Альдо Росси

Научная автобиография

ALDO ROSSI

AUTOBIOGRAFIA SCIENTIFICA

В оформлении обложки использован коллаж Альдо Росси с эскизом жилого комплекса «Монте Амиата», 1972

© Eredi Aldo Rossi, 2009

© il Saggiatore S. P. A., Milano, 2009

© Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка», 2015

* * *

Альдо Росси с дочерью Верой, ок. 1980

Предисловие

Думаю, эта книга – едва ли не самое ценное, что оставил Альдо Росси тем, кто знал его лично или следил за его творчеством. Во всяком случае, она важнее всего для меня и моего брата Фаусто.

Эту свою работу он, видимо, любил больше прочих, в ней он сумел соединить рассказ о своем личностном, культурном, литературном, поэтическом и философском становлении со своими взглядами на архитектуру. В книге много очень личного, начиная с детских впечатлений: эти впечатления предвосхитили удивительные прозрения, приведшие его к тем представлениям о знании, которыми он будет руководствоваться на протяжении всей жизни – о знании не академическом, а понимаемом в абсолютном смысле. Я имею в виду представление, что вещи, архитектура и искусство в целом представляют собой формы неподвижные и в то же время находящиеся в постоянном движении, на границе между здесь и там, между жизнью и смертью.

Поражаясь этой неоднозначности мира, он чувствовал себя мертвым, принадлежащим иному измерению и одновременно живым и способным постигать настоящее. Отношения с предметами носят мистический и дружеский характер. Вещи в рутине повседневного использования, переходящие из поколения в поколение в одной и той же функции, воспринимаются как архитектура, которая существует в веках и становится сценой для человеческих историй, наполняющих ее жизнью, порождая идею смерти как передачи энергии.

Отталкиваясь от «Научной автобиографии» Макса Планка, Альдо Росси перечисляет вразнобой всех персонажей и все места своего мира: Данте, Альберти, Хоппер, Стендаль, Филарете, Россо Фьорентино, ансамбли Сакри-Монти, старинные миланские дома, Гранада, Цюрих, Берлин, старые позабытые вещи. Опыт и воображение сливаются с архитектурой, которая трактуется как единство, «составленное из фрагментов».

Мы с братом, наблюдая за ним изо дня в день, воочию видели эту тоску по существованию, такому же, как обычное, но пронизанному ощущением присутствия некоего параллельного измерения, в котором жизнь есть отражение иной жизни, иных вещей, абсолюта – неизменных имманентных символов.

Все эти элементы смешиваются, а потом вновь расставляются по местам – так построена эта книга, небольшая, но научно проработанная.

В заключение добавлю, что, в понимании моего отца, принцип «научности» с известной долей иронии можно было распространить на что угодно. Если он готовил, то называл свои кулинарные опыты «научными», все необходимо было привести в «научный» порядок; ему нравились мои салаты, потому что, как он говорил, они были приготовлены «по-научному»: этот термин его очень забавлял.

В соответствии с этой его склонностью фонд Альдо Росси ставит перед собой цель упорядочить и систематизировать все его наследие. Так что мы были рады принять участие в подготовке переиздания этой «Автобиографии».

Вера Росси, председатель фонда Альдо Росси

Научная автобиография

Я приступил к этим запискам более десяти лет назад, а сейчас пытаюсь завершить их, чтобы они не превратились в мертвые воспоминания. Начиная с определенного момента своей жизни я воспринимаю ремесло и искусство как описание вещей и нас самих; поэтому меня всегда восхищала «Божественная комедия» Данте, в которой поэту около тридцати лет. В тридцать уже пора совершить или начать что-то значительное, итоговое, разобраться со своим становлением. Каждый мой рисунок или текст представлялся мне итоговым в двух смыслах – во-первых, он подытоживал какой-либо мой опыт, во-вторых, казалось, что после мне будет больше нечего сказать.

Каждое лето казалось мне последним, и этим ощущением статичности без эволюции можно объяснить многие мои проекты. Но чтобы понять или объяснить архитектуру, мне нужно вспоминать вещи и впечатления, описывать или искать способы описания.

Главным моим ориентиром, конечно, является «Научная автобиография» Макса Планка. В этой книге Макс Планк пишет об открытиях современной физики, отталкиваясь от впечатления, которое произвела на него формулировка принципа сохранения энергии. Для него этот принцип оказался навсегда связан с рассказом его школьного учителя Мюллера о том, как каменщик с трудом втаскивает на крышу дома тяжелую черепицу. Планка поразил тот факт, что совершаемая им работа не теряется, она полностью сохраняется на долгие годы в этой самой черепице, до тех пор пока, быть может, однажды эта черепица не свалится вниз и не убьет какого-нибудь прохожего. Может показаться странным, что и Планк, и Данте связывают свои научные и автобиографические изыскания со смертью – смертью, которая в какой-то степени представляет собой сохранение энергии. На самом деле у каждого художника или техника закон сохранения энергии сливается с поиском счастья и движением к смерти. В архитектуре эти поиски тоже связаны с материалом и энергией, без этого соображения невозможно понять никакую архитектурную конструкцию ни со статической, ни с композиционной точки зрения. Использование любого материала должно предусматривать выстраивание определенного места и его трансформацию.

Двойной – атмосферный и хронологический – смысл слова tempo, которое может означать и «погоду», и «время», определяет любую постройку; двойной смысл энергии я теперь отчетливо вижу в архитектуре, как мог бы разглядеть его и в других техниках или искусствах. В своей первой книге, «Архитектура города», я рассматривал проблему взаимоотношений между формой и функцией; форма и обуславливала постройку, и сохранялась как устойчивый элемент в мире, где функции постоянно менялись, как менялся и материал формы. Материал колокола превращался в пушечное ядро, форма амфитеатра – в форму города, форма города – в форму дворца. Та книга, написанная в тридцать с небольшим, казалась мне итоговой, и до сих пор ее тезисы не получили достаточного развития. Впоследствии мне стало ясно, что эту работу следует воспринимать в контексте еще более сложных мотиваций, прежде всего через аналогии, пронизывающие каждое наше действие.

С самых первых своих проектов, еще в период, когда я интересовался пуризмом, мне нравились смешения, небольшие изменения, комментарии и повторы.

Мое первое образование не было связано с изобразительным искусством, но, с другой стороны, я и сегодня считаю, что все профессии одинаково хороши при наличии четкой цели; я мог бы заниматься чем угодно, и действительно, мое увлечение архитектурой и моя архитектурная деятельность начались довольно поздно.

На самом деле я думаю, что мне всегда было свойственно внимание к формам и вещам; но я всегда рассматривал их как конечный элемент сложной системы, некой энергии, которая проявлялась только в этих фактах. Поэтому в детстве особое впечатление на меня произвели ансамбли Сакри-Монти:[1] я не сомневался, что священная история полностью заключена в гипсовой фигуре, в застывшем жесте, в остановившемся времени истории, которую невозможно рассказать по-иному.

