщик Дмитрий, ни садовник Степаныч на эту роль не годились. Разве что ей самой за кнут взяться или обратиться к стоявшим на постое французским офицерам. Гримаса исказила красивое лицо девушки. С отвращением отвергла она недостойную мысль, устыдившись самой себя. Она, Анна Петровна Мятлева, девица девятнадцати лет, дочь благородных родителей, владетельница богатых имений и крепостных числом в полторы тыщи душ, едва мирилась с пребыванием в своём доме неприятелей, пусть среди них и находились интересные и привлекательные мужчины. Их заигрывания и галантные ухаживания, зачастую утончённые, вызывали у неё гнев, боль и раздражение, тогда как непостижимое скрытничанье и грубая ложь близкого ей человека безотчётно угнетали её. Душевное состояние Анны передалось Игнатию. Он пал ниц и, глядя в пылающие глаза девушки, запричитал:

— Прости меня, барынька! Не за себя, а за тебя, хозяюшку миленькую мою, в лихую годину опасаюсь я и молюсь! Да простит меня, слугу недостойного, ваш покойный батюшка, незабвенной памяти Пётр Ляксандрович, но вижу я, как исстрадалась душа ваша! А посему осмелюсь нарушить тайну мою и мне доверенную…

— Поднимись, поднимись с колен, дедушка!

Анна растрогалась, порывисто подбежала к Игнатию и горячо обняла его. Тот, кряхтя, поднялся с колен и продолжил свою исповедь. Анна слушала, затаив дыхание. Только под конец, когда Игнатий закончил рассказ про Пахома с Овчаровым, она встрепенулась и выразила желание познакомиться с ротмистром.

— Что ж, воля ваша, но они, поди, уж спят без задних ног опосля стольких мытарств и горестей, на их душу выпавших. А вот с утрась непременно позову их к удовольствию моей барыньки.

Горячо поблагодарив старика дворецкого, Анна торопливо поднялась в свои комнаты и заперлась изнутри…

В избе, однако, не спали. Переодевшись в сухое после доброй баньки, Овчаров предавался размышлениям, тогда как сидевший на табурете Пахом сонно взирал на ротмистра. Объятия Морфея почти завладели им, он собирался пожелать спокойной ночи Павлу и, забравшись на печь, распрощаться с ним до утра. Гравёрных дел мастер давно клевал носом и с видимым усилием удерживал равновесие; шаткий табурет безобразно скрипел, но его шум, казалось, не доходил до ушей погружённого в свои мысли Павла. Так продолжалось с полчаса, может, и долее, как дверь в избу распахнулась и в свете луны вошли двое — дворецкий Игнатий и чернобородый мужик весьма свирепого вида.

— Значица, хранцуз стоит промеж Калужской заставы и храмом Иоанна Воина? — переглянувшись с Игнатием, произнёс Меченый и посмотрел исподлобья на Овчарова.

— Вся Москва полна супостатом. Игнатий, посвети нам! — попросил управляющего Павел, раскладывая на табурете чистый лист бумаги. Пахом к тому времени освободил его и, заботливо укрытый рогожей, благополучно посапывал на печи. — Вот Калужская застава, туда соваться даже ночью не след, французы наверняка караулы выставили. В город лучше войти по течению ручья, возле которого мы с Пахомом отдыхали, это чуть левее заставы будет… — объяснял Павел Федьке, попутно чертя на бумаге план, освещаемый лучиной Игнатия.

Дворецкий бойко подсказывал, особенно подробно он знал район Якиманки и прилегавших улиц, поскольку частенько навещал там крестницу.

— Ты, Фёдор, не горячись! — пытался охладить пыл Меченого Павел. — Дабы вылазка твоя удалась, надобно разведку произвесть.

— Разведку?! — изобразил видимое удивление Меченый.

— С кондачка супостата не возьмёшь, тут подготовиться до́лжно! И вот что я на сей предмет скажу тебе, Фёдор. Возьмёшь на рассвете Пахома — довольно ему храпеть, на том свете выспится — и пойдёшь с ним к храму Иоанна Воина. Тамошнего настоятеля отца Серафима он знает, мы на его подворье ночь коротали. Батюшка мужик отважный и надёжный, не подведёт. Спросишь его о французе, где квартирует, сколько его числом — в общем, разберёшься, ты, я вижу, человек бывалый. А чтоб у батюшки сомнений на твой счёт не возникло, я записку ему черкану, — вспомнил о любви священника к письменным доказательствам Павел. — Ну а опосля сам прикинешь, что к чему. Пистолеты запрячь подальше, с мусью не связывайся, обходи его дальней стороной, шум лишний нам не надобен. Как вернёшься, сообща померекуем. А покамест вы в разведку ходите, я с хозяйкой познакомлюсь да о французах, что здесь на постое, подробно расспрошу. Игнатий говорит, она меня видеть хотела.

— Точно так, ваше высокоблагородие!

— Ну, тогда лады, Фёдор?

— Лады, барин! — подобно иерихонской трубе пророкотал Меченый и во всё лицо улыбнулся.

Утром Овчарова разбудил Игнатий.

— Просыпайся, ваше высокоблагородие. День уж на дворе!

— А?.. — водя заспанными глазами по избе, думал спросить о Пахоме и Фёдоре Павел.

— Да затемно, когда дождик тока зачинался, ушли, — упредил его вопрос управляющий. — Вот, умыться вам принёс, — водрузив на лавку ведро, наполненное холоднющей колодезной водой, посетовал на непрекращавшийся дождь Игнатий. — Барышня ваше высокоблагородие уж час как ожидает, — добавил он как бы мимоходом.

— Так и льёт? — Шум стучавшего по крыше мелким бесом дождя наконец дошёл до ушей Овчарова.

— Льёт ливня, — обречённо махнул рукою дворецкий. — Цельное утро поливает без продыху. Дружки наши до костей вымокнут, но что поделашь, иттить ведь, хошь не хошь, а надобно было.

— Твоя правда, — собираясь с мыслями, проронил Павел и поднялся с лавки. — Обожди, Игнатий! Дай привесть себя в надлежащий вид, а опосля поведёшь к своей барыньке. А что постояльцы ваши?

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие. Раненько все как один убрались.

— Вот это хорошо. А то те двое меня видели, могли бы и узнать, — задумчиво бросил он и принялся умываться.

Ждать Игнатию пришлось долго. Отлучённый от порядочного общества и проведший последние месяцы своей жизни в тюрьме и на бивуаках Овчаров придирчиво оценивал собственную внешность и тщательно примерял гардероб, извлечённый ещё вчера из промокших котомок. За ночь одежда подсохла, но оставалась мятой и выглядела не лучшим образом.

— Вот что барин. Вижу, одёжа сия дюже не по вашему вкусу будет. Щас схожу в дом и поищу что-нибудь из господского. Авось платье покойного Петра Ляксандровича вам и сгодится. Да и бритьё вашей милости не помешало б, — вошёл в положение Овчарова дворецкий.

И действительно, то, что принёс из гардеробной Игнатий — английского сукна рубаху, тёмно-синий шейный платок, новёхонький сюртук и ботфорты с лосинами (покойный частенько развлекал себя верховой ездой), — пришлось Павлу впору. Теперь можно было смело отправляться на свидание с Анной.

— Век тебя не забуду, Игнатий! Удружил ты мне, братец, удружил! — сердечно благодарил старика Павел, касаясь свежевыбритых щёк и с удовольствием рассматривая себя в зеркалах нижней залы, куда привёл его управляющий.

— Подождите меня здесь, я мигом, — бросил дворецкий и побежал докладывать. — Анна Петровна ожидает в своих покоях ваше высокоблагородие! — неожиданно церемонно произнёс он и повёл Павла наверх широкой мраморной лестницей.

— Рада вас видеть, господин ротмистр! Пожалуйте сюда, и прошу без церемоний, будьте как дома! — просто и без капли жеманства приветствовала Анна вошедшего к ней Овчарова.

Отрекомендовавшись по всей форме и поблагодарив за оказанное ему и Пахому гостеприимство, тот занял предложенный ею стул.

— Игнатий говорил мне о ваших приключениях, но я горю нетерпением самой узнать их от вас. — С этими словами девушка уселась на стоявшее возле стула канапе и приготовилась слушать.

Павел повторил, что рассказывал управляющему, добавив подробности, которые, как он посчитал, могли заинтересовать молодую барышню. И не ошибся. Глаза Анны блестели, к бледным после тяжёлой болезни щекам вернулись краски, и её лицо приобрело живое, непосредственное, почти детское выражение.

— Стало быть, в Москве вам повстречался Наполеон? Каков он из себя? Расскажите!

— Я видел его лишь мельком, сударыня, когда он спешно покидал охваченный огнём Кремль.

— Но вы находились близко от него?! — не переставала любопытствовать Анна.

Личность императора французов сильно занимала девушку. Воплощение зла, узурпатор, враг рода человеческого, корсиканское чудовище или, наконец, антихрист — подобных расхожих определений, коими в избытке награждало Бонапарта русское общество, она намеренно избегала, и Павел отметил это. Чувствовалось, что Анна хотела судить о Наполеоне непредвзято и здраво.

— Достаточно, чтобы разглядеть. Росту, пожалуй, самого обыкновенного, чуть полноватый, матовой белизны лицо с отчётливым резным профилем и пронзительным взглядом. На челе его не отмечалось испуга, оно источало спокойствие и волю, тогда как спутники его испытывали страх. Они были явственно смущены, их удручённые испуганные лица свидетельствовали о замешательстве и тревоге.

— Однако ж, господин Овчаров, быть может, они тревожились о своём вожде? Ведь пожар был столь силён, что мог погубить его.

— Ваша правда, Анна Петровна. Насколько могу судить, Бонапартово окружение, солдаты и особливо гвардия обожают Наполеона. Возгласы «Vivel’Empereure!»[41] то и дело оглашали Москву, пока я там находился. Он благоразумно позабыл недавнее свидание с Наполеоном в Гжатске и краткую беседу в Смоленске. Они не вписывались в их с Пахомом легенду, сочинённую на ходу Овчаровым, хотя его и распирало блеснуть перед Анной столь поднимавшим его репутацию знакомством. Интуиция и знание людей подсказывало ему, что Анна вовсе не кокетка и жеманница, что она не по годам умна и, конечно, ей можно доверять, и доверять всецело, однако рассказывать свою подлинную историю повременил, памятуя, что предмет её составляет не одного его тайну.

— А что ваша рана? Простите, я сразу не спросила об ней.

— Пустяки! Почти зажила! — коснувшись ладонью изрядно нывшего плеча, не моргнув глазом соврал Овчаров.

— Ежели в том есть нужда, я перевяжу её, у меня и корпия нащипана, — застенчиво предложила Анна и вовсе зарделась.

— Премного благодарен, любезная Анна Петровна, но не извольте беспокоиться. Пахом превосходно несёт лекарскую службу и каждый день пользует меня.

— Что ж, дело ваше, но корпию, однако ж, возьмите. Я перешлю её с Игнатием.

Не успела она сомкнуть уста, как в комнату вбежал запыхавшийся дворецкий и сообщил, что к усадьбе скачут квартирующие у них французы. Павлу подобная встреча, на сей раз в «благородном» обличье, не предвещала ничего хорошего. Поцеловав ручку хозяйке, он удалился, сопровождаемый, а если говорить начистоту, немилосердно подгоняемый Игнатием.

— Поспешайте, ваше высокоблагородие, поспешайте! Ежели французы, не ровён час, здеся вас обнаружат, неприятствия случатся! Несдобровать нам! — в сердцах бурчал и кряхтел Игнатий, хотя сам был не робкого десятка. Тревога за Анну руководила им. — Не сюды, ваше высокоблагородие, через заднее крыльцо выходите! — вцепившись в рукав Павлова сюртука, тащил он к спасительным дверям ротмистра.

Предусмотрительность управляющего оказалась не лишней. Едва они спустились на чёрное крыльцо, как послышалось характерное хлопанье копыт по размокшей, напитавшейся влагой земле и раздались возгласы вернувшихся офицеров. С французами удалось разминуться на считаный миг, и никем не замеченный Павел благополучно добрался до своего убежища.

Вечером вернулись Федька с Пахомом.

— Ох, отогреться бы, смерть как на дожде измёрзли!

— Да и промокли дюже! Хоть выжимай! — в тон Пахому отвечал Овчаров. Дождь заметно поубавился, но продолжал гулко обстреливать избу мелкими стреловидными каплями. — Подвигайтесь к печке, сейчас дровишек подброшу! Ну, докладывайте, как разведка прошла? — когда все расселись (Игнатий, естественно, тоже был тут), спросил Павел, пристально глядя на молчавшего Фёдора.

— Что тебе сказать, барин. Добрались мы до храма скоро, долго не плутали, хотя темень была — глаз выколи. Пожары-то московские из-за дождины присмирели! Отец Серафим Пахома признал, обрадовался ему, однако ж записку твово благородия всё же испросил, — неторопливо, с каким-то необъяснимым смаком повествовал Меченый. — Хранцуз ноне квартирует у него на подворье, так что, слава Богу, — Федька перекрестился, — мы их караул первыми возле дверей заприметили, а самого батюшку уж в храме повстречали.

— Подворье, Фёдор трогать нельзя. Инако батюшку со всем семейством его неприятель в расход, как способника партизанского, пустит.

— Не держи нас за дураков, барин! Неужто мы без понятия?! Ты лучше не перебивай, а слухай далее. — Федька недвусмысленно показал Павлу, что он тоже не лыком шит и не меньше его в жизни понимает. — Так вот, чутка подале от подворья стоит женская богадельня. Хранцуз… Отец Серафим, правда, сказывал, что это не хранцуз, а поляк был. Так вот, ляхи эти, антихристово племя, всех старух оттудова, то бишь из означенной богадельни, выгнали и в самой ней покойно себе поместились.

— Стало быть…

— Не скачи наперёд батьки, барин, башку расшибёшь! — уже в раздражении поставил на место Павла Меченый. — Да, чутка запамятовал, всё перебиваешь меня, ваше высокоблагородие! — погрозил здоровущим кулаком Федька. — Так вот, батюшка сказывал, что ляхи наперёд, как старух бесприютных на улицу выгнать, их, убогих, подчистую ограбили. Всё, что у сирых ценного нашли, то и забрали. «Пенензы, давай, пенензы!» — на всю улицу орали они, аки псы бешеные, тряся несчастных старух, и бросали в окна скарб ихний. Одну бабку зарезали, — огромной ручищей провёл по воловьей шее Меченый. — Вестимо, та всамделишь деньги али золото утаила. Тело её нагое, от болезней скрюченное да годами сморщенное, с разрубленным черепом послед скарба ляхи в оконце кинули, батюшка сам видел. Он тело-то её мёртвое опосля забрал и за храмом схоронил.

— Ниспошли на богохульников неразумных свою кару, Владыка Небесный! — тяжко вздохнул, перекрестившись, Игнатий, при этом глаза его гневно сверкнули.

— Так вот, разумею я, что в богадельне той надобно означенных нехристей, когда почивать зачнут, всех до единого и кончить, штоб ни одного живого святотатца оттудова не спаслось. Дай бумагу и посвети нам, Игнатий! Щас я планец начертаю, а барин глянет, да и кой-чаво, как военный человек, присоветует, — наконец обратился к Овчарову Федька, признавая кое-какие достоинства и за ним.

— Как мыслишь, большим числом квартирует неприятель в богадельне? — спросил Овчаров, когда Федька закончил с планом.

— Полагаю, душ с полсотни будет, а можа, и поболе наберётся.

— Выходит, вооружиться надобно мушкетами да карабинами. Это перво-наперво. И пистолетов заряженных с собой иметь потребным числом. Про тесаки, сабли и палаши и так понятно. И быть всем непременно на лошадях. Конным сподручнее от погони уходить будет. Кстати, богат ли ты лошадьми, Фёдор?

— Богат не богат, а располагаю. Правда, незадачка одна, ваше высокоблагородие, — ухмыльнулся хитро Меченый. — Вся животина у нас повозочная, кони тока тягловые.

— Строевых, разумею, верховых, стало быть, нет?

— Нету, барин.

— А мужики твои оседлать лошадей сумеют?

— Ездоки у нас одне господа. Мы-то всё на телегах да облучках.

— Придётся поучиться, а посему лошадей верховых и оружие ещё раздобыть надобно.

— Ну, сие за мной не заржавеет. Враз у хранцуза отыму!

— Отнять-то, может, и отнимешь, да лошади у них больно дрянные и замурзанные, все хворые да ободранные. Словом, одни клячи никудышные.

— Какие-никакие, а всё же лошади. Откель нам других взять? Мы их подкормим, сами ездить чутка подучимся, ваше высокоблагородие нам в этом деле, полагаю, поспособствует?

— Поспособствую, Фёдор, поспособствую. И в седле твёрдо сидеть научу, и как со строевым конём управляться.

— За это премного благодарствую от всего мира, барин. Тока бы ишо и стрелять, ваше высокоблагородие, мужичков моих пометшее подучили.

— Научу, вот те крест, научу! — с жаром заверил Павел Меченого. — Токмо и ты, братец, в моём деле поспособствуй! Игнат, небось, о нём говаривал? — пристально посмотрел на Федьку Овчаров.

— Сыскать Главную квартиру войска нашего будет затейливо, но я подмогу, дюже не сумневайся. Завтрась поутру и пойдём на розыски. Так што будь наготове, да переодень ты свою барскую одёжу! Не с руки в ней по лесу шататься! А щас прощевай, пора мне в свою сторону подаваться да мужичков проведать. Вдруг забаловались?! — хохотнул Меченый и вышел из избы. Игнатий поспешил за Фёдором.

— Что, Пахомушка, небось устал до чёртиков?

С этими словами Павел снял сюртук и, повесив его на торчавший в углу гвоздь, принялся стягивать ботфорты с лосинами. Ботфорты снялись легко, а вот лосины слезали трудно, захватывали и срывали кожу, поскольку оказались тесны для мускулистых и породистых от природы ляжек Овчарова.

— Умотал меня Федька вусмерть.

— Тогда вечеряй и полезай на печку. А я над планом, что он начертал, покумекаю. И откуда у него, сукинова сына, способность такая — планы чертать? — недоумевал Овчаров, со всем вниманием всматриваясь в чёткий, с умом сделанный набросок Меченого.

Утром дворецкий принёс завтрак и корпию для Овчарова.

— Игнатий, я тут записку Анне Петровне черканул, так не сочти за труд, отнеси ей!

— Да уж не сочту, барин, не сочту! — Лицо дворецкого расплылось в понимающей улыбке.

Он видел, что барышня и ротмистр симпатизируют друг другу и между ними зарождается нечто такое, во что он боялся и не хотел верить, однако их свидание, давеча им невольно прерванное, он явственно сознавал это, будет иметь продолжение.

— Обожди минуту! Тут надобно дописать. Я забыл поблагодарить за корпию. Держи, вот теперь порядок. — Павел передал свёрнутый вдвое лист Игнатию. — А сейчас завтракать, Пахом. Фёдор, поди, уж ждёт нас, — поторопил он мастера после ухода дворецкого.

Покончив с едой, они вышли за околицу и прошли к оврагу. В ожидании ротмистра Меченый важно восседал на телеге, запряжённой могучим воронежским битюгом. Погода стояла чудесная. Дождь прекратился, ветер стих, тучи рассеялись. Их рваные клочки лишь кое-где закрывали лазоревую благодать неба; солнце светило ярко, пахло цветами и мокрой травой, из лощин и оврагов доносилось пение птиц, день обещал быть покойным и тёплым.

— На большак пойдём, барин! Сперва лесом версты с две, ну а опосля по столбовой дороге, как по гладкой скатерти, скорёхонько докатим! Оттудова до Главной квартиры рукой подать. Вёрст осьмнадцать будет, — без лишних предисловий, с хмурым видом объявил Меченый, удостоив незначительным кивком своего вчерашнего спутника Пахома.

— Стало быть, на Калужскую дорогу? — переспросил Павел.

— На её самую, ваше высокоблагородие. Старый путь на Калугу выведет нас к сельцу Красному, родовой вотчине графов Салтыковых, што стоит на реке Пахре, куды, по слухам — так мне доверенные казачки шепнули, — должон прибыть главнокомандующий. Часть войска по берегу Пахры, скрытным от хранцуза манером передвигаясь, уже в Красном стоит.

— Отколь твои казачки про сей предмет ведают? Сдаётся мне, они не инако как в квартирьеры к самому Кутузову записались! Об том, что ты сообщить мне изволил, французы многое бы дали, чтоб про тайну сию прознать.

— Хранцузы не прознают, а ежели и прознают, нам-то што?! Тама всё войско наше огромное сбирается. Пущай тока сунутся!

Глава 6.

Тайны Кремлёвского двора

Истинное местонахождение русской армии более остальных предметов занимало Бонапарта, не считая вопроса заключения мира, что являлось для него первостепенной задачей. Шестого сентября, когда пожары в Москве поутихли, он возвратился со штабом и гвардией из Петровского путевого дворца в Кремль. Представшая взору картина на протяжении обратного следования ужаснула императора. Обширный процветающий город превратился в огромную закопчённую и дымящуюся руину. Особенно поразила воображение Наполеона церковь, на паперти которой сидел обгорелый труп, прислонённый чьей-то заботой к широкому косяку разломанных, выбитых прикладами дверей. Презрев протесты маршалов, он зашёл внутрь. Царские врата были растворены, церковная завеса изорвана и свисала клочьями, а сорванные с престола ткани, опрокинутый жертвенник и втоптанные в пол, лишённые окладов иконы и ризы священнослужителей не оставляли сомнений, какое чудовищное и зверское глумление буйствовало здесь.

— Бертье! — в сильном возбуждении обратился император к начальнику штаба. — Когда прибудем в Кремль, позовите маршала Мортье. Эти безобразия пора прекратить! И разрешить русским их богослужения! Ожесточать оставшееся в городе население весьма неразумно для нас!

В Кремле, в своих прежних покоях — парадных апартаментах императора Александра, он наскоро пообедал и, отдав намеченные распоряжения назначенному военным губернатором Москвы маршалу Мортье, потребовал к себе Неаполитанского короля.

— Доколе можно позволять этим казацким канальям водить вас за нос, Мюрат?! — брызжел негодованием не проспавший и часу Наполеон, нервно меряя спальню (служившую ему и кабинетом) шагами. — Вначале вы извещали меня, что русские отступают по Казанской дороге. Убедившись за двое суток, что это полная чушь, теперь вы утверждаете, что они идут на Рязань. Неужели не понятно, русской армии на Рязанской дороге нет! Это уловка Кутузова, приказавшего своим степнякам, этим кочевым бестиям, дурачить вас, а заодно и меня в придачу!

— Но государь, арьергард русских отступает прямо передо мной! Ещё усилие — и, мне кажется…

— Мне плевать, что вам кажется! — нюхая табак и щедро рассыпая его по полу, в нетерпении притопнул дрожавшей икрой он[42]. — Меня это не интересует, и вы не у себя в безмятежном Неаполе, где я имел глупость сделать вас королём! Зарубите себе на носу, Мюрат! Вы в дикой, враждебной стране, чьё обезумевшее в своём фанатизме население жжёт города и избавляется от имущества, словно это какие-то ненужные, надоевшие игрушки! Наполеона трясло от гнева, и он едва сдерживался, чтобы не ударить красавца маршала по лицу или вцепиться в его любовно завитые, покоившиеся на плечах кудри.

— Подойдите к столу! — коротко бросил он не смевшему поднять глаз королю, чьё королевское достоинство улетучилось в одночасье. Мюрат имел вид побитой собаки, или, лучше сказать, описавшегося щенка. — Вам надлежит остановить бесполезное движение вашей кавалерии по Рязанской дороге. Даю вам день, чтобы развеять свои иллюзии относительно местонахождения русских. Ищите их справа от себя! — наставлял его унявший гнев Бонапарт. — Берите южнее! Уверен, старая лиса затаилась здесь! — водил он по карте раскрытой ладонью, при этом его пальцы постоянно кружились вокруг Подольска.

— Я перемещу мой авангард на Калужскую дорогу, сир!

— И правильно сделаете! А я прикажу Понятовскому выдвинутся к Подольску, а затем, если он не обнаружит русских, к Серпухову. Пускай его поляки пошевелятся и там поищут Кутузова! А то возомнили себе, что кампания окончилась! — неожиданно милостиво улыбнулся он и потрепал Мюрата за ухо. — А теперь ступайте и займитесь Кутузовым, а не вашими друзьями казаками. Найдите его! Нужно разбить русских окончательно и бесповоротно, лишить Александра армии, и вот тогда конец кампании! — нехотя оторвался от королевского уха Бонапарт, расставаясь с вернувшимся к жизни маршалом.

После ухода Мюрата и учинённой ему выволочки лицо Наполеона вновь приобрело мрачное выражение. Он повалился в кресла и прикрыл глаза. «Как? Как достичь мира с Александром? Как, чёрт возьми, заставить царя пойти на него?!»

То, о чём он говорил с Мюратом — «сокрушительная победа и конец кампании», — на самом деле не являлось для него непреложной истиной. Тем паче что эту сокрушительную победу нужно было ещё и добыть. «Подобная битва, как на реке Москве, и не один Александр останется без армии», — старался быть честным с самим собою Наполеон.

— Сир! — прервал размышления императора секретарь.

— Что вам, Лелорнь? — отозвался недовольный голос из глубины кресел.

— Пришёл месьё Тутолмин — директор сиротского Воспитательного дома. Ваше величество изволили отправить меня туда с повелением явиться…

— На ловца и зверь бежит! — в живейшем нетерпении оборвал он Лелорня и, стремительно поднявшись с подушек, приказал просить посетителя в парадный кабинет.

Через минуту туда вошёл сухощавый пожилой человек с морщинистым вытянутым лицом и, учтиво поклонившись, вопросительно застыл посредине залы.

— Прошу садиться, генерал. — Наполеон предпочёл переложить гражданский чин Тутолмина (тот являлся действительным статским советником) в военный и указал на ближайший к нему стул, а сам расположился в некотором отдалении на диване. — Я удовлетворил вашу просьбу, переданную графом Дюронелем, и приказал выставить караул конной гвардии под началом опытного офицера вокруг вверенного вам Воспитательного дома.

— Благодарю вас, ваше величество, за проявленную заботу о несчастных сиротах. Караул прибыл и уже исполняет свои обязанности.

— Пустяки, генерал. Эта мой долг христианина, императора и отца. — При мысли о сыне, малолетнем короле Римском, лицо Бонапарта прояснилось.

— Императрица Мария Фёдоровна, августейшая и всемилостивейшая матушка государя нашего, неусыпно тщится о здоровье, благополучии и должном воспитании детей, вверенных её милостями моему надзору и попечению, — по-старомодному выспренно начал Тутолмин.

— Нам ведома великая попечительская миссия вдовствующей императрицы, генерал. Что касается нас, то моё изначальное намерение было сделать для всего города то, что теперь я могу сделать лишь для одного вашего заведения. Я бы желал поступить с Москвою так, как поступал с Веною и Берлином, которые и поныне не разрушены. Но русские сами захотели предать пламени свою столицу и, чтобы причинить мне временное зло, разрушили созидания многих веков. Рапорты, кои я ежечасно получаю, и пойманные за руку поджигатели доказывают достаточно, откуда происходят варварские повеления чинить таковые ужасы. Расскажите об этом императору Александру, которому, без сомнения, неизвестны эти злодеяния. Я никогда подобным образом не воевал. Воины мои умеют сражаться, но не жгут. От самого Смоленска я не находил ничего, кроме пепла.

Тутолмин смиренно выслушал эту экспансивную, более похожую на жалобу тираду и попытался было ответить, но взмахом руки Наполеон остановил его.

— Известно ли вам, генерал, что в день моего вступления в Москву Ростопчин выпустил заключённых из тюрем и вывез пожарные трубы?

— Не знаю точно, по чьему приказу, но я слышал, что колодники выпущены из Бутырского замка, а огнегасительный инструмент увезён полицией. Впрочем, у нас в Воспитательном доме имеются свои пожарные трубы и помпы.

— Вам повезло, генерал! Однако насчёт заключённых и городских пожарных труб я имею абсолютно верные сведения. Это постыдное дело не подлежит никакому сомнению! Доведите это до сведения императора Александра!

— Я могу изложить это в рапорте на высочайшее имя.

— Превосходно! И напишите в нём, что я не желаю войны с вашим государем и по-прежнему почитаю его. Я хочу мира и готов заключить его.

— Но как дойдёт мой рапорт до Петербурга? — искренне обеспокоился Тутолмин.

— Пошлите его с одним из ваших чиновников из числа близких и доверенных лиц. Я велю препроводить его до наших аванпостов, — милостиво улыбнулся на прощание Бонапарт и отпустил Тутолмина.

В изрядном смущении тот вышел из Кремлёвского дворца. Упомянуть в рапорте то, что предложил Наполеон, конечно, можно, однако не слишком ли много тем самым он возьмёт на себя? И как покажется подобная, писанная его рукой инициатива Марии Фёдоровне и самому государю? Смятенные чувства обуяли преданного чиновника. С рассеянным видом он сел в карету и всю дорогу до Воспитательного дома пребывал в томительных раздумьях.

«Императрице, положим, примирение с Бонапартием придётся по нраву, но вот государю?! Как бы в измене не обвинили! Не лучше ли передать Бонапартовы предложения на словах, через того, кто повезёт мой рапорт?» — пришёл к удачному решению Тутолмин и взялся за перо.

Восьмого сентября, спустя два дня после той памятной беседы, Лелорнь доложил императору о приходе маршала Мортье. Будучи в духе, Бонапарт игриво усмехнулся:

— Зовите его, Лелорнь! Я всегда рад видеть моего храброго Мортье!

— Но он не один. С ним некий господин Яковлев. Герцог Тревизский утверждает, что это младший брат отозванного русского посланника при дворе его королевского величества Жерома. Сейчас он терпит нужду и уповает на милость вашего величества.

— Ах вот оно что! Помнится, Мортье толковал мне о нём, а Жером рассказывал о русском посланнике. Хорошо, я приму его в Тронном зале. Проводите их обоих туда!

— Кого привели вы, Мортье? — минутой позже щурился на Яковлева Бонапарт, делая вид, что ничего не знает о вошедшем.

— Это русский помещик, дворянин и гвардейский капитан, мой добрый знакомец по Парижу и брат бывшего русского посланника в Вестфалии господин Иван Яковлев, сир, — как ни в чём не бывало напомнил императору личность посетителя Мортье.

— Что ему нужно?

— Пропуск для выезда из Москвы с семейством.

— Но это невозможно! Хотя… почему бы и нет… — Бонапарт на минуту задумался и… обратил внимание на просителя. — Вы хотите уехать из Москвы, месьё Яковлев?

— Да, ваше величество! В том имею большую нужду.

— Согласен, но с условием, что вы отправитесь в Петербург. Императору Александру приятно будет видеть свидетеля того, что происходит в Москве, и вы ему всё объясните. — Наполеон подошёл к Яковлеву и испытующе посмотрел на него.

— Но по моему незначительному чину я вряд ли имею право надеяться быть допущенным к государю, — засомневался Яковлев, выдерживая взгляд императора.

— Обратитесь к обер-гофмаршалу графу Толстому — он человек честный, или велите камердинеру доложить о себе императору, или пойдите навстречу государю во время его ежедневных прогулок, или, в конце концов, попросите посодействовать вашего брата, тайного советника, — настаивал Бонапарт.

«Мирная доминанта» безотчётно толкала Наполеона на сомнительные поступки, кои изобличали его истинное положение.

— Теперь я во власти вашей, но я не переставал быть подданным императора Александра и останусь им до последней капли крови. Не требуйте от меня того, чего я не должен делать, я ничего не могу обещать вашему величеству! — искренне горячился Яковлев.

Стать исполнителем неприятельской воли в глазах государя не входило в планы и противилось образу мыслей почтенного Ивана Алексеевича, но и оставаться, будучи самому ограбленным, в разорённой Москве со всем семейством и челядью было для него затруднительным.

— В таком случае я напишу письмо вашему государю, где укажу, что посылал за вами и поручил вам доставить моё письмо, — одним махом разрешил его сомнения Наполеон.

На следующий день он продиктовал послание Лелорню, который доставил его вместе с пропуском, собственноручно подписанным императором, Яковлеву.

Но это не внесло умиротворения в душу Бонапарта. Его деятельная, нетерпеливая натура не могла смириться с пассивным ожиданием, и он велел позвать к себе Корбелецкого. Того самого пленённого чиновника Министерства финансов, которого он приблизил к себе накануне вступления в Москву.

— Я решил отпустить вас, месьё Корбелецкий! — милостиво улыбаясь, торжественно провозгласил он. — Самая мысль насильно удерживать вас здесь, лишённого домашнего участия и призора родных, сильно удручает меня. Отныне вы свободны и можете в полной мере располагать собой. Солдаты моей гвардии выведут вас на аванпосты.

— Сердце моё переполняет чувство безмерной радости и признательности вашему величеству, — искренне растрогался Корбелецкий, — однако, — на секунду запнулся он, — у меня нет порядочного платья и, да великодушно простит меня ваше величество, тёплой одежды. На пороге холода, и…

— Вы всё получите из нашего интендантства. — Наполеон опустил пальцы в оттопырившийся карман, доверху набитый табаком, и извлёк зелье. Он не любил табакерок, предпочитая хранить табак в карманах сюртука. — Кстати, и деньги тоже. Сегодня вам выдадут их. Я хочу достойно отблагодарить того, кто честно служил мне[43], — отрывисто бросил он, закидывая руки за спину. Польщённый чиновник поклонился, украдкой косясь на заваленный бумагами и картами стол, выдвинутый на самую середину залы. Полчаса назад Наполеон закончил совещание с маршалами, и его камердинер Констан не успел прибраться, а тень императора — армянин Раза отправился за дровами.

— Надеюсь, вы правдиво расскажете соотечественникам, что видели в Москве. Бог свидетель, не французы сожгли вашу прекрасную столицу, — пустился в оправдания Бонапарт, намереваясь убедить Корбелецкого, что вовсе не он причина и виновник бедствий, обрушившихся на Россию, а император Александр, вынудивший своей необдуманной политикой его, императора Наполеона развязать эту войну.

Здесь он не был оригинален. То же самое он говорил Тутолмину, Яковлеву и всем тем русским, которые хоть что-то из себя представляли и имели вес в обществе. Вдруг кому-нибудь из них доведётся говорить с Александром! Корбелецкий не проронил ни слова, а лишь понимающе кивал, в то время как Бонапарт распалялся всё сильнее, стремительно перемещаясь из одного угла залы в другой. Наконец поток его красноречия иссяк, и, картинно скрестив на груди руки, он отпустил немало озадаченного чиновника.

Других русских, которых можно было «со смыслом» отпустить и на благо Франции использовать, в его арсенале, увы, не осталось. Не считая того офицера, которого ему представил в Смоленске генерал Сокольницкий и который так удачно подделывает ассигнации. Но того отпустить было нельзя. Соотечественники расстреляют его не мешкая.

«А кстати, где он?» — вспомнил об Овчарове Бонапарт и велел справиться о нём Лелорню.

Глава 7.

Главная квартира

Меченый сдержал слово и вывел Павла к Красному, куда прибыл со своим штабом Кутузов и где обосновалась Главная квартира русской армии. Благодаря знакомым Фёдору казакам Овчарова беспрепятственно пропустили через пикеты и проводили в Главную квартиру, помещавшуюся за версту от села, в огромном усадебном доме Салтыковых и прилегавших постройках. К счастью, Овчаров не послушался Меченого и остался в прежней одежде, разве что лосины сменил (при посредстве всё того же Игнатия) на чуть более просторные. А посему чувствовал себя относительно свободно среди блестящих офицеров ставки главнокомандующего.

«Как бы половчее попасть к Кутузову? Ишь сколько народу толкётся, и, небось, все к фельдмаршалу с неотложными нуждами!» — обдумывал непростую задачку Павел, пока не столкнулся нос к носу с главным предметом своих поисков.

— Ба, не верю глазам своим! Овчаров?! — услышал он подле себя изумлённый радостный возглас и, подняв глаза, увидел расцветшую в улыбке холёную физиономию полковника Чернышёва.

— Господин кавалергардии полковник, вот это чудо! Неужели это вы?! — Происшедшая встреча потрясла его не меньше, чем Чернышёва.

— Какими судьбами? Как вы здесь оказались?! — в сильнейшем возбуждении засыпал его вопросами обрадованный Чернышёв.

— Господин полковник! Это долгая история, но здесь я решительно из-за вас, хотя и не чаял встретить вашу особу.

— Что наш план?

— Удался, и в лучшем виде!

— Превосходно! — Глаза полковника самодовольно заблестели. Как-никак, а автором удавшегося плана являлся именно он! — Полагаю, нам до́лжно уединиться и потолковать. Сейчас меня ждёт светлейший, доставил личное письмо государя, весьма важное, — покручивая ус, не преминул похвастаться он. — Ну а затем я к вашим услугам, любезный Павел Михайлович.

— Благодарю, господин полковник, а покамест буду ожидать вас…

— Возле парадного крыльца дворца Салтыковых, — указал на белевшее за высокими кустами старого орешника элегантное двухэтажное, в стиле русского барокко здание Чернышёв и поспешил откланяться.

Пакет с высочайшим рескриптом он вручил светлейшему немедля по прибытии в Главную квартиру. Фельдмаршал при нём вскрыл его и, углубившись в чтение, попросил подождать в приёмной.

— Позову тебя, голубчик, как ознакомлюсь! — объявил Чернышёву Кутузов, неторопливо вникая в содержимое царской депеши.

В приёмной толпились посетители, яблоку негде было упасть, и он решил пройтись, о чём сообщил дежурному генералу Коновницыну. Фланируя по правильным песчаным дорожкам, он и встретил полного раздумий Овчарова, слонявшегося меж прудов, каналов и лип обширного, разбитого в прошлом веке парка. Едва Чернышёв вернулся в приёмную, как Коновницын пригласил его к фельдмаршалу.

— Вы весьма вовремя, господин флигель-адъютант. Светлейший справлялся о вас.

— Благодарю вас, ваше превосходительство! — учтиво поклонился Коновницыну он и вошёл в кабинет Кутузова.

— Тебе предстоит продолжить путешествие, голубчик! Не будучи осведомлённым о содержании привезённого тобою письма государя, я предписал командующим Третьей и Дунайской армиями двигаться к Москве. Предполагаю, что обе армии соединились. Депеша же императора отменяет мои распоряжения. Посему тебе надлежит отправиться к ним и вручить послание государя, а также моё, отменяющее мой первоначальный приказ. Обо всём том я отпишу его величеству, чтоб он скоро тебя не ждал. И ежели армии соединились, — Кутузов многозначительно хмыкнул, — Тормасову надлежит отбыть в Главную квартиру. Объединённую армию возглавит Чичагов.

— Слушаюсь, ваша светлость! Когда прикажете отбыть?

— Коновницын заготовит приказы, немедля и отбудешь. А теперь расскажи, голубчик, что государь, каким ты нашёл его?

Не менее других конфидентов посвящённый в стихийные эволюции двора, Кутузов не мог просто так, без задушевной беседы отпустить флигель-адъютанта императора. Фельдмаршал рассудил, что приветить царского любимца, особливо после вынужденной сдачи Москвы, которую ему вряд ли простят, и запоздалого письма Александру, объяснявшего царю содеянное, которое он датировал четвёртым сентября и отправил днями курьером, будет отнюдь не лишним.

— Государь исполнен решимости покончить с нашествием, уповая на таланты вашей светлости, — с учтивой любезностью отвечал Чернышёв, успевший вкусить немалой толики нюансов придворной жизни.

Упомянув о посещении Ярославля, тамошних настроениях и неутомимой деятельности их высочеств по организации ополчения, он исподволь навёл разговор на Овчарова, многозначительно присовокупив, что государю известно о его миссии в стане Наполеона.

— Покажешь его завтра, когда придёшь за приказами, — объявил свою волю командующий на прощание.

Пока полковник визитировал фельдмаршала, Овчаров прохаживался вдоль дворцового крыльца и с интересом оглядывал украшенные великолепными эполетами мундиры, отливавшие золотом позументов и алмазными россыпями нагрудных звёзд, кои беспрестанно сновали возле Главной квартиры. Ему никто не мешал. Занятые собой, их обладатели не замечали скромного просителя в штатском. Помимо военных — понятно, они составляли большинство, — на парадное крыльцо всходили и исчезали в распахнутых настежь дверях гражданские разных сословий: окрестные помещики, купцы, лекари, евреи и даже крестьяне, весьма, впрочем, немногочисленные. У всех них имелась надобность к главнокомандующему.

Зазвонил благовест. Овчаров поднял голову, вслушиваясь, откуда идёт колокольный звон. Отойдя саженей пятьдесят в сторону от крыльца, он увидал стоявшую на высоком холме аккуратную каменную церковь, над притвором которой архитектор устроил звонницу. Звук колокола, безбрежный и чистый, плыл над опоясывавшей холм рекой, заполняя собою чуть подёрнутый нежной желтизною парк, и широко разливался по округе. На лице Овчарова отразилось удивление, сменившееся трепетным благоговейным умилением. Мысли об Анне, неотступно преследовавшие Павла всю дорогу до Красного, унесли его в Мятлевку, и он представил себе их новое свидание, где он, возможно, осмелится объясниться с ней. Проходивший мимо священник будто угадал его намерения и перекрестил Овчарова.

— Рождество Пресвятой Девы, сын мой, есть начало нашего спасения. Ещё не сам Господь Спаситель мира рождается, а его Пречистая Матерь, не самое солнце мира восходит, а токмо предрассветная заря занимается, как бы утренний ветер разносит во все концы мира благую весть о скором появлении солнца, — торжественно провозгласил он, не отводя глаз от Павла. — В великий день сей воскреснет слава Отечества нашего и приблизится погибель супостата окаянного! — вновь осенил крестным знамением священник Овчарова.

— Да будет так, отче! — только и проронил сдавленным голосом он, не в силах произнести большего от переполнявших его чувств. «Сегодня же осьмой день сентября, День рождения Пресвятой Богородицы!»[44] — дошёл до него смысл слов священника, и он понял причину колокольного благовеста. Желание поблагодарить участливого батюшку с неизъяснимой силой колыхнулось в нём, но тот был уже далеко. Размеренной поступью пастырь шёл напрямик к парадному крыльцу дворца Салтыковых…

— О чём задумались, Овчаров?! — Чернышёв свалился как снег на голову.

— Да вот, батюшку встретил. Видать, к светлейшему спешил.

— Много их там всяких! — брезгливо махнул рукою полковник. — Вся передняя гудит! Один дурак от ретивости неуёмной аж водицы хлебнул в Страданке! Вздумал её вброд перейти!

— В Страданке? — не понял, о чём идёт речь, Павел.

— Ну да, в Страданке. В речке, на которой церковь с усадьбой стоят.

— А где же тогда Пахра?

— Страданка впадает в Пахру, на которой стоит само сельцо Красное, — покровительственно пояснил Чернышёв, только что сам узнавший об особенностях местной топографии в ставке главнокомандующего.

— Так, говорите, у светлейшего много посетителей?

— У светлейшего — в точности не знаю, — усмехнулся он, — а вот приёмная его полна-полнёхонька. Священнослужители ещё ладно, люди духовные, купцы тоже по делу, лекари запросто в Главную квартиру не сунутся, о жидах я не говорю, а вот помещики[45] — те явно совесть потеряли! — А в чём незадача?

— А в том, любезный Павел Михайлович, что оные господа в лихую для Отечества годину о кармане своём одном тщатся.

— О кармане? — Овчаров не понял, куда клонит Чернышёв.

— Помещики отдают свои сено и овёс за расписки, — с удовольствием пустился в объяснения полковник, не задумываясь, что собеседнику не хуже него известна существовавшая практика. — Положим, приезжает фуражир с командой или какой провиантмейстер в чьё-то имение с предписанием за подписью и печатью командира полка и требует такое-то количество овса или провианта для своего эскадрона. Ему отпускают требуемое, а тот оставляет расписку. Так, мол, и так, получил с господина такого-то сена столько-то пудов, овса столько-то четвертей, соломы столько-то возов, или стояли мои люди на постое, харчевались и издержали такое-то количество провианта и свечей сожгли столько-то фунтов. С сей распиской помещик отсылает своего старосту в эскадрон, чтобы тот получил квитанции, после чего староста едет в штаб, где тоже получает квитанции, и уже с этими квитанциями помещик является в комиссию для получения платы наличными деньгами[46]. Токмо разумею, что с убытками своими господа помещики могли бы повременить. Как-никак судьба Отечества решается. Ежели по бедности, положим, тогда конечно. Токмо действуй ты по установленному порядку, и не лезь со своими дрянными бумажками к фельдмаршалу! У его светлости и без того голова пухнет!

— Да, негоже его светлости подобными просьбами докучать, — задумчиво протянул Овчаров, хотя не во всём соглашался с Чернышёвым.

Сам помещик, из последних сил тянувший имение, он успел узнать истинную цену деньгам и труду селянина. Суждения великосветского барина Чернышёва не находили отклика в его сердце, но он предпочёл промолчать. Слишком многое стояло на кону.

— Ну да не беда! — улыбнулся Чернышёв. — Его превосходительство генерал-лейтенант Коновницын с подобными наглецами сладит. Пойдёмте-ка лучше ко мне во флигель, мне господин квартирмейстер полковник Толь отвёл там комнатку. Пообедаем да про наши оказии потолкуем, — кивнул в сторону довольно поместительного здания полковник и первым зашагал к нему. — Кстати, а вам известно, кто ранее владел усадьбой? — поинтересовался он по дороге.

— Слыхивал, это родовая вотчина Салтыковых, стало быть, они ею и ранее владели. — Овчаров вспомнил, что ему рассказывал Федька про сельцо Красное.

— Так-то оно так, токмо после смерти одного из Салтыковых заправлять здесь принялась его вдова, большая любительница батогов, пыток и разного рода изощрённейших смертоубийств. Причём издевательства свои оная особа чинила над молодыми девками да бабами, мужиков особливо не трогала.

— А-а-а, так эта та, которую Салтычихой прозвали! Изверг в женском обличье. Батюшка, покойник, помнится, сказывал, что суд над ней не один год тянулся, Сенат её дело рассматривал.

— Токмо господа сенаторы струхнули на себя страшное решение принять и вердикт окончательный на матушку императрицу, да будет благословенна память её, возложили. Ну а государыня миндальничать с ней не стала и пожизненно в темницу заточила. Вот и пришли, господин ротмистр. Прошу! — Чернышёв отпер дверь, и они оказались в просторной светлой горнице, обставленной богатой вычурной мебелью, где за перегородкой виднелась кровать с целою горою перин и подушек. — Прохор! — высунувшись в открытое окно, кликнул он курившего самосад денщика. — Собери закусить. И про шампанское не забудь, бездельник, у меня гости!