Точно так же авторы трактатов относились к мастерам Средневековья; очертания и рельефы старинных форм позволяли сохранить преемственность, не достижимую иными способами, но оставляли и возможность трансформации – после того как заключат жизнь в четкие застывшие формы.

Меня восхищало, с каким упорством Альберти в Римини и Мантуе воспроизводит формы и пространства древнеримской архитектуры, словно современной истории не существует. На самом деле он вполне научно работал с единственным возможным материалом, доступным архитектору. В церкви Сант-Андреа в Мантуе я получил первое представление о связи между tempo в его двойном, атмосферном и хронологическом, значении и архитектурой. Я видел, как в церковь проникает туман, за которым я нередко с удовольствием наблюдаю в какой-нибудь миланской галерее, – проникает как непредсказуемый элемент, изменяющий и преображающий, так же как свет и тень, как камни, стертые и отполированные ногами и руками многих поколений людей.

Может, поэтому меня и заинтересовала архитектура – потому что я знал, что все это возможно благодаря четкой форме, которая противостоит времени до самого своего разрушения.

Архитектура – это один из найденных человечеством способов выживания; это способ выразить свое неизбывное стремление к счастью.

Это стремление до сих пор трогает меня в археологических находках, в керамике, в утвари, фрагментах, где древние камни смешиваются с костями, а кости утрачивают очертания скелета. Поэтому я люблю палеонтологические музеи и терпеливое восстановление осмысленной формы из бессмысленных кусочков. Эта любовь к фрагменту и к вещи связывает нас с ничего не значащими на первый взгляд предметами, которым мы придаем ту же ценность, какую обычно придают произведениям искусства.

Несомненно, я проявлял интерес к предметам, инструментам, приборам, утвари. Я сидел в просторной кухне в С., на озере Комо, и часами рисовал кофеварки, кастрюли, бутылки. Больше всего я любил цветные кофеварки – синие, зеленые, красные – за их причудливую форму. Это были уменьшенные модели фантастических сооружений, которые мне суждено было увидеть в будущем. И до сих пор мне нравится рисовать большие кофеварки; я представляю, что они сделаны из кирпича и что в них можно забраться, чтобы осмотреть их изнутри.

Леон Баттиста Альберти. Базилика Сант-Андреа в Мантуе, проект 1470 года

Этот синтез внутреннего и внешнего в архитектуре, конечно, был подсказан мне гигантской статуей кардинала Карло Борромео (Сан-Карлоне) в Ароне. Эту статую я неоднократно рисовал и исследовал, так что теперь мне трудно восстановить свои детские воспоминания о ней. Потом я понял, что она нравилась мне, потому что в ней дисциплинарные границы архитектуры, машины, инструмента соединяются в чудесном замысле. Как в описании Троянского коня, паломник проникает внутрь тела святого, как в башню, под предводительством мудрого служителя. За внешней лестницей, ведущей на пьедестал, следует крутой подъем, открывающий взгляду внутреннее устройство тела, арматуру и сваренные между собой металлические листы. И наконец, голова – это синтез внутреннего и внешнего: если смотреть из глаз святого, панорама озера кажется безграничной, как вид неба в обсерватории.

Может быть, именно из-за своего размера эта конструкция дарит мне странное ощущение счастья: она обладает потенциальной энергией. Похожее впечатление возникает при взгляде на стоящий локомотив или танк.

Это первое впечатление, касающееся смысла внутреннего и внешнего, прояснилось позже, по крайней мере как проблема: если соотнести его с кофеварками, здесь оно тоже связано с едой или питьем и предметом, в котором они готовятся. Конечный продукт и утварь: эти характеристики старинных горшков, нередко наводящих на нас скуку в музеях, воспроизводятся постоянно.

Когда-то я видел странную фотографию: лицо за решеткой то ли за́мка, то ли монастыря. По изображению трудно понять, смотрим мы глазами того, кто смотрит на нас, или с противоположной стороны. Глядя на фото, я не думаю над банальным вопросом, как можно выразить это в архитектуре, в кино или в другой технике, а прежде всего осознаю, что решетка – это средство, создающее саму возможность события: в данном случае появления лица юноши. По удивительному совпадению вскоре после того, как мне попалась на глаза эта фотография, я посетил кельи сестер из обители Сан-Пелайо в Сантьяго-де-Компостеле и вновь пережил тот же самый эффект. Фасад Сан-Пелайо, шедевр испанской архитектуры XVII века, всегда производил на меня огромное впечатление. Мои каталонские друзья в одной из своих публикаций провели аналогию между этой постройкой и моим зданием в миланском квартале Галларатезе. Но кельи изнутри оказались на удивление светлыми, несмотря на почти тюремный внешний облик фасада. И крики, долетающие снаружи, внутри воспринимаются с поразительной четкостью, как в театре. То есть глаза юноши воспринимают то, что находится снаружи, как будто бы он следил за театральной постановкой.

Итак, с помощью архитектурного инструментария мы способствуем некоему событию, независимо от того, произойдет ли оно на самом деле; и в этом стремлении к событию есть что-то прогрессивное. К этой теме я еще вернусь. Поэтому размеры стола или дома очень важны – не для выполнения определенной функции, как полагали функционалисты, а для того чтобы давать возможность реализации множества функций.

И чтобы давать возможность воплотиться любым непредсказуемым проявлениям жизни.

Должен признать, что в своем интересе к предметам я вечно путал вещь и слово – из-за невежества или предрассудков или ради некоторой отрешенности, которую все это могло придать смыслу высказывания или рисунка. Например, слово apparecchio[2] я всегда воспринимал, мягко говоря, специфическим образом, связанным с прочтением в ранней юности книги Альфонсо Лигуори под названием «Приспособление к смерти» и даже с обладанием этой книгой как таковой. Эта странная книга – она до сих пор хранится у меня – сама казалась мне каким-то приспособлением, аппаратом, в том числе и из-за своего формата: небольшая и очень высокая. Мне казалось, что ее можно и не читать, достаточно просто владеть ею, как инструментом. Но связь между приспособлением и смертью сохранялась и в таких повседневных выражениях, как apparecchiare la tavola – накрывать на стол, готовить, располагать.

Статуя святого Карло Борромео, Арона

Поэтому со временем я стал воспринимать архитектуру как инструмент, позволяющий чему-либо произойти. Надо сказать, что это осознание с годами усилило мой интерес к работе, и в своих последних проектах я пытаюсь просто расставлять конструкции так, чтобы способствовать некоему событию. Позже я еще расскажу о некоторых из этих проектов.

Сейчас я могу сказать, что они создают тишину, определенную степень не пуристской тишины, чего я и добивался в своих первых рисунках, продумывая свет, стены, тени, проемы. Я понял, что повторить атмосферу невозможно. Лучше старые позабытые вещи; вначале все должно быть предсказуемым, а то, что не является таковым, очаровывает нас тем больше, чем дальше оно от нас.

И наконец, среди детских впечатлений я не могу не выделить Сакро-Монте в С. и другие Священные горы на берегах озер, которые мне довелось посетить. Именно там я впервые соприкоснулся с изобразительным искусством, и меня увлекли – и до сих пор увлекают – неподвижность и естественность, классицизм построек и натурализм человеческих фигур и предметов. Отрешенность, которую я испытывал, погружала меня в какой-то холодный экстаз: мне и здесь хотелось проникнуть за решетку, оставить какой-нибудь предмет на потрепанной скатерти тайной вечери, перестать быть просто случайным зрителем. Думаю, в каждом моем проекте или рисунке присутствует тень того натурализма, который выходит за пределы странностей и изломов этих конструкций. Увидев в Нью-Йорке полное собрание работ Эдварда Хоппера, я понял все это применительно к своей архитектуре. Такие картины, как «Chair Car» [«Сидячий вагон»] и «Four Lane Road» [«Четырехполосное шоссе»], напомнили мне о неподвижности тех вневременных таинств, вечно накрытых столов, невыпитых кубков, вещей, выходящих за пределы себя самих.

Монастырь Сан-Пелайо в Сантьяго-де-Компостеле

Думая об этих произведениях, я понимаю, что меня очень интересуют смыслы, готовые выразить себя, и механизм, с помощью которого они могли бы это сделать, пусть и осознавая, что иной, тайный механизм препятствует нормальному выполнению операций, необходимых, чтобы нечто произошло. Это связано с проблемой свободы; в моем понимании свобода реализуется в том числе и в ремесле; не знаю точно, о какой именно свободе идет речь, но я всегда находил способы отстоять ее.

Эта свобода, конечно, связана со многими явлениями, но, пытаясь написать архитектурную автобиографию, переплетающуюся с личной историей, я не могу не вспомнить то впечатление, которое произвела на меня еще в детстве «Жизнь Анри Брюлара». Может быть, именно через рисунки Стендаля и эту странную смесь автобиографии и планов домов я получил первое понятие об архитектуре; это основы того знания, которое отражается в том числе и в данной книге. Я был поражен планами (которые воспринимал как графический вариант рукописи), и в особенности двумя вещами. Первая из них – что почерк здесь превращался в сложную технику, нечто среднее между письмом и рисунком: я еще вернусь к этому, когда буду говорить о других впечатлениях. Вторая – что создатель этих планов словно бы забыл или не знал о пропорциях и вообще о формальном аспекте.

В некоторых из последних своих проектов и замыслов я пытаюсь остановить событие, прежде чем оно совершится, как если бы архитектор мог предвидеть (а в каком-то смысле он и предвидит) ход жизни в доме. Те, кто занимается интерьерами, едва ли могут понять это, они работают с эфемерными вещами, такими как рисунок детали, рама – со всем тем, что в реальности заменяется жизнью дома. Может быть, именно эти рисунки Стендаля позже привели меня к изучению типов жилищ и основополагающего характера типологии. Показательно, что я начал свою академическую карьеру как преподаватель структурных характеристик зданий (дисциплины, ныне упраздненной) и что в этом переплетении планов и пропорций я усматривал призрак или скелет архитектуры. Чертеж превращался в физическое состояние, как когда вы ходите по Остии или любому другому городу, где видны планиметрические следы. Сначала вы чувствуете легкое разочарование, но потом постепенно реконструируете архитектуру: здесь была дверь, или зал, или коридор, где прежде разворачивалась жизнь. Говорят, что в Севилье в прежние времена тот, кто хотел построить себе дом, сообщал архитектору или просто каменщику необходимый размер патио, а потом просил расположить вокруг него столько помещений, сколько получится. Этот факт, как мне кажется, тоже связан с проблемой свободы и воображения, поскольку элементов, требующих регламентации, немного, но в них нельзя ошибиться, ведь они и составляют смысл постройки.

Сакри-Монти

Все это не есть попытка четко определить этапы моего образования; важно и то, каким образом мы учимся. Некоторые вещи абсолютно немыслимы, если не связать их с воспоминанием о реальном переживании. Мне трудно передать и объяснить некоторые факты, крайне важные для меня в том числе и с формальной точки зрения.

Однажды утром в Венеции, когда я ехал на речном трамвайчике по Большому каналу, кто-то вдруг указал мне на колонну Филарете, Виколо дель Дука, и бедные жилища, построенные на месте роскошного дворца миланского синьора. Теперь я всегда обращаю внимание на эту колонну и ее основание, на колонну, в которой заключены и начало, и конец.

Это вкрапление, или реликт иной эпохи, в его абсолютной формальной чистоте всегда казался мне символом архитектуры, поглощенной окружающей жизнью. Я обнаруживал колонну Филарете, которую всегда пристально рассматриваю, в древнеримских памятниках Будапешта, в трансформации амфитеатров, и главное – как возможный фрагмент тысячи других построек. Вероятно, мне просто нравятся фрагменты. Точно так же я всегда думал, что приятно встретить человека, связи с которым когда-то существовали, но потом оборвались; это встреча с фрагментом нас самих.

Но вопрос фрагмента в архитектуре очень важен, поскольку, возможно, только разрушение может полностью выразить факт. Фотографии городов в годы войны, квартиры «в разрезе», сломанные игрушки. Дельфы и Олимпия. Возможность использовать детали механизмов, чей первоначальный смысл отчасти утрачен, всегда интересовала меня, в том числе и в формальном плане. Я думаю о единстве, о системе, собранной из фрагментов: может быть, только мощное потрясение способно открыть смысл общего рисунка. Сейчас нам следует остановиться на некоторых частных моментах. Однако я убежден, что общая структура, целостный проект, скелет гораздо важнее и в конечном счете красивее. Но случается, что исторические факторы, равно как и психологические помехи, препятствуют какой-либо реконструкции. Поэтому я считаю, что никакое серьезное воссоздание невозможно и единственное, что мне доступно, – это синтез логики и биографии.

Колонна Филарете, Венеция

В продолжение этих автобиографических записок мне стоит рассказать о некоторых проектах, знаменующих собой отдельные моменты моей жизни; эти проекты очень известны, и я всегда старался не говорить о них напрямую. Первый из них – это проект кладбища в Модене, второй – проект общежития в Кьети. Мне кажется, первый проект самой своей темой указывает на завершение молодости и интерес к смерти, второй – на поиск счастья как условие взросления. В обоих проектах я не отказывался от традиционной формы архитектуры, в том смысле что в них не надо высказывать больше, чем необходимо, но результаты оказались довольно непохожими. Первый проект тесно связан с фактами и с завершением исследования остеологический формы фрагментов, второй – с состоянием счастья. Это как день Рождества и в ином масштабе любое воскресенье. Поиск счастья ассоциируется с безмятежным, праздничным днем – в том числе и потому, что, кажется, если остановить ход вещей, счастью ничто больше не сможет помешать.