— Однако ж вы молодец, Овчаров! Это ж надо так всё ловко обставить! — не уставал удивляться и хвалить Павла Чернышёв, когда тот поведал о своих приключениях. Причём начал он свой рассказ с той самой минуты, когда неприятель пошёл приступом на Королевский бастион Смоленского кремля. — Выходит, вам до́лжно возвращаться, и чем скорее вы предстанете пред очами Наполеона, тем более выиграет наше дело. Французы, поди, уж вас обыскались!

— Разумеется, господин полковник, воротиться следует. Но войдите в моё положение! Ежели я попаду в руки наших, после того как…

— Да-да, я разделяю вашу тревогу, ротмистр! — в запальчивости перебил его Чернышёв, откупоривая бутылку и намеренно забывая, что Овчаров давно уж в отставке. — Вот как мы поступим. Я говорил о вас светлейшему, и он приказал привесть вашу милость к нему. Думаю, аудиенция состоится завтра. Государю я тоже доносил о вас и показал его величеству ваши произведения. Император остался доволен. После, — Чернышёв задумался на минуту, — надлежит узнать, где сейчас пребывает Ростопчин, и, ежели его сиятельство здесь, в Главной квартире, представить вашу особу графу… И вот, пожалуй, что ещё. Надобно составить на вас что-то вроде охранной грамоты, где будет ясно прописано, кто вы, по чьему приказу и чем занимаетесь у Наполеона. Это в случае чего объяснит вашу комиссию и оправдает вас.

— Сие было бы решительно к месту! — горячо поддержал Павел идею Чернышёва с охранительным листом.

— Однако ж вам надлежит спрятать оную бумагу куда подальше. Не приведи Господь, она попадётся на глаза французам.

— Я зашью её в своё платье, а затем, перед самой Москвой, передам в надёжные руки. — При воспоминании об Анне Павел смутился и покраснел.

— Надёжные руки или ручки?! Шерше ля фам! Не так ли, господин Овчаров! — заговорщически рассмеялся разгорячённый выпитым Чернышёв.

— Ваша правда, господин полковник. Вам, однако, не занимать проницательности, — пребывая в сокровенных мечтах, признался он.

— Тем и живём, сударь мой, тем и живём! — не смог отказать себе в похвале Чернышёв. При этом один его рыжий ус оттопырился, в глазах замелькали черти, и всё пылкое лицо его дышало довольством и развязностью.

— Стало быть, завтра мне предстоит увидеть светлейшего!? — перевёл разговор на деловой лад Павел. Говорить с Чернышёвым об Анне ему не хотелось, особенно, наблюдая перед собой его цветущую, не в меру заинтересованную донжуанистую физиономию.

— Вам представится счастливый случай познакомиться с фельдмаршалом. Надеюсь, он не оставит вас в своих милостях и окажет покровительство. А сейчас мы расстанемся. Я обещал проведать моего доброго приятеля Васильчикова, у него собирается компания на вист. Пара-другая партиек, знаете ли, не помешает. Вы же можете остаться у меня без всяких церемоний, мой денщик вам послужит. Кстати, он ночует в сарае во дворе. — Чернышёв вспомнил про приглашение князя и решил немедля отправиться к нему.

— С благодарностью воспользуюсь вашим гостеприимством, господин полковник! — не стал разводить антимонии Павел.

— Вот и сладили, ротмистр! — откланялся Чернышёв и, отдав приказания слуге, отбыл на поруки веселья.

За день Павел изрядно утомился; обилие новых впечатлений послужило тому причиной. Покончив с остатками ужина, он завалился спать прямо на голом сене, порядочную охапку которого ему принёс заботливый денщик Чернышёва. Занимать единственную кровать в комнатке за перегородкой он посчитал неудобным. Вдруг полковник проиграется в пух и прах и нагрянет посреди ночи! Спать же на сене или набитом соломой тюфяке он давно привык. Годы воинской службы и месяцы, проведённые в тюрьме, научили его этому. Едва голова Павла коснулась душистого ложа, а тело приняло горизонтальное положение, сон сковал его члены и погрузил в неверное забытьё мозг.

Прошло часа два, как неясный глухой шорох раздался в темноте. «Крысы или мыши!» — спросонья подумал он и повернулся на другой бок. Шорох меж тем повторился, только звучал теперь явственнее и ближе.

— Чёртовы создания! — пробурчал в раздражении окончательно проснувшийся Павел и зажёг свечу.

Ни мышей, ни крыс нигде не было, однако странный звук, напоминавший шорох тяжёлого платья или сильно накрахмаленной материи, продолжал исходить откуда-то сверху, из-под самой кровли. Недоумевая, он отворил окно. Тёмная безлунная ночь окутывала лагерь. Редкие огни одиноких костров мерцали вдалеке. Выкрики часовых возле дворцового крыльца разрывали на миг мертвящую тишину, и ничто другое не нарушало тягучего безмолвия ночи. Он прислушался. Сторонние звуки, кажется, исчезли, и он затворил окно. Собираясь лечь, он подошёл к столу, где горела свеча, но взявшийся непонятно откуда ветер резким порывом погасил её, накрыв комнату гнетущим мраком. Неизвестный страх пригвоздил его к полу, он не смел сделать и шага. Скрипнула дверь. В кромешной темноте кто-то прошёл за перегородку и улёгся на кровать, одиноко приткнувшуюся у стены.

«Эй, кто там?» — попытался спросить он, но горло пересохло, язык одеревенел и отказывался повиноваться.

— Не бойся, я не причиню тебе зла, — могильный потусторонний глас отозвался во мгле.

«Кто-то определённо за перегородкой», — догадался Павел, и страх стал отпускать его.

— Видишь, ты уже не боишься! — ободрил его тот же голос, и ему почудилось, что он уже не замогильный, а вполне себе земной и живой, да в придачу ещё и женский.

— Кто ты? — хрипло проронил он.

— Зажги свечу — и увидишь!

— Кто вы?! — в невероятном изумлении отпрянул назад он, когда колеблющееся пламя осветило комнату.

За перегородкой на кроватных перинах возлежала роскошная женщина, одетая в пеньюар.

— Хозяйка усадьбы, — густым грудным голосом отвечала дама.

— Стало быть, ты… вы госпожа Салтычиха… простите великодушно, Салтыкова?! — в замешательстве проронил он, зажигая свечи в канделябре и поднося его ближе к кровати.

— Да, я и есть та самая Салтычиха, ежели тебе угодно, — горько и зло усмехнулась женщина.

— Нет-нет, мадам Салтыкова, мне угодно звать вас по имени и отечеству, — неловко оправдывался он.

— Дарья Николаевна, — приподнимаясь на подушках, назвалась она, при этом её восхитительная грудь едва не вывалилась из кружев пеньюара.

— Отставной ротмистр Овчаров Павел Михайлович, помещик Виленской губернии.

— Война, чай, идёт, а ты до сих пор отставной! Непорядок! — нахмурила лоб Салтыкова.

— Нашествие застигло меня в тюрьме, а допрежь я вышел в отставку, чтобы поправить дела имения и…

— В тюрьме?.. — задумчиво протянула она. — Я тоже долгонько была в тюрьме! В яме, под землёй, без огня и дневного света. Полных тридцать три годочка! Там и померла.

— А ныне вы?.. — не веря своим глазам, едва слышно вымолвил Павел. Салтыкова окончательно запутала его.

— А ныне вот — жива-живёхонька! — съязвила Дарья Николаевна и, прикрыв пухленькой ладошкой очаровательный ротик, протяжно зевнула. — Принёс бы ты, отставной, вина, что ли! Да и поесть не мешало б!

— Вина — это можно, а вот вечерять нечем. Остатний ужин я уж, простите Христа ради, самолично приговорил, — с виноватой улыбкой отвечал Павел.

— Вот незадача! Ну да ладно, отставной! Гольное вино тоже сгодится!

Овчаров вспомнил, как Чернышёв толковал ему о бутылке отборного бургундского, которое ему преподнесли в Ярославле — с его слов, чуть ли не сам его высочество принц Ольденбургский. Впрочем, узнав полковника ближе, он понял, что тот склонен к хвастовству и лёгкости суждений и не преминет плеснуть колера в картину, на которой запечатлён сам.

«Однако где ж бутылка запрятана? Не рыться же мне в вещах полковника?» — мысленно спрашивал себя Павел, рассеянно озираясь по сторонам. То, что за бургундское придётся объясняться с его владельцем, на тот момент не слишком волновало Овчарова.

— Что ищем, отставной? — без труда угадала его мысли Салтыкова.

— Да вот, бутылка бургундского где-то затерялась! Хотя ещё сегодня была…

— Была, да сплыла! — расхохоталась женщина. — Вон она, подо мной, под кроватью запрятана! Давай посвечу тебе, отставной!

Салтыкова проворно соскользнула с перин и, выхватив канделябр из рук Овчарова, водрузила его на пол возле того самого места, где, по её предположению, находилась бутылка. И действительно, он нашёл её там. Бокалы сыскались немедля, и вот они уже за столом друг против друга. С величайшей осторожностью и почтением (как-никак подарок принца!) Павел откупорил вино и разлил насыщенный багрянец.

— Забытый аромат! — сделала глоток Дарья Николаевна, печально вздохнула и мечтательно посмотрела на своего визави.

— Да, вино отменное! — отдал должное бургундскому и Овчаров.

При свете множества свечей — Павел зажёг все свечи, которые только нашёл, и воткнул их в зияющие жерла канделябра — красота Салтыковой стала воистину ослепительной.

— Отчего молчишь, отставной?! — игриво прищурилась дама, распуская украдкой пеньюар.

— Затрудняюсь постичь происшедшую с вами, любезная Дарья Николаевна, метаморфозу, — честно признался не на шутку обескураженный Павел.

— А ты не затрудняйся, а постигай, покамест я тебе дозволяю, — усмехнулась она и ещё более ослабила тесёмки.

— Но вы же должны быть духом бесплотным, бестелесным, а не женщиной из плоти и крови?! — горящими глазами смотрел на обнажившееся плечо Салтыковой мало что понимавший Павел.

— Ха-ха-ха, насмешил ты меня, отставной! Духом бесплотным, говоришь?! Что за вздор!

Изящным движением она вовсе освободилась от полупрозрачной ткани, и его взору предстало великолепное, дышавшее Рубенсом тело с зовущей налитой грудью.

— Ну, как теперь тебе дух мой бесплотный и бестелесный? Ощути-ка! — Она взяла его руку и провела по груди, животу, всему своему умопомрачительному естеству, надолго задержавшись у лона. — Очнись! Что ты, право, словно деревянный?! Может, и впрямь отставной?! — сжимая его руку в своей и заливисто хохотнув, подмигнула она Овчарову, в котором зажглось желание, желание необоримое…

Сильными руками сгрёб он её в объятия и бросил на перины.

— Не знаю, дух ты бесплотный или ещё какая сила нечистая, но любить тебя буду как женщину, — навалившись на враз притихшую Салтыкову, горячо шептал он ей в самое ухо, освобождаясь от лосин…

— Эй, сударь, просыпайтесь! Командующий ожидает нас! — Вернувшийся после игры Чернышёв энергично тряс за плечо Овчарова.

— Что такое?! — вскинулся Павел и полубезумными глазами воззрился на нависшего над ним полковника. — А-а-а, это вы…

— Что так разочарованно?! Кого хотели увидать, дружище, уж не женщину ли?!

— Женщину я уже видел, — глухо пробурчал Павел, поднимаясь с сена и отряхиваясь.

Рубаха и лосины были на нём, как будто он и не снимал их, перины на кровати Чернышёва, судя по всему, сохранили свою неприкосновенность, а вот бокалы с остатками бургундского и опорожнённая бутылка бесследно исчезли со стола, как и канделябр со свечами.

— Вы видели женщину? Здесь?! — настала пора удивиться Чернышёву.

— Похоже, это был сон, — в рассеянном безразличии проронил Павел. — Кстати, а где ваше бургундское, о котором вы давеча толковали?

— Бургундское? На своём месте. А что, желаете выпить?

— Право, нет, но я хотел бы взглянуть на него, ежели вы не против.

— Отчего ж, извольте! — пожал плечами озадаченный Чернышёв и сноровистым движением вытащил бутылку из-под кровати.

Вино было запечатано по всем правилам.

— Да, странно, весьма странно, — удивлённо бормотал Павел, крутя бутылку перед собой.

— Вы часом не больны? Может, позвать лекаря? — искренне встревожился Чернышёв.

— Вздор, я положительно здоров!

— Однако ж смотрите, ротмистр. Нам обоим предстоит аудиенция у светлейшего, причём особливо она надобна вам! — Озабоченность и сомнение не сходили с лица его.

— Напрасно переживаете, господин полковник. Мне снился сон, и такой из себя натуральный, что я, грешным делом, принял его за явь.

— Бывает, — покачал головой Чернышёв. — Хотя со мной подобного не припомню. Ладно, приводите себя в порядок, Прошка принесёт вам умываться, после перекусим и направимся к главнокомандующему. Коновницын предупредил меня, что фельдмаршал нас примет.

— Да, голубчик! Ишь как тебя, сердешного, судьба вертанула! — Кутузов ласково глядел на Павла своим единственным глазом, и в голове его зарождались весьма неожиданные мысли.

— Осмелюсь спросить вашу светлость касательно охранной грамоты, о коей господин флигель-адъютант докладывал. — Овчаров кивнул в сторону Чернышёва. — Когда прикажете прийти?

— Не торопись, голубчик, не торопись, будет тебе и грамотка, и письмецо…

Фельдмаршал надолго замолчал и уставился в стол, ритмично барабаня по нему пальцами. Казалось, он забыл о посетителях.

— Хм-хм, — осторожно кашлянул и выдвинулся на полшага вперёд Чернышёв в надежде вернуть внимание светлейшего.

— А-а-а, вы ещё здесь, господа! Извините старика, думы тяжкие да хвори одолевают. Вот что, голубчик, — обратился он к Чернышёву, — сходи-ка ты к Петру Петровичу и забери письма к командующим. Полагаю, они приготовлены. Ежели нет, поторопи его от моего имени. В приёмной зять мой Кудашев, он поможет, а мы покамест с ротмистром потолкуем.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — дежурно поклонился Чернышёв и, повернувшись на каблуках, вышел из кабинета.

Он был уязвлён и обижен. Светлейший пожелал говорить с Овчаровым тет-а-тет, без свидетелей. Что ж, это право командующего. «Но всё ж таки почему без меня — организатора и автора этого столь счастливо складывающегося предприятия? Отчего он пренебрёг мною, хотя вчера беседовал со всей сердечностью?» — недоумевал Чернышёв, направляясь к Коновницыну. На этом разочарования Александра Ивановича не закончились. Письма не были написаны, а зять фельдмаршала полковник Кудашев, недавно назначенный командиром воинского партизанского отряда, давно отбыл из Главной квартиры к своей партии. «Стало быть, светлейший отослал меня, загодя зная, что письма не готовы. Как же старику не терпелось посекретничать с ротмистром! Ну да ладно, тот мне обо всём и сам доложит», — как мог успокаивал себя Чернышёв, условившись с Коновницыным, что за письмами фельдмаршала заглянет завтра.

— Итак, дружок, ноне мы наедине, и я хочу со всею откровенностью спросить тебя: каково мнение составил ты о злодее? У тебя ведь были с ним приватные свидания? — Кутузов всё так же ласково глядел на Овчарова, но во взоре его зрячего глаза проглядывала едва уловимая жёсткость.

— Точно так, ваше высокопревосходительство! — встав во фрунт и забыв, что он в штатском, отрапортовал Овчаров.

— Присядь, сударь, в ногах правды нет, да мы не на параде, — указал ему место против себя фельдмаршал. — Ну, теперь сказывай!

— Первая встреча с Бонапартием случилась в августе в оставленном нами Смоленске, ваше высокопревосходительство, и была весьма скоротечна, однако ж Наполеон именно тогда приказал мне заняться… э-э-э… дорисовкой их… разумею, наших ассигнаций, — смешался Павел, однако под поощрительным взглядом Кутузова рассказал, как и давеча Чернышёву, о свидании с Бонапартом во всех подробностях.

— Ну а после? — напомнил ему о второй встрече фельдмаршал.

— Виделся с ним в Гжатске, после смотра… — И он поведал светлейшему об обеде в доме купца Церевитинова.

— Благодарствую, голубчик! Ты весьма развлёк старика, — похвалил рассказчика Кутузов, когда повесть Овчарова подошла к концу. Взгляд его вновь засветился ласковой добротой. — Стало быть, злодей доверяет тебе, раз поручил подобную комиссию?

— Да, ваша светлость, но слишком обольщаться на оный предмет, полагаю, не следует. Тем паче как расценит он, или, ежели ему теперь не до меня, маршал Бертье, моё с Пахомом исчезновение. Ведь уж пять дён минуло, как мы ушли из Кремля!

— Но и злодей покидал Кремль, не так ли?

— В точности, покидал, ваша светлость. Своими глазами видел, но кто поручится, когда он воротился и воротился ли?

— Полагаю, что воротился. Мне донесли, что пожары московские пошли на убыль. — Кутузов перекрестился, а вслед за ним и Овчаров. — Что ж, голубчик. Я тобою доволен. Касательно охранной грамотки не волнуйся. Завтра её получишь и, по всем вероятиям, у меня будет к тебе одна комиссия… — загадочно посмотрел на него светлейший. — И ежели таковая последует, она должна быть хранима тобою в строжайшей тайне, — поднёс он пухлый палец к чувственным алым губам. — И помни, голубчик, ты уж не в отставке, а на службе его величества государя императора. А теперь позови мне господина флигель-адъютанта, а сам обожди в приёмной, — спохватился он, решив подсластить пилюлю и уделить Чернышёву пару минут аудиенции.

В свете услышанного поговорить с ним было о чём. Отпустив через четверть часа порядком приободрённого Чернышёва, Кутузов приказал никого не впускать. Время настало обеденное…

— Итак, господин Овчаров, куда путь-дорогу держим? — выходя от светлейшего, усмехнулся Чернышёв, окидывая Павла пристально-ревнивым взглядом.

— Вас ожидаю, господин флигель-адъютант, — бесхитростно отвечал тот.

— Тогда поспешим ко мне! Прошка что-нибудь сообразит, а то я, признаться, чертовски голоден.

— Ежели я вас правильно понял, светлейший остался доволен вами, — выслушав отчёт Павла, собирался закруглить разговор Чернышёв.

— Да, он так и сказал: «Я тобою доволен, голубчик», — а также упомянул о письме, в смысле охранной грамоте, дескать, не беспокойся, она тебе будет.

— Превосходно! Надеюсь, завтра мои письма и ваша грамота будут выправлены. Прошка, принеси-ка ещё шампанского! — приказал он убиравшему после обеда стол денщику.

— Так нет его, барин! Остатнюю бутылку выпили!

— А, чёрт, я и позабыл! Надобно было у Васильчикова спросить. С утречка у него оставалось. В таком разе испробуем подарок его высочества, — махнул рукою Чернышёв и пошёл за бургундским.

Вино оказалось великолепным. Но что удивительно, именно этот вкус он ощущал прошлой ночью, когда встречался в своём странном сне с Салтыковой. «Чудеса… Одушевление мёртвой материи или магнетизм какой-то!» — молчаливо недоумевал Павел.

— Кстати, Овчаров, а вы не полюбопытствовали, когда пребывали в приёмной фельдмаршала, нет ли в Красном московского градоначальника? — наполнил бокалы Чернышёв.

— Как же, полюбопытствовал. Граф Ростопчин вчерась отбыл в своё имение.

— А-а-а, значица, в Вороново, дабы при случае наезжать сюда.

— Притом отбыл не один, а в компании британского комиссара при Главной квартире сэра Вильсона и лорда Терконеля. Поговаривают, светлейший не принял его сиятельство, граф дюже вспылил прямо в передней и, наговорив обидного вздору, в сильнейшем раздражении вышел вон.

— Это вам самолично кто-то в ставке фельдмаршала сказывал?

— Никак нет, подобное я заключил, основываясь на ведшихся в приёмной разговорах, — скромно потупился Овчаров.

— Весьма, весьма прелюбопытно! — задумчиво протянул полковник. — Вы, сударь, недюжинной смёткой обладаете, поздравляю!

— Благодарю за похвалу, господин флигель-адъютант! — враз посерьёзнел и подобрался Павел.

В отношениях с Чернышёвым он решил соблюдать субординацию, игнорируя попытки полковника завязать приятельские, а если говорить начистоту, отдававшие амикошонством отношения.

— Ежели граф затаил обиду на светлейшего и тот его действительно не принял, когда его сиятельство изволил быть в передней, то, полагаю, он нескоро воротится из Воронова. Однако ж господа англичане по долгу службы своей должны каждодневно находиться здесь и будут побуждать к оному его сиятельство, — размышлял вслух Чернышёв. — Имение графа лежит в каких-то пятнадцати верстах отсюда, и…

— Но не ехать же к нему представляться? — перебил его Овчаров, подумавший, что полковник намеревается предложить ему нечто подобное.

— Нет, разумеется. Невзирая на известное гостеприимство и редкостное хлебосольство графа, он может визит наш неправильно истолковать, и вместо союзника вы наживёте врага в лице его, да и мне достанется на орехи. Тем паче что Ростопчин пригласил в свой маленький Версаль[47] одних иностранцев. Видать, неспроста: тут сокрыты политические резоны иль расчёты иного рода…

— Однако ж и ждать долее мне отяготительно. Когда грамота моя будет готова, я должен немедля возвращаться.

— Да-да, мы об том с вами уж толковали. Стало быть, не судьба с Ростопчиным свидеться. Жаль, конечно, но и застревать вам здесь решительно нельзя. Впрочем, не беда, время такое определённо представится.

Следующим днём Чернышёв получил требуемые бумаги и отбыл из Главной квартиры по направлению к реке Стырь и стоявшему на ней Луцку, где должны были находиться соединённые армии Чичагова и Тормасова. Овчаров задержался в Главной квартире ещё на день. Навестивший усадебный флигель адъютант фельдмаршала срочно потребовал его к светлейшему.

— Вот что голубчик! Будет у меня к тебе порученьице, сиречь особливо секретная комиссия. Когда воротишься в Кремль, постарайся елико возможно скорее попасть на глаза Бонапартию или, на худой конец, маршалу Бертье и сообщи ему, что, пленённый казаками, принявшими тебя за французского шпиона, ты побывал в русском лагере и у тебя есть важные сведения для императора. Как разумеешь, Бертье или ещё кто из генералов допустит тебя до злодея? — остановил взгляд своего всевидящего ока на Овчарове Кутузов.

— Разумею, что допустят, ваше высокопревосходительство, ибо сведения о нашей армии должны возбудить любопытство Наполеона.

— Я того же мнения, голубчик. И когда злодей тебя примет, уведомишь его, что видел, не сообщая, где в точности помещается наш лагерь. Скажешь, что казаки надели тебе на глаза повязку, как захватили.

— Рассказать будет до́лжно то, что я видел?

— Картину надобно чуток приукрасить. Обрисуешь, что к Кутузову подходят многочисленные резервы, в лагере полным-полно купцов и крестьян, привозящих провизию, фураж, зимние подковы с шипами, а также овчинные тулупы с рукавицами. Солдаты веселы, варят кашу с мясом, коего вдоволь, и распевают песни. Сие, ежели ты успел заметить, правда.

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— Уразумей мысль мою, голубчик, — доверительно положил на плечо Павлу сверкнувшую алмазными перстнями ладонь фельдмаршал. — Перво-наперво надобно солдат накормить и дать отдых армии, усилив её резервами. При Бородинской баталии мы понесли весьма ощутительные потери. — Кутузов тяжело вздохнул и, убрав ладонь с плеча Овчарова, энергично взмахнул ею. — Но и неприятелю урон учинён не меньший! Выиграть время и усыпить злодея елико возможно долее, не тревожа его из Москвы, коя пожрёт и разложит его армию, — глаз его зловеще блеснул, — а после, собравшись с силами, вынудить уйти из священной столицы нашей и погнать прочь с земли русской. — Светлейший сильно ударил по выскобленному и вымытому накануне его приезда сосновому столу так, что упал стоявший на нём подсвечник. — Вот первенствующая задача моя, и ты, ротмистр, должен пособить мне.

— Исполню как вы говорить изволите, ваша светлость, — вскочил со стула Овчаров и вытянулся во фрунт.

— Вот и молодец. И ещё, дружок. Last but not Least[48]. Донесёшь злодею, что, когда был в приёмной моей, куда тебя препроводили казачки, слышал ведшиеся там разговоры, — Кутузов перешёл на заговорщический шёпот, — из коих ты заключил, что генералы Главной квартиры склоняются к заключению перемирия с французами. И передашь ему слово в слово фразу, якобы подслушанную из ихнего разговора: «Ежели бы не британский комиссар Вильсон, который во всё суёт свой длинный нос, мы бы давно уговорили светлейшего на перемирие». Запомнил?!

— Так точно, ваша светлость, запомнил!

— Превосходно, голубчик! Донесёшь, что слыхал это собственными ушами, но кто оное говорил, не ведаешь, поелику глаза твои повязка скрывала и пребывал ты в передней недолго. Дежурный генерал Коновницын Пётр Петрович допросил тебя и велел держать под караулом. Казаки вывели твою особу во двор и заперли в сарае, где ты и провёл почти целёхонькую неделю. Еду тебе приносил чей-то денщик — кстати, весьма болтливый. Так что многое ты узнал от него. Но не токмо. Чрез широкие щели сарая ты видал, что происходит в лагере. Ну а после тебе вдругорядь надели на глаза повязку и вывели на аванпосты. Уразумел?

— Уразумел, ваша светлость! — с готовностью отвечал Павел, удивлённо взирая на светлейшего и пытаясь постичь его замысел.

— Тогда забирай свою грамотку, я уж подписал её, и ступай с Богом! — перекрестил его фельдмаршал и отдал лежавшую на столе бумагу.

Хитроумный Кутузов не открыл всей правды Овчарову, как не открыл бы её никому, разве что самому Господу Богу, да и то по чрезвычайной нужде или крайности. Идея побудить Наполеона обратиться к нему с предложением заключить перемирие часто посещала светлейшего. Боязнь царского гнева, запретившего ему любые сношения с Наполеоном, тем более, ведение мирных переговоров, вынуждала Кутузова хитрить и изворачиваться.

«Ежели б я повстречался с конфидентом Бонапартия без проклятых соглядатаев, коими кишит Главная квартира, тогда б сыскал оправдательные слова пред государем, когда дело уж было слажено. Но увы, от всех них не избавишься. Посему действовать до́лжно с осторожностью беспримерной, инако на старости лет в измене заподозрят, и седины мои позором несмываемым покроются», — размышлял светлейший, прокручивая мыслимые и немыслимые хитросплетения задумываемой интриги…

Глава 8.

Приключения продолжаются

— Ну как, ваше высокоблагородие, видали главнокомандующего? — с неподдельным интересом спросил его Федька, ожидавший Овчарова близ аванпостов русского лагеря.

— Не то что видал, но и разговаривал с его светлостью, да не единожды, — не без гордости отвечал он.

— Стало быть, хранцуза скоро бить зачнём?

— Скоро, Фёдор, скоро, — отвечал Павел, озираясь по сторонам в поисках гравёра. Токмо куда ты Пахома моего запрятал? — удивился он отсутствию возле телеги мастерового.

— Дык к мужичкам яво своим отослал в деревню, — прощаясь с казаками, проводившими Овчарова за аванпосты, пояснил Меченый. — Што яму́ здеся глаза зря мозолить да возле бивака казацкого ночевать? Никто ж не ведал, скока дён ваше высокоблагородие здеся пробыть изволит. Мы-то люди привычные, а яму́ всё ж под крышей почивать способнее будет.

— Это ты ладно придумал, благодарствую тебе, Фёдор.

— Мерси говорить опосля будете, а таперича в деревню мою пойдём, вы мужичков моих стрелять да на коне скакать знатно научать обещались.

— Обещал, Фёдор, обещал, от того не отрекаюсь, — с готовностью согласился Павел, хотя у него образовались дела поважнее.

Поручение светлейшего, о котором он должен был хранить строжайшую тайну, да и грядущее свидание с Анной, на которое он очень рассчитывал, понуждали его поторапливаться. Проехав версты две на бесшумно катившейся телеге, колёса которой Фёдор загодя обильно промазал дёгтем, они спешно свернули с большака на просёлочную дорогу. На большак валила кавалерия князя Понятовского (Овчаров сразу узнал командные возгласы поляков) и, достигнув Старой Калужской дороги, поворачивала направо, к селу Троицкому, то есть прямо в противоположную от села Красного и лагеря русской армии сторону. Подчиняясь приказу Наполеона, Понятовский выдвинулся от Подольска к Серпухову и, не обнаружив там русской армии, пустился на поиски дальше. Флюгера на пиках улан трепетали на ветру, и грозный вид польских шволежеров[49] не предвещал ничего доброго. — Схоронимся в овраге, — шепнул Овчарову Федька и направил лошадь в широкую, поросшую травой лощину.

Умное животное послушно совершило требуемый манёвр, и спустя пару минут они наблюдали из-за росшего по краю лощины кустарника за передвижениями улан.

— Слава Богу, они повернули направо и двигаются к Москве! — перекрестившись, пробормотал Павел, отмечая число неприятельских конников.

— Да вы дюже не тревожьтесь, ваше высокоблагородие! Главнокомандующий выставил надёжные заслоны впереди и вокруг лагеря. Так что, ежели што, казачки, да и армейские отряды наши поляков оных иль хранцузов, буде кто, остановят всенепременно, — ухмыльнулся во всё лицо Меченый, спускаясь обратно в овраг и подходя к начавшей беспокойно фыркать лошади.

— Всё ты знаешь, как я погляжу, тебе бы войсками командовать! — в очередной раз удивился Павел здравости суждений Меченого и неподражаемой словесной смеси, на которой тот изъяснялся.

— Я и командую, — пожал плечами Федька и подвёл лошадь к горловине оврага. — Кавалерия ихняя, кажись, прошла, таперича можно и нам в путь сбираться.

— Токмо не по большаку, Фёдор! — встрепенулся Павел, ощупывая зашитую в воротнике сюртука охранную грамоту светлейшего.

— А нам в нём никакой надобности и нету. Щас пойдём по энтой тропе, опосля повернём пару раз и в деревню мою прибудем, — авторитетно заверил его Фёдор.

Так и вышло. Не прошло и часа, как, взобравшись на каменистый пригорок, они увидали раскинувшуюся по обоим берегам широкого ручья, окружённую лесом деревню. Крытые тёсом, добротно срубленные избы стояли свободно, не тесно, в отдалении друг от друга, ворота были заперты, плетень ладно и плотно собран, и всё указывало на то, что добрый и рачительный хозяин, сидящий на оброке земледелец, а не задавленный барщиной мужик обитает здесь.

Телега меж тем подъехала к крайней избе и остановилась. Фёдор спрыгнул с облучка и постучал в ворота условным сигналом.

— Здеся Спиридон живёт, к нему я Пахома твово и определил, — доверительно сообщил Федька.

Калитка приоткрылась, и они вошли. Во дворе перед домом среди разгуливавших гусей, кур и уток, подбоченившись и расставив широко ноги, стоял Спиридон и что-то покровительственно втолковывал растерянно кивавшему Пахому. Сидевшие на завалинке мужики ехидно посмеивались. Все обернулись на вошедших, и освобождённый от докучливых наставлений Спиридона Пахом едва не бросился в объятия Овчарова, тогда как сам Спиридон степенно поздоровался с Меченым, а уж потом и с Павлом.

— Будет вам брехать да лясы точить, мужички, пора и делом заняться! — разом прекратил смех и досужие разглагольствования Фёдор. — Вот, его высокоблагородие господин ротмистр будет научать вас стрелять да на лошади скакать справно. Спиридон, кличь народ, сейчас и зачнём, покамест солнышко высоко.

По пути в деревню Овчаров объяснил Федьке, что ему предстоит выполнить важное задание светлейшего и на всё про всё у них сутки, не более. Пока стекался народ, он перекусил на скорую руку, после чего осмотрел пистолеты, имевшиеся в арсенале Меченого, а заодно вытребовал мишени — обыкновенные огородные чучела, коих нашлось великое множество. Как только все собрались, пошла учёба.

— Неплохо, мужички! — похвалил он крестьян, когда солнце село и лёгкие сумерки накрыли околоток. — Завтра зачнём учиться управляться с ездовыми лошадьми и стрелять с седла, — объявил он, собираясь идти отдыхать, но тут прибежавший мальчуган, младший отпрыск Спиридона, сообщил, что к деревне подходит отряд французских фуражиров с зажжёнными факелами и конным конвоем.

«Может, моя учёба сейчас и сгодится», — подумал Павел, заряжая ружьё. То же самое сделали Спиридон, Меченый и пятеро селян, обнаруживших похвальную меткость в стрельбе. План операции разработали на ходу и предводительствуемый Федькой отряд выступил из деревни. Перейдя ручей, они углубились в лес, при этом четверо вооружённых топорами мужиков завалили несколько порядочных стволов — высоких берёз и осин, перегородив ими сравнительно узкую просёлочную дорогу.

Опустившееся за горизонт светило не озаряло небо, земля выдыхала вечерний туман, и его молочные облака пышно стлались по дороге, на которой ожидались неприятельские фуражиры. Огонь факелов и нараставший шум копыт послужили сигналом затаившимся в придорожной листве партизанам. Первыми в импровизированную засеку упёрлись скакавшие впереди верховые.

— Diable! Birge! Tournez![50] — осаживая лошадей, в один голос закричали всадники, но в этот момент за хвостом колонны повалилось множество новых, молодых и более тонких в стволе деревьев. Оказавшись в западне, конники смешались с повозками фуражиров, которые, беспорядочно размахивая факелами, в панике озирались по сторонам и разворачивали телеги, чем создавали ещё большую тесноту и сутолоку. В эту секунду из темнеющего леса раздались прицельные выстрелы, и затёртые телегами конники тотчас освободили сёдла. Горящие факелы в руках фуражиров хорошо освещали их, что облегчало задачу Меченого. Ещё серия выстрелов — и лесная дорога усеялась трупами неприятелей.

— Au secours! Au secours![51] Nom de Dieu! — отчаянные крики о помощи огласили околоток, но они лишь сотрясли воздух. Победа была полной: двенадцать верховых лошадей, шесть повозочных, полтора десятка фузей, седельные пистолеты, тесаки, сабли, не считая запаса пороха, спрятанного в одной из телег, стали добычей партизан. Этого арсенала плюс то, что имелось в распоряжении Федьки, вполне хватало на предстоящую вылазку. Меж тем голодные лошади, освободившись от седоков и почуяв под ногами свежую травку, принялись за неё с таким остервенелым и неубиваемым аппетитом, что даже щедрые угощения кнутом, не могли оторвать их от вожделенной трапезы. Не обращая внимания на Федькиных людей, животные разбрелись по лесу и без устали насыщали пустоту своих исстрадавшихся желудков.

— Раненых и пленных не брать! — скомандовал Фёдор, и оставшиеся в живых фуражиры были немедленно заколоты. — Тела тащи в лес и разбирай засеку! Деревами прикройте басурман! — продолжал распоряжаться он.

— Молодец, Фёдор! Орёл! И ребятки у тебя справные! — не стал тянуть с похвалою Павел. — Завтра денёк в стрельбе и езде верховой поупражняемся да, опричь оного, обращению с саблею — и, полагаю, сподобимся Первопрестольную приступом взять!

— Быть по сему! — ухмыльнулся Меченый и, поймав за уздцы пару разбредшихся кобыл, подвёл их к Павлу. — Ноне ж самое времечко поворотить оглобли, — запрыгивая в седло, бросил на лету он.

Подъехав к деревне, стали прощаться.

— Пора почивать, барин. Тебе ужин и постеля в Спиридоновой избе приготовлена. Да и Пахом, поди, уж заждался!

По инициативе Федьки гравёр квартировал у Спиридона, который, посчитав, что тот сидит у него на шее и ест задарма хлеб, не стеснялся привлекать постояльца к работам в усадьбе. Городской житель Пахом не то что чурался сельского труда, но по своей природе тяготел к иного рода занятиям. Спиридон же, видя нелюбовь Пахома к расчистке хлева и уборке навоза из конюшен, то ли из вредности, то ли из-за личного нерасположения или классовой ненависти крепостного крестьянина к мещанину-ремесленнику подкидывал ему работёнку почернее. Чтобы использовать таланты мастера по назначению, это в намерения Спиридона не входило. Даже поучаствовать в выгонке дёгтя он отказывал ему, считая подобную работу слишком для него чистой. При этом не упускал случая поучать и всячески уязвлять его. Когда Павел возвратился из Главной квартиры, тот не замедлил пожаловаться, и Спиридон оставил гравёра в покое, однако обиду затаил и теперь глядел на него искоса.

С рассветом занятия продолжились. Бывалый кавалерист, прошедший не одну кампанию в составе регулярных конных частей императорской армии, Овчаров со всем усердием отдался обучению мужиков. Те хмурились, но под суровыми взглядами Федьки командам его подчинялись беспрекословно. Поскольку годных лошадей насчитывалось ровно двенадцать, Овчаров отобрал столько же мужиков, выказавших наибольшие успехи в верховой езде, сабельной рубке и меткость в стрельбе, и натаскивал их до упаду, пока темнота и подошедший Фёдор не прекратили его экзерциции.

— Полно, ваше высокоблагородие, совсем моих мужичков замучил, да и сам устал, поди! — улыбался он утиравшему пот Овчарову.

Мужикам на самом деле досталось. Привычные к крестьянской жизни, они с трудом постигали военную науку. Лошади плохо повиновались им и порой освобождали от седоков свои исхудавшие спины, сабли не желали слушаться рук, а выстрелы из карабинов зачастую больно отдавали в плечо. Результат, тем не менее, сказаться не замедлил: все наличные чучела являли собой жалкое зрелище. С простреленными головами и растерзанными туловищами, они красноречиво свидетельствовали о достижениях учеников Павла.

— Лошадей накормить и обиходить должно, а то у французов они больно отощали, да и сегодня им от нас привалило, — обратил внимание Фёдора на положение животных Овчаров.

— Нешто мы без понятия, ваше высокоблагородие! Спиридон, ты всё слышал?! Вели мужичкам скотиною заняться! — распорядился он и дружелюбно взглянул на Павла. — А таперича пойдём вечерять ко мне в избу, господин ротмистр, там и покумекаем, как богадельню брать будем, — пригласил он к себе Овчарова, что указывало на бесспорный авторитет, который приобрёл ротмистр в глазах Федьки.

Поутру двенадцать вооружённых до зубов всадников, не считая мужиков на телегах, в одной из которых разместились гравёр с Овчаровым, под началом Меченого выдвинулись в сторону Мятлевки. Павел убедил Федьку навестить Игнатия и ещё раз обсудить с ним предстоящую вылазку. Меченый пожал плечами, но спорить не стал. Что-то подсказывало ему, что у ротмистра образовались иные дела в Мятлевке, не имевшие прямого отношения к нападению на богадельню.

За полверсты до усадьбы отряд остановился. Решили разведать обстановку и дать отдохнуть ещё не восстановившимся лошадям. Пошли Фёдор с Овчаровым. Подобравшись с задов к помещичьему дому, они увидали возле чёрного крыльца Игнатия и кликнули его.

— Пойдём в дворовую избу, братцы, там и поговорим! — после взаимных приветствий предложил управляющий, увлекая гостей за собою. — В доме хранцузы, а посему в людскую вам лучше не соваться, — добавил он на вопросительный взгляд Меченого.

— Будьте покойны! Они вином балуются да с утрась в карты дуются. А колонель ихний у себя в комнате запершись, так и не выходит. Ежели б вы знали, господин ротмистр, как они барышне наскучили!

— Хорошо ли здоровье Анны Петровны? — живо откликнулся Овчаров, пользуясь тем, что разговор перекинулся на волнующий его всецело предмет.

— Слава Богу, хорошо, ваше высокоблагородие. Не раз о вашей милости спрашивала. — При этих словах дворецкого глаза Меченого лукаво заблестели, и он многозначительно хмыкнул.

— Полно лыбиться, Фёдор! — укоризненно посмотрел Игнатий на Меченого, тогда как Овчаров с непроницаемым лицом шествовал рядом.

— Ну, вы располагайтесь, а я обед соберу, — проводив их до избы, молвил дворецкий и поспешно удалился.

— Знатные у тебя щи, Игнаша, век бы такие хлебал! — похвалил принесённые разносолы Фёдор, облизывая ложку.

Павел ел не поднимая глаз, лишь украдкой бросая многозначительные взоры в сторону управляющего.

— Барышня ждут ваше высокоблагородие в своих комнатах. Попросили вас провесть, чтоб басурмане не заметили. Посему докушивайте — и пойдёмте, а Фёдор покамест здеся отдохнёт!

— Ступайте, ступайте, ваше высокоблагородие, а я и вправду отдохну малость, — поощрительно кивая, безропотно согласился Меченый, располагаясь на лавке.

— Здравствуйте, господин ротмистр! Уж не чаяла вас увидеть! — встретила Анна Петровна Павла, теребя бледными пальцами вышитый давеча платок.

— Чрезвычайные обстоятельства вынудили покинуть ваш гостеприимный дом, любезная Анна Петровна, однако всё время нашей разлуки я токмо и думал о вас.

— Говорите ль вы правду, сударь, или своими речами хотите понапрасну обеспокоить неопытную девицу и внести смятение в её сердце? — забыв про полагавшуюся в подобных обстоятельствах прелюдию жеманства, глядя в глаза Павлу, поинтересовалась она.

— Нет-нет, что вы, как можно! — горячо запротестовал он и, подойдя к Анне, взял её за руку. — Напротив, я пришёл узнать… осмелиться узнать у вас, любезная Анна Петровна, занято ли ваше сердце, и ежели оно свободно, смею ли я надеяться. Прошу великодушно простить меня, но сегодня в ночь меня ожидает предприятие, возможно, опасное. И я мечтал бы броситься в объятья жребия с лёгким сердцем и с мыслью, что меня ждёт, что обо мне думает такая девушка, как вы, Анна, — открыв свои чувства, в великом волнении умолк он.

— Моё сердце не занято, и вы можете надеяться, господин ротмистр! — просто произнесла она.

Услышав ответ Анны, он бросился на колени и принялся жадно целовать её руку.

— Венчаться — и немедля, немедля венчаться! — лихорадочно повторял он, сжимая в объятиях дрожащий девичий стан.

— Павел Михайлович, остановитесь, сюда могут войти! Чтобы наша помолвка состоялась, надобно написать опекуну! — изо всех сил пыталась высвободиться она.

— Пущай войдут, мне нечего скрывать, я люблю вас, Анна! — окончательно потеряв голову, как сумасшедший, повторял он.

Кто знает, как далеко зашла бы его пылкость, если бы не громкий стук в дверь Игнатия.

— Барышня, постояльцы требуют вас, они настоятельно просят к ним спуститься, — извиняющимся тоном лепетал в дверь управляющий.

— Опять эти чёртовы французы! Доколе можно выносить их наглые, превосходящие пределы приличий домогательства?! — поднимаясь с колен и давая наконец Анне свободу, в искреннем возмущении восклицал Овчаров.

— Остыньте, господин ротмистр! — оправляя помятое платье, строго заметила ему Анна. — Поверьте, они не преступают пределов приличий и ведут себя учтиво. А теперь, ради всего святого, уходите немедля. Игнатий проводит вас! — горячо молила она, при этом глаза её светились любовью.

Едва стемнело, маленький отряд выбрался из оврага и поспешил к Калужской заставе. Вдохновлённый состоявшимся объяснением, Павел пересел на лошадь, которую с готовностью уступил ему на время их марша Спиридон — самую норовистую из всех двенадцати, — и теперь ехал на полшага позади Меченого. До церкви Иоанна Воина добрались к полуночи. Прежде чем атаковать богадельню, Павел с Меченым спешились и бесшумно подошли к подворью.

— В богадельне всё по-старому, дети мои, — заверил встретивший их на пороге батюшка. — Пикет из двух ляхов у дверей и никакой охраны более. К пикетчикам ловчее подобраться с разных сторон. Лошадок под окнами ставьте; ежели что, вниз сиганёте и враз в сёдлах окажетесь. То, что тряпицами копыта обвязали, зело разумно. Мостовая дровяная, шаг конский далёко расходится. Да поможет вам Бог! — перекрестил их отец Серафим на прощание.

Подкравшись к караулу, Меченый со Спиридоном без труда свернули шеи охранявшим превращённую в казарму богадельню и со всеми предосторожностями пробрались внутрь. Вслед за ними вошли остальные. Лунный свет свободно проникал в отворённые из-за духоты и спёртого воздуха окна и позволял отчётливо видеть неприятелей. Разложившись по полатям, лавкам, а то и завалившись прямо на полу, смердя перегаром, смачно причмокивая, храпя и вздыхая, поляки спали. Множество опорожнённых бутылок и курительных трубок валялось на столах. Распределившись по этажам, коих числом было два, партизаны взялись за дело. Большинство неприятелей зарезали спящими, а те, кто проснулся, получил пулю или удар палаша. Люди Меченого едва успевали переменять пистолеты, прежде чем смогли осознать, что всё кончилось. Двоим ляхам удалось-таки убежать. Попрыгав из окон, они понеслись к заставе, оглашая околоток воплями о помощи.

— Уходим, Фёдор! Сейчас заиграют тревогу! — вытирая окровавленную саблю о рейтузы поверженного здоровяка улана, вполголоса бросил Овчаров.

— Всем уходить! — громко скомандовал Меченый и, подавая пример, выпрыгнул из окна первым.

За ним последовал Спиридон, и весь отряд высыпался на улицу. Вскочив на коней и погрузившись в телеги, мужики рванули из Москвы что есть мочи. Едва церковь Иоанна Воина осталась за спиной, заиграли тревогу.

— Пусти телеги вперёд! — бросил Павел Федьке, и тот немедля исполнил подсказанный манёвр.

Перестроившись, всадники скакали теперь позади летевших на последнем пределе телег, ожидая неминуемой погони. Её, однако, не последовало. Неприятель не решился на ночное преследование.

— Пора расставаться, Фёдор, а то мы таковым манером до твоей деревни доскачем! — круто осаживая коня, повернулся к Меченому Овчаров.

— Тебе же с Пахомом обратно в Москву надобно, а то ж я в пылу драки и позабыл! — смеющимися глазами взглянул на него Меченый, и в свете луны Павел явственно увидал рваный, тянувшийся от виска в обход левого глаза шрам, придающий его лицу свирепость, коей не был в действительности наделён добросердечный Федька.

Спешившись, они обнялись как братья.

— Будешь у Игнатия — сделай милость, передай мою записку, он разберётся!

— Без твоей надобности к нему собирался. Потребно докладать, как у нас тут всё путём вышло, — спрятал за пазухой послание Павла Меченый.

В обратный путь тронулись немедля. Телегу с лошадью, которую им хотел оставить Фёдор, по настоянию Овчарова не взяли.