И все же я многое понял в 1975 году, между этими двумя проектами, работая над зданием областной администрации (Палаццо делла Раджоне) в Триесте. Я заметил, что просто воссоздавал – в архитектуре и на бумаге – утренние часы, когда читал газету в просторном крытом дворе (Lichthof) Цюрихского университета, который напоминает (или это мое личное впечатление) пирамидальную крышу Кунстхауса, цюрихского художественного музея. Это очень дорогое для меня место, и теперь из интереса к нему я попросил Хайнриха Хельфенштайна сделать несколько фотоснимков Lichthof, где и на первом, и на остальных этажах всегда толпятся студенты. Этот зал я всегда воспринимал как восточный базар, где бурлит жизнь, как античное общественное здание или термы – то, чем и должен являться университет.

Хайнрих Хельфенштайн прекрасно сфотографировал Lichthof, но, в соответствии со своим собственным восприятием, не совпадающим с моим рассказом об этом месте, сделал он это в выходной день.

На этих снимках светлый двор и ажурные галереи абсолютно пусты, нет ни души, и трудно представить, что там вообще могут быть люди. На самом деле Хельфенштайн не собирался показывать ни чистоту этого строения, ни кипение жизни: он уловил момент, когда оно готово наполниться жизнью. Эти фотографии совершенно неподвижны по сравнению с обычной оживленностью здания, и, только созерцая эту неподвижность, я отчетливо увидел пальмы, растущие под стеклянной крышей двора, и мне показалось, что он похож на зимний сад, как пальмовая оранжерея в Шенбрунне, только огромная. Университет в моих глазах стал ассоциироваться с барселонской оранжереей Инвернадеро, с садами Севильи и Феррары, где я всегда ощущаю почти полный покой.

Синагога, Пезаро

Но, поскольку на фотографии были две пальмы, она напоминала мне и фасад отеля «Две пальмы» на озере М., где я периодически бываю; этот фасад стал эмоционально насыщенным элементом архитектуры независимо от каких-либо стилистических и технических соображений.

Смысл этих фотографий оказался гораздо богаче, чем я думал вначале: то же самое произошло, когда мы проектировали стол, после проекта моденского кладбища. Этот стол предназначался для выставки, и, создавая его, мы понимали, что удалились от изначального замысла и оказались в лабиринте, который вынуждает нас идти определенным путем. На самом деле в этом лабиринте мы развлекались, поскольку он представлял собой своеобразную игру в «гусёк»,[3] которую мы воспринимали как детскую. Но как не помнить о том, что в этой игре есть пугающий элемент – клетка под названием «смерть», а значит, проект автоматически наполняется содержанием. Сам проект превращается в найденный, вновь обретенный объект; а при переработке проектов они сами становятся объектами привязанности.

Два разных варианта фонтана в Сеграте – это два разных объекта, и в знак привязанности меньший из них мы в студии ласково называем «сегратино»: это указывает на особую индивидуальность модели, которая связана в том числе и с размерами, но не только с ними.

В середине 1971 года, в апреле, на трассе, ведущей в Стамбул, между Белградом и Загребом я попал в серьезную автомобильную аварию. Может быть, в результате этой аварии в маленькой больнице городка Славонски-Брод родился проект моденского кладбища и в то же время закончилась моя молодость. Я лежал в маленькой палате на первом этаже, у окна, из которого были видны небо и небольшой садик. Почти не в состоянии пошевелиться, я думал о прошлом – и ни о чем: я смотрел на дерево и небо. Это ощущение присутствия вещей и отстраненности от вещей (связанное среди прочего с болью и поврежденными костями) возвращало меня в детство. Летом, работая над проектом, я вспоминал только это ощущение и боль в костях: я воспринимал остеологическую структуру тела как ряд переломов, которые следовало срастить. В Славонски-Броде я отождествил смерть с морфологией скелета и изменениями, которые он может претерпеть. Я понимаю, что воспринимать смерть как своего рода перелом – это слишком односторонний взгляд.

Крытый двор (Lichthof), Цюрихский университет

Завершив этот проект, в ноябре, я вернулся в Стамбул на машине; эти две поездки кажутся мне частями одного и того же проекта, и я часто их путаю. Речь идет о прерванном путешествии. Главное место, как мне кажется, – это Зеленая мечеть в Бурсе, где я вновь ощутил особую страсть к архитектуре – страсть, какую я испытываю нечасто. В мечети в Бурсе меня вновь посетило детское чувство, что я невидим, что в каком-то смысле я нахожусь по другую сторону декораций. Из-за отсутствия подобных переживаний искусство, за исключением театра, никогда меня не удовлетворяло; думаю, в некоторых рисунках после завершения проекта кладбища частично отразились те турецкие мотивы. В том числе и потому, что главная проблема, так сказать, разрешилась вместе с проектом. С остеологической формой, о которой я писал в других работах, соотносится религиозная тема Снятия с креста.

Снятие с креста – тема для архитектуры необычная, и все же в Славонски-Броде я намеревался ее воспроизвести. Его форма казалась мне лишь частично антропоморфной. В живописи, изображая Снятие с креста, художник – будь то Россо Фьорентино или Антонелло да Мессина – исследует механические возможности тела, и мне всегда казалось, что та неестественная поза, которую принимает мертвое тело при перемещении, создает особый пафос. Эти положения тела могут напоминать позы, принимаемые во время акта любви, но они не порождаются внутренним движением и, следовательно, воплощают все, что есть в человеческом теле от объекта. И эта объектность особенно мучительна и болезненна для того зрителя, который связывает Снятие с креста не столько со смертью, сколько с недугом. С другой стороны, Снятие, безусловно, принимает систему, здание, тело как оно есть и одновременно вырывает его из привычного контекста, а значит, навязывает нам иное значение, страшное в своем неправдоподобии.

Отсюда и наслоения, движения, «отложения» предметов и материй. Есть примеры – например, в монастыре Санта-Клара в Сантьяго-де-Компостеле, – способные подтвердить этот тезис.

Но начальный анализ проекта, тесно связанного с ломбардским контекстом, сопровождали, как некая помеха, мрачноватые литературные и визуальные реминисценции на тему Мандзони и романтизма отверженных. Старинные миланские дворики и дома, общественные здания, благотворительные, почти позорные общества, как в очерках журналиста Паоло Валеры. Меня всегда поражали картины Анджело Морбелли – «Оставшиеся на Рождество» и «Приют Пио Альберго Тривульцио»: я рассматривал их зачарованно, не зная, что и сказать. Тогда они послужили мне пластическими и изобразительными средствами для моего проекта. Свет, широкие полосы света, падающие на столы, за которыми сидят старики, четкие геометрические тени столов и печи, похожие на иллюстрации из учебника по теории светотени. Рассеянное свечение пронизывает зал, в котором одинокие фигуры теряются, как на площади. Доведение натурализма до абсолюта приводит к метафизике предметов: вещи, тела стариков, свет, холодное помещение – все показано глазами отстраненного наблюдателя. Но эта отстраненность и бесстрастность и есть дух смерти, царящий в доме престарелых. Работая над моденским проектом, я постоянно думал об этом приюте, и свет, четкими полосами проникающий в куб на кладбище, – это свет тех самых окон.