— На своих двоих скорее добредём! — отказываясь от подарка, заверил его он.

— Через Калужскую заставу соваться не след, мало ли чего. Хотя я бы многое дал, чтоб хоть краешком глаза взглянуть, что там творится, — усмехнулся Овчаров присмиревшему после резни в богадельне Пахому.

— Тогда через какую, разумеете?

— Через Серпуховскую. Она недалече отсюда будет. Или Камер-коллежский вал перемахнём — и мы в Белокаменной! — рассмеялся он, вспомнив наставления Игнатия.

Перелезать через остатки земляного вала не пришлось, и, пройдя Серпуховской заставой (Овчаров объяснил караульным, что он, московский дворянин, прибыл вместе со слугой из своей подмосковной деревни узнать, осталось ли что после пожара от его дома), они вошли в город. Пожары окончательно унялись, но огонь уничтожил южную часть столицы, пожрав деревянные кварталы Замоскворечья. Каменные фундаменты домов и церкви указывали дорогу. Заглядывая по пути в погребные ямы (со вчерашнего дня, как их накормил щами Игнатий, они ничего не ели), Пахом наткнулся на лежавшую плашмя на кирпичном выступе дверь, служившую люком и закрывавшую вход в подвал сгоревшего дома. Подняв её, они увидали обширный погреб и ведущие вниз щербатые ступени.

Оставив дверцу открытой, дабы не сверзнуться с подозрительной лестницы, первым стал спускаться Пахом. Достав заряженные пистолеты, спрятанные за фалдами сюртука, Павел ожидал «добра» от гравёра. «Добра» однако не последовало. Приглушённый шум, походивший на возню, и глухой одиночный вскрик донеслись из глубины погреба. Несколько шагов вниз — и в свете свечей Павел заметил отвратительную конопатую рожу с ощерившимся ртом, полуобритым черепом и сатанинской улыбкой, коя могла принадлежать лишь колоднику. Выстрел пришёлся в упор, рыжий охнул и, выронив нож, повалился набок, размозжив голову о стоявшую возле лестницы кадку.

— Отпустите моего человека, инако перестреляю всех вас, аки воробьёв! — грозно приказал Павел, наводя пистолет в голову другого острожника.

— Полегшее, господин хороший! Мы люди мирные, знамо дело, никого зазря не обижам, а человечка твово малость приголубили, чтоб проведать, кто он есть и отчаво в пристанище наше убогое пожаловал, — отозвался хриплый голос из темноты.

— Ежели его не увижу, следующий выстрел разнесёт башку вот этому! — указал он дулом пистолета на толстого прыщавого мужика в лохмотьях, небрежно прикрытых лисьей шубой.

Услышав свой приговор, тот попятился назад, с тоскливым ужасом оглядываясь на предводителя. Главарь колодников понял, что с его людишками шутить не будут и пришелец на лестнице неминуемого застрелит толстяка, поэтому приказал вытолкнуть Пахома вперёд.

— Вот он, жив-живёхонек, слуга твой, — подвигаясь к лестнице, объявил главарь, в то время как другой колодник, чернявый, с вырванными ноздрями и короткой курчавой бородой, держал приставленный нож возле левого ребра гравёра.

— Пущай твой человек отойдёт от него! — приказал Овчаров, безошибочно предположив, что за предмет находится за спиной Пахома.

— Э-э-э, да ты многого желать изволишь, мил человек! Как твово слугу отпушшу, ты тута у меня, знамо дело, стрельбу затеешь и людей моих один Бог ведает скока положишь! Вона, один уж преставился! — указуя на рыжего, бездыханным трупом растянувшимся возле бочки, озабоченно заметил главарь.

— Стрелять не буду, коли слуга мой целым и невредимым возвернётся, — заверил острожников Павел. — А пожаловали мы к вам по одной нужде — пошукать, нет ли здесь какой провизии, ибо уже вторые сутки пошли, как ничего не ели, поелику дом мой со всем имуществом сгорел, а что не сгорело — мародёры расхитили, — не моргнув глазом соврал Овчаров.

— Ну, ежели дело в том, барин, тогда, знамо дело, вашей беде я подмогу. Родька, отпусти баринова человека и дай ему харчей! Нам едино стока не осилить!

Родька нехотя повиновался и, убрав нож, захромал к широченной, перевёрнутой кверху дном бочке, служившей для острожников столом. Прицепленная деревяшка заменяла ему недостающую часть ноги. Овчаров убрал пистолет и спустился вниз на пару ступеней.

Подвал освещался толстыми восковыми свечами, забранными из церкви, впрочем, как и многое остальное. Вдоль одной стены шёл внушительный ряд кадок с разными припасами, вдоль другой — банки варенья, астраханские осетры, беспорядочно наваленные друг на друга, стерляди, икра и бутылки с вином. Сверху свисали свиные окорока и сахарные головы. Посреди подвала возвышалась куча всевозможного платья, а также куски разномастной материи, средь которой проглядывался объёмистый пук ассигнаций. Тут были и бархат, и парча, и атлас; на разостланных на полу рогожах блистали золотая и серебряная посуда, украшения с драгоценными камнями и богатая церковная утварь.

В углу, нежась на сафьяновых матрацах и пуховых подушках, возлежали хмельные колодники и курили трубки. Голову одного из них украшала косынка, разорванная женская сорочка обнажала мохнатую грудь, а плисовые шаровары на ногах довершали живописную картину. Голову другого острожника украшала ермолка, стёганная на вате женская исподница в виде испанской мантильи драпировалась на плечах, нижняя часть тела втискивалась в узкие нанковые штаны, достававшие лишь до колен; его мясистые икры оставались голыми, ступни ног закрывали растоптанные грязные валенки, укреплённые в лодыжках верёвками, скрученными из разноцветного тряпья. В головах у них валялись ружья, сабли, кинжалы, поварские ножи, топоры, кистени и всякое прочее оружие.

Резанув пару аршин сукна, Родька сгрёб со стола всё, что там находилось: изрядный шмат окорока, пол-осетра, туесок икры, бутылку вина, несколько калачей и булок, — и, связав всё в узел, подал Пахому.

— Ну а таперича ступайте, нежданные гости, извиняйте нас грешных за неласковый приём и надолго забудьте про это место! — напутствовал их предводитель колодников, когда навьюченный узлом Пахом подобрался к лестнице.

— Да сопутствует вам удача! — не стал рассусоливать прощание с лихими людьми Овчаров, живо поднялся на свет божий и, дождавшись Пахома, плотно захлопнул дверь.

— Пойдём скорее отсюдова, не то у меня аппетит пропадёт вовсе! — подгонял мастерового Павел, когда, выбравшись из подземелья, тот начал озираться по сторонам и щуриться на дневное солнце.

Густой запах разбитого нужника заставил свернуть за остов чьего-то дома, и, пройдя пару шагов, они оказались под сводами обгоревшего каменного здания.

— Делаем привал тут! — решительно заявил Павел и уселся на толстенное бревно, которое даже огонь не смог пожрать полностью. Опустив булку в бочонок с икрой и откупорив бутылку, он принялся за еду, тогда как Пахом мрачно сидел рядом и не смотрел в его сторону. — Отчего не ешь? Али угощенье не по нраву?

— По нраву-то по нраву, однако ж зачем вы того конопатого убили? — сопел носом мастеровой.

— А ты хотел, чтобы он меня первым ножичком по горлу чикнул? У меня, знаешь ли, остались дела и на этом свете! — вспомнив об Анне и поручении фельдмаршала, машинально провёл рукою по воротнику сюртука Павел. Охранного листа светлейшего там не было. Перед набегом на богадельню он попросил Анну распороть воротник и извлечь зашитый в него конверт.

— Это важная бумага, Анна, для меня важная, и я желаю, чтоб она хранилась у вас, покамест я не вернусь. В случае чрезвычайности вам надлежит вскрыть конверт и, поняв из его содержания, доставить тому, кому он потребен будет.

— Не тревожьтесь, я всё исполню как вы просите. Вот, возьмите ладанку, она непременно обережёт вас! — и, надев её на шею ротмистру, она поцеловала его.

— Давай, лопай, полно рассуждать! — протянул он намазанную икрой булку Пахому, а сам взялся за окорок. — Пойми, инако нельзя было. Это же отпетые разбойники. Такому горло перерезать — что стакан воды выпить, а ты антимонии разводишь! Лучше винца отхлебни и за мясо принимайся! — отламывая ломоть окорока, дружески посоветовал ему Павел.

Доев икру с булкой, умяв окорок и допив вино, они развалились возле бревна, решив осетра с калачами оставить на потом. «На потом» оставить не довелось. Пока они почивали, кто-то подкрался к бревну и, не мудрствуя лукаво, забрал спрятанный в его тени узел. Больше всего сокрушался пропажей провизии гравёр. Беспомощно разводя руками, он с виноватым видом ходил взад-вперёд, заглядывал под бревно и, удостоверившись в непреложном отсутствии узла, бранил на чём свет стоит поганых французов.

— Отчего ты взял, дурья башка, что французы забрали узел? — посмеивался Овчаров.

— Как отчаво? А кто ж тогда его взял? Вестимо, хранцузы, инако некому! — пребывал в искренней уверенности он.

— Коли то были французы, тогда вместе с ним они забрали бы и нас с тобой, любезный мой друг Пахом.

— Нас-то с чаво?

— Да с того, чтоб приспособить к каким-нибудь работам! То же награбленное добро, к примеру, нести. Нет, здесь русские мародёры хозяйничали. Это их рук дело! — уверенно возразил Овчаров.

Не успел он договорить, как возле бревна, будто из-под земли, возникли четверо неприятелей с огромными тюками за спинами.

— Ah Russes! Allons! Allons! An avant! Vite![52] — в один голос радостно вскричали они, сбрасывая тюки с натруженных от непривычной работы спин. Овчаров собрался уж выхватить пистолеты, но, увидав за спинами французов с десяток их соотечественников, решил подчиниться. Взвалив тюки на плечи, понукаемые неприятелем, они направились в сторону Китай-города, сильно разрушенного огнём. Затем прошли по Варварке, повернули на Мясницкую и, покрутившись меж закопчённых развалин, неожиданно вынырнули возле Спасских казарм — как оказалось, конечному пункту их путешествия. Поравнявшись с казармами, Павел остановился. Их растерзанный вид поразил его. Рухнувшая кровля, обугленные стены и свисающие вдоль них из зияющих оконных проёмов, болтающиеся на ветру простыни — вот что осталось от принимавшей страждущих ещё неделю назад обители. «Неужто помещённые сюда опосля Бородинского сражения раненые погибли?» — глядя на связанные простыни, страшная догадка озарила его.

— Diable! Russe! An avant! Marche, marche![53] — вывел Павла из задумчивости схватившийся за палаш француз. Угроза удара по голове отрезвила Овчарова, и с удвоенной энергией он зашагал вперёд.

— Пришли, ваше высокоблагородие! — раздался голос освободившегося от ноши Пахома.

Овчаров собрался было последовать его примеру — спрятанные под фалдами сюртука пистолеты немилосердно врезались в спину, — но неприятель с обнажённым из ножен палашом недвусмысленно показал, что следует пройти внутрь дома. Павлу пришлось подняться по лестнице и занести узлы куда хотел француз — худой жилистый гасконец с перебитой в локте рукой.

— Bataille de la Moscowa![54] — попытался потрясти раненой рукой он (как успел заметить Овчаров, гусарский капитан) и улыбнулся. — A la notre![55] Гасконец радушно пригласил Павла разделить с ним вино и, вытащив из узла бутылку, отшиб тесаком горло. Павел не стал отказываться.

— Кажется, это бордо, капитан? — утирая губы, поинтересовался Овчаров.

— Совершенно верно, месьё! Признаться, во Франции я нечасто пивал подобные вина, коньяки и ликёры, какие мне довелось испробовать в Москве! На родине мне это было не по карману! А вы, я вижу, неплохо говорите на нашем языке и… — выдержал паузу он, — понимаете толк в вине и воинских званиях Великой армии!

— Я дворянин и помещик, капитан, а в прошлом такой же гусар, как и вы. Незадолго до этой кампании вышел в отставку и удалился в своё поместье недалеко от Вильны.

— О, Вильна! Мы проходили её! Там живут очаровательные дамы! С одной из них я имел маленькую связь! — Глаза гасконца мечтательно загорелись, и приятные воспоминания далеко унесли его.

— Да, полячки чрезвычайно милы! — не без оснований поддержал капитана Овчаров.

— Простите моё небрежение, я не знал, кто вы, поэтому заставил тащить эти чёртовы тюки. Позвольте представится: капитан Верней!

— Ротмистр Овчаров… Ротмистр в отставке, — после некоторой паузы отрекомендовался Павел.

— Каким ветром вас занесло в Москву в такое неподходящее время, месьё Офшарофф?

— Был задержан в Смоленске, куда приезжал по личным делам, ну а затем неотрывно сопровождал вашу армию аж до самой Москвы. Будучи прикомандирован к Главной квартире по приказу…

— Вы видели императора?! — не дослушав рассказ Овчарова, в сильнейшей экзальтации вскричал Верней.

— И не раз беседовал с ним.

— Невероятно! Я, служивший под его началом и проведший три кампании, не могу похвастаться, что имел счастье говорить с ним. А вы, русский… Поразительно! — не переставал возбуждённо повторять он.

— У меня будет к вам просьба, капитан, — видя расположение к себе гасконца, решил попытать счастья Павел.

— К вашим услугам, месьё Офшарофф!

— Мне со слугой, — он указал на слонявшегося под окном Пахома, — надобно непременно попасть в Кремль, к маршалу Бертье. Дабы избегнуть гибели, когда бушевал пожар и всё вокруг превратилось в огненный океан, мы покинули Кремль и вышли из Москвы, успев угодить в лапы казаков, принявших нас за шпионов. Теперь же, чудом спасённые, мы возвращаемся, и я хотел бы, чтобы насилие… э-э-э… не повторилось и мы благополучно добрались бы до места. Не могли бы вы дать провожатого?

— Леруа! — крикнул Верней, выглянув из окна. — Проводишь русских господ в Кремль! — указал он на стоявшего внизу Пахома и приблизившегося к окну Павла.

— Благодарю вас, капитан, а то, знаете ли, не хотелось вдругорядь попасть под ношу и оказаться на противоположном конце города.

— Я вас отлично понимаю, месьё Офшарофф. Ещё по глотку — и в путь, — поднёс он к губам Павла бутылку.

— Ваше здоровье, капитан! — Павел отпил вина и возвратил бутылку.

— Что ж, ступайте, Леруа вас ждёт! Может, когда-нибудь и свидимся, — с философской грустью бросил гасконец.

Леруа, рослый крепкий сержант с пшеничными бакенбардами и выразительными усами, в точности выполнил приказ Вернея и проводил их до Спасских ворот. По дороге им встретились полки кавалерии, шедшие в центр города. У кирасиров лошади были вороные, у уланов — гнедые, у гусар — серой масти. Павел с удивлением отметил, что лошади были свежи, здоровы и неплохо откормлены, а люди веселы и хороши собой.

«Похоже, в Москву вошли резервы с продовольственными фурами», — подумал он, глядя на улыбавшихся кавалеристов, некоторые из которых за время марша к Москве обросли длинными окладистыми бородами. Облачённые в белые мундиры кирасиры смотрелись внушительно и грозно, а их медные каски с длинными красными хвостами замечательно блестели на заходящем солнце. У каждого за плечами висел карабин, а на левом бедре — широкий и длинный палаш. Уланы выглядели скромнее. В синих мундирах, в высоких четырёхугольных киверах и с короткой пикой в руке, они замыкали двигавшуюся шагом колонну, в середине которой теснились ряды гусар. В тёмно-зелёных мундирах с нашитыми на груди шнурками жёлтого цвета, в высоких меховых шапках с разноцветными султанами и блестящими гербами Франции, они имели бравый и воинственный вид. Всю картину портили овсяные снопы, прикреплённые к передней луке седла каждого кавалериста, из-за чего всадники выглядывали как бы из-за покрытого жатвою поля.

«А с фуражом у них плоховато. Видать, каждый должен сам заботиться о своей лошадке. Бьюсь об заклад, и двух недель не пройдёт, как от этой блестящей кавалерии не останется и следа!» — хмыкнул Павел, провожая взглядом удалявшихся конников.

Глава 9.

Тайны Кремлёвского двора. Продолжение

— Где вы пропадали?! — вопрошал Павла недоумевавший адъютант маршала полковник Шарль де Флао, когда они оказались за стенами Кремля, и после дотошных расспросов дежуривший возле ворот офицер велел вызвать кого-нибудь из маршальских адъютантов. — Император спрашивал о вас.

— Поверьте, господин полковник, мне есть что сказать маршалу в своё оправдание, а ежели потребуется, то и императору!

— В таком случае я прямо сейчас проведу вас к Бертье! — с искренней готовностью предложил де Флао, и они поспешили во дворец.

Пахом с пистолетами, которые ему незаметно по дороге отдал Овчаров, шагал поодаль. Выяснилось, что Бертье у Наполеона, однако попавшийся им навстречу Лелорнь, узнав от Павла о его приключениях, уверил де Флао, что немедля доложит о нём его величеству. Совещание было в самом разгаре, когда в сопровождении Лелорня Овчаров вступил в залитый светом массивных люстр огромный приёмный зал. Великолепный, инкрустированный серебром и слоновой костью стол с развёрнутой на нём картой стоял точно под центральной люстрой, прямо под которой столпились маршалы. Помимо Бертье, на совещании присутствовали маршалы Мортье, Ней, герцог Виченцский Коленкур и генерал-интендант Великой армии, государственный секретарь граф Дарю.

— О, месьё Офшарофф! — воскликнул Наполеон, едва завидев Павла. Присутствующие подняли головы и недоумённо уставились на ротмистра. — Где вас носило столько времени? Лелорнь доложил мне, что, бежав от московских пожаров, вы провели неделю в русском лагере?! — Бонапарт стремительно подошёл к нему. — Расскажите нам, что вы там видели, интересно должно быть всем! — обвёл взглядом приглашённых Наполеон.

Павлу ничего не оставалось, как поведать небылицы про казаков и почти сущую правду о пребывании в Красном на Пахре.

— Когда вас захватили казаки, где вы находились? — склоняясь над картой, спросил Бонапарт.

— За Калужской заставой, не далее полулье оттуда, ваше величество!

— Это же владения Понятовского, Бертье?

— Совершенно верно, сир!

— Так какого чёрта там делают казаки? — недовольно свёл брови император.

— Нас пленил их разъезд прямо на дороге, ваше величество, когда мы намеревались возвратиться в Кремль, — ответил за начавшего чаще обычного заикаться Бертье Павел.

— И после допроса казаки провели вас в штаб Кутузова? — с усмешкой спросил генерал-квартирмейстер граф Дарю, показывая тем самым, что он ни на грош не верит рассказу Овчарова.

— Не совсем так, ваше высокопревосходительство! Надев на глаза повязку, казаки повели нас в лес, в сторону от дороги. Ветки то и дело стегали по лицу, и я часто задевал плечами стволы деревьев. К тому же этот явственный лесной запах и пение птиц…

— Хорошо, допустим, — поморщился генерал, — рассказывайте дальше!

— Сколько шли по тому лесу, не скажу, но долго. Меня допросил их войсковой старшина, после чего нас посадили на телегу и доставили в русский лагерь.

— Где и когда вас допрашивал Коновницын? — вцепился в Павла дотошный Дарю.

— В приёмной или кабинете. Скорее, в приёмной — там толпилось много народу и все хотели попасть к Кутузову. Касаемо же дня, то полагаю, девятого сентября, ваше высокопревосходительство!

— Эти шептания о мире вы слышали тогда же? — Наполеон взял инициативу в свои руки.

— Именно так, ваше величество, более в приёмной главнокомандующего я не был.

— Помните, что вы говорили мне в Гжатске? Дескать, ваш император никогда не подпишет мира и будет уповать на партизанскую войну и мороз, пока мои армии попирают земли его империи, — злорадно хмыкнул Бонапарт, оглядывая искоса Коленкура.

— Отлично помню, ваше величество, однако ж кто знал, что всё так обернётся. Одно дело строить предположения, и совсем другое — исходить из уже свершившейся реальности. Поражение русской армии на Москве-реке и ваше вступление в столицу, несомненно, отрезвили двор и Главную квартиру, — продолжал бессовестно врать Павел.

— Едва ли… — полушёпотом усомнился Дарю, и их взгляды с Коленкуром понимающе встретились.

— Значит, вам сняли повязку в приёмной? — вступил в разговор маршал Ней, и его вопрос прозвучал как бы не к месту, хотя преследовал вполне конкретную цель — что удалось увидеть Овчарову в русском лагере.

— Да, ваше высокопревосходительство, когда я оказался в приёмной, повязку с меня тотчас сняли, а когда я её покидал, повязали вновь.

— Стало быть, где располагается лагерь Кутузова, вам неизвестно? — наконец задал свой вопрос нещадно грызший ногти Бертье, нимало не стеснявшийся окружающих.

— Я могу лишь предположить, ваша светлость! — При этих словах Овчарова глаза Бонапарта заблестели и сам он заметно напрягся.

— Можете не затрудняться с ответом, мне известно, где прячется старый лис и вся его разбитая армия, — неожиданно заявил Наполеон, с торжествующим видом смотря в упор на Овчарова. — Впрочем, нам будет занятно испытать вас, месьё Офшарофф! Подойдите к столу и покажите на карте местонахождения Кутузова.

Оказавшись возле стола, Павел, недолго думая, указал на село Троицкое, находившееся в десяти с половиной верстах от Красного.

— Вот и не угадали! — усмехнулся Бонапарт и, глядя в удивлённые глаза Овчарова, ткнул пальцем в настоящее расположение Главной квартиры и русской армии, о котором он узнал от гонца Мюрата за полчаса до совещания с маршалами. — Красное на Пахре, это южнее Троицкого, если двигаться по Старой Калужской дороге, месьё Офшарофф! Можете быть свободным, а пока снеситесь с Лелорнем или с де Флао, они позаботятся о вас.

— Что скажете, господа? — обратился Наполеон к собравшимся, когда дверь за Павлом закрылась.

— То, что к русским подходят резервы и их снабжение улучшилось, не вижу в том ничего удивительного, сир. Однако каким образом этому ротмистру удалось так легко выпутаться? Почему его сразу не расстреляли? — заявил проницательный Дарю.

— Полагаю, в ставке Кутузова приняли на веру его объяснения. Хотя легенда про ищущего своих раненого русского офицера, чудом выбравшегося из горящей Москвы, далека от идеала, но в общем правдоподобна, — отчасти согласился с генерал-интендантом гигант Ней.

— Меня интересует другое. Каково ваше суждение о разговорах в ставке Кутузова? — затронул животрепещущую для себя тему Наполеон.

— Каковы бы они ни были и кем бы ни велись, даже если предположить, что этот русский прохвост не заслан к нам самим Кутузовым и говорит правду, перемирие с Александром невозможно, особенно сейчас, когда мы пребываем в его древней столице, опустошённой и сожжённой, сир! — подняв глаза на Бонапарта, твёрдо произнёс Коленкур.

— Ваше мнение нам известно, — в раздражении отмахнулся от герцога император, — а что скажите вы, Дарю? — обратился к самому независимому и, по большому счёту, дальновидному из своих сотрудников Наполеон.

— Герцог прав. Александр не пойдёт на мир, сир.

— Тогда, чёрт возьми, мы сами придём к нему! — в сильнейшем возбуждении выкрикнул Бонапарт и, заложив руки за спину, принялся мерить шагами огромную залу.

— Марш на Петербург в условиях приближающихся холодов и армии Кутузова за спиной…

— Да знаю, знаю, Дарю! — нетерпеливо перебив генерального интенданта, неожиданно принял его точку зрения успокоившийся Бонапарт. — Но что нам делать сейчас?! Мир мне необходим как воздух! — экспрессивно воскликнул он, обводя жгущим взглядом маршалов.

— Предлагаю укрепить Кремль, оставить там гарнизон, а основными силами ударить по русским, раз теперь нам известно их точное местонахождение. Незачем сидеть сложа руки и зря терять время, пока Кутузов усиливается. Мы учиним ему небывалый разгром, второй Аустерлиц, и, потеряв армию, Александр подпишет какой угодно мир, ваше величество, — уверенно заявил неустрашимый Ней, проводя рукой по рыжим волосам и делая шаг вперёд мощными длинными ногами.

— Даже потеряв армию, царь не пойдёт на переговоры, — неколебимо стоял на своём Коленкур, чем нимало бесил Наполеона, которому идея Нея пришлась по вкусу.

— Ваши мысли и поведение, Коленкур, сродни упрямому ослу и недостойны знающего русский двор дипломата, — посыпались оскорбления из уст императора.

— Как знающий русский двор и его главу дипломат, я буду с упрямством осла повторять, что мир с Александром невозможен, пока наша армия занимает его территорию. В Петербурге есть фигуры, готовые заключить мир с нами, но царь не сделает этого ни при каких обстоятельствах. Если же ваше величество полагает, что я думаю как осёл, мне не место на императорском совете вашего величества. — Уязвлённый Коленкур взялся за шляпу.

— Герцог Виченцский, мы не закончили! — примирительно бросил Бонапарт, и тот оставил шляпу в покое.

— Итак, господа! Зимовать в Москве неприемлемо, идти на Петербург невозможно. Остаётся — или ждать мира от Александра, — Наполеон предостерегающе взглянул на Коленкура, — или последовать мнению Нея — выйти в ближайшее время из Москвы, разгромить Кутузова, а дальше — иншалла![56] — вспомнил времена египетского похода Бонапарт. — Все свободны, господа, кроме маршала Мортье и, естественно, вас, мой дорогой Ней, — разом прекратил бесполезные словопрения император. Оказавшись за дверьми, Коленкур продолжал отстаивать своё мнение перед Дарю, тогда как раздосадованный Бертье, рассеянно кивнув, поплёлся в свои покои, где столкнулся нос к носу с ожидавшим его де Флао.

— Я устроил русского ротмистра и его помощника в Арсенале, в той самой комнате, которую они занимали ранее, ваша светлость, — отчитался патрону адъютант.

— А, этот русский! Мы ещё хлебнём с ними горя, дорогой Шарль! — невольно вырвалось у Бертье, и, оставив де Флао в полнейшей растерянности, он отправился спать, потребовав к себе камердинера.

Наутро Бертье вызвал Овчарова и показал доставленные эстафетой чистые клише для печатания десятирублёвых ассигнаций.

— Де Флао предоставит в ваше распоряжение машину, которую вы так легкомысленно бросили, — недобро посмотрел на него Бертье, — а также вот эти чистые доски и прочий инструмент. Так что потрудитесь вернуться к вашим обязанностям, месьё Офшарофф! Надеюсь, впредь вы никуда не исчезнете! — не без ехидства и почти не заикаясь, вымолвил маршал и с усердием взялся за обгрызание ногтей.

— Теперь за дело, Пахом! — отдавая доски с инструментом, весело произнёс Павел.

— За дело таки за дело, ваше высокоблагородие! Токмо где мы дело-то сие исполнять зачнём? Прямо здесь или в каком подвале?

— Прямо здесь и зачнём. Адъютант маршала принесёт бумагу — и вперёд. А ты давай клише расчерти как должно. Будем красненькие печатать[57].

Казалось, Наполеон, как за спасительную соломинку, ухватился за идею Нея. Именно так это воспринял Бертье, будучи весьма огорчённым концовкой вчерашнего совета, когда император обошёлся без него. Однако дело обстояло далеко не так, как представлял себе маршал. «Мирная доминанта» продолжала играть дурную шутку с Бонапартом.

«Выйди я немедля из Москвы и ударь по Кутузову — можно похоронить все надежды на мир с Александром. К тому же одному Богу известно, удастся ли разгромить русскую армию одним махом».

Подобные мысли парализовали разум и волю Наполеона. Кутузов же своим «затяжным» манером ведения войны и распространением «мирных» слухов лишь подогревал его веру в возможность окончания кампании в Москве, чем усугублял положение Великой армии. Стратегия измора начинала брать верх над стратегией сокрушения.

— Лелорнь, пошлите за русским ротмистром. Я хочу побеседовать с ним, — решил разговором с Овчаровым развлечь себя Бонапарт.

— Как дела, месьё Офшарофф? — Наполеон уставился на Павла напряжённым взглядом.

— Всё идёт своим чередом, государь! Мой помощник изготовил клише для печатания десятирублёвок, а сегодня господин адъютант его светлости полковник де Флао доставил нам требуемую бумагу. К вечеру опытная партия ассигнаций будет готова, ваше величество.

— Превосходно, Офшарофф! Мы не сомневались в ваших талантах! Не хотите ли ещё раз побывать в гостях у Кутузова и доставить князю моё письмо, — резко сменил тему Бонапарт и посмотрел в окно. Перспективный вид на реку, несущей свои потемневшие воды сквозь руины Москвы, открылся его мятущемуся взору.

— Это будет последний день моей жизни, ваше величество! Меня немедля расстреляют как предателя и французского шпиона, а ежели до них дойдут сведения о моих последних художествах с ассигнациями — думаю, повесят.

— Я не учёл подобного исхода, Офшарофф, — в мрачной задумчивости отступил от окна Наполеон.

— Счастлив послужить, вашему величеству, однако это поручение превосходит мои скромные возможности, сир!

Павел понимал, что последняя встреча с Наполеоном принесла плоды и хитроумная уловка фельдмаршала удалась, однако прибыть в Главную квартиру с посланием Бонапарта означало прослыть предателем своего государя и Отечества. А может, это ловушка и за предложением Наполеона прячется подвох?

— Кроме того, в Ставке могут усомниться в подлинности доставленного мною послания, — выкручивался как умел Павел. — Не смею советовать вашему величеству, однако ж предположу, что подобное письмо должен доставить посланец в ранге генерала, — украдкой следя за выражением глаз Наполеона, пытался донести свою мысль он.

— Быть может, вы и правы, сударь! — с гнетущим спокойствием на лице отстранённо протянул Бонапарт, продолжая смотреть в окно из глубины кабинета.

Меж тем Овчаров не спешил уходить. Пользуясь случаем, он решил спросить о Кшиштофском.

— Обратитесь к Бертье или Сокольницкому! — сквозь призму собственных дум отмахнулся от ненужного вопроса Наполеон и, начисто забыв о ротмистре, вышел из комнаты.

Скривив лицо, Бертье выслушал его просьбу и пообещал справиться о Кшиштофском в штабе Пятого корпуса.

— Однако при Москве-реке он сражался не под знамёнами князя Понятовского, а в рядах пехотной дивизии Сокольницкого и, возможно, был ранен, как и сам генерал, — смиренно возразил Павел.

— В таком случае отправляйтесь на Поварскую, там сейчас обретается бюро Сокольницкого, и наведите справки у пана генерала сами, — уставился в лежавшие перед ним бумаги маршал, красноречиво показывая, что аудиенция окончена.

«Сами так сами», — ворчал про себя Овчаров, выходя от Бертье.

— Месьё Офшарофф! Вам понадобилось что-то ещё, помимо бумаги? — окликнул его в дверях маршальской приёмной де Флао.

— Нет, господин полковник, всё в порядке, мы приступили к работе. Час назад меня вызывал император, — решил мимоходом продемонстрировать значимость собственной персоны Овчаров, — а после я был у вашего патрона маршала, но он не пожелал помочь мне. — Грустная озабоченность растеклась по лицу Павла.

— Если не секрет, в чём состояло ваше дело к маршалу? — учтиво спросил де Флао, недвусмысленно намекая, не будет ли он в силах оказать требуемую услугу столь важной персоне, какой теперь стал месьё Офшарофф.

— Я ищу друга и соседа по имению — лейтенанта Хенрика Кшиштофского, служившего в Пятом польском корпусе, а в сражении при Москве-реке воевавшего в дивизии генерала Сокольницкого. К нему и отослал меня маршал, но я не уверен, знает ли о нём что-либо генерал, так как был сам тяжело ранен в битве.

— Навестите генерала, как и рекомендовал вам маршал, а потом, в случае отрицательного ответа, я попробую прошерстить списки убитых и раненых — возможно, ваш друг отыщется в них.

— Премного благодарен, господин полковник. Лейтенант Кшиштофский храбрый офицер и сражался как лев при Москве-реке. Об этом говорил мне сам Сокольницкий, когда я случайно нашёл его раненым в лекарской палатке. К тому же он мой друг…

— Разделяю ваши чувства, месьё Офшарофф и сделаю всё от меня зависящее. У самого друг пропал без вести в этом сражении. Вероятно, он погиб, и я мучаюсь мыслью, как известить родных… Кстати, не дать ли вам провожатого, а то, знаете ли…

— О, поверьте, знаю, господин полковник! — с удивившей адъютанта горячностью отозвался на предложение де Флао Павел.

Посещение Поварской ничего не дало. Генерал пребывал в неведении относительно судьбы Хенрика, поскольку после ранения ничем не командовал (его пехотная дивизия в результате кровопролитнейших приступов Семёновских флешей понесла колоссальные потери и, по сути, перестала существовать), а как пошёл на поправку — вновь возглавил столь обрыдшее ему разведывательное бюро. Впрочем, «пошёл на поправку» в случае с паном Михалом страдало явным преувеличением. Сокольницкий припадал на ногу, кожа на лице приобрела землистый оттенок, да и вообще выглядел он неважно.

— Обратитесь к Бертье! — тусклым голосом посоветовал он — Пускай его штабные просмотрят списки убывших, — пан Михал намеренно избегал слова «убитых», не желая видеть среди них своего протеже и сына старого товарища, — и когда его разыщут, не сочтите за труд известить меня или капитана Солтыка, вы его знаете, — в поникшем настроении проронил на прощание он.

Заверив генерала, что исполнит его просьбу, Павел вышел на улицу, где его ожидал провожатый — рядовой молодой гвардии из дивизии Клапареда.

— Месьё спешит? — немного помявшись, спросил он Овчарова.

— Отнюдь, — ответил Павел, с интересом оглядывая солдата, малого лет тридцати, с напрочь отсутствовавшими бровями, отчего его подвижная физиономия выглядела комично.

— Тогда, может, заглянем на Полянский рынок, там торгуют провизией, и я бы не прочь прикупить кое-что, — без обиняков признался солдат.

— Пошли! — без лишних разговоров согласился Овчаров. Ему было занятно взглянуть на рынок и ведшуюся там торговлю.

Безбровый оказался прав. На Полянском рынке работал подвал, торговавший разным провиантом. Множество фур, кибиток и телег лепилось к нему, где французы складировали разную дичь, ветчину и говяжьи стяги. Солёная рыба, солонина, огурцы и грибы не пользовались спросом и отдавались практически даром. Всё это изобилие, стоя в отдалении, пожирали жадными глазами москвичи, очевидно опасаясь попасть под ношу или изведать фухтелей, на кои не скупился неприятель.

Бродя по рынку и затариваясь провиантом, они заметили огромную погребную яму, до краёв наполненную пивом, на колыхавшейся поверхности которой плавали бочонки с выбитым дном. Стоя на коленях и припав, как к иконе, к берегам пивного озера, подобные стаду животных, пришедших на водопой, обезумевшие охотники до браги наслаждались пенистой влагой, черпая её шапками и попавшимися под руку лоханями.

Проходя берегом Москвы-реки, Павел обратил внимание на обгорелые барки и подмокшие кули, громоздившиеся на берегу. «Ага! Так это же те самые горевшие барки, кои я наблюдал с Пахомом с Ивановской колокольни! Видать, дожди добавили воды в реку и барки снялись с мели», — легко догадался он, с любопытством следя за действиями французов. Соорудив плоты, солдаты подплывали к дрейфующим посудинам и, ловко взобравшись на них, извлекали из их чрева муку, коя немедля шла на выпечку столь вожделенного хлеба.

Отдав Пахому нежданно приобретённую снедь и взглянув на работу — убранные в связки банкноты красовались на столе, — он прихватил несколько купюр и отправился к де Флао. Ставить отличительный знак на ассигнациях, о чём они договорились с Чернышёвым в Смоленске, и «портить» под него правильно выгравированные клише, Павел не спешил. «Ещё успеется, — рассудил он, — а покамест будем так печатать».

Де Флао внимательно просмотрел списки убитых и раненных при Бородине и обнаружил среди них Кшиштофского. Его, как тяжелораненого, отправили в Колоцкий монастырь, радостно сообщил он Овчарову.

— Чёрт, далековато, однако, — поблагодарив адъютанта, тяжело вздохнул Павел.

— Порядка двадцати пяти лье[58] отсюда, — грубо прикинул расстояние де Флао.

— Стало быть, скоро туда не добраться, — теребя затылок, задумчиво протянул Овчаров.

— Состояние нашей кавалерии вам, полагаю, известно.

— Думаете, за неделю можно обернуться? — продолжил размышлять вслух ротмистр.

— Недели должно хватить, — утвердительно кивнул полковник.

— Но как получить разрешение его светлости? Должен вам сознаться, дорогой де Флао, ваш патрон маршал с некоторых пор стал питать ко мне явное нерасположение. Беспокоить же императора по столь незначительному поводу, согласитесь, дерзко.

— А что мешает вам ещё раз наведаться к Сокольницкому и испросить содействия у него? Вы, кажется, говорили, что лейтенант Кшиштофский сын его старого приятеля.

— Вы подали мне прекрасный совет, господин полковник! — обрадованно воскликнул Овчаров.

Облачившись в капральскую форму гвардейского драгуна, кою ему любезно предоставил всё тот же де Флао, дабы лишний раз не обременять солдат Великой армии сопровождением своей особы, он поспешил на Поварскую, предварительно оставив полковнику банкноты для показа Бертье.

— Может, эти изделия растопят ледяное сердце его светлости и вернут его благорасположение! — с неприкрытой иронией бросил напоследок Павел, торопливо скрываясь в дверях.

Идея разыскать Кшиштофского и под этим предлогом вырваться из Кремля, зародилась в мозгу Павла, едва он узнал о намерении Наполеона обратиться с личным письмом к Кутузову. Он решил побывать в Мятлевке, увидеть Анну и передать через Игнатия записку Фёдору, уведомляющую Кутузова о желании Бонапарта заключить мир. Нужно только убедить Меченого срочно посетить Красное, а самому отправиться в Колоцкое и найти в тамошнем монастыре раненого Хенрика.

— Вы исполнили товарищеский долг, пан Овчаров, благодарю вас за себя и родственников пана Кшиштофского. Я немедля пошлю капитана Солтыка в Можайск, в окрестностях которого он живо отыщет это чёртово аббатство и привезёт сюда пана лейтенанта! А не то, Матка Боска, он отдаст Богу душу, прежде чем мы его увидим!

Подобный поворот дела не устраивал Овчарова, и он, извиваясь аки уж, убедил пана генерала, что сам отправится в монастырь, местонахождение которого ему хорошо известно.

— Одно лишь письмо вашего превосходительства маршалу Бертье — и я отбываю!

— Добже, пан Овчаров. Хотите первым увидеть друга? Что ж, похвально, похвально! Всем бы молодым людям сердечное рвение, подобное вашему, — произнёс ожививший Сокольницкий и взялся за перо.

Через несколько минут письмо было готово, и, церемонно раскланявшись с генералом, под благодарным взглядом Солтыка, которому далеко не улыбалась перспектива поездки в Можайск, Павел поспешил к Бертье. С презрительным видом повертев перед собой послание пана Михала, маршал в конце концов разрешил.

— Даю вам неделю, и ни дня более. Зарубите себе на носу. Император доволен вашей работой, и, если бы не новые изделия, которые передал мне полковник де Флао, записавшийся к вам в адвокаты, — маршал вытащил из ящика стола красненькую бумажку, — я едва ли б пошёл вам навстречу.

Не дожидаясь утра, с эскортом из полувзвода гусар Молодой гвардии, коих ему предоставили по приказу Бертье, Павел поскакал в сторону Дорогомиловской заставы. В его походном ранце лежали пачки ассигнаций, которые он намеревался пристроить по пути. Из разговора с гусарами он понял, что те слабо ориентируются в московских развалинах. Окрестности же столицы для них вообще представляли неизведанные джунгли. Ночная мгла меж тем окутала город. За наступившим мраком лишь по людскому говору и стуку ехавших экипажей Павел определил, что они выехали на Смоленскую дорогу и приближаются к Дорогомиловскому мосту — единственному пути через реку из города. Когда проскакали сотню саженей, горькое разочарование настигло гусар. Беспорядок и страшная сутолока царили на мосту, а столпотворение войск и обилие обозов не позволяли им быстро выйти из города. Гвардейцы начали переглядываться, но тут раздались мощные раскаты грома и в ослепляющих всполохах молний заморосил частый холодный дождь.

«Сама мать природа помогает мне», — подумал Павел и, подъехав к старшему — сержанту Брюно, озабоченным тоном произнёс:

— У меня предложение, сержант! Ночёвка в поле под холодным ливнем не сулит ни нам, ни нашим лошадям ничего хорошего. Зато я знаю местечко, где нас ждут сытная еда и ночлег, а лошадей — отборный овёс и тёплые стойла. Ежели вы доверитесь мне, я покажу дорогу.

— Хорошо, месьё! — не без колебаний, согласился француз, и, поворотив назад, отряд повернул к Калужской заставе.

Миновав памятные Павлу места — богадельню и церковь Иоанна Воина, они за четверть часа доскакали до Мятлевской усадьбы. Дождь неожиданно прекратился; поднялось настроение и у гусар. В господском доме не спали, бренчала гитара, слышалось приглушённое пение, время от времени прерываемое пьяными выкриками и звоном хрусталя. Постояльцы Анны гуляли. То, что в доме квартируют соотечественники, окончательно успокоило гвардейцев. Обойдя заднее крыльцо и не обращая внимания на собачий лай, Павел зашагал к знакомой избе, в оконце которой мерцала свеча, и застал в ней садовника. Степаныч узнал Овчарова и побежал за Игнатием.

Всё обернулось как и обещал Павел. Гвардейцы устроились в людской избе, куда дворецкий накидал охапки сена, и теперь с удовольствием поедали горячий картофель с говядиной, тогда как их рассёдланные лошади покойно стояли в стойлах и потчевались овсом.

— Ты уж извини, Игнатий, за наше многолюдственное вторжение, но чрезвычайность случая принудила меня потревожить тебя. Сие письмо до́лжно с великим поспешанием передать Фёдору, дабы он посредством доверенных казачков доставил его в Главную квартиру к Кутузову. — Овчаров вытащил спрятанный на груди конверт и отдал дворецкому.

— Будет исполнено, ваше высокоблагородие!

— И ещё одна просьба. Сделай милость, попроси Анну Петровну выйти на заднее крыльцо. Я понимаю, уже поздно, ночь на дворе, но один Бог ведает, когда свидеться доведётся!

— Обещаться не могу, ваше высокоблагородие, ежели барыня заснули и на мой стук не отзовутся… но попробую, можа, она и не почивает — видишь, как постояльцы расшумелись!

— Павел, вы! — бросилась ему навстречу Анна. — Я места себе не находила, покамест Игнатий не принёс весточку от вас.

Стоявший рядом дворецкий неловко потупился и, не желая быть свидетелем интимного разговора, удалился в дом.

— Аннушка, я жив и здоров! А как с венчанием — вы решились?! — с сердечным трепетом спросил он.

— Ответ дядюшки из Петербурга покамест не пришёл, да и как ему прийти, ежели все дороги перерезаны неприятелем. Наберёмся терпения, мой друг!

— Кружным путём через Ярославль письма доходят. Ну да Бог с ним, подождём. Как поживает мой конверт, что оставил вам на сохранение?

— Ежели он вам надобен, я тотчас за ним поднимусь!

— В том нет нужды, а вот свёрток возьмите! — протянул он завёрнутые в ткань ассигнации.

— Что это? Неужто деньги? — ощупывая шёлк, отпрянула в ночную мглу Анна.

— Да вы не тревожьтесь, это мои деньги, и я желаю, чтоб они, как и конверт, были сохранены вами. С моей походной жизнью…

— Понимаю.

Едва она забрала свёрток, как резкий порыв ветра метнулся с кровель и косые струи дождя ударились о землю.

— Идите, домой, Аннушка, не приведи Господь, простуду схватите! — прижал к груди её руку Павел.

Мимолётный поцелуй — и, кутаясь в накинутую на плечи шаль, она взбежала на крыльцо.

— Вы не спите, сержант? — Павел прикрыл дверь избы и зажёг свечу.

— Пока нет, — отозвался тот из темноты.

— Управляющий разбудит нас и снабдит провизией. Подозреваю, в ваших ранцах одни сухари?

— Есть ещё солонина, от которой у меня кишки сводит! — посетовал Брюно.

— Тогда паёк от старосты окажется не лишним.

— Этот замечательный филантроп — ваш друг?

— Мы давно знакомы, и он всегда рад оказать мне услугу, дорогой Брюно.

— Я бы тоже не прочь иметь подобных друзей.

— У вас всё впереди, сержант!

— Вашими молитвами! А эти постояльцы?

— Здесь квартируют поляки Понятовского и ваши соотечественники из Первого корпуса маршала Даву.

— А… ясно, — протянул, позёвывая, сержант. Неудержимая зевота охватила его и, повернувшись к стене, он отдался Морфею.

Стараясь не задеть спящих вповалку гусар, Овчаров залез на печь и, подложив под голову опустевший ранец, растянулся во весь рост. Вобравший силу дождь всё дробнее молотил по крыше, а завывающий за скошенным оконцем ветер нагонял думы и мешал сну.

Фёдору тоже не спалось в ту ночь. Когда раздался лай дворовых собак, он зажёг свечу, надел кафтан, влез в пахучие, отдававшие первоклассным берёзовым дёгтем сапоги и, шикнув на проснувшуюся жёнку, вышел к воротам.

— Дядька Фёдор, отпирай, а то я вымок аж до костей! — раздался за воротами взволнованный мальчишеский голос.

— Ты, што ль, Андрейка? — отпер тяжёлую воротину Меченый.

Тягая за собой обеспокоенную лошадь, мальчик вошёл в освещённый лунным сиянием двор, увлекая послушное животное под крышу навеса.

— Пройдём в дом, Андрейка, там верней согреешься, а лошадку свою здеся привяжи, покедя в стойло не отвяду.

Андрей не стал ждать особого приглашения и, убедившись, что дождь не попадает на лошадь, нырнул наперёд хозяина в тёплые сени.

— На вот, согрейся! — Фёдор протянул трофейную флягу, на дне которой бултыхалось горячительное пойло. Мальчик сделал глоток и зашёлся в кашле. — Ничаво, это у тебя с непривычки! Коньяк настояшшый, хранцузский!

— Я, дядька Фёдор, от деда Игната пришёл, — чуть придя в себя и не так колотя зубами, наконец, внятно заговорил Андрейка.

— Да я уж понял, што от Игната, — ухмыльнулся Меченый, — давай не тяни, говори, што надобно!