Созданная мной конструкция – это заброшенное строение, где жизнь замерла, работа остановилась, само кладбище кажется нереальным. Помню, этот проект вызвал множество яростных нападок, причину которых я не мог понять; некоторые нападки были обращены и на всю мою архитектурную деятельность.

Но более всего меня поражало, что критики пытались свести этот проект к какому-то эксперименту в неопросвещенческом духе – видимо, потому, что я переводил Этьена-Луи Булле, а не потому, что у них были какие-то критические доводы. Сейчас, глядя на свою работу, я обнаруживаю в этом огромном доме мертвых живое чувство сострадания – совсем как в римской гробнице пекаря Еврисака. Это обиталище мертвых рождено самим ритмом городской смертности, но его временно́е измерение связано с жизнью, как, в общем-то, у любой архитектурной конструкции.

Его форма повторяется во многих моих рисунках с небольшими изменениями, как перенесла определенные изменения и сама постройка. Девизом конкурса была «Небесная синева», и теперь я вижу эти длинные лазурные крыши из металлических листов, меняющие цвет от глубокого синего до светло-голубого в зависимости от времени суток и времени года. Розоватые стены сочетаются с эмильянским кирпичом старого кладбища и тоже отражают свет, становясь то почти белыми, то темно-красными.

Но еще на стадии проекта эта постройка была связана с густыми паданскими туманами, с пустыми домами на берегу По, покинутыми после больших речных разливов; в этих домах до сих пор можно обнаружить разбитую чашку, железную кровать, расколотое стекло, желтую отсыревшую фотографию и другие признаки смертельной опасности, исходящей от реки. В этих деревеньках течение реки соотносится с непрерывностью смерти, оставляя лишь знаки, сигналы, фрагменты – но фрагменты, полные любви и привязанности.

Дома вдоль канала, Милан

В Лиссабоне есть кладбище, которое называется «кладбищем наслаждений», и никто так и не смог объяснить мне происхождение этого названия. В Америке есть кладбища, обширные, как парки или городские районы. У мест смерти есть различные привычки и формы, как и у мест жизни; но нередко мы почти не замечаем границы между этими двумя ситуациями.

Если бы я мог заново создать этот проект, думаю, я бы сделал его точно таким же; наверное, то же самое я мог бы сказать и о любом другом своем проекте. Впрочем, все, что уже случилось, принадлежит истории, и трудно представить, что что-то могло бы обернуться по-иному. Этот проект расширял мои представления об архитектуре, и постепенно, как мне казалось, я стал лучше понимать прошлое, обнаруживая в рисунке, рассказе, романе те нити, которые связывают анализ с выражением.

В 1960-х годах я написал популярную сегодня «Архитектуру города». Тогда мне не было еще и тридцати, и я хотел создать окончательную, определяющую книгу: мне казалось, что все можно понять и определить раз и навсегда. Возрожденческий трактат должен был стать приспособлением, которому предстояло воплотиться в вещах. Я презирал воспоминания и в то же время анализировал впечатления от города, пытался обнаружить за чувствами неизменные законы вневременной типологии. Дворы, галереи, городская морфология располагались в пространстве города с минералогической чистотой. Я читал книги по городской географии, топографии, истории городов, как генерал, желающий изучить все возможные поля сражений – возвышенности, ущелья, леса. Я ходил пешком по европейским городам, чтобы понять их устройство и классифицировать его. Словно во власти эгоистической любви, я зачастую не знал о тайных чувствах, мне достаточно было руководившей ими системы. Может быть, мне просто хотелось отделаться от города. Но на самом деле я открывал свою архитектуру: путаница дворов, домов на окраинах, крыш, газометров – таким было мое первое исследование Милана, который тогда казался мне ирреальным, фантастическим. Буржуазный мир вилл на берегу озера, коридоры колледжа, просторные сельские кухни – все это были следы мандзониевского пейзажа, который растворялся в городе. Но такое внимание к вещам открывало мне секреты моего ремесла.

Дома в дельте реки По

Я искал его в истории, я претворял его в собственную историю: таким образом типология, функциональная точность соприкасалась с предметным миром. Дом в Борго-Тичино напоминал о рыбацких хижинах, о мире озер и рек, о типологии без истории. Такие же дома я видел в Португалии, в техасском Галвестоне, на берегу Мексиканского залива. Тогда мне казалось, что достаточно зафиксировать предметы, понять и актуализировать их. Рационализм и порядок необходимы, но любой порядок может быть разрушен внешними факторами исторического, геологического, психологического порядка.

Временно́е измерение архитектуры заключалось уже не в двойственной природе света и тени, не в старении вещей: оно воплощалось в беспощадном времени, поглощающем все вокруг.

Все это привело меня к пониманию идентичности. И утраты идентичности. Идентичность – это нечто особое, характерное, но это еще и сознательный выбор.

В своих рисунках «L’architecture assassinée» [«Убитая архитектура»] и «Le cabine dell’Elba» [«Кабинки на острове Эльба»] и в некоторых других я попытался это отразить.

Я заново открывал для себя кабинки, маленькие деревянные постройки, их деформации – атмосферу Юга, от Средиземноморья до Тихого океана.

В Севилье при работе над зданием Корраль дель Конде меня ждали те же самые ощущения.

У Севильи по меньшей мере две души (если не больше); их воплощения – торжества на Страстной неделе и апрельская ярмарка – Ферия. Возможно, во время этих событий создаются лучшие архитектурные сооружения, которые я когда-либо видел.

В «Архитектуре города» я писал о городах Андалусии, рассматривая такие постройки, как Альгамбра в Гранаде или Мескита в Кордове, как образцы архитектуры, которая изменяется во времени, отличается обширностью пространств и тонкостью решений и служит структурным элементом города. Но теперь я понимаю, что впечатления от этих зданий отразились и в моей архитектуре, что мое пребывание в Андалусии сформировало новые связи, аналогии, ассоциации между вещами и ситуациями, и сегодня в этой смеси автобиографии и истории я вспоминаю структуру севильского дома. Я всегда любил типологию корраля: двор был центром жизни в старинных домах Милана, а сейчас определяет форму деревенского дома и хозяйства, восходя к сельской вилле императорского Рима, которая замыкается в своих границах, как маленький город, в конце римской эпохи. В старинных миланских домах эта форма сочетается с галереей (которая, впрочем, тесно связана с двором): это форма жизни, сотканная из личных отношений, близости и неприязни; в своем буржуазном детстве я чувствовал себя чужим в этих домах и входил во внутренние дворики с любопытством и страхом. Позже научный, исследовательский интерес отодвинул на второй план самое важное – фантазию, которая и создает эти связи. Эта фантазия вновь пробудилась в севильских корралях – самых больших и старых, длинных и узких, с перекрещивающимися лестницами и террасами, с зелеными чугунными колоннами начала ХХ века: в этих конструкциях протекала жизнь городского пролетариата, еще не утратившего богатство воображения.