— Вота энтот конверт должно с великим поспешанием доставить самому Кутузову. — Парень вынул из-под рубахи обёрнутое в тряпицу письмо и отдал Фёдору. — Дед Игнат так и наказывал: доставить с великим поспешанием до́лжно.

— Кто ж яму́ энто письмецо принёс? — хитро прищурив глаз, хмыкнул Меченый.

— Не ведаю, дядька Фёдор! Меня дед Игнат прислуживать явонным хранцузам позвал. Приходи, грит, сегодня к нам за столом послужить у постояльцев моих, а то барыня наша прислуживать им отказыватца. Я и пришёл. А опосля собака ихняя больно залаяла, видать, приехал к ним кто-то. Дед Игнат меня кликнул, письмо энто отдал, на лошадь посадил и грит: «Скачи шибче к Фёдору, а он уж знает, как с письмом энтим сподручнее обойтись!»

— Ладно, Андрейка, утро вечера мудренее, щас всё едино дождь да мрак, а вот с рассветом я письмо энто куда надо отвязу. Ложись почивать в горнице, я коня твово в стойла поставлю, а опосля мараковать буду, — рокотнул Меченый и ушёл во двор.

Едва рассвело, Фёдор, Спиридон и ещё четверо мужиков с пистолетами за поясами выехали из деревни и поскакали в сторону Старой Калужской дороги. Скрытно двигаясь вдоль неё, они услыхали ружейную пальбу и частые залпы заговоривших батарейных орудий.

Соединившийся с частями Понятовского авангард Мюрата вступил в соприкосновение с русскими войсками, выдвинутыми впереди Красного. Рассчитав, что занимаемая позиция для принятия сражения неудобна, Кутузов отдал приказ выйти из Красного и отступать на Тарутино, позиция при котором его устраивала более. В Красном главнокомандующий оставил арьергард Милорадовича, призванного прикрывать отход Главной армии по Старой Калужской дороге. Со всеми предосторожностями отряд Меченого подбирался к Красному, пока не наткнулся на эскадрон русского арьергарда, командир которого и принял письмо от Фёдора, взявшего с него твёрдое обещание доставить депешу фельдмаршалу лично в руки. Через час письмо находилось в руках Милорадовича, который и приказал упомянутому кавалеристу нагнать находившегося на марше Кутузова и передать послание партизан.

— Ай да молодец, голубчик, ай да молодец, ротмистр! — прочтя записку Овчарова, не переставал повторять обрадованный Кутузов, растроганно глядя слезившимся глазом на мало что понимавшего кавалерийского поручика, привёзшего письмо. — Скачи, сударик, к Михайле Андреичу и передай, что он доставил мне неизъяснимое удовольствие, — утирая слезу, наконец овладел собою светлейший, отсылая поручика к Милорадовичу.

«Стало быть, шутка удалась и Бонапартий заглотил наживку!» — улыбался фельдмаршал, раскачиваясь в неторопливо ехавшей с поднятым верхом коляске. «Надобно к награде его представить, сиречь к Владимиру. Георгий, кажись, у него уж есть», — размышлял светлейший, вчитываясь снова и снова в послание Павла.

— Пётр Петрович! — окликнул он ехавшего впереди Коновницына. — Распорядись, голубчик, чтоб арьергард наш не шибко в стычках с неприятелем усердствовал, а лишь когда оных избежать нельзя будет. Вскорости, — понизил он голос так, что Коновницын склонился к нему, — к нам гости высокие от злодея пожалуют, — словно вдыхая тонкий аромат любимого кушанья, чмокал чувственными губами главнокомандующий.

Пока Фёдор после нелёгких перипетий доставления Павлова письма Кутузову возвращался к себе в деревню, обдумывая очередную дерзкую вылазку, Овчаров с гусарами вышли на Смоленский тракт и во весь опор скакали к Можайску. Их лошади основательно отдохнули и сытно подкормились у Игнатия, поэтому шли резво и весело. К исходу дня, заметив солому на одной из почерневших изб, отстоявшей далеко от дороги, отряд повернул к ней. Деревня была разграблена и частью сожжена, однако уцелевшая солома пошла на корм лошадям, а сама изба стала ночным пристанищем путникам. Следующая ночь оказалась не столь приятна, ибо ночевать пришлось в чистом поле близ Бородина. Промозглый сырой туман клубился по равнине, земля источала влагу, и тёплый, подбитый мехом плащ, в который закутался Брюно, не спасал от холода.

— Давайте сызнова запалим огонь, инако от холода околеем! Да и надобно валежника принесть, — по собственному опыту, зная, чем может обернуться ночлег возле погасшего костра, предупредил Овчаров сержанта.

— Эй, не спать! — приказал гусарам Брюно. — Пройдитесь вокруг и соберите хворосту, да поживей!

Не прошло и получаса, как огонь вздымался до небес, обдавая жарким теплом сгрудившихся вокруг костра гвардейцев. Игнатиев паёк пришёлся весьма кстати, солдаты с превеликим удовольствием поглощали его. Тлетворное зловоние, исходившее от Бородинского поля, и карканье слетевшегося полакомиться падалью воронья, казалось, мало беспокоили их и не портили аппетита. Впрочем, к запаху мертвечины гвардейцев приучила дорога, смердевшая неубранными и оттащенными лишь к обочинам трупами.

— Поле сражения желательно обойти стороной, сержант. При дневном свете видеть ад происшедшего побоища я бы не хотел.

— Согласен, месьё Офшарофф! Моим гвардейцам это зрелище тоже ни к чему. Но как отыскать другой путь в аббатство?

— Пока не знаю, Брюно, — вздохнул Павел, отодвигаясь от огня, жар которого стал пробирать его.

Он поднялся на ноги, сделал пару шагов и чудом не наступил на девочку, сидевшую на голой земле с поджатыми к груди худенькими коленками и смотревшую на шумевшее пламя и поедавших говядину гусар заворожёнными жадными глазами.

— Ты чья? — оторопело спросил он.

— Акулька, Федосьина дочь. Тока вот нету яво. И мамки с братками нету.

— Где ж они?

— На небе, дядинько! Тако мене батюшка церкви нашей сказывал, — бойко отвечала девочка, шмыгая носом и размазывая кулачком тёкшие от едкого дыма слёзы по чумазому лицу.

— А господа твои кто, знаешь?

— Господ наших Давыдовыми нарекат. Батюшка сказывал, Василья Денисыч помре, така таперича дочь яво господа наши.

— Ты, верно, голодна, Акулина?

— Да б поснедала, коль што у вас исть.

— Сержант, тут девочка, сирота, накормить бы её, — повернулся к Брюно Овчаров.

Пока он разговаривал с Акулиной, французы перестали жевать и с нежным участием смотрели на ребёнка. Едва они услыхали, что прибившаяся к их бивуаку девочка обездоленная и голодная сирота, все как один полезли в свои ранцы и стали наперебой предлагать извлечённую из них снедь.

— Стало быть, Акулина, из здешних мест будешь? — поинтересовался Овчаров, когда, утолив голод и усевшись на расстеленный Брюно плащ, девочка вновь обратила заворожённый взор на огонь.

— Из Семёновского. Тока деревни нашей уж нету, солдаты избы усе порыбали и незнамо на какие-то флэши да лунэты крюками расташшыли. Батюшка сказывал, штоб супостата окаянного становить.

— Где же ты живёшь теперь, Акулина?

— Повсюд таперича и живу, дядинько! Можа, в монастыр Колоцкий подамси, тока раненого супостата тама щас больно мноха, батюшка наш сказывал.

— Тебе ведома дорога туда?

— Ведома, дядинько!

— А сможешь той дорогой в монастырь нас провесть?

— Отчаво не смогу, дядинько?! Коли поснедать ешшо дадите, точно к монастыру и провяду.

Объяснив Брюно суть беседы с Акулиной, Овчаров обрадовал сержанта. Со всей заботливостью укрыв девочку плащом — её замызганный сарафан с домотканой рубахой не могли служить защитой от ночного холода, — он повалился рядом и вскоре засопел, тогда как Овчаров, вглядываясь в мглистую пустыню неба, считал часы до утренней зари.

Акулина превосходно помнила дорогу и, важно восседая с Павлом на лошади, вывела их к монастырю едва заметной для глаза, пробивавшейся сквозь лес и бурьян тропой. Высокая четырёхъярусная колокольня господствовала над местностью и была видна за десятки вёрст от монастыря. Глянец его кровельной черепицы ярко блестел на стоявшем высоко солнце, а круглые белые башни придавали обители облик средневековой крепости.

Гвардейцы припустили коней и, преодолев траншеи, вырытые отступавшей русской армией, въехали в монастырский двор через врата колокольни. Появление гостей из Москвы внесло заметное оживление в однообразное течение жизни раненых. Их бледно-жёлтые, опухшие от голода и обросшие бородой лица с всклокоченными и спутанными волосами часто замелькали в решетчатых окнах монастырских построек, ходячие высыпали наружу, моля у прибывших соотечественников хлеба и табаку. Пока Брюно с Павлом беседовали с лекарями, гвардейцы отдали солонину, что была у них в ранцах, поделились сухарями и отсыпали столь вожделенного табаку.

Доктор Ларрей[59] оставил в монастыре команду хирургов, и, несмотря на их малочисленность против числа раненых, им удавалось облегчать страдания и спасать жизни. (К примеру, положение раненых, оставленных в Можайске на попечение генерала Жюно, было в разы хуже. Люди умирали там прямо на улицах, без всякого врачебного присмотра.) Кшиштофского обнаружили в монастырской келье, куда его поместили вместе с тремя офицерами французских кирасирских полков. Пол кельи застлали соломой, на которую и положили тяжелораненых. Двое кирасир получили картечь в живот, и, хотя хирурги извлекли свинец и вправили внутренности, жить им оставалась неделя. Третий кавалерист был ранен в ногу, и, когда его привезли, охваченные гангреной пальцы ступни, как и саму ступню, пришлось отнять, невзирая на отчаянные мольбы больного. Шансов на выздоровление лежавшего в беспамятстве Кшиштофского, по лицу которого струился холодный пот, оставалось немного. Если последствия тяжелейшей контузии удалось свести к минимуму, то осколочное ранение в бедро оставляло надеяться лишь на чудо. — Заботливый уход и промысел Божий — более ему ничто не поможет, — печально покачал головой один из лекарей и потом добавил: — Вдруг случится, что вы довезёте его до Москвы, — обязательно пригласите месьё Ларрея. Только он спасёт его.

Объяснив, как надлежит делать перевязки и обрабатывать рану, хирург разрешил перенести больного в повозку, подогнанную гвардейцами к самым дверям. Уложив Хенрика на дно телеги, Павел распрощался с лекарями и, посадив Акулину впереди себя, тронул лошадь. Брюно с гусарами последовал за ним.

— Пришло время прощаться, Акулина, — вкрадчиво обратился к притихшей девочке Павел, когда знакомый запах гниющей плоти достиг его ноздрей, однозначно говоря, что Бородино совсем рядом.

— Коль хочете, тогда… что ж… давайте, — сморщив лобик и сжав, чтобы не зарыдать, губы, склонивши к груди русую головёнку, выдавила из себя Акулина.

— Ежели согласна, могу тебя взять в Москву, поживёшь у меня, а опосля определю куда-нибудь, — остановив лошадь, глухо вымолвил он, твёрдо решив, что, пока суть да дело, оставит ребёнка у себя.

— Я согласная, — едва слышно произнесла девочка и, развернувшись всем телом, обвила его шею руками.

От неожиданности Овчаров едва не выронил поводья. Высвободив руку, он гладил по спине Акулину, а та всё сильнее прижималась к нему. Наблюдавшие эту сцену гусары безошибочно поняли, что происходит в душах русской девочки и этого господина, тоже русского, которого почему-то слушался их сержант, а сам начальник Главного штаба маршал Бертье предоставил в его распоряжение их гвардейский полувзвод.

— Брюно! Девочка остаётся с нами! Мы с нею возвращаемся в Москву! — под бурное одобрение гвардейцев сообщил о принятом решении Павел.

Нетрудно догадаться, что весь оставшийся путь Акулина находилась в центре внимания гусар и самый лучший кусок и место возле костра доставалось ей. Перевязки Кшиштофскому делались исправно, пошла в ход вся оставленная хирургами корпия, однако его состояние не улучшалось, он не приходил в сознание и продолжал бредить. Как прошли Дорогомиловский мост и вступили в город, Овчаров попросил Брюно выслать одного-двух гвардейцев вперёд, на Поварскую, с письмом к генералу Сокольницкому, извещавшему о благополучном доставлении раненого. Сержант принял доводы ротмистра, и два конника из числа «лучших знатоков» Москвы отделились от отряда. Возле Воспитательного дома, теперь вмещавшего в себя французский госпиталь, Брюно остановил гвардейцев. Сообщив Павлу, что у него указание маршала устроить раненого здесь, он слез с коня и поспешил к воротам подведомственного генералу Тутолмину учреждения. Вскоре сержант вернулся в сопровождении одного из его сотрудников, и телега с Кшиштофским въехала во двор.

— Завтра меня известят о состоянии вашего друга и скажут, где его можно найти, — вспомнив, что он всё-таки старший, официально сообщил Павлу Брюно. — И ещё, месьё Офшарофф! Чиновник, что выходил со мной, обратил внимание на Акюлин и сказал, что в случае надобности они могут принять её.

— Спасибо, Брюно, но я бы хотел, чтоб Акюлин оставалась при мне. Однако ж кто знает, что нас ждёт впереди, — посмотрел на небо Павел. — В любом случае я искренне благодарен вам и вашим храбрым гвардейцам. Надеюсь, путешествие не слишком утомило их.

— Отнюдь, месьё Офшарофф, оно было приятно, в особенности в обществе столь очаровательной мадемуазель, — бросив взгляд на Акулину, галантно отвечал Брюно на прощание.

Прежде чем ехать в Арсенал, Овчаров навестил Шарля де Флао и, вкратце рассказав о путешествии, попросил сообщить маршалу о своём прибытии.

— Не беспокойтесь, месьё Поль, — по-дружески обратился к Овчарову полковник, — я немедля извещу его.

— Здравствуй, Пахом! Как ты тут один управлялся? Познакомься, это Акулина, она поживёт у нас, — подталкивая девочку вперёд, в одночасье ошарашил гравёра своим появлением Павел.

— Здравия желаем, барин. А это дитё… как же… — оторопело переводил взгляд с Акулины на Овчарова сбитый с толку мастеровой.

— Да ты не тревожься больно, всё устроится! — урезонивал его Павел, видя неподдельную растерянность на лице Пахома. — Лучше скажи, что нового?

— Тока ваше высокоблагородие отбыть изволили, на второй день заявились сюды двое — офицер и солдат — и сказали… офицер сказал, што он от его светлости князя Невшательского уполномочен все новоизготовленные ассигнации изымать, и потребовал, штоб я ему, стало быть, оные и выдал.

— Ну а ты?

— Я што? Вы же, ваше высокоблагородие, всё, што мы изготовить успели, с собой забрать изволили. Ладно, што я с утрась печатать зачал, а то б отдавать ихнему офицерику нечего было б.

— А после?

— А после он ассигнации пересчитал да в карман положил. И сказал, што таперича кажный день приходить станет и ассигнации напечатанные, стало быть, изымать. Вот, он даже расписку оставил, скока чего забрал.

— Выходит, он вдругорядь приходил? — задумчиво спросил Овчаров, читая расписки.

— Точно так, приходил. Кажный день приходил.

— И сегодня?

— Сегодня нет, не приходил.

— Ладно, подумаем, как с этим офицером впредь обходиться. А теперь давай на стол собирай, а то мы с Акулиной проголодались.

— Это можно, — пробурчал Пахом и пошёл за припасами, в то время как Павел прогулялся по арсенальным коридорам и обнаружил глубокую медную лохань, в которой решил искупать Акулину. Вместе с Пахомом они установили ёмкость на камни и, наносив воды, уложили под днище дрова, кои и запалили.

«Покамест вода греется, и перекусить не грех», — подумал Павел, разворачиваясь к столу.

— Ба, откуда такое богатство? — удивлённо присвистнул он, дивясь царившему на столе изобилию.

— Дык господин офицер от их светлости принесть изволил, — развёл руками гравёр, красноречиво показывая, что он здесь ни причём.

Зато причём оказалась нерастерявшаяся Акулина, за обе щеки уписывавшая булку с вареньем, кое черпала из банки ложкой, с трудом помещавшейся во рту.

— На вот, дитятко, чаю выкушай, ешшо горячий, а то в животе кишки слипнутся! — испугался за её здоровье гравёр.

— Теперь понимаю! — усмехнулся Павел, стряхивая с рук налипший на ладони мелкий древесный мусор. — Стало быть, в обмен на ассигнации нам доставляют провиант. Чем больше денег настругаем, тем сытнее пообедаем — так, что ли, Пахом?

— Выходит, так, ваше высокоблагородие.

— Ну а чтоб горло промочить, офицер твой ничего не придумал?

— Отчавось не придумал — придумал, — и, подойдя к стоявшему в углу сундуку, извлёк на свет божий пузатую чёрную бутылку.

— О, так это ж ликёр! — отбив тесаком горло, вдумчиво повёл ноздрями Павел. — Ладно, сойдёт, и не такое вкушали!

После ужина вода нагрелась, и Павел велел Акулине раздеться и залезть в чан.

— Небось, давно в бане не была, ишь как волосёнки слежались! — намыливал ей голову Овчаров.

— Ой, давно ни была, дядинько, ешшо до сраженья таво!

— Пахом, вроде стучат, поди глянь, кого нелёгкая принесла! — Услышав стук в дверь, Павел задёрнул наспех сделанную из простыни занавеску, дабы скрыть от любопытствующих глаз Акулину и их «секретное производство».

Каково же было его удивление, когда на пороге показались сержант Брюно и его гвардейцы.

— Извините за нежданное вторжение, месьё Офшарофф! Мы с товарищами собрали для Акюлин одежду и бельё разное. Пожалуйста, возьмите, вдруг ей сгодится! — С этими словами Брюно протянул кипу обёрнутого рогожей и завязанного тесьмой женского платья.

— Ваша одежда, воистину, царский подарок для Акюлин! Сейчас она принимает ванну, и ей будет что надеть! Акулина, ежели ты помылась, господа гвардейцы принесли кое-что для тебя. На вот, примерь, — протянул он за занавеску одежду.

— Ой, дядинько, так оно же господское! — быстро разобравшись с подарком, воскликнула девочка.

— Ты давай не рассуждай, господское иль холопское, а надевай что впору! — строго приказал он. Что ж, покамест мадемуазель одевается, предлагаю выпить. Превосходный ликёр, только что откупорил, правда, в рюмках у нас недостаток.

— Не забивайте себе голову, месьё Офшарофф! Мы люди привычные, пустим бутылку по кругу!

— Отлично сказано, Брюно! Вы гости — вам и начинать!

Брюно, двое пришедших с ним гвардейцев, Овчаров, а следом за ним и Пахом, каждый сделали по глотку и в один миг опустошили бутылку.

— Дядинько, мене зеркальца бы? — прозвучал за занавеской голос юной кокетки.

— Мадемуазель Акюлин спрашивает зеркало! — перевёл её просьбу Павел.

Гусары заулыбались, один из них протянул Павлу зеркало, и он тотчас передал его Акулине. Гребешок он оставил ей заранее. Наконец девочка вынырнула из-за занавесок.

— О, мадемуазель! Как вы милы! — вскричал Брюно под одобрительные улыбки гвардейцев.

Акулина смутилась, но быстро овладела собой и подошла к мужчинам. Женским чутьём она поняла, что нравится этим весёлым усачам, даром что французам, но добрым и к тому же друзьям её дяденьки. Павел с удовольствием смотрел на Акулину, дивясь происшедшим в ней переменам. «А она ведь красавицей станет. Нельзя допустить, чтоб её молодость поганая барщина испохабила. До́лжно будет с господами её снестись», — пронеслось в его голове, как в дверь опять постучали.

— Бонжур, месьё Паком! И вам, господа, — кивнул Овчарову и гвардейцам немало смущённый офицер, тот самый посланец маршала Бертье, о котором рассказывал гравёр Павлу.

Обилие посторонней публики, торчавшей возле «секретного производства», порядком озадачило его. Брюно, поняв, что офицер пришёл по делу, которое не желает оглашать, поторопил гвардейцев, сказав, что при случае заглянет ещё.

— У вас, я вижу, много гостей сегодня, — с интересом оглядывая Акулину, заметил офицер.

— Это гвардейцы, с коими я был командирован в Колоцкий монастырь, господин лейтенант. Они приходили проведать девочку, сироту, прибившуюся к нам во время путешествия, и принесли ей одежду, — предварил дальнейшие расспросы Овчаров.

Акулина, смекнув, что речь идёт о её особе, поклонилась лейтенанту, проникновенно взглянув на него своими нежно-голубыми глазами. Красота девочки произвела впечатление на француза, и он улыбнулся.

— Значит, вы собираетесь оставить ребёнка здесь, месьё…

— Овчаров, господин лейтенант.

— Да-да, Офшарофф. Полковник де Флао говорил мне о вас. Я ничего не имею против посещения вас господами гусарами, однако ж секретность вашей работы может быть раскрыта. Согласитесь, эта занавеска едва ли сохранит тайну, когда кто-либо войдёт к вам.

— Полагаете, наше производство следует переместить куда-нибудь подальше отсюда? — вторил его размышлениям Павел.

— Да, месьё Офшарофф, вы правильно понимаете.

— Мы можем проинспектировать Арсенал и поискать подходящее помещение.

— Этим вы меня весьма обяжете, господа. Кстати, а где сегодняшняя партия?

— Пахом, подай что напечатал с утра!

— Извиняйте Христа ради, позабыл! — засуетился гравёр и вытащил из сундука завёрнутую в платок пачку красненьких, кою и передал лейтенанту. Тот развернул платок, пересчитал купюры и написал расписку.

— Возьмите, сударь, в таком деле необходим строгий учёт! А это ваш провиант, — протянул он объёмистый свёрток. — Если бы я знал о существовании мадемуазель, непременно принёс бы ей сладкого. Ну да не беда, завтра мы это исправим, — офицер ласково посмотрел на Акулину.

— Премного благодарен, господин лейтенант! Приходите завтра после обеда, думаю, к тому времени потребное помещение мы изыщем.

— Желаю удачи, господа! До свидания, мадемуазель! — кивнул в знак прощания лейтенант и скрылся за дверью.

Пока Овчаров отсутствовал, в умонастроениях обитателей Кремля произошли серьёзные подвижки. «Мирная доминанта», подобно раковой опухоли, продолжала разъедать мозг Бонапарта, сковывая его инициативу, пока окончательно не возобладала над «стратегией сокрушения». Прожекты по дарованию русским крестьянам свободы посредством ликвидации крепостного строя поначалу живо занимали его, однако мысль о возможном сломе существовавшего централизованного порядка и перспективы утраты власти царём над огромной территорией испугала Наполеона.

«С кем я тогда буду договариваться? — спрашивал себя он. — С новым Пугачёвым или неким кабинетом министров, который не будет ни за что отвечать, поскольку не сможет контролировать дезорганизованное, впавшее в хаос государство. Нет, следует ждать ответа Александра, однако Яковлев мог и не добраться до Петербурга, как, впрочем, и сотрудник Тутолмина», — стремительно мерил шагами кабинет император. «Вставке Кутузова, несмотря на приход резервов, разброд и шатания, и, судя по тому, что поведал наш друг ротмистр, старик попросту не знает, что предпринять, и готов согласиться с мнением миротворцев в своём штабе. Русские напуганы и могут пойти на мир, до́лжно лишь подтолкнуть их к нему, и никакой англичанин мне не помеха. Хотя этот Вильсон порядочный пачкун! А что, если написать Кутузову напрямую и отправить к нему…»

— Лелорнь, пошлите за Коленкуром, я хочу говорить с герцогом! — приказал он секретарю.

— Ваше величество желали видеть меня? — В залитую светом сотен зажжённых свечей залу вошёл обер-шталмейстер императорского двора герцог Виченцский и учтиво поклонился Бонапарту.

— Вы отправитесь с моим письмом к Кутузову на русские аванпосты, а потом, испросив у него пропуск, посетите вашего друга Александра.

— Поездка в Петербург, как и визит в русский лагерь, ничего не дадут, разве что изобличат нашу слабость, ваше величество. — В своём упорстве герцог не был оригинален.

— То есть вы отказываетесь?! — в преддверии гневного припадка свёл брови Бонапарт.

— Да простит меня ваше величество, но это абсолютно бесполезно.

— Я вижу, вы не переменились и не желаете помочь мне.

— С радостью оказал бы услугу вашему величеству, но не в этом обречённом на провал деле.

— В таком случае за вас это сделает Лористон. Ему достанется честь заключить мир и спасти корону вашего друга Александра, — неожиданно спокойно отреагировал на его отказ Наполеон и вновь вызвал к себе Лелорня.

— Как угодно, сир, однако и граф Лористон вряд ли будет полезен, — желая во чтобы то ни стало помешать ложному шагу сюзерена, не унимался преданный обер-шталмейстер.

— А это уж мы посмотрим! Ступайте! — поспешил избавиться от герцога Бонапарт.

Лористон тоже не выказал большого рвения ехать в стан русских, однако воле императора подчинился.

— Я не даю письма для русского государя, кроме короткой записки фельдмаршалу, в которой извещаю князя о вашем прибытии и возложенных на вас поручениях. По некоторым данным, я склонен полагать, что хитрый старик и кое-кто в русском штабе готовы вступить с нами в переговоры, а посему следует использовать эту возможность. Попытайтесь повернуть дело так, чтобы Кутузов стал посредником между мною и Александром, и когда вы увидите, что старый лис соглашается, моим именем заверьте его, что французская армия тотчас оставит Москву и начнёт отступательное движение к Смоленску и Вильне, как только перемирие будет подписано. Помимо того что Кутузов хитёр, он чертовски осторожен и наверняка побоится взять на себя ответственность, не посоветовавшись с царём. Но если он убедит Александра, что почётный мир при нашем немедленном отступлении из пределов его империи есть единственно возможное решение, царь даст соизволение на ведение мирных переговоров. Я уверен в этом. К тому же Кутузов поставит его перед фактом: предварительный мир подписан, французы оставили Москву и организованно отступают к западной границе. Не думаю, что подобное известие оставит Александра равнодушным, — с этими словами Наполеон отпустил пребывавшего в сильных сомнениях Лористона.

Экспрессивный монолог императора и содержавшиеся в нём «першпективы» показались ему, прожжённому прагматику и реалисту, излишне самонадеянными и фантастичными.

«Даже если произойдёт чудо, — скептически прикидывал Лористон, — и царь пойдёт на мир, он потребует колоссальной компенсации за сожжённую Москву, Смоленск и огромные жертвы, понесённые в сражении при Москве-реке, не говоря уже о других, менее значимых потерях. Наверняка придётся отдать Варшавское герцогство, всю Галицию и, возможно, ещё какие-нибудь австрийские земли и владения Габсбургов на юге. Также царь потребует восстановления Пруссии в её старых границах, не говоря уж о том, что возвращение к Тильзиту станет невозможным. Александр не будет соблюдать разорительный для себя режим континентальной блокады после того, как у него выпросили мир. Императору необходимо перемирие, чтобы до холодов благополучно выбраться с армией из России, а потом… Бог знает, что будет потом. Не удивлюсь, что, когда действие перемирия истечёт и дело дойдёт до заключения настоящего мира с Александром, он, собрав к тому времени новую армию, возобновит кампанию», — примерно так мыслил прекрасно знавший Наполеона ещё по военному училищу его старый товарищ, а ныне дивизионный генерал, граф империи и генерал-адъютант Лористон, собираясь в гости к Кутузову.

Глава 10.

Томления Александра

Когда вечером двадцать третьего сентября Лористон вёл в Тарутино переговоры с Кутузовым, на Петербург опустились сумерки, холодный невский ветер трепал кровлю погружённого во мрак Зимнего дворца и жарко натопленный камин в кабинете императора долго не мог согреть зябко потиравшего руки царя. На инкрустированном серебром и слоновой костью ломберном столе, придвинутом к задёрнутому тяжёлой драпировкой окну, были разложены вскрытые конверты многочисленных писем, которые августейший адресат время от времени перечитывал. Установив обитое синим бархатом палисандровое кресло против огня, Александр с облегчением опустился в него и, расстегнув верхние пуговицы мундира, взялся вновь за присланные депеши. Мысли, однако, путались, и после бесцельного плутания глазами по каллиграфически выведенным строкам он отложил бумаги. Разговор с матерью, полчаса как ушедшей от него, задел потаённые чувства государя. Сославшись на слова чиновника Воспитательного дома, комиссара Крестовой палаты Рухина, присланного в Петербург с рапортами Тутолмина, о содержании которых Александр был прекрасно осведомлён, вдовствующая императрица завела речь о замирении с Бонапартом.

«Слава Богу, что я ни словом не обмолвился дражайшей матушке об том письме Наполеона». Александр потянулся к столу и вытащил из конверта то самое послание Бонапарта, которое принёс ему более недели назад, ещё до приезда Рухина, Аракчеев.

«Ложь, ложь, везде одна лишь ложь; письмо его сочится лицемерным притворством и нежеланием понять, что произошло между нами», — эта неотвязная мысль свербела в мозгу императора, и он позвонил в колокольчик.

— Позови-ка мне, братец, графа Алексея Андреевича, он, верно, в приёмной, — велел он камердинеру сухим простуженным голосом.

Не прошло и минуты, как вездесущий временщик предстал перед царём.

— Что тот Яковлев, столь неосмотрительно привёзший мне послание корсиканца? — потряс письмом Александр пред самой физиономией графа.

— Пребывает в моём доме под арестом, как вы и приказывали, ваше величество! — подобрался Аракчеев, уставившись на государя немигающими стеклянными глазами.

— Алексей Андреевич, помни: он не должен ни с кем сноситься. Ни с кем! — невольно повысил голос Александр.

— Он пребывает изолированным в моих личных покоях, государь, — мотнул головой граф.

— Пущай и далее там пребывает.

— Осмелюсь спросить, брат его, бывший посланник в Касселе, тайный советник Лев Алексеевич…

— Ничего ему не сообщай до выяснения всех обстоятельств! — строго прервал Аракчеева император, и его лоб, как всегда в минуту гнева или сильного неудовольствия, подобно крестьянскому плугу, взбороздила глубокая вертикальная морщина.

Аракчеев стоял навытяжку, пытаясь понять, надобен ли он ещё, казалось, забывшему о нём сюзерену.

— Вот что, друг мой Алексей Андреевич, — наконец нарушил тишину Александр, — как полагаешь, какову цель преследовал Бонапартий оным посланием?

— Затрудняюсь сказать со всей определённостью, государь, однако ж очевидно, что неприятель испытывает… недостаток в занятой им Москве и нащупывает пути достижения мирного соглашения с вашим величеством.

— Полагаешь, у Наполеона недостаток в провианте?

— Дюже в фураже, ваше величество. Падёж лошадей, как доносил мне Рухин, у него преизрядный. Не имея в избытке овса и сена, французы кормят их соломой и даже сырыми снопами, отчего скотину пучит и беспрестанно поносит, животные едва передвигают ноги и шатаются подо всадниками. Окромя того, действия наших воинских, да и мужицких партизанских партий тревожат его растянутые до невероятия коммуникации и… — обнаружил превосходную осведомлённость Аракчеев, но вдруг запнулся на полуслове. — Хотя… загнанный в угол зверь как никогда опасен, ваше величество! Сиречь таков, каким изволит быть Бонапартий, — поправился он, но было уж поздно.

Царь намотал на ус его сентенцию о положении неприятельской кавалерии. Впрочем, у него были и другие источники, говорившие о том же. Аракчеев осторожно и исподволь гнул старую линию и пытался изо всех сил намекнуть Александру на желательность дать движение привезённому Яковлевым письму.

— Он, разумею, опасен, однако ж… — сделал паузу царь, — отвечать на его ложь я не намерен. — Он энергично поднялся и бросил Бонапартово послание в огонь. Пламя тотчас поглотило его. — Наполеон хочет мира, но мы, — мстительно усмехнулся Александр, — войну ещё и не начинали! Он, видно, забыл, как я посылал к нему Балашова, едва французские полки перешли Неман, дабы устранить возникшие между нами недоразумения и использовать последнюю оказию спасти мир. Он высокомерно отверг протянутую ему руку. Мою руку. — Голубые глаза царя стали бесцветными, червь злопамятства снедал его. — Ноне ж он сам просит мира…

Доложили о приходе императрицы, и царь с лёгким сердцем отпустил погрустневшего Аракчеева. В эти тяжёлые, тревожные дни супруги сблизились, былая отчуждённость, разлучавшая их, исчезла, холодность в их отношениях растаяла, и они виделись теперь каждый день.

— Договорим после, любезный Алексей Андреевич, меня ожидает Елизавета Алексеевна, — указал ему на дверь Александр.

— Здравствуй, друг мой! — вопреки обыкновению, он заговорил с женой по-русски и поцеловал ей руку.

— Добрый вечер, ваше величество. У вас жарко натоплено!

— Вам жарко, а меня познабливает. Полагаю, нервы.

— Может, позовём Виллие? У вас кашель?! Вы простужены?! — не на шутку обеспокоилась Елизавета.

— Вздор, пройдёт! Не стоит никого тревожить. К тому же вы, верно, запамятовали, Лиз. Яков Василич сейчас у Кутузова. В Петербурге пребывает кузен[60]его. — А propos, что пишут из армии, мой друг? — не замечая реплики супруга, спросила Елизавета.

— Много чего, Лиз, — рассеянно вздохнул Александр, — но все сходятся в одном и бранят Кутузова. Один Ростопчин чего стоит! Да и британский комиссар сэр Роберт Вильсон корит светлейшего за бездеятельность.

— Но разве есть замена ему?

— Ежели токмо Беннигсен. У одного него есть должный опыт руководства войсками супротив Бонапартия. Оскорблённый же всеобщим недоверием Барклай в великой обиде покинул Главную квартиру.

— А Тормасов, мой друг? Вы говорили днями, что после соединения с Чичаговым он отбыл к Главной армии, оставив командование адмиралу.

— Тормасов? — Вопрос супруги застал Александра врасплох. — Не нахожусь с ответом, Лиз. Генерал, конечно, он заслуженный, немалый опыт имеет, но всё ж таки противу Беннигсена… — на миг запнулся он, — жидковат будет. Пущай лучше формированием резервов займётся для… — «предстоящего наступления», хотел сказать он, но осёкся. Какое, к чёрту, наступление, когда Бонапартий в Москве, а светлейший отступил на Калугу!

— Да, вам сестрица наша из Ярославля кланяется! Письмо от неё намедни курьер доставил вкупе с другими депешами.

Александр подошёл к ломберному столику и из кипы распечатанных, с сорванным сургучом конвертов извлёк послание Чернышёва, оправленное им из Главной квартиры.

Александр Иванович решил использовать приданных ему великокняжеской четой казаков в качестве почтальонов и не преминул написать письмо государю и записку великой княгине, в которой просил Екатерину Павловну переслать его послание ко двору собственным курьером. Екатерина Павловна любезно исполнила просьбу полковника и вместе со своими письмами в Петербург отправила фельдъегерем депешу Чернышёва.

— Вы получили нечто важное, помимо писем Екатерины Павловны? — Елизавета заметила, с каким вниманием и интересом изучает послание полковника император.

— Вы, как всегда, правы, Лиз. Это донесение флигель-адъютанта Чернышёва из Главной квартиры. Помните, он уезжал из Петербурга после моих именин?

— Как же, припоминаю. Весьма обходительный молодой человек. И… что же?

— Он пишет, что не так там всё скверно у Кутузова, как мне доносят другие корреспонденты. Тот же Беннигсен, например, да…

Не успел он закончить свою мысль, как, вкрадчиво постучавшись, в кабинет вбежал взволнованный Аракчеев, воспользовавшийся дарованным ему Александром правом входить без доклада.

— Виноват! Нижайше прошу простить меня, ваши величества, государь, Елизавета Алексеевна, но прибыл курьер из Главной квартиры с письмом от князя Волконского.

— Где он?! — с волнением спросил Александр.

— Ожидает в приёмной, ваше величество!

— Возьми от него письмо и принеси сюда. После я сам переговорю с ним.

— Что ж, не смею мешать вам, мой друг, — поднимаясь с канапе, заторопилась уходить императрица. — Ежели возникнет во мне надобность, я неизменно жду вас, — с нежной улыбкой добавила она, удаляясь.

Прибывший в Главную квартиру неделей позже Чернышёва Волконский за пару суток составил мнение о положении дел у Кутузова и с курьером фельдмаршала отправил свой отчёт государю. Приезд князя и конфидента царя совпал с оставлением Кутузовым Красного на Пахре и отходом армии к Тарутину, позиция при котором представлялась светлейшему более подходящей для обороны. Таким образом, фельдмаршал располагался от Москвы на расстоянии уже двух переходов, о чём не замедлил упомянуть в своём письме князь Пётр Михайлович.

— Опять ретирада! — оглядывал Аракчеева затравленными глазами император. — Светлейший возобновил отступательное движение на Калугу, оставив позицию при Красном, — с горечью объявил он полученное известие. — Обожди в приёмной, граф, я желаю побыть в одиночестве, — сдавленным голосом бросил Александр и зашёлся в нервическом кашле.

Аракчеев безмолвно повиновался и, крадучись, вышел вон. Когда кашель стих, царь с удвоенной сосредоточенностью принялся за чтение. Оно развлекло и, по большому счёту, успокоило его. Прочтя послание Волконского, Александр вновь пробежал глазами письмо Чернышёва и наконец согрелся. «Стало быть, супротив Кутузова один авангард Мюрата, тогда как основные силы корсиканца мародёрствуют и пьянствуют в Москве».

«Вскорости, ваше императорское величество, — доносил флигель-адъютант, — французская кавалерия как боевая единица за великим падежом от бескормицы лошадей перестанет существовать и превратится в инфантерию. Пушки свои неприятель тоже потащит на себе, ежели сможет. Не вывезенные из Арсенала графом Ростопчиным полтораста исправных орудий с ядрами и порохом, кои самолично видел известный вам ротмистр и виртуоз подделок Овчаров, неприятель не возьмёт и вряд ли ими воспользуется, поелику опять же в годных артиллерийских лошадях большой недостаток имеет… Покамест лишь гвардия и состоящий из одних французов Первый корпус маршала Даву сохраняют порядок и держатся молодцами, остатние, особливо нефранцузские части Великой армии, неуклонно и стремительно разлагаются…»

«Хм, прелюбопытное известие сообщает нам Чернышёв! Стало быть, мир надобен более ему. Тем паче он его не получит», — окончательно укрепился в своём мнении Александр и подошёл к глухо задёрнутому плотной парчою окну. Отодвинув драпировку, он взглянул на Неву. Река поднялась, факелы катеров и барок ярко горели, освещая вокруг себя свинцовые пятна колеблющейся воды. Ветер поутих и уже не рвал остервенело кровлю, а лишь уныло подвывал в дымоходах и монотонно гудел за окнами.

«Наводнение нас минует», — подумал он и дёрнул за шнурок колокольчика.

— Ежели граф в приёмной, пригласи его! Да, и отпусти курьера, братец! Пускай отдыхает. Я завтра вручу ему ответ князю, — приказал он дежурившему в приёмной флигель-адъютанту.

— Алексей Андреевич! — энергично обратился к Аракчееву царь. — Из отчёта князя Волконского я заключил, что кавалерийский авангард маршала Мюрата далеко оторвался от Главной Наполеоновой армии и стоит на Старой Калужской дороге супротив всех наших собранных в кулак сил. А значит, надлежит немедля ударить по оному авангарду, окружить и разгромить его. Довольно нам отступать да по лесам хорониться! Покамест Наполеон со всею армией в Москве обретается, князю Кутузову до́лжно немедля выступить и Мюрату поражение нанесть. Суждение твоё о неприятельской кавалерии полагаю верным. Об том же доносят мне Чернышёв и Волконский. Сочини приказ, любезный Алексей Андреевич, а завтра мы его вкупе с ответом князю Петру Михайловичу отправим, ежели он в Главной квартире ещё быть изволит, — распорядился Александр, предполагая, что Волконский мог уже отбыть обратно в Петербург.

— Слушаюсь, ваше величество! Сей же час за приказ засяду! — верноподданнически отрапортовал Аракчеев, хотя на душе его предательски скребли кошки. Письмо Наполеона сгорело без остатка в камине, а вместе с ним обратились в пепел всякие надежды на умиротворительный исход дела с Бонапартом.

«Умиротворительный» исход дела с Бонапартом сгорел не в одном камине Зимнего дворца Александрова кабинета. Он сгорел и в Тарутине. Едва Лористон показался на аванпостах русской армии, как о прибытии высокопоставленного французского эмиссара узнали в Главной квартире. Как ни хотел светлейший сохранить предстоящие переговоры в тайне и провести их не в Тарутине, а втихомолку и без свидетелей на аванпостах, ему не удалось это сделать. Первым забеспокоился начальник Главного штаба обеих армий генерал от кавалерии Беннигсен и дал знать сэру Роберту о приезде посланца Бонапарта. Вильсон тотчас навестил фельдмаршала в его резиденции в Леташёвке, отстоявшей на версту от Тарутина, и напомнил ему строгое предписание царя о недопустимости сношений с неприятелем. Дальше — больше. Извещённые британцем герцоги Ольденбургский[61] и Вюртембергский сделали Кутузову совместный демарш и пригрозили пожаловаться Александру. Чем более широкий круг лиц посвящался в суть грядущего события, тем скорее таяло желание светлейшего вести эти переговоры. Кутузов понял, что огласки избежать не удастся и, подчинившись обстоятельствам, поплыл по течению, отказавшись играть свою партию.

Он провёл переговоры с Лористоном, однако, ощущая на себе сверлящие взгляды десятков заинтересованных лиц, сделал это формально, не проявляя личной инициативы. Он отказал ему в пропуске в Петербург, сказав, что изложенные им предложения императора Наполеона будут записаны с его слов присутствовавшим в Тарутине доверенным лицом императора Александра князем Волконским и отправлены с ним немедля в столицу. Князя пригласили, и под диктовку Лористона он записал всё, что тот устно изложил фельдмаршалу.

Глава 11.

Москва французская

— Сию камору займём, здесь сухо и печь справная. А то, сам ведь знаешь, без оной нам бумагу должным манером состарить затруднительно будет. Посему давай всё сюда перетащим, а касательно замка… — Павел указал гравёру на валявшийся на полу, сорванный вместе со скобой тяжёлый амбарный замок, — я с лейтенантом потолкую.

К вечеру, с одобрения курировавшего их «секретное производство» лейтенанта, переезд состоялся, наружный замок исправлен и навешен на прибитую крепко-накрепко скобу, ключи подобраны, а с внутренней стороны Пахом приладил надёжный засов, дабы уберечься от неожиданных вторжений любопытствующих посетителей. Ставить особый знак на гравировальной доске, дабы изобличить собственноручную ассигнацию, Овчаров пока не спешил. Он решил напечатать определённое количество правильных банкнот, чтобы самому воспользоваться ими в будущем. Как только лейтенант уходил, получив очередную партию ассигнаций, они вновь запускали машину и работали на себя. Пахом не перечил Павлу, хотя и не одобрял его «сверхурочной» деятельности. Акулина мало-помалу освоилась, пообвыкла и, переодевшись в принесённый гусарами гардероб, с удовольствием щеголяла в нём по Кремлю, вызывая одобрительные улыбки гвардейцев и собирая богатый урожай конфет, печенья, кусков сахара и прочих найденных в московских погребах припасов.

— Добытчица-то наша, Акулина, сызнова полный подол гостинцев нанясла! — ласково глядя на девочку, встречал её возвращение мастеровой.

— Совсем барынькой стала. Все тебя любят да лелеют! Ишь сколько подарков надавали! — вторил ему ротмистр и невольно задумывался. Не за горами объяснение с господами девочки Давыдовыми. И неизвестно, как они на его предложение посмотрят. Да и Анне надобно об ней рассказать, — тревожился за судьбу Акулины Павел.

— Пахом, ночью зачнём печатать сторублёвки. Где те, исправленные тобой доски? — через пару дней усиленной работы с десятирублёвками спросил он гравёра.

— В сундуке припрятаны, барин.

— Поменяй их заместо красненьких, а то дело подвигается весьма неизрядно. Номинал маловат. Подобным манером я потребную сумму нескоро соберу.

— А как с ихним лейтенантом быть? — засомневался нахмурившийся гравёр.

— С ним я что-нибудь придумаю. А может, — Овчаров задумался, — ничего придумывать и не стану. Полагаю, за несколько ночей мы довольное число банкнот изготовим и сызнова за красненькие возьмёмся. Токмо до́лжно будет на доске той росчерк, для глазу едва уловимый, пририсовать.

— Мне-то што, барин, надобно — так подрисуем! Делов-то с гулькин нос, — насупленно буркнул Пахом и отвернулся.

Овчаровская затея всё более настораживала его. За три ночи, как и обещал Павел, они управились со сторублёвками и, поставив необходимый росчерк на гравировальной доске, вернулись к изготовлению красненьких. Лейтенант не заметил едва видимой закорючки и без тени подозрения принял ассигнации, как и прежние, без опознавательного знака, не забыв оставить расписку.

— После полудня пойду на Поварскую, надобно генерала Сокольницкого навестить да испросить вестей о Кшиштофском. А то что-то сержант Брюно со своими гвардейцами молчит и к нам глаз не кажет, — объявил о возникшем намерении Овчаров.

— Воля ваша, барин. Тока за Акулькой один я, боюсь, не угляжу, больно шустра и непоседлива стала! Не дитё, а сущее наказание!

— Я её с собою возьму. Пущай на Москву поглядит! Хоть и сгоревшую, но всё ж таки Москву.

Акулина с восторгом отозвалась на идею дяденьки погулять по столице и, выбрав из своего гардероба новое платье, отправилась на прогулку.

— Ой, дядинько, поглядайте! — воскликнула она, указывая на тяжело катившуюся по Моховой четырёхместную, походящую на старинный рыдван карету, заложенную гусём. — Какая чудная одёжа у таво кучера! — дивилась она несообразному одеянию возницы. В овчинной сермяге, подпоясанной широким кушаком с пышными золотыми кистями и мужицким треухом набекрень, он и впрямь выглядел чудно́.

— Чему удивляться, Акулина. Сейчас каждый одевается во что горазд. Время такое, — отвечал Овчаров, глядя с усмешкой на нелепый, скособочившийся вправо и немилосердно скрипевший экипаж. — Дёгтя на колёса пожалели! — вдогонку удалявшемуся рыдвану укоризненно бросил он.

На Воздвиженке их взору представилось зрелище позанятнее. В открытых колясках и франтоватых бричках, вальяжно развалясь, катались французские офицеры с разряженными донельзя, ярко нарумяненными девицами. Их головы и шеи украшали тяжёлые ожерелья крупного жемчуга и других драгоценных камней, перста блистали золотом и сверкали бриллиантами, турецкие и персидские шали укрывали их дебелые плечи, а поверх них были накинуты бархатные епанчи, отороченные бобрами и соболями. Некоторые из сидевших в экипажах женщин закутались в шикарные чёрно-бурые лисьи салопы, будто купчихи-миллионщицы. Вчерашняя прислуга нарядилась в одежду своих барынь и, исполненная гордыней и собственной значимостью, пустилась во все тяжкие и ни капли не жалела об этом. Презрев стыд и женскую добродетель, московские красавицы чувствовали себя превосходно на нежданно свалившемся на их головы празднике жизни. Пир во время чумы достиг апогея…

— Дзень добрый, пан генерал! — приветствовал Сокольницкого Овчаров, когда вместе с Акулиной был проведён капитаном Солтыком в кабинет пана Михала.

— О, пан Овчаров! Искренне рад вас видеть. Благодаря вашим усилиям и настойчивости нашему другу стало значительно лучше, — решил не откладывать добрую весть Сокольницкий.

— Вы навещали Хенрика?! — искренне удивился Павел.

— Собираюсь это сделать сейчас. Доктор Ларрей осмотрел его, промыл какими-то своими растворами его раны и сказал, что он поправится, хотя припадать на раненую ногу, к сожалению, будет.

— Прекрасная новость, пан генерал! Представляю, как обрадуются пан Владислав и сестра Хенрика пани Эльжбета!

— Я уже написал им, не забыв упомянуть, что без вашего вмешательства их сын и брат едва ли бы выжил.

— Ежели вы не против, пан генерал, я бы с удовольствием отправился в госпиталь с вами. Не знаю, правда, как обойтись с мадемуазель…

— Какая премилая панёнка![62] — улыбнулся Сокольницкий. — Это ваша?

— Девочка прибилась к нашему бивуаку, когда я ездил за Хенриком. Она круглая сирота. Покамест я взял её к себе на правах воспитанницы, что будет дальше, не знаю, — признался Павел, упредив дальнейшие расспросы.

— Проклятая война, будь она неладна! — повёл плечами Сокольницкий, тяжело поднимаясь из кресел. — Мой экипаж к вашим услугам, места на всех хватит, — любезно предложил он.

Проезжая набережной и следуя Кремлём, Овчаров заметил ощутимые перемены. Боровицкие и Тайницкие ворота были окопаны рвами с палисадами, на валах стояли пушки и расхаживали караульные с ружьями. Возле повреждённого Москворецкого моста французы навели бревенчатый плавучий мост, по которому беспрепятственно шли тяжёлые транспорты на тот и другой берег. Спасские ворота оставались свободными, только по сторонам их возводились высокие деревянные подмостки.

«Неужели их мастерят, чтобы добраться до образа Спасителя и содрать с него золотую ризу?» — подумал с негодованием Павел.

Никольские ворота также укреплены были валом и пушками. На противоположной стороне Кремля, в обгорелых лавках Гостиного двора, как в бивуаках, разместилось остальное неприятельское войско, а на самой площади толпилось великое множество разномастных мундиров. Проезжая Воскресенскими воротами, мимо часовни Иверской Божьей Матери, он увидел учреждённую в ней гауптвахту.

«Жизнь у французов налаживается, как я погляжу!» — отметил себе ротмистр и кинул быстрый взгляд на Сокольницкого. Тот оставался безучастным и хранил сосредоточенное молчание.

Поглощённый своими думами, он не обращал внимания на происходившее за окном кареты, будто окружающий мир перестал существовать для него. Сокольницкий остро переживал отстранение от дел (после Бородинской баталии Наполеон, сославшись на его раны и необходимость восстановления, откровенно «задвинул» генерала), однако главная причина его потухшего настроения крылась в развалинах Москвы. В них, окаянных, рушились надежды поляков на возрождение великой, от моря до моря, Польши. Победа над Россией, о которой поспешили уведомить трепетавшую Европу, стремительно улетучивалась, как дым с московских пожарищ. Слухи о «мирной» миссии Лористона и прочие инициативы Бонапарта договориться с русскими убеждали пана Михала, что кампания проиграна, и Польша станет разменной монетой в неизбежном торге великих держав. Само существование Варшавского герцогства, даже как всецело зависимого от Франции государства, представлялось ему теперь призрачным.

Ворота в Воспитательный дом держались открытыми, и карета без помех въехала в просторный двор богоугодного заведения. Извещённые о визите высокопоставленного гостя чиновники Воспитательного дома ожидали перед крыльцом.

— Побудь здесь, Акулина! Ни к чему тебе по заразным палатам таскаться! — примеряя на себя роль строгого отца, приказал девочке Павел и, распахнув дверцу, первым выскочил из кареты.

Очнувшийся от невесёлых дум Сокольницкий, тяжело опершись о плечо Овчарова, неуклюже вылез вслед за ним. Бородинская рана неумолимо давала о себе знать.

— Вот, привёл спасителя вашего, любезный пан Хенрик! — указывая на Овчарова, приветствовал больного Сокольницкий.

— Дзень добрый, дорогой Поль! Не знаю, как отблагодарить тебя, — слабым голосом отозвался Кшиштофский.

С невольным волнением Павел подошёл к кровати Хенрика, и они обнялись. Опрятного вида женщина в длинном, до самых щиколоток грезетовом[63] платье, белоснежном фартуке и такого же цвета косынке, сидевшая возле кровати на табурете, поднялась и освободила место. — Слава Богу, ты идёшь на поправку, Хенрик! Его превосходительство пан генерал передал мне, — кивнул на Сокольницкого Овчаров, — что пользовавший тебя доктор Ларрей даёт превосходный прогноз на твоё исцеление.

— Матка Боска! Ваш друг говорит истинную правду, пан Хенрик! Вы обязательно излечитесь и встанете на ноги. — Генерал с живостью подтвердил слова Павла и, усевшись на табурет, стал доставать принесённые в портфеле гостинцы. — Не знаю, можно ли это ему, однако я всё оставляю у вас, Мария, — обратился к сиделке Сокольницкий, протягивая ей завязанный шёлковый тесьмою свёрток.

— Я немедля спрошу лекаря, господин генерал! — заверила Мария и, забрав кулёк, вышла из палаты — просторной светлой комнаты, где, кроме Кшиштофского, лежали ещё пятеро раненых, один из которых был русский. — Всё, что вы принесли, ему можно, господин генерал, — победно объявила вернувшаяся сиделка. — Только не за один присест, — очаровательно улыбнувшись, добавила женщина.

Приняв в расчёт очевидную слабость Хенрика, посетители не стали докучать ему своим присутствием и, пожелав больному скорейшего выздоровления, поспешили на выход. От Павла не укрылось, что, прощаясь с Марией, Сокольницкий вложил ей в ладонь золотую монету.

— Ты не зело тут одна скучала? — спросил Акулину Павел, залезая вслед за генералом в карету.

— Скучала… — задумчиво протянула девочка и прижалась к Овчарову. — Тока не оставляйте мене здеся, дядинько, а то я помру с тоски, — шмыгая носом, всхлипнула она.

— Что за оказия с тобой, Акулина?! Отчего подобное удумала?

— Да так, сорока на хвосту принясла, — как взрослая, расхожей шуткой открестилась от вопроса девочка.

— Вдругорядь я хвост у той сороки повыдергаю, коли она тебе подобную ересь на нём принесёт! — строго заметил ей Павел.

Акулина повеселела и обратный путь болтала без умолку, чем весьма развлекала отвлёкшегося от своих мыслей пана Михала.

— Возле плавучего моста мы, с вашего дозволения, выйдем. Хочу показать Акулине Кремль и окрестности, — обратился к Сокольницкому Павел.

Участливо улыбнувшись, тот велел кучеру остановиться.

Распрощавшись с паном Михалом, Овчаров и Акулина вышли на Красную площадь и, обозрев остатки Гостиного двора, превращённого в гигантский бивуак, напоминавший цыганский табор и восточный базар одновременно, двинулись в сторону Петровки. Облачённый в полную форму гвардейского драгуна, Овчаров свободно себя чувствовал и безбоязненно передвигался по наводнённой неприятелем Москве. Выйдя проулками на Петровку и прошагав саженей двести, они увидали внушительную толпу москвичей, теснившуюся возле распахнутых дверей Петровской обители. Монастырский погост был залит лужами спёкшейся крови, кое-где валялись разбросанные внутренности животных.

Оставленные на открытом солнце, они невероятно смердели. Французы устроили здесь скотобойню, внутри же самой церкви поместили мясную лавку. Вдоль её стен на широких, плохо отёсанных полках лежали разные части мяса, а на паникадилах и на вколоченных в иконостас огромных длинных гвоздях висели разделанные туши. Поглазев на представленное изобилие, Овчаров взял Акулину за руку и поворотил оглобли. Слабый ветерок разносил зловоние гнившей требухи далеко по околотку, и, зажавши нос, он ускорил шаг. Акулина не отставала.

В конце улицы Овчаров свернул налево, и, пройдя выжженными пустырями, они оказались на Тверском бульваре. Тамошний дух был не лучше. На высаженных вдоль бульвара деревьях, которые не успел вырубить и пустить на растопку неприятель, в одном исподнем болтались повешенные тела тех, кого французы посчитали поджигателями. Об этом говорили надписи на надетых на шеи приговорённых досках.

— Пойдём отсюда, Акулина. Домой уж пора! — поторопил девочку Павел. Та не сопротивлялась. Увиденное испугало её.

Возле Кремля он наткнулся на объявление, вывешенное оккупационными властями, за подписью военного губернатора столицы маршала Мортье.

«Пункт 1, — прочитал он. — Русской московской полиции предписывается наистрожайше исследовать и немедля донести, кто из русских были зажигателями Москвы, и, составив подробные списки, лично тех ко мне представить».

«Видел уж я их на Тверском бульваре», — подумал Павел и продолжил чтение:

«Пункт 2. Исследовать, по какой причине гражданские чиновники не являются к своим должностям».

«Ежели кто к должности своей явиться и пожелал, — усмехнулся Овчаров, — так присутственные места, поди, все сожжены, а хранившиеся там дела заместо галок и ворон без помех летают по улицам, выброшенные как ненужный мусор. Посмотрим, что дальше пишут».

«Пункт 3. Разыскать причину, почему из окрестных деревень крестьяне не привозят на московские рынки для продажи жизненных продуктов?»

«А ты плати им звонкой монетой, а не бумажками фальшивыми, тогда, может, и привезут!» — покачал головой он и оторвался от чтения.

— Как погуляла, Акулина? — поинтересовался Пахом, едва они показались на пороге.

— Ой, дядинько, стока всяво повидала! — с полными смятения глазами воскликнула девочка.

Выросшая в деревне и никогда не видевшая большого города, она оробела в Москве. Её пепелища и развалины, повешенные, раскачивавшиеся на ветру, перевернули её детскую душу, а посещение генерала Сокольницкого и Воспитательного дома убедило, какой важный и влиятельный господин её дяденька.

— А это что за узел?! — кивнул на стоявший посредине комнаты внушительный холщовый мешок Павел.

— Дык сержант Брюн с гусарами приходили и сызнова для Акульки подарков наволокли.

— Понятно… — протянул Овчаров и встряхнул мешок. — Не сносить тебе, Акулина, обновок, — помахивая узлом, провозгласил он. — На, разбирай, а мы с Пахомом в свою горницу пойдём, — отдал он мешок девочке и вышел в коридор, настойчиво призывая мастера последовать за собой.

— Вот, сержант вашему благородию ешшо записку оставил, — достал из-за пазухи свёрнутый пополам лист гравёр, закрывая дверь их новой мастерской на засов.

Овчаров развернул бумагу и пробежал текст глазами.

— Брюно пишет, что его эскадрон готовится к выступлению, посему не надеется вновь свидеться с нами. Что ж, на войне мы люди подневольные, — задумчиво изрёк Павел, усаживаясь на стул.

Известие от Брюно озадачило его. «Ежели эскадрон, где служит сержант, всамделишно выступает из Москвы, стало быть, и другие французские части могут последовать за ним. А ежели сопоставить сии вести с появлением новых укреплений и пушек на валах… Да, в таком разе Бонапартий собирается зимовать здесь или, что тоже вероятственно, оставив гарнизон в Кремле, выступит из Москвы. Надобно к полковнику де Флао наведаться, наверняка он что-нибудь знает», — вглядывался Овчаров в окна возвышавшегося против Арсенала дворца.

Несмотря на униформу драгунского капрала Молодой гвардии и правильную французскую речь, караул не пустил его внутрь, и он с трудом уговорил гренадера Старой гвардии послать за адъютантом маршала. Полковник де Флао вышел к нему скоро, однако вид имел хмурый, к разговору «по душам» нерасполагающий.

— Прошу извинить за причинённое беспокойство, полковник, но караул наотрез отказался меня пропускать, — завидев идущего к нему де Флао, поспешил оправдаться ротмистр.

— Да, месьё Офшарофф, теперь у нас строгости. В Кремль перестали пускать, что уж говорить о дворце, где помещается император!

— А я к вам с вопросом. Не знаю, правда, с чего начать… — делано смешался Овчаров, но де Флао ободрил его:

— К вашим услугам, месьё Офшарофф! Задавайте свои вопросы без стеснения!

— Вы, верно, знаете, что во время экспедиции в Колоцкий монастырь к нам прибилась девочка, сирота.

— Я её даже видел пару раз.

— Так вот. Гвардейцы, сопровождавшие меня, оказывают ей покровительство и не далее как сегодня принесли ей подарки и оставили записку, которая меня, признаться, изрядно смутила. Не изволите ли взглянуть?

— Хм, любопытно, — с видимым интересом ознакомился с запиской де Флао.

— Я вот что подумал… Ежели эскадрон сержанта Брюно готовится к выступлению, стало быть, и другие…

— Вероятно, речь идёт, — перебил Овчарова полковник, — об отправке в Смоленск раненых генералов и штаб-офицеров. Сейчас формируется конвой для их сопровождения и составляются списки подлежащих эвакуации. Кстати, при содействии генерала Сокольницкого ваш раненый друг может оказаться в их числе. Правда, я что-то не слышал, что Молодая гвардия или хотя бы один батальон или сводный эскадрон из дивизий Роге или Клапареда намеревается участвовать в предполагаемом предприятии.

— То есть армия и гвардия остаются? — с волнением в голосе, неуверенно спросил Павел.

— Разумеется, месьё Офшарофф. Приказа о выступлении армии из Москвы не поступало, по крайней мере пока. Тем не менее… Зима не за горами, и это, знаете ли, волнует. Зайдите ко мне через денёк-другой, может, что-то и прояснится, — бросил напоследок де Флао и поспешил во дворец.

Разговор с адъютантом Бертье успокоил Овчарова, однако возникшие как по мановению волшебной палочки укрепления в Кремле и вокруг него не снимали вопросов, и спустя двое суток он вновь посетил де Флао.

— Как я и предполагал, в первых числах октября поезд с ранеными возьмёт курс на Смоленск, а может, и далее. Однако, — оглядевшись по сторонам, полковник перешёл на шёпот, — вам скажу. Ни на одно письмо нашего императора ответа из Петербурга не последовало, а миссия генерала Лористона, насколько я могу судить, с треском провалилась. Поэтому…

— Полагаете, армия выступит? — помог разоткровенничавшемуся адъютанту Павел.

— Подобные разговоры ведутся в штабе. Более того, разосланы приказы о прекращении отправки войсковых резервов и продовольственных транспортов в Москву.

— Неужели его величество решится оставить город?

— Похоже на то, любезный Офшарофф. Грядёт время подумать о себе.

— Премного благодарен вам, полковник. Не желаю оказаться навязчивым, но не могли бы вы исхлопотать для меня пропуск. Я хочу известить генерала Сокольницкого о готовящемся выходе транспорта и походатайствовать за Кшиштофского.

— Приходите завтра с утра. Пропуск вы получите, хотя вы правы — мой патрон маршал недолюбливает вас. И не нужно благодарить меня, месьё Офшарофф. A la guerre comme a la guerre[64]. Сегодня я — завтра вы поможете мне, — бросил де Флао напоследок. Озадаченным вернулся в Арсенал Павел.

— Пакуем вещи, Пахом! Французы вскорости оставят Москву.

— Неужто взаправду? — отвлёкшись от работы, всполошился гравёр.

— Похоже, что так. Об том толковал мой добрый знакомец адъютант маршала Бертье.

— Выходит, нам должно с ними тикать? — встревожился Пахом.

— Нет нам надобности с неприятелем из Первопрестольной подаваться. Однако надобно командование наше о замышляемом манёвре известить. А где Акулина?

— Дык спит она. Цельный день пробегала, видать, умаялось дитё, да и спатки попросилась.

— Пущай почивает, — с нежностью подумал о девочке Павел и уставился на мастерового, заправлявшего в машину «денежную» бумагу. — Давно хотел спросить тебя, Пахом! Стало быть, не надобны тебе деньги? Покамест не поздно, давай напечатаем хоть на несколько тыщ, особливо для тебя. Будет тебе подспорье. В Смоленске твоём, чай, всё погорело?

— Благодарствую, барин, но денег сих антихристовых не возьму. Проживу и без них, — твёрдо ответил гравёр, не отводя глаз от Павла.

— Что ж, дело хозяйское, давай вечерять, что ли.

— Пойдёмте в горницу, барин. У меня уж стол накрыт.

— Побудешь завтра с Акулиной? — кивнул на посапывавшего ребёнка Павел.

— Значица, решили в усадьбу иттить?

— Рассудил я, что так оно лучше да скорее будет. Ежели вместе из Кремля уйдём да про нашу вольность начальство французское проведает, сам знаешь, что будет. К тому же у неприятеля нынче строгости: из Кремля без пропуску — ни-ни!

— А вы, стало быть, с пропуском? — недоверчиво хмурил брови мастеровой.

— Адъютант маршала обещал мне похлопотать на сей счёт. Ежели завтра он означенный документ выправит, я немедля в Мятлевку и подамся.

— Что ж, дело ваше, барин. Тока вы больно там не задерживайтесь в усадьбе, а то… — неопределённо махнул рукою гравёр.

— Не тревожься попусту, Пахом. За день обернусь!

Выехав на рассвете из Кремля всё в той же форме гвардейского драгуна (лошадь — в приличных кондициях трёхлетку красивой чалой масти — он позаимствовал у Брюно), Овчаров без приключений доскакал до Калужской заставы и не преминул завернуть на подворье отца Серафима. Навестить генерала Сокольницкого в столь ранний час он посчитал неудобным и решил заглянуть на Поварскую обратной дорогой. После достопамятного нападения на богадельню и кровавой резни, там учинённой, у Павла болела душа за судьбу священника и его семейства. По бессильной злобе и отчаянию неприятели могли заподозрить батюшку в тайном сговоре с партизанами и без лишних предисловий расстрелять вместе с его домочадцами.

— Господь не оставил нас своей милостью, однако натерпелись мы страху, сыне! — после первых приветствий качал головой и разводил руками батюшка.

— Неужто поляки на вас подумали, отче?

— Как рассвело, зачли в двери прикладами ружейными да сапогами стучать, требуя меня, значит. Едва двери я отпер, как разъярённого супостата целая ватага ввалилась. Слава Богу, что средь них французские офицеры затесались и смертоубийства не допустили, а то б не стоять мне живым пред тобою.

— Больно допытывались, батюшка?

— Пытали меня на предмет происшествия того ночного долгонько, да я ведь почивал, как и моё семейство, храни их Господь, сердешных, и ничегошеньки не слыхивал. Токмо выстрелы одиночные. Об том офицерам ихним и рассказал честь по чести. Пошатались они по подворью, по углам пошарили, в церковь зашли, за алтарь заглянули да и убрались восвояси. Ляхи, правда, хотели розыск посурьёзней учинить, будто я злодеев иль оружие какое у себя сокрываю, однако ж французы не позволили. Вот так всё и было, сын мой. Вижу, форму ты ихнюю заимел, иль ошибаюсь?! — лукаво усмехнулся священник.

— Заимел, батюшка, заимел. В ней мне всяко ловчее и безопасней.

— А ноне куды путь-дорогу держишь?

— Письмецо везу одно важное к… самому Кутузову, отче, — чуть замявшись, вполголоса вымолвил Павел. — Есть сведения верные, что супостат столицу нашу оставить намерен.

— Денно и нощно творю молитву во исполнение сей благой вести, сыне. Да благословит тебя Господь! Ступай с миром! — истово перекрестил отец Серафим Павла.

Проехав с полторы версты, Овчаров накинул плащ поверх заметной для зоркого казачьего взгляда французской гвардейской формы (к тому же начавший накрапывать дождик настоятельно советовал ему это сделать) и, пришпорив лошадь, во весь опор поскакал в Мятлевку. Нетерпеливая радость от предстоящего свидания неудержимо гнала его. На подъезде к усадьбе ему встретились квартировавшие в доме офицеры, шедшие навстречу по размякшей, склизкой дороге сомкнутым конным строем. «Как, однако, не к месту! Придётся теперь объяснятся с ними!» — подумал он, трогая воротник мундира, куда было зашито послание к фельдмаршалу. Возглавлявший отряд полковник приказал остановиться с очевидным намерением допросить задрапированного в плащ незнакомца. Овчаров осадил лошадь и, учтиво кивнув, взял под козырёк.

— Капрал сводного эскадрона Второй пехотной дивизии Молодой гвардии Брюно, господин полковник, — знакомым именем отрекомендовался он.

— Что-то не вижу здесь капрала! — оглядев Павла с головы до ног, насупил брови француз.

— В этом повинны мой плащ и озверевшие казаки, господин полковник! — отстёгивая застёжку, обнажил мундир на груди он.

— Полагаете, этот маскарад спасёт вас? — указывая на плащ, недоверчиво усмехнулся полковник.

— При близкой встрече, разумеется, нет, однако вдали — быть может… — на ходу стал сочинять оправдательную легенду Овчаров, моля Бога, чтоб его не узнали офицеры, видевшие их с Пахомом в людской.

— Ладно, — устало махнул рукою полковник, — не будем спорить. Скажите-ка лучше, капрал, какого чёрта занесло вас сюда? Насколько я посвящён, гвардия квартирует в Кремле. — При этих словах офицеры его воинства ехидно заулыбались.

— Молодая гвардия, а именно вторая пехотная дивизия генерала Роге, которой придан наш эскадрон, действительно располагается возле Кремля, но не за его стенами. Это удел Старой гвардии императора.

— Верно сказано, капрал! Но вы не ответили — зачем вы здесь?

— На днях Москву покидает транспорт с ранеными генералами и штаб-офицерами. Мы призваны эскортировать его до Смоленска, а может, и до Вильны. Однако лошадей отчаянно не хватает, а те, что остались, шатаются подо всадниками. Обозные лошади не в лучшем состоянии. Вот меня и командировали отыскать хотя бы несколько здоровых животных под подводы, господин полковник. — Овчаров решил воспользоваться надёжными сведениями, полученными из первых рук, о коих наверняка ничего не известно докучливому французу.

— Хм, понятно… — протянул тот и задумался. — Вы на правильном пути, капрал. В этой усадьбе вы найдёте исправных лошадей… Выходит, армия готовится к… выступлению, — с оглядкой проронил он.

— Об том мне ничего не известно, господин полковник, однако… — для большей убедительности он заговорщически поглядел на собеседника, — отдан приказ прекратить направлять в Москву раненых, армейские резервы и транспорты с продовольствием.

— М-да… — смешался полковник, а его спутники беспокойно заёрзали в сёдлах. Перспектива отступления накануне прихода суровой русской зимы повергла всех в непередаваемое уныние. — Что ж! Qui vivra verra![65] — с наигранным оптимизмом бросил француз, щуря глаза на вынырнувшее из-за тучки солнце. — Не хочу вас задерживать, капрал. Вас ждут сытые лошади в конюшне достопочтенного старосты Игната. Хорошенько потрясите эту хитрую русскую каналью, и уверен: не пройдёт и часа, как вы получите их, — со злой усмешкой произнёс он, натягивая поводья. — Счастливой дороги, капрал! Добраться до Смоленска и не встретиться с казаками!

— И вам удачи, господин полковник! — приложился рукой к правому виску Павел, сдвинувшись к раскисшей обочине и освобождая дорогу неприятельскому отряду.

Все эти дни Анна ждала Павла, трепет влюблённого сердца подсказывал ей, что он должен вот-вот объявиться. Когда же она увидала его, подтянутого и ладного, лихо спрыгнувшего с коня и бежавшего по лестнице ей навстречу, слёзы радости брызнули из её глаз, и она не успела вымолвить и слова, как оказалась в его объятиях.

— Что ты делаешь, так нельзя, нас увидят! — пыталась не позволить его губам овладеть её тайно жаждавшими поцелуя устами Анна. — Не искушайте мою неопытность!

Прерывисто дыша, она отстранилась от него и отошла к окну.

— Мои постояльцы выехали со двора не долее четверти часа. Как вам удалось не столкнуться с ними? — чуть успокоившись, спросила она.

— Я их встретил и имел удовольствие говорить с полковником. К счастью, всё обошлось. Кажется, меня не узнали.

— Что вы им сказали?

— Придумал, что прибыл за лошадьми. Доложите им, что продали мне несколько голов, когда вернутся.

— А вдруг я отказала?! Почём им знать, есть ли у меня потребная скотина или нет.

— Французский полковник убеждён, что у Игнатия она точно есть. Он мне порекомендовал как следует допросить его на означенный предмет.

— Вот как?! Прелюбопытно! — воскликнула Анна и нахмурилась. В эту минуту она поняла, что её галантные постояльцы понимают куда больше, нежели говорят.

— Мои слова смутили вас? — Павел подошёл к невесте и взял её за руку.

— Отнюдь, однако ж… В последние дни французы сильно переменились. Опустошили батюшкин погреб и, по-моему, перестали заниматься делами службы. Удивительно, что сегодня они уехали, а так днями напролёт дулись в карты и были навеселе, зачастую с раннего утра.

— А что им остаётся, милая Аннушка?! — усмехнулся Овчаров, вдыхая дивный аромат её духов. — Не сегодня завтра последует приказ Наполеона о ретираде, и всем им придётся драпать до самого Парижу.

— Вы полагаете, что…

— У меня верные сведения, Аннушка, посему я здесь. А где ж Игнатий?

— Должно во дворе, — пожала она плечами.

— Мне надобно переговорить с ним, а опосля я поднимусь к вам! — согрел дыханием её ладонь Павел и стремительно сбежал вниз по лестнице.

В тот же день проторённым путём и изведанным способом письмо Овчарова попало к Меченому, и он доставил его в Леташёвку.

Павел возвращался в Кремль исполненный радужных надежд, счастливый и окрылённый. Он рассказал Анне об Акулине, и та благосклонно приняла его новость.

— Напишите, не откладывая, господам Давыдовым, может, они и вправду уступят нам девочку. — Анна от всей души поддержала намерение жениха выкупить Акулину, воспитать и образовать её, а затем дать ей вольную с приличным содержанием и выдать замуж за порядочного человека.

«Она ведь так и сказала: «уступят нам», — с улыбкой на лице не уставал мысленно повторять слова суженой Овчаров, подъезжая к резиденции пана Михала на Поварской. «Одно дурно. До сих пор нет ответа от опекуна. Может, его письмо затерялось? Или достопочтенный дядюшка обременён важными делами и покамест не соблаговолил взяться за перо?» — искренне недоумевал и возмущался он.

Сокольницкий радушно принял Овчарова и, расспросив его, что тот знает о транспорте, написал маршалу Бертье. Как и в прошлый раз, польский генерал французской службы никак не выказал своего отношения к бывшей на Павле гвардейской форме драгунского капрала. С запиской пана Михала и полученным от де Флао пропуском он беспрепятственно миновал пикеты гвардии и молодцевато въехал на одолженной у доброго сержанта лошади в Кремль. Пребывая в прекрасном расположении духа, а если быть точным, вознёсшись от счастья до небес, он отвёл животное в конюшню, после чего отправился во дворец. Записка генерала послужила ему пропуском. Не найдя своего благодетеля в приёмной и введённый другим адъютантом в кабинет маршала, он предстал перед Бертье, напрочь забыв, что на нём капральский мундир драгуна Молодой гвардии.

— Что за маскарад?! Как смеете вы, русский, носить эту форму, обагрённую кровью многочисленных битв, о которых вы даже не слыхивали?! И ещё имеете наглость заявляться в ней ко мне, Александру Бертье, начальнику штаба Великой армии, маршалу и князю империи! — сильно заикаясь и брызжа слюной, негодовал он, пожирая гневным взглядом Овчарова.

— Но я лишь…

— Молчать! Вы что себе возомнили?! Да, император благоволит вам и ценит вашу работу, но это не означает, что вам всё дозволено! Кто?.. Откуда вы… — Бертье хотел сказать «украли», но воздержался, — достали?.. Кто осмелился выдать вам подобный мундир? — всё более распалялся маршал.

Тайное раздражение, копившееся в нём последние недели, неуправляемым потоком прорвалось наружу, и Овчаров оказался подходящей фигурой, на которую он мог безбоязненно излить свой праведный гнев. Бессильная покорность воле Наполеона, насмешки и болезненные уколы более молодых и напористых маршалов, тревожные вести из дома и растущее понимание, в какую трясину они угодили, капля за каплей питали этот нечаянно выплеснувшийся сгусток эмоций, сгусток утраченных иллюзий и глубокого отчаяния, разом пробившегося из самых потаённых недр его закрытой души.

— Во время экспедиции в Колоцкий монастырь, соображаясь с нуждами безопасности, я имел дерзость облачиться в мундир, который мне любезно пожаловал ваш адъютант полковник де Флао с интендантского склада. Сегодня же по долгу службы я покидал Кремль и счёл для себя возможным вновь облачиться в него, опять же исходя из означенных соображений.

— Ладно, чёрт с вами! — С видом безнадёжной усталости он разомкнул собранную в кулак ладонь, и Павел увидел, что из-под обгрызенных ногтей маршала выступила кровь. — Однако зачем вам понадобилось, и, кстати, в который уж раз, выходить из Кремля в то время, как у вас есть обязанности здесь?! — сбавил обороты Бертье.

— Всё объяснит письмо генерала Сокольницкого вашей светлости.

— Ох уж эти поляки с Сокольницким во главе! — Бертье хотел сказать «с Понятовским во главе», но не посмел бросить всуе тень на особу королевской крови. — Мало им, что наши люди рисковали собой, отправляясь в этот чёртов монастырь, так им понадобилось поместить своего лейтенанта непонятно за какие заслуги в наш генеральский транспорт, — по-стариковски брюзжал он. — Можете быть свободным, я извещу генерала о своём решении! Да, и не смейте заявляться сюда в подобном виде! Немедленно переоденьтесь и верните мундир де Флао!

«Держи карман шире! — победно ухмыляясь, мысленно отвечал он маршалу, выходя из приёмной. — Покамест вы в Москве, мне нет резону расставаться с таким замечательным мундиром!»

В Арсенале он застал одного Пахома. Утирая влажные глаза кулаком, мастер избегал смотреть на него, а лишь молча сопел да перебирал пальцами Акулинины платья, разложенные на расстеленной на полу рогоже.

— Что с Акулиной? — глухо спросил Павел, оглядев комнату беглым взором.

— Ушла с утрась — и до сих пор её нет. Я уж, считай, Кремль весь облазил да расспросил, кого тока мог, однако ж никто Акулинушки нашей не видал, — продолжал сопеть и причитать он.

— Да помолчи ты! Разнылся, как баба! — прикрикнул на него Павел. — Скажи толком, что тут у вас приключилось?

— Да чаво уж тут, барин! Ушла с утрась погулять, и след её простыл. Никто ничаво — ни ухом, ни рылом… — сызнова рассопелся носом Пахом.

— Ладно, оставайся здесь, я сам пойду, — поняв, что от гравёра проку не будет, объявил Овчаров.

Завернувшись в плащ и натянув на нос партикулярную шляпу взамен форменной драгунской каски, он вышел на улицу. Стемнело. Огни немногочисленных костров освещали площадь перед дворцом, не считая света, исходившего из самого здания. Окрики патрулей и нёсших караул часовых методично раздавались во мгле, в остальном всё было покойно и тихо, только отчаяние сдавливало грудь…

Он решил обойти охранявшие кремлёвские ворота караулы и расспросить часовых, благо действующими оставались двое из них: ближние к Арсеналу Троицкие и выходившие на Красную площадь Спасские. Остальные ворота в Кремль французы заложили кирпичом и камнями.

— Мы заступили час назад, месьё. Приходите с утра, тогда будет другая команда, может, кто-то из них видал вашу девочку, — будто сговорившись, в одну дуду дули часовые.

«Теперь надобно опросить сидевших у костров», — подумал он. Но и здесь неудача ожидала его. Акулины никто не видел. Тогда он пошёл к самому дальнему от дворца костру, возле которого, сменяя друг друга, время от времени грелись пикетчики.

— Не видели ли господа гвардейцы девочки лет десяти? Её зовут Акюлин, — потеряв всякую надежду, спросил сгрудившихся возле огня солдат Павел.

— Акюлин! Как же! Я видел её сегодня! — с готовностью отозвался один из солдат. — Она, должно быть, у Пьера.

— У Пьера?!

— Да, месьё. У Пьера в караулке.

— Не могли бы вы проводить меня, я заплачу, — полез в карман за монетой Павел.

— Что ж, идёмте, — поднялся на ноги гвардеец. — Это возле той башни, где икона, — показал в сторону Спасских ворот он.

— Эй, Пьер, отпирай живее, к тебе пришли! — постучался в дверь караульни солдат, но ответа не последовало. — Побудьте здесь, месьё, а я пойду к воротам, вдруг он вышел поболтать с ребятами да табачком разжиться.

Спустя пару минут он вернулся в сопровождении огромного седоусого гренадера в высокой медвежьей шапке, надвинутой на самые уши.

— Пьер, месьё ищет Акюлин, — объяснил приход Павла гвардеец.

— Пойдёмте, месьё! — Гренадер сделал знак Овчарову, и они пошли.

Подходя к караульне — наскоро сбитому сараю из разнокалиберных обгорелых брёвен и кусков доски, взятых с московских пожарищ, — он отстегнул от пояса длинный медный ключ и отпер дверь. Пламя воткнутой в изящный бронзовый жирандоль одинокой свечи освещало помещение. Словно в избе лесничего, на широких нарах, устланных превосходно выделанной медвежьей шкурой, принесённой из дому богатого московского вельможи, свернувшись калачиком, безмятежным сном спала девочка. С бьющимся, готовым выпрыгнуть из груди сердцем Павел поднёс жирандоль к лицу ребёнка. Это была Акулина…

— Ну, рассказывай, как в караульне у Пьера оказалась? — на следующее утро со всей строгостью допрашивал Акулину Овчаров, пока Пахом ходил за дровами. Покряхтывая и сопя, он готовил нехитрый завтрак — жареную капусту с чаем.

— Я, дядинько, пошла с утрась гулять, как вдруг слухаю — кто-то мене кличет, — с виноватым лицом приступила к рассказу Акулина. — Оборачиваюсь, а энто тот самый Брун, што зашед раншы к нам сюды да в монастыр Колоцкий с вами ездил. И ешшо с ним один человек, койный по-ихнему разумеет.

— Человек тот был русский?

— Из наших, но по-ихнему изрядно балакает.

— И что от тебя сержанту Брюно надобно было?

— Да ничаво не надобно, тока вон мне сахару дал да об вас выспрошал.

— Ну а ты?

— А што я? Я яму́ грила, тому русскому, а уж вон по-ихнему Бруну, што вы ранинько-ранинько куды-то на коне ускакали.

— А он? — клещами вытягивал признание из обычно словоохотливой Акулины Овчаров.

— Ну а вон тогда ж и спрашиват, не хочу ль я сходыт с им к яво гусарам, они будуть мене рады.

— Так и сказал?

— Да, дядинько, точно так тота человек яво слова мене передал. Я ж скумекала, вы уехали, дядько Пахом в другой горнице с машиной своей ковырятся, отчаво б мене не пойти с Бруном, раз они так просят.

— Стало быть, и пошла?

— Пошла, дядинько! Гусары ихние всамделишь мене рады были. Смеялись, на гитаре бренькали, чаем с конфектами и каким-то конфитюром напоили. А опосля я им пела да плясала.

— Ну и как, понравилось гусарам твоё пение с танцами? — Строгость на лице Павла улетучилась без следа, он смотрел на девочку и улыбался, как ребёнок.

— Очен, очен пондравилось, дядинько! — поняв, что прощена, с жаром отвечала Акулина, забираясь ротмистру на колени. — А опосля пришёл ешшо какой-то ихний начальник, я и яму́ сплясала. Он мене всё «мерси» грил и ручку целовал. И вона, колечко подарил, сам на палец мене надел, — показала она золотое кольцо с сапфиром замечательной старинной огранки.

— Да, Акулина… — любуясь кольцом и его обладательницей, только и произнёс Павел.

— Ну а опосля я тако притомилась, што спатки захотела. Мене Брун и повёл домой. И тогда ж яво какой-то злый дядько на улице бранить зачал.

— Откуда знаешь, что он бранил Брюно? Язык французский успела выучить, что ли?!

— Успела — не успела, но што добра Бруна бранят — поняла. Больно уж зло тот дядько зрил на няво. Да и на мене тож.

— Стало быть, как ты говоришь и елико я уразумел, тот злой дядька сержанта Брюно услал куда-то?

— Услал, услал, мене уж другой ихний гусар проводил.

— И до нас не довёл?!

— Яво в ворота не впускали, пропуск какой-та потребен был. Тогда ж он и спросил таво здоровушего Пьера, што при воротах стоял, мене довесть. Тока, покамест они меж собою балакали, я у ворот присела, да, видать, и сомлела. Солнышко сморило мене.

— Не солнышко тут виновато, а ликёр с коньяком, который тебе гусары усердно в чай подливали, а ты выкушать изволила. Ведь так дело было, признавайся?!

— Ой, так, дядинько, так! Глытанула яво маленько! — принялась ластиться к Овчарову Акулина.

— Подобное боле учинять не смей! Глянь на Пахома, целый день искал тебя по всему Кремлю и едва не заболел от расстройства, — кивнул на возившегося возле чугунка мастерового Павел. — Да и я, когда вернулся… Мне-то, представь, каково было?!

— Прости мене, тятко, тока ликёр ихний очен уж вкусен был, — шептала она ему на ухо нежно-нежно… Овчаров не верил своим ушам и был на вершине счастья.

Утром первого октября выпал первый снег, а на следующий день из Москвы в сопровождении многочисленного конвоя, в который вошли и гвардейцы Брюно, отбыл поезд с ранеными генералами и штаб-офицерами Великой армии, о котором говорил Овчарову де Флао. Стараниями Павла и Сокольницкого Кшиштофский оказался среди них. Третьего октября столицу покинул ещё один транспорт с ранеными офицерами числом в полторы тысячи душ, а днём позже в Тарутино прибыл курьер от государя с высочайшим повелением о наступательных действиях против авангарда Мюрата.

Как ни хотел светлейший отсидеться в Леташёвке, напитываясь резервами и игнорируя побудительные порывы своих генералов немедленно атаковать находившегося в Воронове Мюрата, ослушаться царского приказа не посмел. Обвинения в бездействии и трусости главнокомандующего и его «вечном сне» начали доходить до Петербурга. К тому же третьего дня казаки доставили донесение Овчарова о скором выступлении из Москвы главной Наполеоновой армии. Стратегия измора сделала своё дело и теперь стремительно теряла актуальность в глазах изголодавшегося до побед и жаждущего славы генералитета. Кутузов был вынужден признать, что затягивать долее с наступательными действиями чревато для его репутации. Вызвав к себе Ермолова, фельдмаршал распорядился провести рекогносцировку и, составив диспозицию, решил ближайшими днями ударить по Мюрату, что и случилось на рассвете шестого октября.

Как и в прочие дни, шестого октября Наполеон присутствовал на разводе в Кремле. С посинелыми носами, согнувшиеся в дугу и танцующие на лёгком утреннем морозце солдаты, коих гораздые на прозвища москвичи окрестили зябликами, строились во фрунт, когда прибывший в Кремль гонец доложил императору, что русские атаковали Неаполитанского короля. Спустя пару часов новый гонец известил Наполеона, что Мюрат был вынужден отступить, неся ощутимые потери в людях и артиллерии. Это известие оказалось последней каплей в чаше сомнений Бонапарта. Последовал приказ к выступлению, и на следующий день, седьмого октября Великая армия оставила Москву. Полковник де Флао по старой дружбе предупредил Павла о готовившемся в штабе Бертье предписании, поэтому появление в Арсенале их куратора лейтенанта с требованием сдать печатный станок со всеми «аксессуарами» он встретил подготовленным.

— Ежели дозволите, господин лейтенант, — обратился к нему Овчаров с уже припасённой отговоркой, — мы разберём машину и отдадим её вам чуть позже. В собранном виде станок трудно транспортировать, разве что уничтожить. А сейчас возьмите гравировальные доски и бумагу с краской, — с подкупающим прямодушием отвечал он.

— Хорошо, месьё Офшарофф, я зайду к вам после, часу в девятом, — забирая бумагу с краской и убранные в материю клише для изготовления сторублёвок, те самые негодные формы, кои они получили ещё в Смоленске. — Подвода для вас, мадемуазель Акюлин и месьё Пакома будет выделена. Надеюсь, о тёплых вещах вы позаботились?

— Не извольте беспокоиться, господин лейтенант, — бодро отвечал Павел, показывая рукой на огромную лисью шубу — подарок сержанта Брюно и пару медвежьих шкур, которые уступил ему за несколько золотых Пьер, тот самый гренадер, в караульне которого он нашёл Акулину.

— Что ж, превосходно. О пайке для всех вас я распоряжусь.

— Премного благодарен, господин лейтенант, — поклонился Овчаров и с облегчением выпроводил ставшего раздражать своей нефранцузской педантичностью куратора.

— До чего ж приставуч, однако! — запирая засов, в сердцах бросил он. — Собираем манатки и сматываемся отсюда! Французы вскорости заявятся за машиной!

— Ваше высокоблагородие желает взять с собою машину?!

— Нужные нам гравировальные доски, краску и бумагу я тоже не желаю отдавать, а то, что забрал лейтенант, нам уж не пригодится. Слава Богу, бумагой и краской полковник де Флао обеспечил нас с избытком.

— Значит, предполагаете печатать ассигнации и далее?! — не переставал сокрушаться мастеровой.

— Не задавай лишних вопросов, а лучше подсоби с разборкой сего славного механизма, а то и вправду опоздаем, — наседал на гравёра Павел.

— Акулина, мы уходим, быстро собирай вещи и пакуй их в узел! — бросил он отрез полотна девочке.

В отличие от Пахома, та всё ловила слёту.

— Идите, тятко, идите, разбирайте свою машину, а я здеся похлопочу! — заверила она Павла.

Спустя час станок был разобран и перетащен в подвал, туда же переехали сундук с краской, бумагой и досками, а также узлы с провизией и вещами. Лисью шубу, шкуры и заряженные пистолеты Пахом спрятал на чердаке. Там же схоронились Акулина с Овчаровым. Павел посчитал, что, используя круто стоявшую крышу здания и многочисленные оконца в ней, будет сподручнее наблюдать за ретирующимся неприятелем. Пришедший в урочный час лейтенант был немало удивлён исчезновением русских умельцев и станка, однако чрезвычайных мер по поиску беглецов не предпринял. О том, чтобы спуститься в подвал или заглянуть на чердак, никто и не помыслил. Накануне выступления французам было не до них, как и не до печатавшей русские ассигнации машины.

— Гляньте, тятко, гляньте, скока жидов понаехало! — возбуждённо указывала Акулина на характерно выглядевших мужчин, запрудивших Кремль своими кибитками и бричками.

«Что за звериное чутьё у сучьего племени!» — дивился бойкой торговле Овчаров. Как он успел заметить, евреев интересовали ценные предметы, кои вдосталь награбил за время пребывания в Москве неприятель, тогда как сами они предлагали тёплые вещи и провиант. Картины в золочёных рамах, скульптура, бронза, фарфор с хрусталём, иные «объёмные» раритеты обменивались на домотканые меховые порты, варежки, полушубки или говяжьи стяги с бочонками чёрных ржаных сухарей и солониной, которой поначалу французы брезговали.

Налюбовавшись на импровизированное торжище, Овчаров с Пахомом покойно разлеглись на медвежьих шкурах и, укутав Акулину в шубу, дружно предались сну. Гром барабанов и играющая музыка разбудили их. Из Кремля выходила гвардия. Вид у солдат был угрюмый и, невзирая на бодрящий звон литавр, победное настроение, казалось, навсегда покинуло их. В полдень из Кремля выступила блестящая кавалькада маршалов и генералов императорской свиты. В шитых золотом и серебром мундирах, шляпах с разноцветными султанами и плюмажами и медных касках на головах, в молчаливой сосредоточенности проезжали они площадь и, миновав Арсенал, бесследно исчезали в воротах. Наполеон находился среди них…

Три дня они коротали на чердаке, один Пахом спускался в подвал за едой. Девятого октября в Кремль вошли сапёры Молодой гвардии с шанцевым инструментом, фитилями и пороховыми зарядами с проводниками и приступили к рытью подкопов. «Вскорости взрывать зачнут», — следя за манипуляциями гвардейцев, подумал Овчаров и подозвал Пахома.

— Как стемнеет, надобно разведку произвесть.

— Хранцуз-то што удумал! Ужель красоту неземную извести хочет?! — попеременно смотря на споро орудующих лопатами гвардейцев и поднимая взгляд на дворцы и соборы Кремля, в великом укоре качал головою мастер.

С наступлением темноты Пахом с Павлом вышли из Арсенала, наказав Акулине ни под каким видом не отлучаться с чердака. В темноте слышался скрежет цеплявших камни и кирпичи лопат.

— Неприятель за ночь отроет подкопы, а утром взорвёт Кремль, — поделился своими соображениями Павел, приближаясь к Троицким воротам. — Караулы, однако, на месте! — живо подаваясь назад, с досадой воскликнул он.

Несмотря на гвардейскую форму, он не отважился проходить вооружённый до зубов пикет, да ещё в компании с Пахом.

— Стало быть, сделаем проход в башенных воротах Арсенала? — намекая на заваленные камнями ворота Надвратной Арсенальной башни, предложил мастер.

— Попробуем! Лопат, кирок и ломов во дворе предостаточно.

Вооружившись потребным инструментом, шаг за шагом они подбирались к воротам, разгребая горы битого кирпича, песка и щебня. Проход в воротах французы завалили крупными камнями, а сами двери заколотили изнутри и снаружи досками, коих не пожалели. Обвалив несколько камней, Овчаров взобрался по ним на рукотворную гору и, ловко орудуя ломом, отодрал крепившие двери доски, после чего просунул меж ними лом, чтобы действовать им как рычагом. В это время Пахом обваливал и убирал камни, расчищая пространство перед дверьми.