Конечно, во многих из этих построек мы видим следы застарелой нищеты, которые хотелось бы стереть; но при этом нам следует постараться уловить те насыщенные образы, которые смогут составить историю нового города.

Для меня архитектурный проект сегодня ассоциируется с севильской улицей, состоящей из многоуровневых галерей, переходов, лестниц, шума и тишины. Мне кажется, я воспроизвожу ее в каждом своем рисунке. Здесь поиск завершился: объект – это обретенная архитектура.

Эта обретенная архитектура составляет часть истории нашего общества; мы отказываемся от поспешных изобретений, форма и функция соединяются в объекте, который, будь он частью города или деревни, представляет собой взаимоотношение вещей. Все это присутствует в любом рисунке, так что художник может написать, как Вальтер Беньямин, что его деформируют связи со всем окружающим.

Обнаружение связей между вещами в большей степени, чем сами вещи, порождает новые смыслы.

В Кордове Хуан Серрано подарил мне фантастическую книгу, которая позволила мне многое понять об архитектуре – не об архитектуре Кордовы или Андалусии, а о структуре города как таковой. Книга называется «Paseos por Córdoba» [«Прогулки по Кордове»], вряд ли она очень известна. Я не просто так назвал ее «фантастической». В ней топографическая реальность, типология домов, сама хронология постоянно нарушаются чувствами, историями, внезапными явлениями, помещая нас в иное, незнакомое нам время. В этом толстом томе, напечатанном мелким шрифтом, город анализируется, точнее, рассматривается с самых неожиданных сторон, которые автор пытается связать с изучаемым предметом, постоянно извиняясь за слишком специфический характер своего исследования: «Dispensen nuestros lectores si de una palabra tan usual como el título de una calle, hemos hecho digresiones que tal vez no conducían al objeto de la obra» [«Да простят нам читатели, что мы чересчур увлеклись обыденным словом, названием улицы – и, к тому же, отклонились от основной темы этой работы»]. Но предмет, которому посвящен этот труд, конструируется именно во внутренних взаимосвязях, и в конце концов обретенный таким образом город находит себя в специфическом подходе исследователя.

Севильский внутренний дворик

Я хотел всего лишь подчеркнуть, что конструкция, архитектура выступает как первичный элемент, вокруг которого выстраивается жизнь. Этот тезис, который я часто использую в своих выступлениях, приобрел для меня особую ясность в некоторых севильских «фактах городской среды». Огромный «лагерь» Ферии, устроенный по строгому плану, как римский город, разделенный на участки по размеру праздничных шатров-касетас, огромные триумфальные арки – это хрупкий, но прочно связанный сухожилиями скелет беспокойного, подвижного тела, живущего короткой, но насыщенной жизнью очередной Ферии.

Я не видел, как проходят процессии в Севилье на Страстной неделе, но мне представляются статуи и повозки, изображения Девы Марии и Христа в церквях и музеях – архитектурные инструменты, предназначенные для подготовленного, но непредсказуемого действа.

Я считаю, что если мы что-то ищем – в жизни, как и в архитектуре, – на самом деле мы одновременно ищем и нечто иное; а значит, в любом поиске есть определенная степень непредсказуемости, похожая на смутное беспокойство.

Архитектор должен со скромностью техника готовить для себя инструменты – инструменты для действия, которое можно лишь предугадывать, представлять себе, зная, что инструмент может вызывать и определять действие. Я очень люблю пустые, полутемные театры, репетиции, когда голоса произносят одну и ту же реплику, делят ее на части, повторяют, всегда оставаясь по эту сторону действа. В проектах повторение, коллаж, перемещение элемента из одной композиции в другую всегда приводят нас к другому проекту, который мы хотели бы воплотить и который содержит в себе память о чем-то ином.

Поэтому города, даже с многовековой историей, на самом деле представляют собой огромные временные лагеря живых и мертвых, где некоторые элементы сохраняются как сигналы, символы, предупреждения. Когда Ферия заканчивается, от построек остаются лохмотья, а улица занесена песком. Остается лишь упрямо приводить в порядок элементы и инструменты в ожидании следующего праздника.

Глядя с террасы на реке Минчо на руины моста времен Висконти, укрепленные простыми железными опорами и перекладинами, я со всей ясностью увидел его устройство и формальные и технические архитектурные аналогии. Архитектура моста была аналогична природе: это было своего рода озарение, прежде лишь смутно угадывавшееся. Расположение кирпича в разрушенной стенке, ранее невиданное поперечное сечение, созданное временем, железо, принявшее форму перекладины, вода в канале – все это и составляло данное архитектурное произведение.

Этот проект был лишь предлогом для приобщения к чему-то большему: сегодня я бы не смог объяснить, почему моим работам так часто подражают, если бы не эта простая, но не сразу достигнутая способность видеть.

Предметы, более непригодные для использования, застывают в последнем жесте, который они помнят: в процессе выявления аналогий заброшенные дома приобретают своеобразную точку опоры и целостность законченного гипотетического проекта, который мне уже не удалось бы завершить по-иному. Большего сделать нельзя: чтобы исправить убожество современной культуры, потребовалась бы широкая народная поддержка; убожество архитектуры есть отражение всей этой ситуации.

Как при взгляде на руины, так и в городе контуры вещей размывались и путались. В невероятной тишине городского лета я замечал деформацию – не только нас самих, но и вещей, и объектов. Возможно, я был несколько оглушен, когда смотрел на окружающие предметы: чем яснее они были, тем сильнее затуманивались. Так что можно было попробовать приняться за этот проект: взять, например, дом.

Приняться за проект, или роман, или фильм, который сосредоточится на этом доме с мощеным двориком. Дальше вход в другой маленький дворик, отделенный от сада калиткой; за садом, или в саду, другие дома или больница. Дом расположен на двух уровнях, соединенных лестницами. Или он одноэтажный, стоит в саду, а за ним – кирпичные строения. Конечно, это безразличие к форме объяснялось недомоганием, которое было вызвано моим положением.

Я вполне допускал, что беспорядок, имеющий свои пределы и в каком-то смысле честный, лучше соответствует нашему состоянию души.

Но я ненавидел искусственный беспорядок, который выражается в безразличии к порядку, своего рода моральной тупости, благополучном самодовольстве, забывчивости.

На что я мог надеяться в своей профессии?

Лишь на какую-то малость, поскольку великие дела сейчас невозможны, с исторической точки зрения.