— Пахом, поднимись-ка сюда с лопатой! — крикнул Павел, навалившись на лом тяжестью всего тела и оттягивая одну из дверей на себя.

Вставив в образовавшуюся щель лопату, теперь уже оба они что есть силы навалились на лом и сделали проём настолько широким, что вместе с гвоздями от дверей отошли прибитые снаружи доски. Рискуя поломать себе шеи, они выпрыгнули наружу, при этом Павел сильно расшиб колено. Прошагав вперёд саженей семьдесят вдоль внешней стороны стены, они замерли на месте. Характерное клацанье и звук отбрасываемой земли насторожили их.

— Глядите, ваше высокоблагородие, они прямо под нас копают! — не то с испугом, не то с возмущением воскликнул Пахом, указывая на горевшие факелы и копошившихся возле Угловой Арсенальной башни неприятелей.

— Пора съезжать отсюда, а то взлетим на воздух почём зря! — провозгласил Овчаров, потирая ушибленное колено. — Может, французы и вправду Кремль заминировали. А посему где нам хорониться? — в растерянности рассуждал вслух Павел.

— А ежели переночуем на старом месте, а опосля поглядим? — неуверенно предложил Пахом.

— Пожалуй… Токмо подалее от Угловой башни, а утром, как ты изволил выразиться, поглядим, — объявил мастеру о принятом решении Овчаров и повернул назад.

Пока они отсутствовали, ворота в башне предательски затворились. Как ни пытались они напереть на них плечом, двери не поддавались.

— Так… — протянул Павел, усаживаясь на землю. Колено ныло и распухало на глазах. — Прогуляюсь-ка к Угловой башне и посмотрю, что там и как. Вдруг солдаты закончили копать и поделятся инструментом!

Через четверть часа, сильно прихрамывая, он возвратился.

— Сапёры спустились под самую башню, но мне удалось разжиться лопатой. Кто-то из них позабыл её наверху.

— Одной лопатой мы дело не сладим, барин, — потирая лоб, пробурчал Пахом. Дюже тяжелы камни.

— Без тебя знаю, что тяжелы! Попробуем прикинуться неприятелем и сунемся к тем воротам, — кивнул в сторону Троицкой башни Овчаров. — Может, проскочим наудачу. А лопата нам поможет! Кстати, возьми-ка её! Да и форма, что на мне, подходящая… — отбросил последние сомнения поймавший кураж Павел и решительно двинулся вперёд.

Им повезло. Возле ворот толпились пытавшиеся попасть в Кремль французы. Один из них громко отчеканил пароль, услышанный ловившим каждое слово Овчаровым. Лопата и капральский мундир драгуна Молодой гвардии довершили дело. Занятые бурным спором, пикетчики, бегло осветив факелом Павла, не заинтересовались его спутником с лопатой, шедшим позади. Пожелав доброй ночи, они пропустили их. Оказавшись в Кремле, Овчаров указал на торцовую стену Арсенала.

— Здесь на чердаке и схоронимся, токмо надо будет подвалы осмотреть. Может, туда станок перетащим. — Мысль о деньгах не оставляла Павла, а с уходом французов завладела им с особенной силой. «Окромя выкупа закладной на имение, придётся отстраивать оранжерею», — размышлял он, идя за Пахомом, освещавшим дорогу припасённым загодя факелом.

Гравёр неторопливо поднимался по устроенному в арсенальном дворе пандусу, загромождённому лафетами, зарядными ящиками и выкатившимися орудиями, и на чём свет костерил французов.

Когда Овчаров провожал с транспортом Кшиштофского, тот дал почитать ему полученное из дому письмо. В нём пан Владислав горячо благодарил Павла, а также отписал несколько строк о положении дел в его имении. Из слов Кшиштофского-старшего выходило, что оранжерея в усадьбе Овчарова — его гордость и любимая игрушка, разорена за время пребывания в доме неприятелей. Несмотря на протесты Тихона, французы безбожно срубали саблями редкие растения и преподносили их в дар своим любовницам как обыкновенные цветы. Впрочем, это были сущие пустяки по сравнению с ущербом, нанесённым московским жителям и владельцам имений, оказавшимся на пути Великой армии.

Акулину они нашли на месте. На сей раз девочка была послушной, правда, обилие летучих мышей, облюбовавших чердак и кричавших дурными пронзительными голосами, поначалу беспокоило её, но потом она пообвыкла. Забрав шкуры и шубу, они пробрались по чердаку к торцовому фасаду Арсенала, где и заночевали. На рассвете десятого октября заморосил дождь, переходивший временами в ливень, но работы по минированию Кремля не утихали.

— Пахом, побудь-ка с Акулиной, а я пойду погляжу, что вокруг творится. А то, не ровён час… — «лишимся живота своего», — хотел добавить он, но поостерёгся пугать ребёнка.

— Как скажете, барин, токмо как вы караулы ихние пройдёте? — усомнился гравёр.

— Пожалуй… — растерянно протянул он. — Полно на форму ихнюю уповать — может и под монастырь подвести, да и, пароля не зная, опасно через пикеты лезть. Вчерась Господь смилостивился, пароль подслушать удалось, но сегодня… Стало быть, вместе пойдём к Арсенальным воротам, поможешь, ежели что, наружу вылезти, ну а через часок возвертайся меня встречать.

С помощью Пахома, оттянувшего на себя одну из воротин, Овчаров просунул голову и… сделай он ещё хоть один шаг — неминуемо свалился бы в траншею, вырытую неприятельскими сапёрами.

— Глянь-ка, Пахом, что французы затеяли! — убирая назад голову, возбуждённо воскликнул он.

— Вот те крест, ваше высокоблагородие, неприятель сурьёзно взрывать Арсенал задумал! — внимательно изучая подкоп, предположил мастер.

— Пущай пробует! — усмехнулся Павел, забирая лопату и осторожно спускаясь в яму.

Обнаружив ведущие к заряду проводники, он перерубил их остриём лопаты и собрался уж вылезать, как услышал прямо над собой приближавшуюся французскую речь и всем телом вжался в рыхлую влажную землю, вдыхая её глинистый аромат.

— Проклятый дождь, Жак! Как он некстати! — досадовал товарищу на погоду один из проходивших сапёров.

— Oui[66], Мишель! Вода намочит порох, и наш труд полетит в тартарары в этой чёртовой Татарии, — непроизвольно скаламбурил Жак. — Скоро мы все там окажемся! Будь проклята эта варварская Московия!

— Не грусти, mon cher![67] Сегодня покончим с Кремлём и, Mon Dieu,[68] уберёмся отсюда! Ветер донёс последнюю реплику француза, и шаги исчезли. Овчаров высунулся из ямы и увидал удалявшиеся спины сапёров. Неприятели направлялись к Угловой башне…

— Вот что, Пахом, — переводя дух и отряхиваясь от налипших на мундир комков мокрой земли, решительно объявил Павел, — перебираемся немедля в подвал. Во всяк час рвануть может! — рассказав о подслушанной беседе, торопил он ожидавшего у ворот гравёра.

Взрывы раздались ночью, часу в двенадцатом. Под ногами задрожала земля, и один за другим несколько мощных ударов сотрясли Кремль. Казалось, что своды подземелья обрушатся и погребут несчастных в его ненасытном чреве.

— Тятко, тятко, погибель наша пришла! — испуганно запричитала Акулина и, дрожа как осиновый лист, всем тельцем прильнула к Павлу.

— Не бойся, Акулинушка! Господь спасёт нас! — гладил он голову девочки и в охватившем его волнении напряжённо вслушивался в темноту, тогда как Пахом, упав на колени, не переставал осенять себя крестным знамением и молиться. Наконец всё стихло. Наступившая тишина возвестила о конце Бонапартова владычества над Москвою. Мольбы были услышаны, своды подземелья выдержали, как и сам Арсенал, начиная от Надвратной башни, спасённой от уничтожения Павлом.

Наступило утро, первое утро без французов, серое, тихое и дождливое… В ночь на одиннадцатое октября последние солдаты Молодой гвардии ушли из столицы. Остались лишь тяжелораненые да потерявшие человеческий облик мародёры, опасавшиеся русских куда менее соотичей…

Глава 12.

Освобождённая столица

Искушаемые любопытством, они выбрались из подвала и обозрели Кремль. Крепостные стены рухнули в нескольких местах, колокольня Ивана Великого треснула, излом её красных кирпичей уподоблялся кровавой ране. Рядом стоявшая звонница обратилась в бесформенное нагромождение раздробленных камней, на которых лежали три больших колокола от тысячи до трёх тысяч пудов каждый, перевёрнутые кверху дном силою взрыва. Стены соборов — Успенского, Архангельского, Благовещенского — и Грановитой палаты были облеплены толстым слоем мусора, их железные крыши зияли дырами, пробитыми огромными камнями, тяжёлыми брусьями и оторванными языками сорванных колоколов. Обгорелые и закоптелые стены царского дворца и Грановитой палаты безобразием своим и мрачностью наводили уныние. Воющий ветер раздувал висевшие на их стенах полотна кровельных железных листов, кои грохотом и пронзительным скрипом поражали в безмолвной тишине чувства страхом. На кремлёвских площадях не было свободного места. Путь преграждали разбитые фуры, лафеты, дорожные экипажи, кареты, коляски, брички или просто изломанная мебель. Верхняя половина Никольской башни, до самой киоты образа святого Николая Чудотворца, была разрушена, тогда как сама икона святителя уцелела, равно как и стекло в ней. Часть железной крыши Арсенала оказалась сорвана и занесена на Никольскую улицу. Занявшийся от взрывов Угловой Арсенальной башни пожар уничтожил почти полностью деревянные стропила крыши и затронул часть парадного фасада Арсенала. Сама же Угловая, или, как её называли, Скотинина, башня устояла, хотя сверху донизу покрылась паутиной глубоких сколов и трещин.

Пройдя Кремлёвской набережной, они наткнулись на уродливую груду разбросанных на дальнее расстояние камней, бывших ещё вчера Боровицкой башней. От силы взрывной волны железные решётки набережной были изломаны, дома на противоположной стороне реки облеплены мусором и вонзившимися в их стены, подобно стрелам с острыми наконечниками, осколками серых камней. Вода светилась серебром оглушённой и всплывшей на поверхность рыбы. Обходя Кремль с Моховой улицы, между взорванной Угловой башней и Троицкими воротами, с не меньшим удивлением взирали они, как с верхнего яруса крепостной стены изливался сероватый колеблющийся водопад и с невообразимым шумом низвергался в ров.

— Что-то там неладно, Пахом, давай подойдём ближе! — распорядился облачённый в гражданское платье московского обывателя Овчаров. От французской униформы он освободился, как отгремели последние взрывы.

Воображаемый водопад оказался обыкновенной бумагой, исправно исписанной писарями и выброшенной неприятелем из кремлёвских архивов. От бушевавшего ветра растрёпанные и вырванные листы «дел» столь неистово клокотали и яро шелестели, что поневоле представлялись издали ревущим водопадом. Пострадали и другие постройки Кремля, но разрушения могли быть значительнее, если бы не намочивший пороховые мины дождь и вступившие в город казаки Иловайского, погасившие запалённые фитили и прервавшие ведущие к зарядам проводники.

Покидая Москву, французы предавали огню всякий уцелевший дом, а у казаков не было средств тушить умножавшие хаос и бедствия пожары. Впрочем, смысл происходящего заключался в ином. Священная столица России освободилась от чужеземной власти, грозный враг отступил и теперь спешил к Малоярославцу, пытаясь опередить Кутузова. В Москве же в продолжение целого дня и наступившей вслед за ним ночи поселилось безудержное веселье, везде только и слышались восторженные крики — Москва спасена! — и раздавалось троекратное «ура!». Исстрадавшаяся столица шумно праздновала своё освобождение.

Когда в город вступили казаки и заняли Кремль, им пришлось остудить пыл приехавших в Москву на возах окрестных крестьян, понадеявшихся на лёгкую поживу. Охваченные корыстолюбием мужики бросались грабить и захватывать соляные склады, находившуюся в кремлёвских подвалах казну с медными деньгами, а также уцелевшие и чудом не выпитые винные погреба. Вступивший в Москву отряд едва был достаточен для того, чтобы сдерживать вооружённую добытым у неприятеля оружием чернь, стекавшуюся со всех сторон в город. Однако неожиданно для себя мародёры столкнулись с сильным противодействием и не раз попробовали на своих спинах удар казацкой нагайки, когда пытались через обрушенные стены проникнуть в Кремль. Полностью пресечь бесчинства всё же не удалось. Группы неистовых в гневе людей таскались по заброшенным пожарищам, отыскивали в подвалах и погребных ямах спрятавшихся в них неприятелей и жестоко убивали последних, зачастую зарывая ещё живых в землю. Заблудившиеся и отставшие от своих частей французы бродили по Москве и становились жертвами разъярённых крестьянских толп.

Вслед за казаками Иловайского из отряда пленённого французами генерала Винценгероде тем же днём в Кремле появился генерал-майор Бенкендорф[69]с гусарским полком и временно принял на себя должность коменданта Москвы. Страстное желание послужить Отечеству побудили Павла искать встречи с новым комендантом. Взяв за руку Акулину, он отправился на его поиски, наказав Пахому быть в Арсенале и сторожить разобранный станок и припасы. Бенкендорфа он застал выходившим из Успенского собора с круглыми от ужаса и негодования глазами. Сопровождавший генерала флигель-адъютант пребывал в не менее растрёпанных чувствах. — Отправляйтесь на квартиру к Иловайскому, князь, и распорядитесь касательно караула, — приказал Бенкендорф, останавливаясь в дверях собора. — Попросите его не жадничать и выделить нам человек шесть, а лучше с десяток, — напутствовал он садившегося на великолепного белого коня князя. — А ты печать мою принеси немедля! — приказал он вальяжно сидевшему на козлах и считавшему мух казаку.

Соскочив на землю и напрочь забыв про сон, тот опрометью побежал исполнять приказание начальника. Пользуясь возникшим замешательством и временным одиночеством Бенкендорфа, Овчаров выдвинулся вперёд, и их глаза встретились.

— Ротмистр Овчаров, ваше превосходительство! — решительно отрекомендовался Павел. — Оказался застигнутым неприятелем в госпитале, — предваряя законные вопросы касательно своего внешнего вида и опасаясь, что с ним не станут разговаривать, одним духом выпалил он. — Разрешите обратиться к вашему превосходительству!

— Ежели у вас какая нужда… — в некотором недоумении проронил Бенкендорф.

— Ещё какая, ваше превосходительство! — ответил он в горячности и вручил охранный лист за подписью Кутузова, который в преддверии скорых перемен предусмотрительно забрал у Анны во время последнего визита в Мятлевку.

— М-да, пресерьёзная рекомендация, — внимательно ознакомившись с содержанием бумаги, протянул Бенкендорф, с живым интересом изучая Овчарова и переводя любопытствующий взгляд на стоявшую чуть поодаль Акулину.

— Ежели ваше превосходительство изволит дать мне лошадей, я бы перевёз свою воспитанницу и слугу, — Пахом был также упомянут в охранной грамоте Светлейшего, — к невесте в усадьбу, а после, ежели вы дозволите, присоединился бы к вашему отряду.

— С удовольствием исполню вашу просьбу и зачислю вашу милость в свой гусарский полк.

— Счастлив служить под началом вашего превосходительства! — с воодушевлением поблагодарил генерала Павел.

— А вот и Григорий возвращается! — указал на спешившего к соборной паперти казака Бенкендорф.

— Вот, ваше превосходительство! — доложился запыхавшийся Григорий и передал печать начальнику.

— Храм до́лжно закрыть, дабы народ не узрел безобразных кощунств, в нём содеянных, — пояснил своё решение он, кивая на отворенные двери собора. — Извольте взглянуть, ротмистр, что сотворил неприятель, — пригласил он войти внутрь обители, сам оставаясь в дверях, явно не желая вновь травить себе душу.

Картина разрушений и отвратительного глумления предстала перед Овчаровым. В выбитые взрывами окна свободно врывался ветер, поднимая пыль и разные нечистоты. В нижнем ярусе иконостаса выставленные из своих мест иконы валялись ободранные на полу. У образов лики святых были исцарапаны и обруганы лишением глаз, запачканы и зверски, будто алчущими когтями, изорваны. Мощи святых и чудотворцев были также изуродованы и залиты краской, гробницы их наполнены нечистотами, украшения с самих гробниц сорваны. Всё, что могло возбудить или ввести в заблуждение своей ценностью, было похищено, алтарь опрокинут, вино из выбитых бочек пролилось на пол, а людские и конские трупы, а также кучи навоза и гниющих овощей источали отвратительное зловоние и наполняли им священные своды, которым полагалось благоухать ладаном.

В присутствии Григория, Овчарова и бывшего с ними корнета, на которого было больно смотреть — молодой человек нетвёрдо стоял на ногах и шатался, потрясённый ужасом увиденного, — Бенкендорф наложил печать на двери собора и приказал находившемуся в полной прострации и мало на что годившемуся на тот момент корнету оставаться на месте и дожидаться прихода караула с князем.

— Ежели вы согласны сопроводить меня, ротмистр, я желал бы осмотреть Воспитательный дом и иные московские присутствия, однако ж ваша… воспитанница, — на минуту замялся генерал.

— Девочка поедет с нами, ежели вы позволите, разве что к больным и раненым не пойдёт.

— Гришка, седай на козлы! — весело скомандовал Бенкендорф, пропуская вперёд Акулину с Павлом.

Против сгоревшего Винного двора им встретилась коляска, запряжённая парой лошадей. Лошадьми управляла одетая по-благородному, в соломенной шляпке и белом шёлковом капоте, молодая женщина, как выяснилось позже, отставшая от неприятельской армии кантиньери[70]. Шедшая мимо толпа мужиков остановилась и принялась шумно обсуждать представившуюся их глазам картину. — Ишь, какая отважная! Одна да без кучера едет!

Один из крестьян подошёл к коляске и, схватив вожжи, поинтересовался, куда барыня путь держит. Та побледнела и не ответила.

— Экая спесивица, с мужиками говорить не желает! — во всю глотку заорал он, заметно свирепея.

— Mon Dieu! — прошептала женщина, что привело толпу в неописуемое буйство.

Грубые руки потянулись в коляску, пытаясь вытащить из неё несчастную. Овчаров выскочил из брички и, размахивая пистолетом, коему вторила нагайка Григория, потеснил крестьян. В этот момент со стороны Большого Каменного моста прискакали казаки Иловайского и, энергично работая нагайками, рассеяли толпу.

— Вижу, вы не робкого десятка, ротмистр! — улыбнулся Бенкендорф, когда сопровождаемая казаками коляска с кантиньери скрылась за поворотом.

— Благодарю, господин генерал, но я выполнял свой долг!

— Всяким бы так его выполнять, — проронил он, задумавшись. — Трогай, Григорий! — наконец приказал он, отряхиваясь от нахлынувших мыслей.

На подъезде к Воспитательному дому приключения продолжились. Лишённый охраны огромный квадрат богоугодного заведения привлекал внимание мародёров всех мастей. Столпившиеся мужики с топорами в руках барабанили по воротам и требовали, чтобы их пропустили внутрь.

— Прочь с дороги! — грозно скомандовал Гришка, щедро угощая непрошеных гостей нагайкой, тогда как Овчаров достал пистолет и выстрелил в воздух.

Толпа подалась назад, а завидев золотые эполеты на плечах Бенкендорфа и генеральский мундир со звёздами, мужики оробели и как один поснимали шапки.

— Извиняйте нас, ваше превосходительство, обознались по темноте своей! — выкрикнули из толпы. — Токмо слыхали мы, что хранцуз живёт здесь!

— Это приют для сирот, нехристи! Неужто вам не совестно детей, судьбою обделённых, обижать?! — прокричал в толпу Овчаров, и нападавшие увидали боязливо жавшуюся к нему Акулину.

Сообразив, что девочку, верно, хотят определить в приют, толпа расступилась. В ту же минуту приоткрылись ворота, Гришка натянул вожжи, и бричка вкатилась во двор. Стопившиеся во дворе чиновники Воспитательного дома клали земные поклоны и благодарили нежданных избавителей.

— Отведите нас, братцы, к вашему начальству, у меня до него надобность, — потребовал хранивший допрежь молчание Бенкендорф, вылезая из брички.

Те тотчас подхватились и проводили их до кабинета Тутолмина, взяв на своё попечение Акулину. Господин надзиратель принял гостей настороженно, попеняв генералу на давешнее поведение казаков, учинивших форменный разбой во вверенном ему заведении.

— Вы уж приструните своих молодцов, Александр Христофорович! А то навели страху да на раненых французов руку подняли. Неприятелей, однако ж болезных…

— Не извольте беспокоиться, любезный Иван Акинфиевич. С сегодняшнего дня прикажу нарядить караул из числа надёжных гусар моего полка и примерно накажу виновников. Вот ротмистр Овчаров этим и займётся. Пущай вас не смущает его платье. Во время пребывания в столице неприятеля он находился в ней и, рискуя животом, выполнял секретную комиссию светлейшего.

— Рад познакомиться с вами, ротмистр, — вкрадчиво кивнул Тутолмин.

— И я счастлив знакомству с вашим превосходительством. Не сомневайтесь, меры по охране Воспитательного дома будут приняты немедля, а виновные в разбоях казаки вытянуты кнутом.

При этих его словах левая бровь Бенкендорфа поползла вверх, а правая слегка изогнулась. Чего-чего, а подобной прыти он явно не ожидал от новоиспечённого подчинённого.

— Ну, это вы лишку хватили! — улыбнулся Тутолмин. — Хотя… вам видней. Негоже сюда с оружием вламываться и деток сирых стращать. На моём попечении несколько сотен детей, и они голодают. Это не считая женщин и раненых, которые не смогли спастись бегством и нашли здесь убежище, а также больных французов, оставленных Бонапартием. Все они просят хлеба, а опустошение окрестностей Москвы не позволяет нам удовлетворить их насущнейшую потребность. Дворы Воспитательного дома превратились в кладбища, мои люди едва успевают хоронить умерших, дабы избежать эпидемий, — жаловался на обрушившиеся на его голову несчастья Тутолмин.

— Однако нам пора, любезный Иван Акинфиевич, мне с ротмистром предстоит посетить несколько мест в Москве. Надеюсь, мы вскорости свидимся. Помимо караула, я выделю вам людей, а вот касательно провианта покамест не знаю, как пособить. Однако не отчаивайтесь, — поспешил откланяться Бенкендорф, а с ним и Овчаров.

— Полагаю, вы не намерены приводить в исполнение, что тут наобещали Тутолмину и, хочу верить, сгоряча, — нахмурился Бенкендорф. — А не то подобным манером и до бунта недалече, — добавил в сердцах он, залезая в бричку, в которой уже сидела улыбавшаяся во всё лицо Акулина. Общение с сотрудниками Воспитательного дома пришлось ей по нраву.

— Разумеется, господин генерал. Но мне показалось, что господин надзиратель воспринял мои слова довольно благосклонно.

— Мне тоже, ротмистр. Видать, казачки навели здесь шороху. Я укажу на совершённые безобразия братьям Иловайским. Хотя всё это весьма тревожно.

— Вы разумеете…

— Разумею умонастроения добрейшего Тутолмина и господ иже с ним, — не стал далее таиться Бенкендорф. — Я не представляю, как бывшие крепостные, а ныне солдаты, ратники ополчения или мужики-партизаны вновь примерят на себя ярмо… рабства, извините за прямоту, ротмистр.

— Я знавал таковых, — вспомнив о Меченом и его мужиках, вторил сомнениям Бенкендорфа Павел, — и, положа руку на сердце, полагаю, что возвращение в прежнее состояние для них, ощутивших себя победителями, будет затруднительным.

— Я тоже на досуге размышлял об том. Не принявшие свободы от Бонапарта — впрочем, покамест он им её не даровал и уж вряд ли теперь дарует, — они… ждут её от государя.

— Сам обладатель крепостных душ, правда, не в коренной России, а в Виленской губернии, однако ж скажу без обиняков: ежели не все лица крепостного звания, то многие из числа тех, кто отражал нашествие, ожидают перемен в своей участи.

— И ежели их не последует, — рассеянно бросил взор в облака Бенкендорф, — помещикам надлежит обращаться с подобным… э-э-э… понюхавшим свободы и ею испорченным людом, — подобрал он желаемые дефиниции, — весьма чутко и аккуратно, ибо сечь их сызнова на конюшне… — генерал посмотрел в глаза Овчарову, — значит рыть себе яму…

После посещения ещё двух присутствий, где картина оказалась куда худшей, нежели у Тутолмина, управляемая Григорием бричка возвратилась в Кремль. Условившись, что Овчаров прибудет в его распоряжение завтра, Бенкендорф распрощался с Павлом и, тронув за плечо Григория, покатил в направлении Спасских ворот.

— Кажись, я опять на службе, — торжественно объявил Овчаров Пахому, когда они с Акулиной спустились в Арсенальный подвал.

— Стало быть, можно нам более здеся не хорониться? — обрадовался гравёр.

— Полагаю, теперь уж незачем! — усмехнулся Овчаров, забирая узел с едой. — Давайте перекусим да пойдём почивать на чердак, а завтра, даст Бог, я с квартирой что-нибудь слажу!

— А пошто нам квартира, ваше высокоблагородие? Соберём манатки да махнём в Мятлевку! Вы, помнится, сами об том давеча толковали.

— Да помню, помню! Думаешь, мне самому туда неохота? Токмо служить мне сейчас надобно.

— Да и с провиантом у нас худо, — как бы не слыша его доводов, гнул Пахом свою линию. — На пару дней провизии тока хватит. В Мятлевке всяко сытнее будет.

— Через пару дней туда вас с Акулиной и определю, — наморщив лоб, отвечал Овчаров.

Только через неделю удалось добраться до Мятлевки. Все дни Павел пропадал на службе у Бенкендорфа и возвращался в Арсенал затемно. Дел по обустройству Москвы накопилось предостаточно, и наипервейшее состояло в организации регулярного подвоза продовольствия. Первый обоз с жизненными припасами прибыл из Коломны и вызвал настоящий ажиотаж среди голодных жителей столицы. Пришлось нарядить усиленные караулы, дабы избежать давки и смертоубийства. Эту работу и поручил Овчарову Бенкендорф. День ото дня возы со съестными припасами умножались, и цены на продовольствие начали снижаться против первоначальных. В первые привозы за фунт ржаного хлеба просили двадцать пять копеек ассигнациями, калач из простой пшеничной муки стоил тридцать копеек, однако по прошествии недели подобной дороговизне пришёл конец и цены начали опускаться.

Помимо хлеба, постепенно налаживалась торговля мясом, стали открываться лабазы по продаже говядины, сопровождавшиеся огромным скоплением голодного люда. Всё это требовало новых и новых караулов, а значит, людей, коих катастрофически не хватало. Овчарову приходилось изворачиваться и изымать людей из уже наряжённых караулов, тасуя их, как карточную колоду. Не забывал он и о станке. Презрев протесты Пахома, заставил его собрать машину и возобновить печатание сторублёвок, благо печь в их бывшей «светёлке» уцелела, так что было где старить бумагу. Вопрос с квартирой отпал сам собой за ненадобностью. Так прошло несколько дней, когда в один из вечеров он объявил, что лошади непременно будут и с первыми лучами солнца они отбывают в Мятлевку.

— Генерал оказал мне милость и отпустил на сутки. Тем же днём возвратимся, а Акулина останется у Анны Петровны.

— Стало быть, дядюшка отказывает! — неопределённо хмыкнув, протянул Павел, когда после первых восторгов встречи они остались наедине и Анна показала ему ответ из Петербурга.

— Не совсем так, Павел. Дядюшка пишет, что не может вверить мою судьбу человеку, которого не имеет чести знать и чьё состояние кажется ему недостаточным.

— Сдаётся, что он изволит хитрить, однако ж, ежели причина лишь в том, нам до́лжно отправиться в Петербург. Что же до моих средств, то, поверьте, Аннушка, они имеются, — загадочно усмехнулся он.

— Вы говорите о том свёртке, что передали на сохранение? — осторожно поинтересовалась она.

— То лишь малая толика того, чем я обладаю. Ежели дражайший опекун ваш сомневается в моих средствах, я засыплю его деньгами! — невольно вырвалось у него, притом щёки Павла сделались пунцовыми от негодования.

— Вот как?! — Нижняя губа Анны оттопырилась, её взор помутнел, и, почувствовав внезапную слабость, она опустилась на стул.

— Да вы не тревожьтесь, Аннушка! — Овчаров поспешно подбежал к ней. — Неужто вы полагаете, что оные деньги не принадлежат мне или приобретены неправедным манером?!

— И мыслей подобных не имею, — с жаром ответила она, — но всё же…

— Никаких «всё же», — пожелал поставить жирную точку в поднятом разговоре он. — Это решительно мои деньги, и, ежели ваш дядюшка сомневается, я намерен раз и навсегда рассеять его сомнения, — вновь вспыхнул гневом Овчаров, но, взглянув на застывшее в печальном смирении лицо Анны, осёкся. — Как вы нашли Акулину, Аннушка? — задал не менее занимавший его вопрос он.

— Непосредственное, искреннее создание, думаю, я смогу полюбить её.

— Полюбите её, Анна, полюбите! — порывисто сжимал её пальцы Павел.

— Я уже чувствую, что люблю, всем сердцем люблю, — улыбнулась она, и их губы встретились…

Когда они спустились в сад, то услышали радостные возгласы Акулины, исходившие из оранжереи. В сопровождении Игнатия и Степаныча девочка постигала диковинную красоту невиданной природы и не уставала восхищаться чудесными цветами и пальмами, любовно взращёнными садовником и его супругой.

— Ну что, нравится тебе здесь, Акулина? — поглаживая ребёнка по голове, участливо спросил Павел.

— Очен ндравится, тятко, не то што в тем подвале да на чердаке с мышами-летунами, — не задумываясь, ответила она и посмотрела на Анну серьёзным, недетским взглядом.

— Стало быть, желаешь здесь остаться?

— Тока с тобой, тятко.

— Со мной нельзя, мне в Москву вернуться надобно, а за тобой Игнатий и Анна Петровна приглядывать будут, покамест мы с Пахомом не вернёмся.

— Ой, тока не бросай мене, тятко, вдрух сюды хранцузы придуть! — жалобно взмолилась Акулина и принялась ластиться к Овчарову.

Стоявшая рядом Анна невольно прослезилась.

— Я буду тебе заместо матери, Акулина. В моём доме тебя никто не обидит, а французы уж далёко отсюда.

— Да-да, Акулинушка! Поживёшь у Анны Петровны. Тут тебе покойно и сытно будет. А неприятель ноне обратно по Смоленской дороге ретираду кладёт! — вторил невесте Овчаров.

Перед выходом из Москвы он получил от Бенкендорфа верные сведения о положении враждующих армий. В результате кровопролитного боя в Малоярославце двенадцатого октября, когда город восемь раз переходил из рук в руки и остался за французами, Наполеон неожиданно отступил и вернулся на разорённую Смоленскую дорогу[71]. Уверения Павла и Анны, казалось, успокоили мятущуюся душу девочки. Она разом повеселела, хорошее настроение возвратилось к ней, и, руководимая Степанычем, она продолжила знакомство с заморской флорой мятлевских оранжерей. После обеда Овчаров побеседовал по душам с гравёром.

— Не вправе неволить тебя, Пахом, посему должен со всею откровенностью спросить: не желаешь ли в родные края податься? Небось, уж устал со мною скитаться да в разные обстоятельства попадать? — задал прямой вопрос он.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, не устал, да и куды мне таперича подаваться? Когда мы из Смоленска уходили, город весь огнём объятый был и там хранцуз хозяйничал, да, поди, он и щас ешшо там, стало быть, нечего мне туда иттить. Семейства, как вы знаете, у меня нету, значица, при вас покамест и останусь.

— Что ж, на том и порешим! — обрадованно воскликнул Овчаров, тепло обнимая мастера, ставшего ему настоящим другом. — Пойду попрощаюсь с Анной. Акулина, поди, уж спит с устатку, а ты лошадей закладывай, скоро в обратный путь тронемся.

Акулина бодрствовала. Из окна горницы, кою отвела ей Анна Петровна на втором этаже против своих комнат, она со вниманием наблюдала за происходящим и ловила каждое слово из доносившихся до её уха разговоров. То, что её судьба делает очередной зигзаг, она поняла, едва оказавшись в Мятлевке, где и догадалась о природе отношений, связывающих Павла и хозяйку усадьбы. В душе она была не против, чтобы её «тятко» женился на Анне, однако беспокойство за собственное будущее не покидало её. Тактичное поведение Анны в первые минуты их знакомства помогло им сблизиться, но должно было пройти время, чтобы девочка доверилась ей.

Торопливый шум шагов на лестнице, стук в дверь и возглас Анны: «Войдите», — дал знать Акулине, что её тятко пришёл прощаться. Она на цыпочках вышла в коридор и прильнула ухом к двери, стараясь ухватить хоть что-нибудь из беседы, но увы. Павел прошёл в дальнюю комнату, и как ни напрягала свой чуткий слух Акулина, не услышала ни словечка. Овчаров тем временем излагал план неотложных действий по склонению несговорчивого опекуна на их сторону.

— Как токмо улажу дела службы, испрошу у генерала Бенкендорфа отпуск, и мы немедля отправимся в Петербург. Разумею, когда он увидит нас обоих, а также денежную сумму, кою я предъявлю Петру Васильевичу, нам не придётся долго ждать благословления.

— Но к чему показывать деньги?! Довольно будет, ежели дядюшка попросту увидит вас!

— Полагаю, нет, любезная Анна. Сдаётся мне, что собака зарыта именно здесь и его неуступчивость кроется в моей состоятельности или же… — он выдержал паузу, — отсутствии оной.

— Ваша состоятельность здесь ни причём, хватит с того, что я богата.

— В том то и дело, что «причём»! — энергично возразил Павел. — Вашему дядюшке важно моё положение, и я намерен развеять его подозрения. Они меня оскорбляют!

— Что ж, возможно, вы правы, — с сомнением выдохнула она, — однако я требую, я заклинаю вас не совершать глупостей!

— Напрасно беспокоитесь, сударыня! Глупостей я не наделаю, скорее наоборот… — не стал развивать крамольную мысль он. — А в подтверждение слов о моей состоятельности возьмите сей свёрток. Здесь ассигнаций на тридцать тысяч. Вкупе с деньгами, что я оставлял вам ранее, итог составит сорок пять тысяч, или более десяти тысяч серебром по теперешнему курсу. Сумма скромная, но всё же…

— Это вполне приличная сумма, а для некоторых — целое состояние! — в нетерпении воскликнула она. — Полагаю, дядюшка должен ею удовлетвориться. К тому же моё приданое…

— Мы не о вашем приданом толкуем, — с поспешностью оборвал её он. — Я желаю предстать перед вашим дядюшкой достойно, в том смысле, как я себе подобное представляю, а посему… Впрочем, довольно спорить, пора уж прощаться…

— Да храни тебя Господь! Об Акулине не тревожься! — истово перекрестила его Анна и, нежно поцеловав, отпустила с Богом.

Обратный путь Овчаров размышлял об опекуне и их будущем. «Старик определённо не желает расставаться с управительством над Анниными имениями, да и приданое в пятьдесят тысяч серебром давать ему не с руки», — рассуждал он, пытаясь вникнуть в логику поведения дядюшки.

Пётр Васильевич Мятлев приходился кузеном покойному отцу Анны, Петру Александровичу, и после скоропостижной смерти последнего, на правах ближайшего родственника, стал опекуном двоюродной племянницы и управителем её имений, включая Мятлевку. Пётр Васильевич обладал обширными поместьями и огромным богатством, а также был обременён семейством, доставлявшим ему немало хлопот. Судьба детей особенно беспокоила чадолюбивого родителя. Получив контроль над имениями малолетней племянницы, он стал тратить принадлежащие ей средства, направляя их на содержание детей и удовлетворение собственных дорогостоящих прихотей, ибо своих денег Петру Васильевичу положительно не хватало. Жизнь на широкую ногу в шикарном столичном доме, настоящем дворце в сердце Петербурга, коллекционирование предметов искусства, ради чего совершались пышные путешествия в Европу, поглощали львиную долю его доходов. Нетрудно догадаться, какое впечатление произвело на него письмо племянницы. Так и не придумав, что предпринять, он решил тянуть время. Овчаров, понятно, не знал о настроениях Петра Васильевича, однако правильно уяснил, что перспектива замужества племянницы была крайне огорчительна для дядюшки.

«Ежели загвоздка в одних лишь деньгах, мы это поправим!» — решив не настаивать перед опекуном на немедленной выплате приданого, усмехался в усы он, подъезжая к дому Ростопчина на Лубянке, где квартировал Бенкендорф. Каково же было его удивление, когда он встретил там Чернышёва.

— Ба, вот это сюрприз! — лукаво улыбаясь, широкими шагами шёл ему навстречу полковник.

— Вот уж не ожидал! — обрадованно отвечал Овчаров, горячо пожимая руку Александра Ивановича.

— Александр Христофорович, — Чернышёв слегка наклонил голову в сторону Бенкендорфа, — поведал мне о ваших московских подвигах, — продолжал улыбаться он.

— Ротмистр проявил недюжинную смекалку и личную храбрость и, полагаю, достоин награды.

— Не сомневаюсь, ваше превосходительство! Заслуги ротмистра мне хорошо известны, — намекая на собственную осведомлённость, самодовольно произнёс Чернышёв.

— Как обернулись? Надеюсь, удачно? — выжидательно глядя на Павла, учтиво поинтересовался Бенкендорф.

— Опекун невесты отказывает нам в благословлении, — с горечью признался Павел.

— М-да… незадача, — протянул генерал, украдкой поглядывая на полковника.

— В подобном разе вам следует безотлагательно ехать в Петербург и молить государя. Касаемо себя, берусь составить вам протекцию, — не удержался лишний раз показать перед Бенкендорфом возросшую значимость собственной персоны и близость к императору Чернышёв.

— Премного меня обяжете, господин флигель-адъютант, однако ж имею честь состоять на службе в гусарском полку его превосходительства, — потупился Овчаров.

— Ежели дело во мне, я предоставлю вам отпуск для решения ваших личных дел, любезный ротмистр. — Бенкендорф хотел сказать «сердечных», но в присутствии Чернышёва, прекрасно осведомлённого о любовных приключениях его самого (одна история с увезённой им из Парижа актрисой Жорж стоила не одного скандала!), поостерёгся. — Тем паче что на заре мы выступаем и идём тревожить ретирующегося неприятеля. В Москву прибыл гражданский губернатор Обресков, и я сложил с себя обязанности коменданта.

— Буду в неоплатном долгу перед вами, господин генерал, и перед вами, господин флигель-адъютант.

— Полноте чиниться, ротмистр! У всех нас один долг — служить государю и Отечеству, — сделав подобающее лицо, торжественно провозгласил Чернышёв.

— Всецело присоединяюсь к мнению господина флигель-адъютанта. Зайдите в полковую канцелярию и выправите себе нужные бумаги, а я напишу писарям записку, — дружески смотря на Овчарова, заверил его Бенкендорф.

— Ну а теперь рассказывайте как на духу, что там у вас? — буравя огненным взглядом, строго потребовал Чернышёв, когда, распрощавшись с Бенкендорфом, они покидали гостеприимный дом на Лубянке. — У подъезда меня ожидает коляска, которая отвезёт нас ко мне.

Полковник не забыл того унижения, которому подверг его главнокомандующий в Красном на Пахре, когда под надуманным предлогом отослал из кабинета ради доверительной беседы с Овчаровым. Хотя ротмистр и передал ему разговор с Кутузовым, как показалось Чернышёву, в точности и без купюр, происшедший в Главной квартире эпизод был ему, человеку до мозга костей придворному, ранителен и досаден.

— Меня тоже ждёт Пахом в повозке, — замялся Павел, вспомнив, что телегу с лошадью следует вернуть великодушному Бенкендорфу.

— А, Пахом! Гравёрных дел мастер! Не беда, возьмём и его с собою, — с безапелляционной молниеносностью распорядился полковник, плюхаясь в бричку, на козлах которой с неподражаемым достоинством восседал его всегдашний денщик Прохор.

— Превосходно, Овчаров, в очередной раз убеждаюсь: я в вас не ошибся, — от души похвалил его Чернышёв, выслушав красочное повествование Павла.

К тому времени они приятно отужинали и, раскурив трубки, расслабленно полулежали в креслах. Тонкая, изысканная еда и отличное шампанское, припрятанное преданной дворней, как и сбережённое слугами ценное имущество Чернышёвых, чей дом волею обстоятельств пострадал менее других, изрядно способствовали благодушному настроению Александра Ивановича.

— Итак, вы всерьёз намерены жениться, а опекун невесты решительно не разделяет ваших планов?

— Увы, — понуро опустил голову Овчаров.

— В письме государю я упомяну о ваших матримониальных намерениях и противодействии месьё Мятлева. Однако согласитесь, писать императору лишь об одном этом…

— Разумеется, господин полковник, — поспешно оборвал его Павел. — Вот банкноты, по коим можно будет распознать подделки. — С этими словами он расстегнул мундир и извлёк три купюры, достоинством в десять, двадцать пять и сто рублей. — Взгляните! По этим точкам и росчерку на подписи, который чуть длиннее, чем на подлинных ассигнациях, вы узнаете фальшивку.

— Позвольте, позвольте! — Чернышёв вытащил бумажник и вынул из него аналогичные купюры. Действительно, на подлинных ассигнациях отсутствовали указанные точки, и росчерк на подписи контролёра Ассигнационного банка был немного короче, не говоря уже о том, что сама подпись, как и на всех остальных французских банкнотах, была выгравирована. — Отличная работа, Овчаров. А красненькие, насколько я понимаю, печатали по собственному почину?

— Истинно так.

— Превосходно. В таком разе я отправляю ваши изделия в Петербург курьерской почтой вкупе с моим сопроводительным письмом.

— Премного благодарен, господин полковник!

— Да что вы заладили: благодарен да благодарен! Главное, что дело наиважнейшее сладили. Стало быть, в Петербург взаправду желаете отправиться?

— Собираюсь, и вместе с невестой.

— А она, небось, прехорошенькая? — сатанинским блеском загорелись глаза его.

— Мила и умна, — сдержанно отвечал Павел. Покровительственная развязность, проявлявшаяся в манерах полковника, вперемешку с неприкрытым амикошонством порядком коробили его.

— От души поздравляю вас, ротмистр! Было бы недурно заручиться рекомендательным письмом от коменданта Москвы… скажем, к Аракчееву. Полагаю, его превосходительство вам поспособствует, — подумал о Бенкендорфе Чернышёв. — Вам надобно вдругорядь повидаться с ним. Прибывший давеча гражданский губернатор Обресков ведь не знаком вам?

— Не довелось, — покачал головою Павел. — Но ведь его превосходительство, как мы от него слышали, уже сложил с себя полномочия коменданта? — усомнился Павел.

— Вздор, с утра он ещё был комендантом! А посему письмо за его подписью будет выглядеть как должно. А что станок, его забрали французы? — сам не ведая, задал самый неудобный вопрос Чернышёв.

— Он… был при мне, — выдержав паузу, нехотя признался Павел.

— При вас?! — вскинулся Чернышёв.

— Был при мне.

— Хм, однако ж… — досадливо поморщился полковник.

— Не извольте беспокоиться, господин флигель-адъютант. Вдругорядь оказаться там, откуда вы помогли мне с Божьей помощью выбраться, не входит в мои намерения. Станок разобран и погребён в засыпанном взрывом подвале полусгоревшего Арсенала. Там, собственно, мы и печатали фальшивки. Впрочем, ежели вы желаете самолично удостовериться, я готов провести вас, — без зазрения совести блефовал Павел.

— Отнюдь, отчего же… Я вам верю. Пущай отныне там и обретается, но всё же примите мой дружеский совет: остерегитесь совать нос в тот подвал.

— Весьма вам признателен, господин полковник. Не премину им воспользоваться! — сухо ответил Овчаров, поднимаясь с кресел.

— Что ж, не смею вас более задерживать, моя коляска в вашем распоряжении. До встречи в Петербурге или… — неопределённо махнул рукою Чернышёв.

— Или там, где сведут нас неисповедимые дороги войны, — простодушно улыбнулся Павел.

— Да-да, пожалуй… A propos о неисповедимости военных дорог. На днях, как и генерал Бенкендорф, я покидаю Москву и во главе своей партии возобновляю поиски по тылам и флангам неприятеля. Так что, ежели судьбе будет угодно, милости прошу ко мне в отряд, или вы предпочитаете служить под началом его превосходительства? — не без ревности спросил Чернышёв. Военные лавры Бенкендорфа определённо туманили ему голову и не давали спокойно спать.

— Как улажу дела в Петербурге, с радостью примкну к вашему отряду, господин полковник, — дипломатично ответил Павел, хотя служба у Бенкендорфа его вполне устраивала.

— Что ж, на том и порешим, — поднялся Чернышёв, показывая, что свидание окончено.

На следующий день полковник отбыл из Москвы, а Овчаров с Пахомом беспрепятственно пробрались в Арсенал, обманув казачьи кордоны, и, стряхнув пыль с окаянного механизма, приступили к печатанию фальшивок…

— Ваше высокоблагородие, казаки уходят! — спустившись с чердака, куда он был отослан обозревать окрестности, выпалил запыхавшийся Пахом.

— И?.. — недовольный, что его оторвали, недоумённо вскинул брови Овчаров.

— На их место заступает полиция. Арсенал уж весь окружён.

— Стало быть, и нам пора, покамест наше производство не обнаружили.

— Значица, ноги уносить будем?

— Забирай деньги и жди меня возле Каменного моста, — в знак согласия кивнул ему Павел, отдавая внушительную мошну с ассигнациями.

— А ежели…

— А ежели я затемно не приду, ступай к Калужской заставе, переночуешь у отца Серафима, а опосля подавайся в Мятлевку. Дорогу, чай, не запамятовал?

— Дорогу-то я крепко запомнил, тока вы-то как?! Одному мне к Анне Петровне иттить не с руки!

— С руки — не с руки, а пойдёшь. А я уж как-нибудь сам. И не из таких катавасий выбирался!

Не успел он договорить, как послышался тяжкий шаг кованых сапог и кто-то сильно потянул на себя запертую дверь.

— Тсс! — приложил палец к губам Павел и многозначительно взглянул на Пахома. В этот момент дверь ещё раз потянули, но, запертая на прочный засов, она лишь тягуче скрипнула. Убедившись, что голыми руками с замком не совладать, непрошеные гости удалились.

— Вот полиция к нам и нагрянула. — Овчаров подошёл к двери и прислушался. — Кажись, ушли, — с облегчением выдохнул он, продолжая ловить каждый шорох. — Итак, Пахом, диспозиция меняется. Дуй с ассигнациями на чердак и жди меня там. Полиция там тебя не найдёт. Как стемнеет, будем уходить воротами Надвратной башни. А я станок покамест разберу.

— Да Бог с ним, со станком энтим. Давайте уж вместе на чердак пойдём.

— Нет, я должен его разобрать и припрятать. Может, ещё пригодится.

— Дело ваше, барин, — покачал головой мастер, — тока кабы чаво…

— Всё сладится, не тревожься, ступай с Богом! — приподняв засов, нежно вытолкал за дверь мастера Павел.

Пахом подчинился с нескрываемой неохотой и, ворча себе под нос что-то невразумительное, понуро побрёл прочь. Овчаров захлопнул дверь и, вернув засов на прежнее место, принялся за спешную разборку станка. Он решил его перевезти в Мятлевку, а после, когда всё уляжется, — в свой дом под Вильной и уже там, в «спокойной обстановке», продолжить печатать фальшивки.

Когда работа подходила к концу и разобранный на части станок ожидал очередного переезда, шаги не одной пары ног раздались за дверью. Судя по голосам, полицейских было трое, и они имели железное намерение проникнуть в помещение. Орудуя ломами, они, то приподнимали, то опускали тяжёлую дубовую дверь, расшатывали державшие её петли, и принявшие засов скобы грозили в любой момент вылезти наружу. Не дожидаясь закономерного исхода и успев разбросать по тёмным углам станочные детали, Павел поднял засов и распахнул дверь.

Глава 13.

Под арестом

— Итак, господин Овчаров, потрудитесь объяснить, что вы изволили делать в подвале сгоревшего Арсенала и почему там, сиречь в месте, где вы хоронились, мои люди обнаружили разъятый денежноделательный станок, который вы, по всей очевидности, вознамерились сокрыть от полиции?

Обер-полицмейстер Москвы Ивашкин давно бы уж расстрелял Павла или, как минимум, посадил бы в обретавший вновь своих постояльцев Бутырский замок, однако найденные при нём бумаги — охранительный лист за подписью светлейшего, подорожная до Петербурга и рекомендательное письмо на имя Аракчеева, подписанные генералом Бенкендорфом, в корне меняли дело. «Ежели бумаги подлинные, то обладатель оных — непростая птица, однако ж как объяснить находившиеся при нём предметы?» — напряжённо размышлял полицмейстер, разглядывая исподлобья Овчарова.

— Предметы те составляют государственную тайну, кою я могу поверить лишь его высокопревосходительству главнокомандующему князю Кутузову, полковнику Чернышёву, флигель-адъютанту его величества, или же самому государю, — понизив голос и глядя в глаза Ивашкину, спокойно отвечал Павел.

— Стало быть, исполняемая мной по высочайшему повелению должность московского обер-полицмейстера вам недостаточна?

— Великодушно прошу меня простить!

— Что ж, воля ваша, господин Овчаров, — махнул рукою Ивашкин и приказал караульному увести арестованного. «Направлю-ка я сего молодца к графу. Пущай его сиятельство разбирается!» — сбросил тяжёлую ношу с плеч Ивашкин и кликнул ординарца.

Ростопчин, изучив бывшие при Павле бумаги, пришёл к выводу, что они подлинные, однако отпускать Павла не спешил. Всему виною были злополучный станок и найденные клише.

— Ежели вы перестанете отпираться и признаетесь, как оказался при вас оный механизм, я тотчас освобожу вашу милость и дам новую подорожную до Петербурга. Покамест же вы упрямствуете, пеняйте на себя, — по-отечески увещевал Овчарова Ростопчин, справедливо полагая, что тот молчит неспроста.

«Коли светлейший подписал ему грамотку, надобно снестись с ним, да и делу конец», — раздумывал граф Фёдор Васильевич, как и днём ранее Ивашкин. «По всему видно, человек он с достоинствами, благородный, такой воровством заниматься не станет. Однако ж, — жгли сомнения графа, — вдруг он переметнулся к неприятелю, когда тот пребывал в Москве? Как бы половчее Кутузову отписать?»

Старые обиды, причинённые светлейшим, не давали покоя Ростопчину, и запрашивать главнокомандующего о некоем подозрительном ротмистре Фёдору Васильевичу смерть как не хотелось. Было бы куда проще снестись с Бенкендорфом, но где его нынче сыщешь? Равно как и Чернышёва теперь не найдёшь. Остаётся известить государя и как бы невзначай, мимоходом упомянуть об Овчарове.

— И как прикажете с вашей милостью, сударь мой, обходиться?! — экспансивно всплеснув руками, вопрошал Ростопчин и, выставив вперёд и без того выдвинутый природой подбородок, порывисто расхаживал по кабинету.

— Напишите светлейшему или государю, — будто прочитав его мысли, равнодушно отвечал Павел, рассеянно передёрнув плечами.

— Государю! Легко сказать вам. Беспокоить его величество по такому… — Ростопчин хотел сказать «ничтожному», но передумал, — сомнительному предмету в высшей степени неразумно.

— Тогда обратитесь к светлейшему!

— К светлейшему! Мне неведомо его местонахождение, — неумело соврал Ростопчин.

— Фельдъегерь без труда отыщет местонахождение Главной квартиры, да и…

— Знаю, знаю, — замахал он руками, морщась, как от зубной боли. — Вскорости я придумаю, как поступить с вами. А покамест, до выяснения всех обстоятельств, вы гость в моём доме. Комната вам приготовлена, — объявил о своём решении граф и позвонил в колокольчик.

Вечером прибыл с докладом Ивашкин и сообщил подробности ареста Овчарова.

— Полагаешь, дверь отворил, поелику твои молодцы оную бы выломали?

— Совершенно верно, ваше сиятельство. Иного выхода у него уж не оставалось.

— Так… — протянул Ростопчин и сурово посмотрел на Ивашкина. — Ну а сам-то как разумеешь, что он за птица?

— По первому взгляду ошибиться можно, но на вора аль убивца закоренелого никак не похож. Да и бумаги, что при нём…

— В том-то и дело, — оборвал он полицмейстера, — что бумаги его меня в сомнения вводят.

— Полагаете, поддельные? — встрепенулся Ивашкин.

— Напротив. — Ростопчин прокашлялся и, прислушиваясь, подошёл к задёрнутой драпировкой двери.

— Тогда в чём незадача?

— Да в том, любезный Пётр Алексеич, что оного господина, пред тем как отпустить, испытать до́лжно. На кой ляд он станок денежный в Арсенале прятал, на детальки его разъял, заместо того чтоб сдать властям? Да и в бумаге, что светлейший ему выдал, об том молчок. Что на это скажешь, Пётр Алексеич? То-то и оно, что ответа у тебя нет, — глядя на растерянную физиономию обер-полицмейстера, с решительным видом заключил градоначальник. — А чтоб проверить его, написать в Петербург надобно.

— Может, светлейшего запросить? — ляпнул сгоряча Ивашкин и понял, что сморозил глупость. Испортившиеся отношения между Ростопчиным и Кутузовым были ему хорошо известны. — Иль с генералом Аракчеевым снестись? — с искательной искоркой в глазах тотчас поправился он.

— С Аракчеевым, говоришь? — застыл, аки статуя, посреди кабинета граф, отчего его выдвинутый вперёд подбородок стал ещё заметнее. — Ладно, ступай себе с Богом, любезный Пётр Алексеич, покумекаю на досуге, как дело с нашим ротмистром половчее сладить! — не стал он долее задерживать обер-полицмейстера.

Идея написать Аракчееву пришлась по душе Фёдору Васильевичу, и он решил немедля исполнить задуманное.

Когда, выведя Павла из подвала, полицейские чины усаживали его в бричку, Пахом с чердака наблюдал за происходящим. Он понял, что случилась беда, и, едва стемнело, поспешил выбраться наружу. Удовлетворившись арестом важного преступника и по причине катастрофической нехватки людей Ивашкин уменьшил охрану Арсенала, перебросив полицейских в другие места. Этим и воспользовался гравёр. Спустившись в Арсенальный двор, он пробрался к воротам, откатил мешавшие камни и, расшатав ставшие податливыми створки, оказался по ту сторону стены.

— Стало быть, Павла Михайловича арестовала полиция, — выслушав рассказ Пахома, переспросила Анна.

— Точно так, барышня, она, полиция городская, барина нашего заарестовала, — шмыгая носом, всхлипнул мастеровой. — А всё энтот проклятущий станок!

— Раньше думать следовало, а теперь нечего носом хлюпать и антимонии разводить! В Москву собираться надобно! — твёрдо заявила Анна и кликнула Игнатия.

Дворецкий не заставил себя ждать. Он уже знал о происшествии и с готовностью внимал барышне.

— Вот что, дедушка. До́лжно нам в Москву подаваться. Акулину оставим на Степаныче и Фёкле. Тревожить дитё сейчас не след. Кстати, а где она?

— У них и обретается цельный день. Больно уж жена явонная к ней привязалась, да и Степаныч от дитя ни на шаг. Своих деток Бог не дал, вот они с Акулькой и тешатся.

— Ну и замечательно. Поутру в путь тронемся. Заложи телегу что получше, дабы дорогой не растрясло, да изволь полиции рассказать, как Павел Михайлович геройствовал, когда, не щадя живота своего, вылазки супротив неприятеля учинял. Ну и ты, Пахом, подтвердишь, ежели потребуется.

— Вестимо, подтвердим и скажем всё, как на духу, как оно взаправду и было, — отвешивая поклон, ответил за обоих Игнатий. — Жаль тока, што Федька с мужиками из местов наших подался, пошед супостата гнать. Ну да не беда, мы тоже, поди, не немые. А касательно телег — обижаете, барынька! Я коляску исправную от реквизиторов окаянных в дальнем сарае, что за ручьём, схоронил и ветошью разной забросал. Так что не тревожьтесь, до Москвы с ветерком докатим.

— Тогда до завтра, дедушка. Проводи Пахома в людскую и меня разбудить не забудь, ежели почивать ещё буду! — отдала последние распоряжения Анна и, холодно кивнув мастеру, отчего тот готов был сквозь землю провалиться, поднялась к себе в комнаты.

«А ведь это он из-за меня!» — оправдывала Овчарова Анна, выплакавшись вдоволь. «И зачем я ему сказала о письме дядюшки?! Глядишь, всё бы само и разрешилось», — уткнувшись в подушки, корила себя она. «Нет, пожалуй, само б не разрешилось». Она тяжело вздохнула. «Дядюшка определённо желает знать его положение или держит в уме какой тайный умысел…» — мучилась сомнениями она.

Подчинясь прихотям натуры, Ростопчин написал Аракчееву.

«Сегодня докладывать не стану, недосуг», — глядя на изящные бронзовые часы с танцующими нимфами и сатирами, замершими в фривольных позах, рассудил Аракчеев, с явным неудовольствием перелистывая источавшие тонкий аромат страницы.

Ростопчин любил душиться и делал это не один раз на дню. Аракчеева задело, что о таком важном деле он узнаёт постфактум, притом не от государя, а от московского генерал-губернатора, да и то мимоходом. «Стало быть, мы имели своего человека в стане Бонапартия, а я об том ни сном ни духом», — почёсывая пером за ухом, мрачно кряхтел Алексей Андреевич. Избавившись от одного арестанта[72], он не имел ничего против другого, но, привыкший контролировать всё и вся в империи, уязвлён был в самое сердце. На следующий день в ходе доклада императору он вспомнил о давеча полученном письме. — Вчера прибыл курьер от графа Ростопчина… — делая недоумённое лицо, приступил к изложению вопроса Аракчеев.

— Что имеет сообщить нам любезный Фёдор Василич? — по обыкновению, оживился Александр, когда получал известия из освобождённой столицы.

— Его сиятельство изволит справляться о некоем ротмистре, взятом под арест за подделку государственных ассигнаций. — Аракчеев решил подпустить туману и зайти с чёрного хода.

— Как зовут оного?

— Овчаров, ваше величество!

— И он арестован?! — Александр нахмурился.

— Да, ваше величество! При нём нашли денежноделательный станок, гравировальные доски, краску и потребную для печатания ассигнаций бумагу!

— Освободить немедля! — распорядился царь. — Ротмистр Овчаров действовал по нашему согласию и приказу, — глядя на изменившегося в лице Аракчеева, строго вымолвил он. «Должны же быть в государстве потаённые сферы, ведомые одному мне и неизвестные дражайшему Алексею Андреичу», — с нескрываемым злорадством торжествовал Александр. — Отпиши Ростопчину, чтоб отпустил ему казённых денег и выдал подорожную до Петербурга. Оный ротмистр достоин награды, а не тюрьмы, mon cher Алексей Андреич, и я желаю исполнить свой долг государя.

Анна, Пахом и Игнат прибыли в Москву засветло, часу в шестом пополудни. Когда проезжали Красной площадью, их взору предстала необычная картина. Приехавшие из разных городов с товарами купцы устроили близ сгоревших лавок шалаши, сделанные из досок, лубков и рогож. Самые разнородные предметы складировались в кучу без какой-либо сортировки. В одном и том же шалаше продавались чай и дёготь, сахар и соль, пенька и шёлковые материи, старое железо и галантерейные вещи. Шалаши стояли в линию, образовывая целые улицы, на которых толпились покупатели. Множество товара лежало на земле на расстеленных рогожах. Торговля шла бойко и с прибытком.

— Гляди, барынька! Жисть-то в Первопрестольную возвертается! — радостно восклицал Игнатий, крутя головой во все стороны.

— Бог даст, столица наша отстроится и ещё краше станет! — вторила ему улыбавшаяся Анна.

Свернув в Глинищевский переулок, коляска подкатила к нарядному, незатронутому пожарами дому, где помещалась канцелярия обер-полицмейстера.

— Так это же модный дом госпожи Обер-Шальме, я здесь платья на заказ шила! — удивлённо воскликнула Анна, вылезая из коляски.

— Был-с Обер-Шальме, а таперича канцелярия его превосходительства генерала Ивашкина, — покровительственно пояснил стоявший в карауле солдат. — Обер-Шельма сия, пожитки собрав, с хранцузами сбежала, а дом ейный под канцелярию забрали.

— Спасибо, любезный! — опустила монету в карман служивого Анна. — Нам бы господина обер-полицмейстера повидать, — просительно посмотрела на солдата она.

— Дык вона ихняя бричка с кучером стоит. Значица, господин генерал здеся пребывать изволют. Идите, барышня в дом, там его и найдёте, а люди ваши пущай возле коляски обождут, — расставив всех по местам, распорядился караульный и, с важным видом оглядев улицу, вернулся к себе в будку.

Уяснив суть ходатайства Анны, Ивашкин сделал озабоченное лицо и собрался было уж отказать, сославшись, что Овчаров не подлежит его юрисдикции. Однако, взглянув на молящие глаза просительницы, смягчился.

— Стало быть, предмет ваших… э-э-э… поисков приходится женихом вам? — кашлянув в кулак, переспросил он.

— Да, ваше превосходительство! Ротмистр Овчаров жених мой и герой, арестованный по недоразумению! — пылко воскликнула она.

— По вашему выходит, все арестованы по недоразумению, — ворчливо буркнул Ивашкин, о чём-то размышляя. — Вот что, барышня! Сейчас я должен быть у его высокопревосходительства господина градоначальника. Ежели хотите, поедемте со мной. Я доложу графу ваше дело, и ежели его сиятельство сочтут возможным, оне выслушают вас. — Ивашкин решил не вдаваться в детали, а попросту свести Анну с Ростопчиным, освободив себя он лишних хлопот.

«Слава Богу, не моя епархия, дело ротмистра в высоких сферах витает», — справедливо рассудил он, по-отечески рассматривая Анну.

— Весьма признательна вам, ваше превосходительство! Фёдор Васильевич знаком мне. Верю, он не обойдёт нас своей милостью и уважит мою просьбу. — Лицо её сияло радостью.

— В таком разе прошу следовать за мной! — скомандовал Ивашкин, выпуская Анну из кабинета.

На Лубянку поехали порознь. Пахом с Игнатием — в коляске, тогда как Анна заняла место подле обер-полицмейстера в его экипаже.

— Ну-с, красавица моя, покажись! — такими словами встретил Ростопчин Анну, извещённый наперёд Ивашкиным. — Настоящей красавицей стала, charmante[73], charmante! А как на отца похожа! — не переставал восхищаться граф, расточая похвалы и любуясь Анной. Та зарделась, внимание и любезности, обильно расточаемые его сиятельством, конфузили её, но вскоре она овладела собой и выжидательно посмотрела на градоначальника. Тот понял её нетерпение и не стал тянуть с ответом:

— Днями ожидаю письма из Петербурга, любезная Анна Петровна. Надеюсь, всё решится и ваш жених покинет мой дом, отправясь навстречу своему счастию, — по обыкновению, задрав подбородок, торжественно провозгласил он.

— Он здесь?! У вас в доме?! — порывисто подбежав к графу, спросила Анна.

— Вы тотчас увидите его. — Градоначальник взялся за колокольчик. — Порфирий, отведи барышню в комнату господина Овчарова! — со смеющимися глазами приказал камердинеру Ростопчин.

Едва затворилась дверь, Ростопчин заглянул в приёмную и вопросительно уставился на ординарца.

— Пётр Ляксеич, его превосходительство господин обер-полицмейстер изволили отбыть! — выпалил ординарец, вскочив со стула как оглашённый.

Молча кивнув, Ростопчин вернулся в кабинет.

«А ведь ежели ответ от Аракчеева будет неблагоприятен, придётся господина ротмистра взаправду арестовать, в кандалы заковать и, невзирая ни на какие бумаги, под конвоем в Бутырский замок сопроводить», — размышлял граф, касаясь ладонью крышки бюро и любовно поглаживая её резную поверхность. «Зря, пожалуй, я им свидание устроил. А всё моя пылкость, будь она неладна!» — сетовал на свой холерический темперамент он.

— Ваше сиятельство, фельдъегерь из Петербурга! — звонко выкрикнул ординарец, впуская в кабинет курьера, не дожидавшись дозволения графа.

«Вот стервец, совсем устава не знает!» — неодобрительно глянул на слугу Ростопчин, подходя к фельдъегерю. «Неужто Аракчеев ответил?! Скоро, однако, депеши его доходят, даром что не царские!» — искренне удивился граф.

— От его императорского величества его высокопревосходительству главнокомандующему в Москве графу Ростопчину! — вручая пакет, трубно провозгласил могучего вида фельдъегерь.

— Благодарю, любезный! — срывая сургуч, отозвался градоначальник. — Обожди в приёмной, братец! — бросил он, убегая с царским посланием в глубину кабинета.

«Памятуя письмо твоё графу Алексею Андреичу касаемо господина Овчарова, приватно тебе сообщаю: заслуги его перед Отечеством, cher Фёдор Васильевич, обязывают тебя всяческим содействием оному ротмистру и чрезвычайной желательности приезда его в столицу империи».

«Вот всё и разрешилось!» — с облегчением выдохнул Ростопчин.

— Что наши гости, Порфирий?

— Аки голубь с голубкой воркуют да, поди, милуются, — во всё лицо ухмылялся он.

— Так уж и милуются! Они покамест не венчаны! — шутливо погрозил пальцем камердинеру граф и, велев позвать молодых, объявил монаршую волю.

Глава 14.

На берегах Невы

Из Мятлевки выехали затемно двумя экипажами. Элегантной, выписанной из-заграницы коляской, схороненной рачительным Игнатием, и огромной, поместительной, с широкой кроватью каретой, кою предоставил в их распоряжение чувствительный градоначальник. В коляске расположились Овчаров с Пахомом, в карете — Анна с Акулиной и прощённая девка Настасья. На козлы сели Фаддеич с Трифоном, вернувшиеся в усадьбу в числе прочей дворни и также милостиво прощённые. Проезжая Москвой, они увидали огромные, разложенные вдоль берега реки костры, от которых исходил смрадный, удушливый дым. Это сжигались трупы. По мере обеспечения города провиантом в первую голову встала задача уничтожения гниющих людских и конских останков, во множестве скопившихся в Москве. Эта проблема была возложена на фурманщиков,[74] кои собирали тела в свои фурманки, свозили их к Крымскому броду, где и сжигали.

Выданная Ростопчиным подорожная действовала безотказно, лошадей на почтовых станциях отпускали без промедления, и к исходу третьего дня пути их маленький поезд добрался до Торжка, где по общему согласию решили встать на ночь. Оставив экипажи на постоялом дворе на попечении Фаддеича и Трифона, в заезжий дом[75]поехали на извозчике. У Павла мелькнула мысль не застревать в Торжке, однако недомогание Акулины потребовало остановки. Ещё в Твери девочка принялась кашлять и её познабливало, в Торжке же случился жар, начисто пропал аппетит, и она с трудом передвигала ноги. Павлу пришлось нести её на руках, когда извозчик довёз их до места. К ночи жар усилился, послали за лекарем. Тот прописал горячее питьё, оставил склянку микстуры, гору порошков и пилюль и, пробурчав, что заглянет утром, уехал. К утру Акулине сделалось хуже, жар снедал её, и время от времени она впадала в беспамятство.

Приехавший доктор щупал пульс, прикладывал руку к пылавшему лбу и с непроницаемым видом толок в ступке очередную порцию привезённых лекарств, объясняя причину жара малопонятными латинскими терминами. На Анне лица не было, Павел с Пахомом выглядели не лучше, да и с первого взгляда равнодушная Настасья переживала. В полдень Акулина начала бредить и поминутно звать Овчарова. Лекарь предложил пустить кровь, но, видя, что на лице девочки и так ни кровинки, Анна энергично воспротивилась.

— В таком случае я более вам не надобен, — заявил хладнокровный эскулап и, пробормотав, что отныне всё в руках Божьих, пряча глаза, удалился.

— Может, батюшку позовём? — проронил глухим голосом Павел.

— Вы что тут, все сговорились?! Хоронить её удумали?! — напустилась на него Анна и, склонившись над Акулиной, поменяла ей повязку на лбу, так как положенный ранее лёд уже стаял.

— Ваше высокоблагородие! — приоткрыв дверь, в коридоре мялся гравёр в компании незнакомого монаха.

Овчаров вышел из комнаты и вопросительно уставился на Пахома красными от бессонницы глазами.

— Вот, они помочь могут! — кивнул тот в сторону служителя Господа.

— Инок Борисоглебского монастыря Пармений! — представился чернец.

— Вы пришли причастить Акулину, отче? — с оглядкой на дверь, тихо спросил Овчаров.

— Я явился исцелить твою дочь! — решительно заявил монах и, не спрашивая разрешения, вошёл в горницу.

Анна удивилась появлению черноризца и, негодующе сведя брови, хотела уж выставить его, но Пармений предупредил её намерение:

— Не исповедовать и причащать пришёл я дитя твоё хворое, а исцелять от недуга, ея пожирающего.

С этими словами он приблизился к кровати и, положив ладонь на пылающий лоб Акулины, принялся творить молитву. Анна отступила на шаг, в её глазах загорелась надежда. Павел с Пахомом теснились у двери, молча наблюдая за манипуляциями монаха. Завершив молитву, инок убрал руку со лба девочки, перекрестил её и пристально посмотрел в глаза Овчарову.

— Ступай в храм Божий, сыне, и покайся! Когда пастырь отпустит грехи твои, дочь твоя исцелится, — провозгласил он и вышел из комнаты. Больше его никто не видел.

Изумлённый Павел не стал медлить и поспешил в церковь.

— В чём ещё грешен, сыне? — выслушав исповедь Овчарова, спросил священник.

— Кажись, всё, — с оглядкой на толпившихся в храме прихожан, полушёпотом отозвался он.

— Всё ли? — настаивал отче, не желая отпускать его.

— Да вроде… — принялся лихорадочно вспоминать он, как на ум пришёл тот странный греховный сон в усадьбе Салтыковых в Красном на Пахре, и он, не таясь, поведал его батюшке.

— Что ж, вижу, ничего не утаил ты от Господа! Царь Небесный милостив, ступай домой с миром. Грехи твои прощены будут, за то я помолюсь, но не забудь прийти в обитель святых мучеников Бориса и Глеба и поставить свечу за упокой души рабы божьей Дарьи. Да упокоится душа ея многогрешная и не будет являться она на землю да смущать людей праведных! — перекрестил его священник на прощание.

Извозчик ждал Павла возле паперти, и, раздав щедрую милостыню, он поехал в монастырь, а уж потом вернулся в гостиницу. Трепеща от неизвестности, поднимался он по ступеням; когда вошёл в горницу, навстречу ему бросилась красная от слёз Анна. «Неужто?..» — страшная догадка пронзила его, как он услыхал Акулину:

— Тятко, тятко! Где же ты был?! Я уж соскучала!

Обняв невесту, подбежал он к постели и, присев с краю, наклонился над ребёнком, сглатывая подступивший комок и сквозь слёзы улыбаясь…

Три недели прожили в Торжке, прежде чем недуг Акулины окончательно отступил и она смогла встать на ноги. За время её болезни Павел и Анна необычайно сблизились. Когда Акулине стало лучше, они оставляли её на попечение Настасьи и Пахома, а сами совершали прогулки по Торжку. Умиротворительная атмосфера уездного городка с его неторопливым, размеренным бытом, деревянными домами и многочисленными церквями с устроенными при них мастерскими золотого шитья, живописные берега Тверцы, вдоль которой, взявшись за руки, они каждодневно гуляли и не могли наговориться, а главное, болезнь Акулины помогли им лучше понять и узнать друг друга. Прошёл ноябрь, наступили холода, снег густо устлал округу, и, чтобы продолжить путешествие, экипажи поставили на полозья. В первых числах декабря они выехали в Петербург.

— Отчего вы так задержались, право?! Государь уж покинул столицу и отбыл в Вильну, навстречу армии! — огорошил Павла секретарь главнокомандующего в Петербурге Вязьмитинова, к которому его провёл гулкими коридорами и опустевшими лестницами дежуривший во дворце флигель-адъютант.

Ознакомившись с подорожной подробнее и, кося намётанным глазом на личную печать Ростопчина, секретарь решил принять участие в судьбе ротмистра. Годы службы у Вязьмитинова научили его жизни.

— Сейчас уж поздно, — кинул взгляд на массивные напольные часы он, — однако завтра я попробую устроить вам аудиенцию у его высокопревосходительства, — поклонился на прощание предупредительный чиновник.

Выйдя из мрачной громады дворца, Павел поспешил в близ стоящий дом Кусовникова[76], где помещалась знаменитая Hotel de L’Europe[77], кою выбрала для постоя Анна. Там он узнал об ответе дядюшки на её записку, посланную немедля по приезде в гостиницу. Беглым, размашистым почерком Пётр Васильевич извещал, что будет рад видеть любимую племянницу в своём доме, однако её одну. «Жду тебя завтра, ma chere niece[78]. Потолкуем, как водится средь благородных людей, по-родственному и тет-а-тет. Мы же одна семья, Аннушка! Ежели желаешь непременно быть с избранником своим — воля твоя, однако ж, разумею, будет лучше нам встретиться вдвоём».

— Поезжай, Аня, к дяде, как он просит. Может, тогда разговор у вас сладится, а я покамест его высокопревосходительство навещу. Вдруг аудиенция мне назначена будет.

— Не верю я дядюшкиным словам, наверняка козни задумал, — порывая записку, задумчиво вздохнула она и подошла к зеркалу.

Чёрные обручи под глазами — след бессонных ночей, проведённых у постели Акулины, — исчезли без следа, щёки подрумянились, лоб разгладился. Анна понравилась собственному отражению и улыбнулась.

— Не тревожьтесь понапрасну, ma chere! Не съест же он вас! А ежели потребного опекунского согласия дать не соизволит, падём в ноги императору. Государь не оставит нас своей милостью! — попеременно переходил с «ты» на «вы» Павел в разговоре с невестой.

Вязьмитинов любезно принял Овчарова. Попросив подорожную, он с почтением прочитал её, затем проглядел бывший при Павле охранный лист светлейшего и осторожно, дабы не помять, повертел в руках запечатанное красным сургучом, в конверте с вензелями графа, письмо Ростопчина государю, кое тот вручил Овчарову напоследок.

— Переданное вам моё письмо государю облегчит доступ к императору, — прощаясь, шепнул ему на ухо Ростопчин.

Пожелав доброй дороги, Сергей Кузьмич отдал Павлу новую, подписанную своим именем подорожную до Вильны. Счастливый столь скорым решением дела Овчаров принялся благодарить Вязьмитинова, но тот остановил его.

— Скажите, ротмистр, — лукаво щурясь, полюбопытствовал он, — не доводится ли вам родственником его светлость князь Пётр Васильевич Лопухин?

— Отродясь подобного родства не имею и в родственниках его светлости не состою, ваше высокопревосходительство, — открестился от подобной чести Павел, в недоумении взирая на Вязьмитинова и пытаясь понять причину неожиданного вопроса.

— Ну а тёзка его, Пётр Васильевич Мятлев, кем вам приходиться изволит?

— Пётр Васильевич опекун и дядюшка невесты моей — Анны Петровны Мятлевой. Мне же он не родственник и покамест стать им не желает! — на гребне чувств невольно проговорился он.

— Ах вот оно что… — задумчиво протянул Вязьмитинов и со словами: — Сей незадаче помочь незатруднительно будет, — с загадочной улыбкой отпустил сбитого с толку Овчарова.

Побуждаемый пылким темпераментом и в надежде сделать приятное своему корреспонденту и брату по ложе[79], Ростопчин сочинил письмецо сенатору и камергеру Мятлеву, в котором, брюзжа восторженной слюной, расписал красоту и добродетели его чудесной племянницы и не пожалел при этом ярких красок на достоинства её жениха. Мятлев обеспокоился до чрезвычайности. Ситуация получала огласку в самых высоких сферах. Даже в кошмарном сне он не мог себе представить подобного. Высшие лица империи — Ростопчин, Аракчеев, Кутузов и даже сам государь — каким-то непостижимым образом знают о существовании и намерениях этого худородного дворянчика, будь он неладен! Желая отвлечься от мрачных мыслей, Пётр Василич отправился в театр. Там ему встретился праздно шатавшийся Лопухин, бессовестно лорнировавший обретавшихся в ложах дам. По старой дружбе и по делам братства (как и Ростопчин, оба принадлежали к одной масонской ложе), они разговорились, и Мятлев поведал сановному брату[80] историю влюблённой без памяти племянницы в нищего проходимца ротмистра. Посуровевший Лопухин пообещал проучить наглеца. Первым делом он переговорил с Аракчеевым, однако тот отказал в содействии. — Интригами, ваша светлость, не занимаюсь и вам не рекомендую, — пристыдил князя Алексей Андреич, — после чего примирительно добавил: — Ротмистр Овчаров немалые заслуги имеет, да и государь, даром что тот не в больших чинах, весьма к нему расположен.

Подобная аттестация охладила пыл Лопухина, и, потолковав на означенный предмет ещё кое с кем из тузов петербургского общества, он оставил свои намерения, сказав Мятлеву, что просьбу его с кондачка не решить. Сам же Мятлев действовать напрямую не решался, памятуя особое неблаговоление[81] к своей особе царя. Меж тем попытки Лопухина «насолить» безвестному ротмистру дошли стороной до Вязьмитинова, и когда секретарь донёс ему «дело» Овчарова, тот уже навёл справки о нём. Скромный дворянин, сын небогатого помещика, выбившийся в люди волею случая, Вязьмитинов симпатизировал таким, как Овчаров, и тайно ненавидел высокородного князя. И на это имелись свои причины. Молодая супруга Сергея Кузьмича состояла в интимной связи с красавцем Лопухиным в бытность того генерал-прокурором. Роман получил огласку и был высмеян в стихах столичным борзописцем. Об этом узнал император Павел и потребовал от Вязьмитинова подать в отставку. Лопухин же вышел сухим из воды, обрёл новые почести, дома и награды. Притом дочь его стала фавориткой императора[82]. По природе не склонный к интригам Вязьмитинов не забыл давнего оскорбления и, возвращённый ко двору Александром, по-тихому мстил вельможному обидчику.

Когда экипаж Анны чинно плыл по заснеженным мостовым столицы, она проглядела все глаза, любуясь строгими линиями Петропавловской крепости, одетыми в гранит набережными и имперским величием Петербурга, в котором ей довелось быть впервые. Нагромождение вмёрзших в невский лёд высокобортных трёхмачтовых кораблей, теснившихся в устроенном возле здания Биржи у Стрелки Васильевского острова торговом порту, особенно поразило её, никогда не видавшей моря и настоящих морских судов.

Наконец лошади остановились. Когда раздался грохот откидываемой подножки, Анна поняла, почувствовала физически, что наступает решающая минута. «Сейчас или никогда!» — подумала она и, опершись о вытянутую руку лакея, вышла из кареты. Её провели на половину Петра Васильевича, в его знаменитую библиотеку.

— Понапрасну горячишься, племянница! — отбрыкивался как мог припёртый к стене опекун. — Согласие на брак я дать не вправе, поелику вы не помолвлены с господином Овчаровым.

— Так благословите нашу помолвку — и делу конец! — Голос Анны дрожал от возмущения.

— Но об ней должно уведомить родню нашу! — не уступал Мятлев.

— Будь по-вашему, дядюшка! Давайте всех уведомим и назначим день! — поймала его на слове Анна.

— Вот это дело молвишь! — живо подхватился он, предвкушая перспективу длительного антракта. — На том и порешим. Разошлём извещения родственникам о вашей помолвке и назначим её…

— Думаю, через месяц самый раз будет, — крепко держала за горло старика Анна.

— А не рано ли? До́лжно чувства свои испытать! — досадливо всполошился он.

— Мы сполна испытали их дядюшка!

— Что ж, через месяц так через месяц, — с натугой вымолвил выжатый как лимон и смахивавший сам на этот фрукт Мятлев.

После отъезда Анны он в изнеможении повалился в кресла и потребовал к себе Льва Сергеевича, своего бывшего стремянного[83], получившего от него вольную и сделавшегося экономом его петербургского дома. — Вот что, Лёвушка! — хватаясь за голову, плаксивым голосом заговорил он. — Надобно тебе в Вильну съездить да за одним человечком проследить, а может, и не токмо проследить… — потрогал вспотевший затылок Пётр Василич. — Паспорт у тебя, слава Богу, выправлен, а на предмет подорожной я похлопочу, — вспомнил о «подведшем» его Лопухине он.

«С ротмистром подсобить не сумел, так пущай с подорожной сподобится!»

— За кем проследить-то, Пётр Василич? — заискивающе смотрел на барина Лёвушка — крепкий осанистый мужчина лет сорока, с благородным моложавым лицом и присутственными[84]височками.

— За кем, за кем. Сам не знаю ноне за кем! — досадливо ворчал Мятлев. — Поедешь к Тардифу на Дворцовую, там в номерах племянница моя Анна Петровна остановилась, и справишься о ротмистре Овчарове. Полагаю, он в тамошней ресторации вино пьёт. И смотри, дабы он, чёрт глазастый, тебя не срисовал!

— Всё в точности исполню, благодетель мой Пётр Василич! Уж будьте покойны!

— Крепко надеюсь на тебя, Лёвушка! Да, и писем мне сюда не пиши! Вернёшься — донесёшь сам честь по чести! А теперь ступай! — наливая себе гретого рому, отпустил он слугу.

Глава 15.

В Вильне

Оставив Петербург (выслушав невестин рассказ о посещении дядюшки, Павел не пожелал тому представляться), в Вильну прибыли утром восемнадцатого декабря. Предупреждённый письмом Тихон встречал их в дрожках на заснеженном берегу скованной льдом Вилии возле чудом уцелевшего моста. Три недели назад налетевшие казаки из партизанского отряда Сеславина выбили оборонявших мост французов и спасли переправу от уничтожения. Мороз достигал тридцати градусов. Из лошадиных ноздрей валил пар, колкий воздух обжигал горло, усы заиндевели, и если бы не печка, устроенная в дормезе, куда путешествующие в коляске время от времени залезали греться, то окоченели б на полдороге. Павел решил ехать напрямую в имение. Останавливаться в переполненной людьми и войсками Вильне, где находились царь со свитой, не имело смысла. При том что родная Овчаровка лежала в пяти верстах от города.

— Ну что, Тихон! Как тут без меня жили-поживали? Хозяйство, поди, в расстройстве? — после первых приветствий спросил пересевший в дрожки старого слуги Павел.

— Господь с вами, барин! И откель вы такое взяли?! — с искренней укоризной в глазах возмутился преданный слуга. — Оранжерею вашу нехристи разорили, это правда, виноват, не доглядел, а в остатнем порядок, ваш высокоблагородь, хоть старосту, хоть кого спроси! Да, чутка запамятовал! Конюха нового к работе определили. Мужик степенный, за скотиной ходит справно. Тока одна вот незадача приключилась… — заменжевался Тихон.

— Что за незадача, докладывай! — враз посуровел Павел.

— Не изволь гневаться, ваш высокоблагородь, но вины моей в том нету. Постояльцы в доме живут. Кавалерийский хенерал какой-то с денщиком. Говорят, сам Кутузов их к нам определил.

— И всё ты врёшь, Тихон! Фельдмаршал подобными комиссиями не занимается.

— Можа, и не Кутузов, а кто из яво хенералов их на постой к нам определил, мне энто не ведомо.

— Полно вздор молоть, ведомо — не ведомо, а отчего тела до сих пор не погребены? — указывая на торчавшие из-под снега руки и головы убитых и замёрзших неприятелей, а также обледенелые запорошённые туши падших лошадей, лежавшие вдоль дороги, спросил хмурившийся Павел.

— Так тел энтих несметные тыщи, барин! Разве одним днём уберёшь?!

— В Москве их, к примеру, сжигают.

— Можа, в Москве и сжигают, тока здесь разок тоже посжигали да перестали, поелику большой конфуз вышел.

— И каков-таков конфуз мог от сжигания трупов приключится? — удивился Овчаров.

— А таков! — с важностью объяснял Тихон. — Как костры занялись, смрадный дымище город застилать зачал, так что обыватели все как один энтому сжиганию воспротивились. Так что тела все таперича повелели за город свозить и в землю погребать. А мороз-то трескучий землю намертво сковал, лопатой не ковырнёшь, да и ломом затруднительно. Вот и лежат они, неприкаянные, до первой оттепели.

— И в городе, где государь, мертвяки неубранные есть?! — изумился Овчаров.

— Насчёт энтого не скажу, ведаю тока, что, когда государь-ампиратор прибыть изволили, тела стали с поспешанием убирать, а вот убрали их все аль нет — энто мне неведомо. Зато деревяшки все — лафеты, передки, ящики зарядные, колёса от повозок и карет, да и сами кареты — на костры да печки позабирали. Холода-то лютущие!

— Да, морозец знатный! Давненько такого в наших краях не стояло!

— Вестимо, барин, давно, — согласился Тихон, направляя дрожки по засаженной липами аллее в открытые ворота усадьбы.

Комнаты для дорогих гостей были приготовлены на втором этаже, и Анна с Акулиной и Настасьей не мешкая поднялись к себе. Овчаров думал познакомится с постояльцем, но его не оказалось дома.

— Вестимо, в город с денщиком ускакали, — объявил всезнающий Тихон, с участием поглядывая на продрогших до костей возниц. — Щас баню истоплю, ишь как озябли на морозе! Идёмте со мной, тока подсобите дров наколоть, заодно и согреетесь, пока банька поспевает!

Не успел Павел выйти из бани и облачиться в мундир, как в усадьбу прискакал дворецкий Кшиштофских Казимир с приглашением от пана Владислава. «Что ж, съезжу к соседям да проведаю Хенрика, раз они так просят, покамест мои дамы отдыхают», — подумал он, выводя из конюшни осёдланного и обихоженного новым конюхом красавца Бурана.

Приём, оказанный Кшиштофскими, превзошёл его ожидания. Полный тонких блюд и превосходных вин стол (и где они только всю эту снедь достали?!), накрытый в большой гостиной, удовлетворил бы вкус строгого гурмана, а благодарные лица хозяев и подчёркнутое, порой излишнее внимание к его скромной персоне со стороны пана Владислава и самого Хенрика заставляли Овчарова испытывать неловкость. Одна Эльжбета была рассеянна, натянуто улыбалась, часто хмурилась и, когда принесли десерт, ушла к себе, сославшись на мигрень. Впрочем, её настроение, хорошее иль дурное, не слишком заботило влюблённого в другую женщину Павла. С уходом Эльжбеты беседа потекла живей и свободней.

— А как тебе удалось остаться… э-э-э… незапятнанным, ежели не секрет? — долго искал нужное, дабы не обидеть гостя, слово пан Хенрик.

— Может, и секрет, — с загадочной миной обвёл взглядом присутствующих Павел, — но вам скажу. После счастливого освобождения из подземной тюрьмы смоленской крепости я выполнял задание русского командования. Рассказать больше — увольте, не могу, война, насколько я сужу, ещё не окончилась.

— Точно так! — с готовностью подтвердил пан Владислав, тогда как его сын, сражённый услышанным признанием, в великом замешательстве взирал на Овчарова. — Наши квартиранты полны решимости продолжить поход и только говорят об том, — подхватил мысль гостя Кшиштофский-старший.

— Не сочтите и меня неучтивым, — посмотрел он в глаза хозяевам, — как власти относятся к вам после…

— Можете не продолжать, Поль, мы отлично поняли, о чём идёт речь, — махнул рукой пан Владислав. — Вы, верно, не знаете, поскольку были в пути. Император Александр подписал двенадцатого дня высочайший манифест о всемилостивейшем прощении воевавших на стороне Наполеона поляков. В свой день рождения подписал, — многозначительно добавил он.

— Что ж, добже, добже, ежели так. Государь милосерден и принял справедливое решение, — дипломатично проронил Овчаров. — А что ваши постояльцы, кто они?

— Штаб-офицеры Главной квартиры, — открыл рот после первого потрясения пан Хенрик. — А твой квартирант разве не говорил тебе? Он днями был у нас и справлялся о твоей милости.

— К сожалению, не имел удовольствия с ним познакомиться. Он нынче в Вильне.

— Так он знает тебя и сообщил нам, что вы давно знакомы! — радостно воскликнул Кшиштофский-младший.

— Как его имя?

— Генерал-майор Чернышёв, адъютант его величества императора Александра, — недоумённо передёрнул плечами пан Хенрик, дивясь незадачливости друга детства.

— А-а-а… тогда всё ясно! Он действительно знакомый мне. — Павел задумался: «Стало быть, господин флигель-адъютант и кавалергардии полковник в генералы вышел. И мой постоялец! Что ж, пожалуй, и к лучшему!»

— Не угодно ли ещё токайского иль, может, коньяку? — учтиво предложил Кшиштофский-старший, указывая сновавшему подле стола официанту на пустую рюмку Овчарова.

— Благодарю вас, пан Владислав, и тебя, Хенрик, но я должен откланяться! — Ему так не терпелось встретиться с Чернышёвым, что он готов был пожертвовать отборным коньяком, оставленным семейству Кшиштофских их французскими покровителями.

— Что ж, дела службы превыше всего! — не стал настаивать поляк. — Примите нашу искреннюю благодарность, и, коли… — на секунду запнулся пан Владислав, — вам представится возможность, замолвите словечко за нас перед паном генералом, — покраснел до корней волос он, наступая на собственную гордость.

— Не премину! — бодро попрощался с хозяевами Овчаров и вышел из гостиной.

«Видать, не шибко панове на прощение царское уповают!» — улыбался в усы он.

Пока он визитировал Кшиштофских, Анна с Настасьей и Акулиной приняли ванну (благо Тихон расстарался!) и легли почивать в своих комнатах. Проснувшись, они с аппетитом отобедали и спустились в сад, намереваясь осмотреть усадьбу. Приехавший из города староста Леонтий взял на себя обязанности провожатого. Несмотря на мороз, гулять по расчищенным, прихотливо убранным дорожкам было одно удовольствие, и освободившаяся от строгой опеки Акулина радостно понеслась вперёд, оглашая околоток звонкими возгласами. Настасья побежала за ней, тогда как сопутствуемая Леонтием Анна неспешно шла позади, с интересом внимая рассказу старосты. Широко рассыпавшаяся по парку дворня внимательно наблюдала за гостями. Среди любопытствующих находился и Лёвушка, оказавшийся тем самым нанявшимся недавно конюхом и взятый Тихоном к себе в помощники.

— Глядите, глядите, неужто столичная панночка нашей барыней будет?! А панёнка, поди, тогда чья?! — кивая на резвившуюся Акулину, недоумённо вопрошали сгоравшие от любопытства бабы.

— А чаво ему, кобелю! Потешился, Баську дуру обрюхатил, когда ейный муженёк кровушку на войне проливал, а таперича на благородной женится! — бессовестно судачили они.

— Цыц, чаво раскудахтались?! Баська от мужа сваво, Витольда, понесла. Он весной здесь был, а война, чай, в июне зачалась! — неожиданно встрял в их спор выросший как из-под земли Тихон.

— Помолчи уж, баринов прислужник! От Витольда! Да она на Витольда когда смотрела?! А весной его в рекруты забрили! Не люб он ей был!

— Люб — не люб, а, поди, муж законный! А барин наш, по-вашему, люб ей?! — пытался урезонить баб Тихон.

— А вот, стало быть, люб! Сам, небось, старый чёрт, к барину Баську и привёл! — под общий хохот не унимались разошедшиеся бабы, как вдруг замолкли и, млея от восторга и тайной гордости, уставились в одну точку.

По центральной аллее в шитом из дорогого бирюзового сукна ментике[85] гусара-павлоградца, с Георгием в петлице, скакал на вычищенном, лоснящемся на ярком солнце Буране их барин Павел Михайлович.

Вольный разговор, смех и пререкания дворни привлекли внимание допрежь поглощённой рассказом старосты Анны, и она стала прислушиваться. Проходя по вычищенной по серёдке аллее, она столкнулась с давшей ей дорогу, тяжело посторонившейся красивой брюхатой девкой, будто кипятком обжёгшей её взглядом, и в одночасье поняла, о ком судачила дворня. Как в тумане, слушала она Леонтия и не понимала, о чём он говорит.

Когда Овчаров подскакал к парадному крыльцу, Лёвушка уж встречал его. Со словами: «Не извольте беспокоится, барин», — он ловко принял поводья и, гладя по холке фыркающего, разгорячённого быстрым бегом коня, повёл его в стойла.

— Овса ему дать не забудь! — крикнул вслед конюху Павел и прошёл в дом.

Воротившийся из Вильны Чернышёв давно ожидал его.

— Наконец-то! — поднялся с дивана он с игравшей на лице улыбкой.

— Польщён принимать в своём доме ваше превосходительство! — поздоровался с поклоном Павел. — Мои добрые соседи Кшиштофские известили о вашем приезде. Надеюсь, здесь вам покойно?

— Тихон, как заботливая мать, устроил нас с Прошкой, и даже мороз, должен вам доложить, здесь иной, нежели в Вильне! Кусает, но не зело!

— Но как вы нашли меня?!