Возможно, наблюдение за вещами составляло мое самое важное формальное образование; впоследствии наблюдение превратилось в память об этих вещах. Сейчас я словно бы вижу их все, разложенные в ряд, как инструменты, выстроенные, как гербарий, перечень, словарь. Но этот перечень на границе воображения и памяти не нейтрален, он постоянно возвращается к отдельным предметам и приводит к их деформации и в каком-то смысле эволюции.

Мост над рекой Минчо

Наверное, критикам, глядящим извне, трудно понять все это.

Критикам следовало бы писать книги, как Чарльз Олсон о Мелвилле; это одна из лучших известных мне книг, она позволяет понять не только Мелвилла, но и любого человека, решившегося что-то сделать. Конечно, случай Мелвилла завораживает меня, поскольку в нем я всегда находил объяснение отношений между наблюдением и памятью, а также, если хотите, между анализом и творчеством.

В этой книге под названием «Call me Ishmael» [«Зови меня Измаил»] на странице 93 Олсон пишет очень важные вещи, и этот отрывок я считаю нужным привести целиком, хотя в своей книге стремлюсь свести количество цитат к минимуму:

«In the Journal Up the Straits, the story of Melville’s return starts after Cape Finisterre is passed, of Cape Vincent. The entry for that day is a dumb show of what is to follow. The contraries of the man who now turns to the East for some resolution of them lie in these natural sentences, as outward as gestures:

Sunday, Nov. 23, 1856

“Sunday 23d. Passed within a third of a mile of Cape St. Vincent. Light house & monastery on bold cliff. Cross. Cave underneath light house. The whole Atlantic breaks here. Lovely afternoon. Great procession of ships bound for Crimea must have been described from this point”.

Melville had started a ghost. What he sees on the cliff is, quick, his life: Height and Cave, with the Cross between. And his books are made up of these things: light house, monastery, Cross, cave, the Atlantic, an afternoon, the Crimea: truth, celibacy, Christ, the great dark, space of ocean, the senses, man’s past» [«В “Дневнике путешествия в Европу и Левант” история возвращения Мелвилла начинается после прохода мыса Финистерре, в районе мыса Сан-Висенте. Запись за этот день – это пантомима, бессловесное предвосхищение всего того, что случится потом:

“Воскресенье 23 ноября.

Прошли в одной трети мили от мыса Сент-Винсент. Маяк и монастырь на лысом утесе. Крест. Внизу, под маяком, впадина. Здесь расшибает свои волны Атлантика. Чудесный полдень. С этого мыса, должно быть, прекрасно смотрелась огромная процессия кораблей, отправлявшихся в Крым”.[4]

Мелвилл вспугнул призрака. Все, что он видит на утесе – это, вкратце, его жизнь: Вершина, Впадина и Крест посередине. Его книги полны всего этого: маяк, монастырь, Крест, впадина, Атлантика, полдень, Крым: правда, целомудрие, Христос, великая тьма, чувства, его собственное прошлое»].

Перечисление увиденного соотносится с его жизнью и творчеством; он отмечает то, что всегда видел и внутренне переживал. И стремление к неожиданному тоже сопрягается с некоей формой реальности.

Я мог бы спросить себя, что означает реальность в архитектуре. Например, пространственный, функциональный, стилистический, технологический факт – можно было бы написать об этом трактат. Но я думаю в основном об этом маяке, о воспоминании, о лете.

Как установить пространственные границы и о каких границах речь? Летом 1977 года в остерии «Делла Маддалена» в каком-то невнятном разговоре я услышал архитектурную формулировку и записал ее: «В самой высокой точке комнаты был десятиметровый скос». Не знаю, в каком контексте была произнесена эта фраза, но здесь явно были установлены новые пространственные критерии: можно ли жить в комнате с таким скосом? Возможно ли представить подобную конструкцию, если ее не существует в вашем опыте и памяти?

Не буду утверждать, что безуспешно пытался нарисовать эту комнату: я мог бы это сделать, но всегда останавливаюсь перед пустотой, которую невозможно изобразить.

Во многих отношениях эта пустота есть счастье и одновременно его отсутствие.

Я уже говорил, что основа проекта общежития в Кьети – счастье. Разобравшись со смертью в моденском проекте, я пытался создать формальное воплощение счастья.

Сейчас мне ясно, что в любом моменте абсолютного счастья кроется некая форма идиотизма, изначально присущей ему или вновь обнаружившейся в нем глупости. Как в игре в «гляделки», кто первый засмеется.

Но тогда, думая о счастье, я представлял себе морские пляжи, нечто среднее между Адриатикой и Версилией, Нормандией и Техасом: эти места я, конечно, знаю лишь частично, но для меня они были противоположностью озерного побережья, которое вряд ли может служить воплощением счастья.

Море казалось мне монолитным, связывалось с возможностью выстроить загадочную геометрическую форму из воспоминаний и ожиданий. «О морская ракушка / дочь камня и пенного моря / ты удивляешь детей».[5] В этой цитате содержатся проблемы формы, материи, фантазии, то есть удивления. Я всегда считал, что сводить происхождение материалов исключительно к позитивистскому представлению – значит искажать как материю, так и форму.

Я осознал все это при работе над проектом в Кьети и над часто публикуемым (можно сказать, знаменитым) рисунком «Кабинки на острове Эльба».

Кабинки представляли собой идеальную архитектурную конструкцию, а еще они выстраивались в ряд вдоль песчаных пляжей и белых от пыли дорог в вечно неизменном утреннем безвременье.

«Два маяка», Мэн, 1971

Можно отметить, что они представляют особый тип формы и счастья – молодость.

Впрочем, этот вопрос не так уж важен, хотя и связан с любовью к морским побережьям.

Но, вспоминая о глупости, о зеленых ставнях, о солнце, я возвращаюсь еще дальше в прошлое, в гостиницу «Сирена», неподалеку от С., у озера.

Гостиница «Сирена» так значима для моей архитектуры, что кто-то мог бы принять ее за изобретение, за мой очередной проект: я мог бы добавить, что благодаря своей планировке – помещения, скомпонованные вокруг общего двора, – она иллюстрирует один из пунктов моего анализа типологии строений.

На самом деле на мое творчество повлиял не типологический аспект, а ее цвет, поистине удивительный. Гостиница «Сирена» была сплошь зеленая, она вся была покрыта той деревенской штукатуркой, которой пользовались в 1940-х годах и которой красили свою виллу еще мои бабушка и дедушка. Сочетание этого броского ядовито-зеленого и форм типичной мелкобуржуазной виллы, не лишенной романтических черт, создавало несколько сюрреалистическое впечатление – то ли фашистское, то ли идиотское. Я хочу сказать, что в ней были заметны отдельные элементы, детали, проступающие под зеленой краской, которые для меня связаны с названием «Сирена».