— Без затруднений. — Вернувшись на диван, Чернышёв раскуривал трубку. — Вы же мне сами, помнится, сказывали, что имение ваше лежит меж двух холмов, сиречь на берегу Вилии, не доезжая пяти вёрст до города. Этими приметами я и руководствовался. Но полно об том. Расскажите-ка лучше, что там у вас в Москве приключилось? — намекнул на его арест новоиспечённый генерал[86]. — Говорил я вам, не след в подвал тот ходить и станок вызволять пытаться! Ну да ладно! Слава Богу, в деле вашем разобрались! Как ваша невеста? Надеюсь, вы представите нас?

— Сочту за честь, ваше превосходительство! Кстати, её опекун изволил дать согласие на помолвку.

— От всего сердца поздравляю! Советую со свадьбой не тянуть. Государь намерен перенести войну за Неман. Грядёт освобождение Европы, любезный Овчаров!

— Стало быть, не зря я в мундир облачился?! — воскликнул Павел.

— Не зря, не зря! — со свойственной себе безапелляционностью подхватился Чернышёв, самодовольно оглядывая себя в висевшем напротив зеркале. — Вы ведь не были в городе и никому не представлялись?

— Не был и не представлялся! Завтра полагал визитировать его сиятельство графа Аракчеева. У меня подорожная и… письмо к его величеству от московского градоначальника, в доме которого имел честь пребывать… — с видимой заминкой проронил он.

— Не советовал бы идти сей же час к Аракчееву. Граф нынче шибко занят.

Чернышёв хотел лично представить Овчарова императору, поэтому намерение посетить Аракчеева, который мог сам провести его к государю, не укладывалось в планы Александра Ивановича.

— Но моя подорожная. Я должен прежде отметить её…

— Да-да, разумеется! — на мгновенье смешался он и тотчас нашёлся: — Приезжайте во дворец[87]в полдень. Я там уж буду и всё устрою в наилучшем виде. Должен приватно сообщить: ваши последние изделия, что дали мне в Москве, государь видел и… — не успел договорить он, как в гостиную вбежали раскрасневшаяся Акулина и пытавшаяся поймать её Настасья.

Увидев незнакомого генерала при всех регалиях, в полном парадно-выходном облачении и под стать ему выглядевшего Павла, они остолбенели на миг и, вытаращившись на обоих, поспешили ретироваться. Чернышёв вопросительным взглядом проводил их.

— Это моя воспитанница с нянькой, невестиной девкой, — смущённо пояснил Овчаров.

— Генерал Бенкендорф говорил мне о ней, — протянул он и, условившись с Павлом насчёт завтра, удалился в свои комнаты.

Назавтра Овчаров был встречен Чернышёвым на лестнице губернаторского дворца и препровождён в приёмную государя.

— С Аракчеевым увидитесь после высочайшей аудиенции, — сообщил он по пути, однако, к его вящему неудовольствию и досаде, в приёмной оказался вездесущий Алексей Андреевич, вознамерившийся исполнять обязанности государева секретаря на время пребывания императора в Вильне.

При их появлении Аракчеев вскинул свои оловянно-стеклянные глаза, и Чернышёву ничего не оставалось, как представить Овчарова.

— Слышал, слышал о вас, ротмистр! — ободрительно вымолвил Аракчеев бесцветным глухим голосом. — Однако ж отчего не явились наперёд ко мне? — принялся распекать его он, при этом сверля взглядом Чернышёва.

— У ротмистра письмо московского градоначальника государю, и я положил возможным прежде препроводить его к его величеству, к тому же вести, кои…

— Уведомлён, знаю, — с гримасой откровенного раздражения прервал Аракчеев вступившегося за Павла Чернышёва, показывая, что ему обо всём известно. — А вами, господин генерал-адъютант, должен быть усвоен установленный порядок подачи докладов и ходатайств на высочайшее имя, — выбранил его он. — Обождите, я доложу государю, — соизволил сменить гнев на милость граф, скрываясь в дверях Александрова кабинета.

— Можно подумать, что император не извещён мною! Не инако дражайший Алексей Андреич желает самолично присутствовать при вашей аудиенции, Овчаров! Ну да Бог с ним! — едва успел проронить Чернышёв, как двери распахнулись, и, руководимые Аракчеевым, они вошли в кабинет государя.

— Стало быть, Бонапартий желал сделать тебя своим ходатаем перед Кутузовым? — с неподдельным любопытством выслушав рассказ Павла, сопровождаемый пояснениями Чернышёва, навёл Овчарова на занимавший его предмет Александр.

— Да, ваше величество! И я осмелился посоветовать ему отправить к светлейшему кого-нибудь из числа его доверенных генералов.

— Выходит, благодаря твоему наущению в Леташёвку поехал Лористон? — усмехнулся царь.

— Выходит, так, ваше величество! — скромно потупился Павел.

— Кого из русских ты видал у Наполеона?

— Господина Корбелецкого, чиновника Министерства финансов. Он служил переводчиком и проводником по Москве у Бонапартия.

— Оный проводник взят под арест и допрошен Вязьмитиновым, — нахмурился Александр. — Алексей Андреич, — повернулся он к Аракчееву, — что ноне о нём слышно?

— Взятый под арест чиновник на время проведения розыска препровождён в Шлиссельбургскую крепость, ваше императорское величество! — отрапортовал Аракчеев.

— Слава Богу, что светлейший составил на тебя сей охранительный лист, — глядя на Овчарова, потряс бумагою Александр. — Да и господин генерал-адъютант не раз доносил мне о твоей милости. А не то б известный своей торопливостью граф Ростопчин[88]… Ну да полно об том. Кстати, в коляске маршала Бертье найдены печатный станок и гравировальные формы. А мне доносили, что оный механизм был при тебе неотлучно и в сожжённом неприятелем Арсенале погребён? — щурясь на Овчарова, строго вопросил государь.

— В коляске маршала могли найти медные клише, потребные для печатания сторублёвых ассигнаций, ваше величество! А окромя них — бумагу и краску, кои я вкупе с формами передал маршалу через посланного ко мне офицера. Касательно же денежноделательного механизма, то оный в коляске, да и в карете, сообразуясь с его размерами, едва ли бы поместился. Разве что в разъятом виде.

— Что скажешь, Алексей Андреич?

— Ротмистр правду говорит. Печатного станка в коляске маршала Бертье обнаружено не было.

— Имеешь ли ко мне просьбы какие? — ласково посмотрел на Овчарова Александр.

— Осмелюсь молить о крепостной отроковице Акулине, об ней вам докладывал…

— Неволить силою её господ я не вправе… Однако ж Алексей Андреич! Снесись с Коновницыным на сей предмет. Пущай напишет Денис Василичу, а уж тот походатайствует за меня перед сестрою, — улыбнулся Александр. — Ещё чего просишь?

— Желаю вернуться на службу под победоносные знамёна вашего величества!

— Ты уж на ней давно состоишь, впрочем, приказ об том будет приготовлен. Я слышал, ты здесь с невестой?

— Так точно, ваше величество! Получили согласие опекуна и уже объявили помолвку.

— Ежели служить хочешь, венчайтесь после Крещения![89] Армия днями выступит[90]. Довольно Бонапартию над Европою потешаться! — торжественно произнёс Александр, глаза его заблестели, и кивком головы он отпустил Павла.

В приёмной его окликнул дежурный флигель-адъютант. Под влиянием происшедшего свидания Овчаров не понял, что обращаются к нему, и хотел пройти уж далее, как был остановлен громко повторенным окликом офицера.

— Это вам государь жалует! — С этими словами флигель-адъютант поднёс на серебряном блюде Святого Владимира четвёртой степени с бантом и запечатанный императорской печатью конверт. С затуманенными глазами Павел взял орден и пакет и, пробормотав, что счастлив служить государю и Отечеству, вышел вон.

В усадьбу он вернулся в победительном настроении и приказал Тихону подавать обед.

— Отчего Анна Петровна к столу не выходят? Неужто заболели? — небрежно спросил он надевавшую в сенях валенки Настасью.

— Они уж откушали, барин. Занимаются с Акулькой. Анна Петровна чтению её учат.

— А ты куда?

— Да вот… погулять собралась, покамест солнышко, — озираясь по сторонам, неловко замялась девка.

— Ну, иди, коль собралась, — отпустил её он и прошёл в комнаты.

Отобедав в одиночестве (хорошее настроение всё не покидало его), он поднялся наверх и постучался к Анне. Не отзываясь, она отворила дверь и, полыхнув синевой взгляда, отошла к окну.

— Надеюсь, Акулина выказала примерную усидчивость и прилежание, судя по времени, сколько вы занимались?

— Она послушна и схватывает науку на лету. Ну а вы как? Кажется, вас наградили? — с каменным лицом указала она на красовавшийся на груди Павла отливавший красной эмалью крест.

— Был удостоен высочайшей аудиенции. Государь пожаловал мне Владимира с бантом и десять тысяч ассигнациями, — не замечая её холодности, гордо вымолвил он и непроизвольно выпятил грудь. — Окромя сего, я вновь принят на службу. Посему с помолвкой до́лжно поторопиться. Армия выступает в заграничный поход.

— Примите мои поздравления, сударь, однако ж с помолвкой, как и с венчанием, торопиться нет особливой нужды, — металлическим голосом отвечала Анна, и её взгляд потемнел.

— Отчего ж так?! — недоумённо воззрился на неё Павел.

— А оттого, сударь, что на давешней прогулке ваша прислуга бессовестно обсуждала наш приезд, из которого я узнала много этакого, что заставляет меня усомниться в вас.

— Вы ставите под сомнение нашу будущность?!

— Вы сами поставили её под сомнение! — с горячностью бросила обвинение Анна.

— Помилосердствуйте! Как и когда?! — всё более недоумевал он.

— Ваша девка носит под сердцем прижитое вами в блуде дитя, а вы изволите ломать комедию передо мною!

— Но то случилось задолго до знакомства с вами и было сиюминутным физическим… умопомрачением! — в отчаянии вскричал он.

— Допустим. — Анна на миг смягчилась. — Покойный батюшка мой, да и не он токмо, страдал подобными… э-э-э… умопомрачениями, однако ж, — тут вновь глаза её, как омут, почернели — какое оправдание найдёте, сударь мой, этому?! — в гневной брезгливости швырнула на стол раскрытый конверт Анна.

Это была писанная по-французски записка Эльжбеты, в которой та сетовала на случившуюся мигрень и приглашала Павла посетить её, намекая на давнее желание возобновить старую дружбу. Разочарованная уходом французов и упущенными возможностями замужества, она стала всерьёз рассматривать Овчарова как будущую партию. Узнав же, что ротмистр вернулся не один, а с невестой, она едва сдерживала слёзы, а когда он удостоил их визитом, хладнокровие вовсе покинуло её. Хенрик и пан Владислав, как брат и отец, прекрасно понимали её чувства и советовали покориться судьбе, однако вчера они получили письмо некого анонима, который настоятельно рекомендовал их дочери и сестре не терять надежды и вновь пригласить Павла. Поразмыслив, они уговорили Эльжбету написать ту злосчастную записку, коя и была доставлена в усадьбу.

Дядюшка Мятлев не зря понадеялся на Лёвушку, как и выучил его забавы ради русской грамоте и французскому языку. Опередив приездом в Вильну предмет своих козней, сметливый эконом быстро сориентировался в обстановке и умудрился понравиться старосте Леонтию, обыкновенно весьма недоверчивому к новым людям. Возможно, столичный выговор и обезоруживающая уверенность Лёвушки, а также сочинённая им легенда — ищу, мол, израненного брата, должного находиться где-то здесь, в Вильне — сыграли не последнюю роль. Так или иначе, но даже Тихон не заподозрил подвоха и с радостью взял его в помощники. Когда в усадьбе объявились Овчаров с Анной, тот уже спелся с дворней, узнал нужное про Басю и, владея кой-какой информацией о Кшиштофских, представлял, с какого бока взяться за решение возложенной на него задачи.

Сверх того, он завёл шашни с дурнушкой Настасьей, до этого безуспешно пытавшейся привлечь к себе внимание Пахома. Гравёрных дел мастер стоически не поддавался на её уловки и упорно не желал попадаться в расставленные ею сети. Когда с неровно бившимся сердцем счастливая камеристка прибегала к Лёвушке, он выведывал от неё всё что хотел. Узнав, что ротмистр вернулся из дворца, а барышня занимается с Акулиной, он написал задуманную ранее анонимку и лично отвёз её к Кшиштофским. Казимир принёс письмо неизвестного доброжелателя пану Владиславу, и… колесо закрутилось. Через полтора часа ответная записка Эльжбеты стараниями всё того же Лёвушки оказалась в руках Настасьи, кою та отдала барышне. На вопрос Анны, почему на конверте нет адресата, Настасья лишь повела плечом, с жаром убеждая, что послание предназначено точно ей. Снедаемая любопытством Анна вскрыла конверт и прочла письмо.

— Вы прочитали предназначенное для меня письмо? — глухо спросил Павел, дрожавшей рукой читая записку.

— Меня уверили, что оно адресовано мне. Впрочем, какая нынче разница?! — с горьким сарказмом усмехнулась Анна. — Вижу, вам нечего сказать в своё оправдание!

— Мне нечего сказать вам помимо того, что я люблю вас и одну лишь вас! — с надрывом в голосе воскликнул он, бросился на колени и, ухватившись за подол её платья, принялся страстно целовать его.

— Полноте, сударь! Что вы делаете?! Оставьте меня! — рискуя остаться в неглиже, пятилась назад Анна.

— Скажите, что всё вздор и ваше отношение ко мне не переменилось! — отчаянно молил Павел, не отнимая рук от подола.

— Поклянитесь, что я не увижу, вы слышите, не увижу никогда той девки, а что касаемо жаждущей вашего общества полячки…

— Я напишу ей, что женюсь и отношений между нами быть не может! А девку отошлю на дальний хутор, прямо завтра и отошлю!

— Грех её такую трогать, — взгляд Анны посветлел, — однако ж сделайте милость, чтоб мы с ней не видались. А как родит — отсылайте! И поднимитесь с колен, наконец! Акулина, поди, уж проснулась и может зайти! А теперь, — она дождалась, пока он встанет, — расскажите по порядку, как прошла аудиенция? — Свидание с императором живо занимало Анну, и ей не терпелось узнать подробности.

— Значица, помирились? — недоверчиво оглядывая запыхавшуюся Настасью, вопрошал Лёвушка, небрежно опершись мощной спиной о бревенчатую стену конюшни.

— Помирились, свет мой ясный, помирились! Да что помирились, венчаться вздумали! — влюблёнными глазами пожирала она конюха.

— Когда ж, узнала? — Он буравил её недоверчивым взглядом.

— Точно сказать не могу, соколик мой, но в церковь уж человека послали, кажись, сам староста Леонтий поехали.

— Стало быть, венчаться опосля Крещения будут? — невольно побагровел он.

— Опосля, любовь моя, опосля, тока в день какой, покамест не знамо. Об том староста должон ведать, как от батюшки воротится. Тогда ж и об помолвке скажут.

— Ладнось, спасибочки и на том, — бросил Лёвушка, озираясь по сторонам и показывая всем своим видом, что спешит.

— А как жесь я?.. — обиженно заморгала готовая пустить слезу горничная.

— А… Ты вот что. Ступай к барышне, покамест тебя не спохватились, а завтра сюды приходи, помилуемся, — деловито пообещал он и, точно медведь, притянув к себе затрепетавшую Настасью, крепко поцеловал её в губы.

Напутствуя эконома, Мятлев наставлял его любыми средствами расстроить замужество племянницы, однако не сообщил, как сподручнее осуществить задуманное. Под предлогом опасностей дороги он снабдил его дуэльным гарнитуром замечательной французской работы: «Мало ли что в пути приключится, не ровён час, лихие люди аль французы какие отставшие нападут», — а также вручил крошечный пузырёк с ядом. «Коли пистолеты пустить в дело сочтёшь затруднительным, вот тебе скляночка. Капнешь толику в чай, вино али кофей — человек и пропал!» — обнажил свои истинные намерения Пётр Василич, при этом глаза его горели злобным мстительным блеском…

Павел не стал тянуть с ответом Эльжбете и меж свадебных хлопот составил письмо в форме приглашения, адресовав его семейству Кшиштофских. Он решил позвать их всех на помолвку, сделав вид, что не понял красноречивых намёков панны. К тому же у него возникла мысль попросить пана Владислава прислать ему пару-другую бутылок венгерского, коим он намедни угощался. С письмом в усадьбу Кшиштофских он отрядил Лёвушку.

— Отдашь дворецкому Казимиру и подождёшь ответа! — коротко приказал Овчаров, выходя из конюшни, куда он, по обыкновению, заглядывал проведать любимца Бурана. — Да, и возьми дрожки! Ежели передадут вино, не дай Бог, разобьёшь по дороге, коли верхом поскачешь!

Отвесив низкий поклон, конюх скрылся в конюшне и, с величайшей осторожностью надломив сургуч, пробежал глазами извлечённое из конверта письмо. По мере чтения его физиономия сменяла множество выражений, пока флёр озабоченности не покрыл её. «Чёрт! Ведь их дворецкий видел меня! — напряжённо размышлял Лёвушка, придавая конверту первозданный вид. — Значица, надобно мне голос изменить да в одёжку подряннее облачиться!»

Казимир не узнал в надвинутой на самые глаза мохнатой ямщицкой шапке и грубой сермяге давешнего письмоносца, кашлявшего через каждое слово. Спустя четверть часа ответ ясновельможных соседей, засунутый Лёвушкой в рукав, и коробка янтарного токая, уложенная в дрожки и заботливо укрытая рогожей, по замороженной колее катились в Овчаровку…

Обручение отмечали скромно. Кшиштофские в полном составе, батюшка местной церкви и духовник Павла Филарет, ну и, разумеется, Чернышёв, привезший устное поздравление государя и указ о внеочередном производстве Овчарова в подполковники[91], почтили праздничный стол своим присутствием. Сражённый красотой Эльжбеты Чернышёв целый вечер рассыпался в любезностях и галантно ухаживал за ней, и та не пожалела, что приняла приглашение, которое поначалу оскорбило её. Польщённые вниманием к Эльжбете со стороны приближённой к царю особы поляки пребывали в отменном расположении духа. Лишь изредка чело пана Владислава омрачала мимолётная тень. Мысль об анонимном послании болезненно покалывала его. Переводя взгляд с одного лица на другое, он силился разгадать мучившую его загадку, однако признавался себе, что едва ли кто из присутствующих имел причину измыслить содеянное. Как отец и благородный шляхтич, он чувствовал вину перед Эльжбетой, которую, вопреки её воле, заставил написать Павлу. Однако при виде дочери, весело и оживлённо болтавшей с рыжеусым красавцем генералом, явно увлечённым ею, его сердце билось ровнее и зудящая тревога отступала.

Хенрик тоже быстро освоился и, познакомившись с Анной, испытывал искреннюю радость за Овчарова. Даже отец Филарет, в миру угрюмый и неразговорчивый, сегодня был не похож на себя, много шутил, да и пил отнюдь не кагор, а отдавал щедрую дань венгерскому. За столом прислуживали Тихон и данный ему в помощь денщик Чернышёва Прошка, вымуштрованный для подобных надобностей барином. Общее настроение не разделяла лишь оставшаяся при Акулине Настасья. Непоседливый ребёнок мешал ей исполнять поручение конюха — подслушивать ведшиеся в столовой разговоры.

Боясь заслужить немилость любовника и порядком изведясь, она упросила Пахома заняться Акулиной, а сама обратилась в слух. Не находил себе места и слонявшийся у конюшни Лёвушка, поминутно кидавший беспокойные взоры на господский дом. Содержимое ядовитого пузырька перекочевало в одну из бутылок токайского, и, томимый тревожным ожиданием, он нервно расхаживал вдоль конюшни и, не замечая трескучего мороза, напряжённо вглядывался в черноту сада. Трепетавший под торопливыми шагами огонь факела и характерный снежный хруст положили конец его мукам.

— Ну?! — горя нетерпением, подбежал к камеристке Лёвушка.

— Разъехались, — равнодушно выдохнула та.

— Как?! — безумными глазами вперился в неё конюх.

— Да так, — пожала плечами Настасья. — Наелись, напились, его превосходительству, кажись, соседка ихняя приглянулась. Панна…

— Да Бог с ней, с ихней панной, ты дело говори! — во всё возрастающем возбуждении грубо оборвал её он.

— Да я жесь и говорю, — поджала губки обидевшаяся Настасья.

— Ладно, не дуйся, вина-то много выпили? — взял себя в руки Лёвушка.

— Оден кагор остался, который батюшка не допили, а так всё до последней бутылочки испили.

— Никому дурно-то не стало?!

— С чаво дурно-то?! — Настасья простодушно недоумевала, что у неё хочет выпытать свет её Лёвушка. — Вино венгерское поляки соседские прислали, кагор сами отец Филарет привезли, в храме освящённый, ну а шампанское Павел Михайлович в городе купили. Его превосходительство с барином да поляками всё и выпили, а тут им и батюшка подмогли!

— А где сейчас батюшка? — рассеянно спросил окончательно сбитый с толку конюх.

— Дык уехали уж. Поначалу ляхи, а опосля них и он засобирался.

— А остатние?! — плохо соображал Лёвушка.

— Кто ж остатние, соколик мой ненаглядный?! Его превосходительство к себе в комнаты ушли, они ж здесь квартируют, других гостей-то и не было!

— Ладно уж, иди ко мне, бестолковщина! — плюнув на бесполезные расспросы, грубо потянул он к себе Настасью, увлекая её, обомлевшую, в тёплую темь конюшни…

Целый вечер Тихон топтался возле стола, глотая слюну при виде токайского, к которому пристрастился со времён похода с барином в Европу осенью 1805 года. Отправляясь на кухню за следующей партией, он решил приберечь бутылочку. «Итак уж выпили через край, пора б и честь знать! А ежели чаво, я им шампанского вынесу. Вон скока бутылей непочатых!» — рассудил Тихон, возвращаясь к веселящимся гостям. Когда вслед за Кшиштофскими со двора укатил порядком припозднившийся и разомлевший отец Филарет, он вновь заглянул на кухню. Прохор ушёл спать, одна кухарка Параскева возилась у плиты и не смотрела в его сторону. Сунув вино за пазуху, он поспешил к себе…

В последнюю минуту Лёвушка побоялся довериться Настасье и поручить пузырёк, равно как и его будущих жертв, её заботам. «Полно с неё, хватит и того, что знает, а то, не ровён час, сболтнёт барышне!» — размыслил он, решив собственноручно влить яд в одну из бутылок. То, что могут погибнуть ни в чём не повинные гости, мало беспокоило конюха.

— Эх, Тихон, Тихон, как же ты, братец?! — горевал Овчаров, когда на следующее утро староста доложил о несчастии.

— Вестимо, вина перепил, барин!

— Однако ж все его пили и живы остались, один он помре!

— Можа, съел чаво?

— Может, и съел… — крепко задумался Павел. — Вот что, Леонтий! Принеси-ка мне ту бутылку, что он пил, там ведь вино осталось?

— Можа, пара капель…

— Да он в Австрии мог оного венгерского по несколько кряду бутылок выпить — и ничего, на ногах держался, а тут с одной окочурился! — недоумевал Овчаров, и в душу его закрались подозрения. Он решил показать бутыль аптекарю на предмет нахождения в ней яду.

Старый Лейба подтвердил, что в вино добавили яд, но какой в точности — утверждать не мог.

— Ежели препарировать тело, тогда понятнее станет, что за отрава, — приподнял чуть запотевшее пенсне аптекарь.

Да уж поздно, Лейба! Похоронили вчерась Тихона, да и кто за подобное возьмётся? У лекарей операций и без нас довольно. Городские госпиталя ранеными и больными переполнены.

— И то, правда, — тяжело вздохнул Лейба, получая от Овчарова золотой.

Павел не стал поднимать шума, но к Кшиштофским заехал. Узнав о приключившейся беде, поляки искренне опечалились.

— Ума не приложу, как яд оказался в запечатанной бутылке?! — сокрушался пан Хенрик.

— Стало быть, и остатнее венгерское может быть отравлено?

— Уже не может, — философски усмехнулся пан Владислав. — Мы с Хенриком вчера за картишками всё наше токайское допили и, как видите, живы-здоровы.

— Всё?! — не то удивился, не то испугался Павел.

— Его оставалось-то две бутылки! — пожал плечами Кшиштофский-старший.

— Однако ж прескверная история, доложу я вам, — покачал головой Овчаров.

— Не имел намерения прежде вам говорить, но раз уж такое случилось… — многозначительно кашлянул пан Владислав и рассказал без утайки об анонимном, писанном по-французски письме и человеке, его доставившем.

— Значит, никто его допрежь в наших краях не видывал?

— Никто, — покачал головою старик.

— А мой новый конюх, что к вам заезжал, часом, не походил на него наружностью?! — неожиданно осенило Павла.

— Надо расспросить дворецкого, может, он что припомнит, хотя я уж спрашивал его…

Казимир не мог положительно утверждать о сходстве конюха и письмоносца, однако под настойчивым допросом барина и гостя вспомнил, что человек, приехавший с запиской Павла и забравший токайское, не хотел себя обнаруживать, отводил то и дело взгляд, говорил невнятно, беспрестанно кашлял, да и шапка у него была больно затрапезная, с торчавшими во все стороны клочьями и вот так на лоб натянута, — показал, как сидела на конюхе шапка, Казимир. Поблагодарив соседей, Овчаров поскакал назад. Он придумал обыскать устроенное при конюшне обиталище Лёвушки и с этой целью попросил Леонтия вызвать того к себе.

— Потолкуй с ним, елико можно долее, покамест сам не приду к тебе! — объяснил предстоящую диспозицию Павел. В комнате конюха он без труда отыскал неоспоримые улики— пузырёк со следами темноватой жидкости, спрятанный под кроватью в пустом ящике из-под дуэльного гарнитура; уложенные в стопку французские и богослужебные книги, одна из которых — роскошно оформленный, в дорогом окладе молитвенник — была раскрыта на самой середине, а главное — висевшую на гвозде ямщицкую шапку грубой овчины с вылезшими клоками, кою подробно описал Казимир.

— Ага! Стало быть, на конюшне служим, романы французские почитываем и Бога не забываем! — взяв молитвенник, победоносно воскликнул он и обернулся. Прямо на него с тесаком наперевес надвигался Лёвушка…

Почувствовав неладное в неожиданном приказе старосты явиться, новоиспечённый конюх, наперёд как идти, заткнул за пояс тесак и, зарядив пистолеты, заложил их за голенища. К тому же перепуганная происшедшим Настасья давеча предупредила его, что барин, подозревая отравление Тихона, забрал пустую бутылку и уехал в город.

Придя к Леонтию и не обнаружив там Павла, он понял, что допустил промашку, и опрометью кинулся к себе.

— Не забываем, мил человек, не забываем! А тебе что за нужда по чужим вещицам шариться?! — подходя всё ближе, злобно щерился Лёвушка.

— Гляжу, не с пустыми руками говорить со мной вздумал! — не чаял столь скоро лицезреть конюха побледневший Павел.

— Инако твоё благородие меня и слухать не станет! — выбросив вперёд руку, сделал он резкий выпад.

Овчаров отскочил назад, и клинок не достал его. Конюх повторил попытку, но Павел, прочитав его замысел, увернулся и на этот раз. Тогда тот бросился на него, пытаясь нанести удар сверху, но, не рассчитав силы замаха и тесноты помещения, запнулся о ножку стола и с громкими проклятьями повалился на пол. Выхватив спрятанный в голенище пистолет, он сделал прицельный выстрел. Овчаров покачнулся, но на ногах устоял. Чиркнув по серебряной пластине оклада, украшавшей кожаный переплёт молитвенника, коим Павел прикрывал, как щитом, грудь, пуля прошла выше и застряла в левом плече.

— Молись, женишок! — вытащив второй пистолет, поднялся во весь рост Лёвушка.

В это мгновение Павел швырнул тяжёлую книгу в физиономию конюха, а сам, держась за кровоточащее плечо, выскочил за загородку. Оказавшись возле стойла волновавшегося Бурана, здоровой рукой ухватил он торчавшие в сене вилы и, орудуя ими как гладиатор трезубцем, враскачку пятился к противоположной стене конюшни, где располагались ворота, тогда как опомнившийся от неожиданного удара противник с пистолетом в вытянутой руке медленно наступал на него. Эквилибристика с вилами и движения Павла мешали Лёвушке, и он медлил с выстрелом, ожидая момента, когда ослабевший противник упрётся спиной в закрытые ворота конюшни. Это понимал и истекавший кровью Овчаров. Когда до ворот оставался шаг, из последних сил метнул он навстречу конюху вилы и рухнул на пол в полном изнеможении. В ту же секунду грянул выстрел, и он почувствовал лёгкий ветерок, просвистевший над головой. Дым от выстрела рассеялся. Сквозь застилавший глаза туман он увидал хрипевшего на спине Лёвушку с распахнутым ртом и пузырившейся кровью на помертвелых губах. Вилы вонзились ему в горло…

— Ну как ты, Павлуша?

Услышав голос Анны, он повернул голову и приоткрыл глаза.

— Да, кажись, живой, — глухо пробормотал он и, собравшись приподняться, ощутил резкую боль в предплечье.

— Лежи смирно, милый, у тебя плечо раненое. Доктор сказывал, кости целы, пострадала мякоть одна.

— Теперь уж вечер?

— Утро на дворе. Вчерась, как пулю удалили, ты тотчас уснул.

— Кто нашёл меня?

— Леонтий. Кликнув мужиков, он побежал к конюшне. Когда ворота отворили, всё уж кончено было. Тебя наскоро перевязали и перенесли в кабинет. Вскорости из Вильны приехал уведомлённый мною его превосходительство генерал Чернышёв и привёз с собою лекаря. Тот промыл рану и извлёк пулю. Вот она, полюбуйся! — Анна поднесла к глазам Павла круглый кусочек свинца.

— А ведь ежели б не упал, пулю пришлось извлекать из головы моей! — бескровными губами пробормотал он.

В эту минуту за дверью раздались шаги, послышался звон шпор, и в комнату вошли Чернышёв с Пахомом. Оба с мороза, с раскрасневшимися и сияющими довольством лицами.

— Ну-с, как наш удалец-молодец?! — лукаво щурясь, спросил Чернышёв.

— Иду на поправку, господин генерал! — приободрился Павел.

— Превосходно, Овчаров! Иного ответа и не ожидал!

— Каковы известия из армии?

— На Новый год выступаем. Я же, с высочайшего соизволения, замыслил рейд вверенной мне кавалерии по тылам неприятеля. И, ежели Богу будет угодно, намереваюсь захватить Мариенвердер[92] и выйти к берегам Вислы, а посему немедля отбываю. Полагаю, в моём отряде служить изволите?

— Иного поприща для себя и не мыслю, ваше превосходительство! — подчинился неизбежному Павел.

— Весьма рад, подполковник! A propos! О вашем ранении я донёс государю. Его императорское величество желает вам благополучного выздоровления и возвращает вам имение. Ваша закладная выкуплена, а проценты по ней уплачены. — С торжествующим видом Чернышёв достал из портфеля вожделенную бумагу и отдал её Павлу. — Опричь оного, — голос его достиг эпического звучания, — воспитанница ваша отроковица Акулина господами Давыдовыми уступлена вам будет. Об том его сиятельство граф Аракчеев изволил меня уведомить.

— Вот это радость, господин генерал! Воистину, царский подарок вы привезли мне! — От избытка чувств глаза Овчарова увлажнились.

— Не меня благодарите, а всемилостивейшего монарха! На то он и государь, чтоб царские подарки верноподданным жаловать! — вошёл в роль всеобщего благодетеля Чернышёв. — Как поправитесь, венчайтесь, — он игриво посмотрел на зардевшуюся Анну, — и отряд мой догоняйте! Пахом будет вам денщиком, разумею, справным, ежели вы на то согласны, — заговорщически переглянулся с гравёрных дел мастером он.

— Я-то всей душой! Лучшего денщика днём с огнём не сыскать!

— И я, ваше высокоблагородие, с полным моим удовольствием, верой и правдой служить вам буду! — гордясь возложенной на него задачей, отозвался Пахом.

— Что ж, совет вам да любовь, а нам позвольте откланяться! — многозначительно сверкнул глазами в сторону Пахома Чернышёв.

Дверь затворилась, и Павел посмотрел на суженую. Светясь безмятежным счастьем, Анна нежилась в его взгляде.

Примечания

1

«Как дела?» (фр.).

2

Все даты даны по старому стилю.

3

Запрет на торговлю с Британией и тотальный бойкот английских товаров на континенте.

4

«Хорошо» (польск.).

5

«Ещё Польша не погибла». Строка польского гимна.

6

«Матерь Божья» (польск.).

7

Александр был готов отступать до Камчатки, только не подписывать мира с Бонапартом.

8

«Чёрт!» (фр.).

9

«Святой Боже!» (фр.).

10

«Чёрт возьми! Русские! Партизаны!» (фр.).

11

«Назад! Поворачивайте!» (фр.).

12

Фуражка с четырёхугольным верхом.

13

Еврейское население края симпатизировало новому Отечеству и русскому царю (по первому разделу Речи Посполитой в 1772 году эти земли отошли к России), в отличие от притеснявших их литовцев и поляков. Старшинам кагалов Россия представлялась наименьшим злом. Политика Наполеона у лидеров виленских еврейских общин вызывала сильное недоверие, несмотря на военные успехи Бонапарта. Духовный лидер хасидов Шнеур Залман яро ненавидел его и призывал единоверцев к лояльности России. Благодаря многочисленным еврейским кагалам и их расторопным лазутчикам в лице корчмарей, факторов, торговцев и лавочников русское командование знало о передвижениях Великой армии как до, так и после переправы через Неман, а русская армия не терпела нужды во время своего отступления из края. В тоже время, польстившись барышом, евреи исправно снабжали Смоленск провиантом после его занятия Наполеоном.

14

Колоцкий монастырь.

15

Река Москва.

16

Александр высоко ценил и неизменно уважал Михаила Богдановича и не брал в расчёт возводимую на него придворными и генералитетом клевету. Его заслуги в реформировании армии накануне войны и организации военной разведки трудно переоценить. Назначение «харизматичного» Кутузова было компромиссом, на который в роковую минуту был вынужден пойти царь. Барклай де Толли был скромным остзейским дворянином с шотландскими корнями, иностранцем без связей и родства, выскочкой в глазах русского общества. В отличие от Кутузова, он не был ни плетущим интриги царедворцем, ни искушённым дипломатом, ни светским человеком. Его холодная педантичность, ревностное усердие в службе и исключительное чувство долга раздражали высшую аристократию и дворянство, тогда как натура Кутузова, природного русского барина, сибаритствующего эстета и бонвивана, прихотливого чревоугодника и сластолюбца – словом, человека с родными и милыми русскому сердцу чертами, – воспринималась куда благосклонней. Барклай был где-то схож с Аракчеевым, дельным, неутомимым администратором и создателем новой русской артиллерии. Кстати, дефиниция «временщик», допущенная далее автором по отношению к Аракчееву, не несёт отрицательного смысла, а лишь указывает на преходящесть власти.

17

«Кстати» (фр.).

18

«Дорогой» (фр.). Здесь в значении «братец, дружище».

19

Речь идёт о ближайшей к Петербургу почтовой станции.

20

Александр знал о заговоре, но молчал, удовлетворившись заверениями Палена, что отцу будет сохранена жизнь. Очевидно, само присутствие возле себя куда более осведомлённого на сей счёт Кутузова было крайне неприятно ему. Лишь смертельная болезнь фельдмаршала в марте 1813-го примирила их.

21

«Результат превзойдёт ожидания» (фр.).

22

«Без лести предан» – таков был девиз на гербе Аракчеева.

23

Таким образом, ещё задолго до получения победной реляции от Кутузова Александр и его ближайшее окружение упорно размышляли о дальнейших путях ведения войны и способах низвержения Наполеона. Ни о каком соглашении с императором французов не могло быть и речи. Александр верил в свою армию и народ и пребывал в твёрдом убеждении, что неприятель неизбежно покинет пределы его империи. И в этом смысле Березина справедливо представлялась ему подходящим рубежом для окружения и истребления французских корпусов. «Хотя Наполеон, благодаря своему необыкновенному присутствию духа и стечению многих благоприятных обстоятельств, избежал окончательного поражения, а может быть, и плена, но тем не менее нельзя не удивляться превосходно соображённому плану, на основании которого три армии должны были, соединившись одновременно на Березине, довершить здесь гибель неприятеля. Хотя успех и не увенчал этого достойного удивления плана, однако ж не увенчал по обстоятельствам, совершенно не зависевшим от сочинителей, которые при составлении его обнаружили необыкновенную дальновидность и прозорливость», – отмечал Денис Давыдов в «Дневнике партизанских действий».

24

«Железных людей» (фр.).

25

«Добрый день, господа!» (польск.).

26

Из дневника Александра Рязанова «Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 году». М., 1862.

27

См. дневник Александра Рязанова.

28

Там же.

29

Достоверных сведений о жизни Александра Рязанова сохранилось крайне мало. Однако с точностью известно, что к моменту вступления Наполеона в Москву ему было около четырнадцати лет, и всё время пребывания там французов он вёл дневник, записывая свои впечатления на клочках бумаги. Позже он систематизировал свои записи и в 1862 году, к пятидесятилетнему юбилею Отечественной войны и изгнания Наполеона из России, опубликовал свой дневник отдельной книгой под названием «Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 году». Пожалуй, это единственное свидетельство о великих событиях, оставленное человеком из народа, остальные вышли из-под пера высшей аристократии или дворян, по-иному смотревших на действительность (о многочисленных мемуарах и письмах побывавших в Москве французов речи не идёт). Яркие, живые картины Москвы, её облика и быта, запечатлённые Рязановым, широко использовались автором.

30

Корбелецкому довелось, волею случая, находиться рядом с Наполеоном. Эта невольная близость, позволившая наблюдать интимные детали быта Главной императорской квартиры, делает весьма интересной его книгу «Краткое повествование о вторжении французов в Москву и о пребывании их в оной». СПб., 1813.

31

Чуть позже генерал Лористон оставит Кремль и перенесёт свою резиденцию в роскошную усадьбу графини Орловой-Чесменской, располагавшуюся возле Гагаринской больницы, чем сохранит великолепный особняк, да и саму больницу, от разграбления мародёров.

32

«Товарищ» (фр.).

33

«Минуту» (фр.).

34

На самом деле Бонапарт был в шляпе с округлым верхом, или двууголке.

35

По одним данным, крест с колокольни Ивана Великого был снят в первые же дни оккупации, по другим – перед выходом французов из Москвы.

36

«Пененза» по-польски – «деньги» или «золото».

37

Вспомним беседу императора с полковником русской службы Мишо, принёсшим известие об оставлении Москвы, подробно описанную Л. Н. Толстым.

38

Екатерина Павловна благоволила к графу Ростопчину и всячески содействовала его назначению главнокомандующим Москвы.

39

Спустя много лет «бедняжка Софи» уедет с отцом в Париж, выйдет замуж за графа де Сегюра и станет знаменитой французской детской писательницей Софией де Сегюр.

40

Носимая на левом плече плоская офицерская кожаная сумка, вышитая серебром или золотом.

41

«Да здравствует император!» (фр.).

42

В минуты гнева или сильного возбуждения у Наполеона случалось непроизвольное дрожание икроножной мышцы левой ноги.

43

«Честная» служба Корбелецкого у Наполеона вышла ему боком. Как изменник, он был заключён под стражу и просидел около двух лет в тюрьме Шлиссельбургской крепости, пока не дождался снятия обвинений в сотрудничестве с неприятелем.

44

По некоторым данным, Кутузов был в Красном уже восьмого сентября, а не, как общепринято, девятого.

45

Принадлежа к высшему московскому дворянству, Чернышёв на тот момент не имел имений, равно как и титулов, и весьма ревниво относился к счастливым обладателям наследственных родительских вотчин. Достаточно вспомнить о его неблаговидной роли в деле следствия над декабристами, когда Чернышёв всеми правдами и неправдами пытался приплести к заговору своего дальнего родственника Захария Чернышёва с целью завладения имениями последнего. После чего он стал, говоря современным языком, «нерукопожатым» и «персоной нон грата» во многих домах и салонах Москвы и Санкт-Петербурга. «А что делает здесь этот господин?» – увидев на своём званом вечере Александра Ивановича, уже министра и графа, заявила одна великосветская дама. И подобные высказывания в его адрес были не редкость.

46

См. воспоминания Надежды Дуровой «Записки кавалерист-девицы».

47

Через несколько дней своё великолепное поместье Ростопчин превратит в пепел, узнав о приближении к Воронову войск Мюрата.

48

«Последнее, но не по важности (не по списку)» (англ.).

49

Легковооружённых всадников.

50

«Чёрт возьми! Поворачивайте!» (фр.).

51

«На помощь! Господи!» (фр.).

52

Здесь: «Русские, вперёд! Живо!» (фр.).

53

Здесь: «Чёрт возьми! Русский, вперёд!» (фр.).

54

«Битва при Москве реке» (фр.).

55

«За нас!» (фр.).

56

«На всё воля Аллаха» (араб.).

57

Банкноты достоинством в десять рублей.

58

Речь идёт о сухопутном лье, которое составляло около 4,4 км. Морское лье равнялось 5,5 км.

59

Жан Доминик Ларрей – величайший врач и диагност, главный хирург армии Наполеона, основатель военно-полевой хирургии в её современном понимании и создатель передвижных (летучих) полевых госпиталей. Сопровождал Великую армию в походе на Россию.

60

Яков Васильевич Виллие, знаменитый хирург, лейб-медик императора Александра, шотландец по происхождению. Имел родственника с таким же именем, ставшего известным врачом и сделавшего карьеру в России.

61

Старший брат принца Георга Август.

62

«Барышня, девица» (польск.).

63

Платье из шерстяной ткани с травчатым рисунком.

64

«На войне как на войне» (фр.).

65

«Поживём – увидим!» (фр.).

66

«Да» (фр.).

67

Здесь в значении «дружище» (фр.).

68

Здесь: «даст Бог» (фр.).

69

Вот как Бенкендорф описывал вступление своего отряда в Москву: «Мы вступили в эту древнюю столицу, которая ещё вся окутана дымом. Едва могли мы проложить себе дорогу через трупы людей и животных. Развалины и пепел загромождали все улицы; одни только разграбленные и совершенно почерневшие от дыма церкви служили печальными ориентирами среди этого необъятного опустошения… Моей первой заботой было поспешить в Кремль, в эту метрополию Империи. Огромная толпа народа стремилась туда проникнуть: потребовались неоднократные усилия казаков лейб-гвардии Казачьего полка, чтобы оттеснить её и защитить доступы, образовавшиеся вокруг Кремля в результате обрушения стен… Только на третий день мы смогли немного отдохнуть и почувствовать себя в безопасности посреди этого беспорядка. Прибыли обозы с продовольствием, и целые толпы населения вернулись в город, чтобы отыскать среди пепла следы принадлежавших им домов и, не сожалея о своих потерях, возблагодарить Бога за освобождение Москвы».

70

Маркитантка (фр.).

71

Известие о нападении казаков на Медынь роковым образом спутало карты Наполеону и побудило изменить первоначальный план отступления, принятый в Городне, по незатронутым войной территориям. Бонапарт ошибочно посчитал, что в районе Медыни сосредоточены крупные силы русской армии, и повернул назад. Он предполагал форсированным маршем достичь Смоленска (благо погода ещё позволяла) и там дать войскам отдых.

72

Посланный с письмом Наполеона Яковлев по приезде в Петербург был доставлен в дом Аракчеева, где и содержался под арестом. Через месяц государь простил его и выслал из столицы.

73

«Прелестна, мила» (фр.).

74

Человек, нанятый городскими властями для ловли бродячих собак и разъезжающий в особом фургоне – фурманке.

75

Гостиница, условия содержания в которой были на порядок комфортнее, нежели на постоялых дворах.

76

Дом купца-миллионщика Кусовникова располагался возле Зимнего дворца, самой же гостиницей и рестораном при ней заправлял знаменитый ресторатор Тардиф, впоследствии бежавший от долгов в Кишинёв и воспетый А. С. Пушкиным в стихотворении «Сегодня я поутру дома»: Наш друг Тардиф, любимец Кома, Поварни полный генерал, Достойный дружбы и похвал Ханжи, поэта, балагура…

77

Гостиница «Европа» (фр.).

78

«Дорогая племянница» (фр.).

79

Будучи масоном, в 1812 году Ростопчин временно забыл про свои «заблуждения» и начал преследовать мартинистов, подозревая последних в сотрудничестве с французами.

80

В прошлом генерал-прокурор, а в 1812 году председатель в Департаменте законов Государственного совета и глава нескольких других департаментов, в1816 году Лопухин возглавит Комитет министров, заменив на этом посту Вязьмитинова, и станет председателем Государственного совета.

81

«Я бы такого в лакеи не взял», – говаривал о нём Александр.

82

Позже, при посредничестве императора Павла, Анна Лопухина будет выдана замуж за князя Гагарина.

83

Конюх, ухаживающий за верховой лошадью хозяина и сопровождающий барина на охоте.

84

Причёска с зачёсанными вперёд висками, кои носили по тогдашней моде столичные щёголи и перенявшие её штафирки (статские чиновники) в присутствиях. Государь Александр Павлович также не гнушался ею.

85

Подбитая овчиной гусарская куртка с вышитыми шнурами и стоячим воротником, надеваемая в холодную погоду поверх доломана – аналогичной ментику куртке, только более легкой.

86

Чернышёв получил чин генерал-майора 22 ноября и тогда же император назначил его своим генерал-адъютантом.

87

Речь идёт о старом епископском дворце – резиденции католических епископов Вильны во времена Речи Посполитой, а после её раздела – русских генерал-губернаторов Виленского края. В 1812 году император Александр дважды останавливался в нём. В настоящее время дворец отреставрирован и служит официальной резиденцией президента Литвы.

88

Сумасшедший Федька, как порой отзывалась о нём Екатерина Вторая. Возвышением своим он был всецело обязан императору Павлу.

89

Во время Рождественского поста, длящегося с 28 ноября по 6 января, православные не могут венчаться. Нельзя им венчаться и в период святок между Рождеством и Крещением, то есть между 7 и 19 января.

90

Главные силы армии перешли Неман 1 января 1813 года.

91

Как ротмистру, Овчарову следовал чин майора.

92

Город в Восточной Пруссии, ныне переименован в Квидзын, находится на территории современной Польши.

Content

Из хроники времен 1812 года. Любовь и тайны ротмистра Овчарова
Алекс Монт

Глава 1. Узник Королевского бастиона

Глава 2. Московской дорогой

Глава 3. Вступление в Москву

Глава 4. Свидание в Ярославле

Глава 5. В поисках своих

Глава 6. Тайны Кремлёвского двора

Глава 7. Главная квартира

Глава 8. Приключения продолжаются

Глава 9. Тайны Кремлёвского двора. Продолжение

Глава 10. Томления Александра

Глава 11. Москва французская

Глава 12. Освобождённая столица

Глава 13. Под арестом

Глава 14. На берегах Невы

Глава 15. В Вильне

Примечания