Теперь, не выходя за научные границы этого труда, я должен признать, что главная ассоциативная связь между гостиницей и зеленым цветом заключалась, по контрасту, в девушке по имени Розанна или Россана, и я так и не смог разорвать эту связь между окраской стен и контрастными цветами – между ядовито-зеленым и этой розовой Розанной, оттенком кожи и лепестков странного цветка. Все эти впечатления слились воедино в образе «Сирены».

Любая архитектура имеет внутреннюю сторону, точнее, предполагает взгляд изнутри; ставни, сквозь которые проникает солнечный свет, или линия воды формируют при взгляде изнутри второй фасад, вместе с цветом и формой тел, которые живут, спят, любят друг друга за этими ставнями. Эти тела тоже имеют свой оттенок, они излучают и отражают свет, и этот свет напоминает летнюю усталость и изнеможение или ослепительную белизну зимних тонов.

Эти ощущения заключены в изображении кабинок как маленьких домиков, невинных, как невинен человек, раздевающийся, повторяя старые как мир движения, как невинна мокрая одежда, игра, едкое тепло морской соли. На севере Португалии я видел кабинки, большие, как дома в Мире, с портиком для лодок, деревянные, беловато-серые, как вытащенные на берег лодки. И дома, и лодки сделаны из дерева, серого, как кости. Вы все знаете этот оттенок костей, выброшенных морем на берег и лежащих там годами и столетиями. Фантастические иллюстрации ко множеству известных историй, со скелетами пиратов в окружении их же сокровищ, самоцветов и изумрудов, чей блеск неподвластен времени.

Архитектурное выражение всего этого можно обнаружить у маньеристов эпохи Возрождения, в Темпио Малатестиано – храме, построенном Альберти, в зданиях фабрик и рынков конца века, в эдикулах в церквях и, конечно, в исповедальнях. Исповедальни – маленькие домики внутри архитектурной конструкции – показывают, что собор старого города можно воспринимать как крытую часть этого города.

Рынки, соборы, общественные здания отражают запутанную историю города и человека. В торговых павильонах на рынке, в исповедальнях и капеллах внутри собора проявляется это отношение между единичным и универсальным, поясняется связь между внутренним и внешним в архитектуре.

Пляжные сооружения, Версилия

Рынки всегда обладали в моих глазах особым очарованием, лишь частично связанным с архитектурой, – особенно французские рынки, рынки Барселоны, а также рынок Риальто в Венеции, это примеры, которые я помню лучше всего. Меня всегда поражает количество снеди, представленной на открытых прилавках и в павильонах: мясо, фрукты, рыба, овощи. Особенно впечатляет рыба в разных формах и видах, которые в этом мире все еще смотрятся несколько фантастически. Эта архитектура, включающая в себя улицу и вещи, людей и продукты, бурление жизни, навсегда воплотилась в рынке Вуччирия в Палермо. Но это наводит меня на другие размышления о Палермо, а также о Севилье, хотя эти города сильно отличаются друг от друга.

Как бы то ни было, думая о рынке, я каждый раз провожу параллель между ним и театром, особенно театром XVIII века, где мы наблюдаем такое же отношение между изолированными ложами и общим пространством. Во всех своих постройках я всегда испытывал на себе очарование театра, хотя напрямую с театрами связаны только два моих проекта: театр Паганини на Пьяцца дель Пилота в Парме и Научный театрик, созданный в 1979 году.

К последнему я питаю особую привязанность.

Понятие teatrino [театрик] всегда казалось мне сложнее, чем teatro: оно подразумевает не только небольшой размер, но и атмосферу чего-то частного, особенного, что нехарактерно для «театра». Некоторые воспринимают слово «театрик» как ироническое или детское.

Но театрик (в отличие от театра) имеет не столько иронический и детский (хотя ирония и детство тесно связаны с театром), сколько особенный, необычный, почти тайный характер, усиливающий атмосферу театральности. Название «научный» возникло из множества причин: конечно, это смесь Анатомического театра в Падуе и Научного театра в Мантуе с научным преломлением памяти о кукольных театрах, которыми увлекался еще Гете в годы юности.

Театрики – это простые временные конструкции; разгар лета, время любви, время лихорадочное и неясное, летний театр, который будет разрушен осенью, – театр, мастерски выстроенный Чеховым рядом с убитой чайкой и пистолетным выстрелом. Это был именно театрик, в котором действие разворачивалось внутри жизни, а жизнь напоминала театральное действо, летнее, каникулярное.

Эти места, или театрики, представляли собой фрагменты и отдельные случаи; они не обещали других сюжетов, комедия никак не развивалась. И в этой моей работе облик здания определяет невольная навязчивая связь. Я не буду останавливаться на массе цитат, воспоминаний, наваждений, населяющих Театрик, но как не процитировать того, кто в каком-то смысле является его автором? Вот несколько строчек, которые Раймон Руссель посвящает Театру несравненных.

«Справа от меня, напротив середины ряда деревьев, возвышался, подобно огромному театру марионеток, красный театр, на фронтоне которого в два ряда сверкали серебристые буквы: “Клуб несравненных”. От них, как от солнца, венцом расходились во все стороны широкие лучи. Занавес был открыт, и на сцене виднелись стол и стул, словно в ожидании докладчика. На заднике висело несколько портретов без рам с пояснительной надписью “Избиратели Бранденбурга”».

Это законченный проект; автор сообщает нам, что театр явился ему в видении в четыре часа дня 25 июня, и, хотя солнце уже зашло, удушающий зной предвещал грозу. Театр был окружен огромным городом, состоящим из бесчисленного множества хижин.

Проект располагается в определенном времени и месте: около четырех, центр огромного города. Эту впечатляющую картину создают простые хижины, которых, впрочем, бесчисленное множество.

На фасаде Театрика – часы, которые не отбивают время. Они остановились на пяти: может быть, это те самые «около четырех» или легендарные пять часов, когда погиб матадор Игнасио Санчес Мехиас. И в Севилье во время Ферии, когда ровно в пять начинается коррида, часы на арене тоже не отбивают время.

Конечно, время театра не совпадает со временем, которое отмеряют часы. Чувства тоже находятся вне времени и повторяются на театральных подмостках каждый вечер, с впечатляющей точностью.

Но действо всегда связано с атмосферой театра (или театрика). И все это заключено в хрупкой деревянной конструкции: сцена, внезапная и непредсказуемая игра света, люди. Магия театра.

В своих последних проектах я следовал этим бесконечным аналогиям: безыскусные хижины и общежитие в Кьети, рисунки кабинок на Эльбе, пальмовые ветви на Страстной неделе в Севилье были частью системы, которую предстояло выстроить внутри Научного театрика. Он стал своеобразной лабораторией, где результат даже самого ясного опыта оставался непредсказуемым; механизм, повторяющий одни и те же действия, – самая непредсказуемая вещь на свете. И, кажется, ни один механизм не превзойдет в повторяемости типологию домов, общественных зданий, театра.

Конечно, конструктор вспоминал и другие театры, другие пространства, где театр охватывал собой и включал в себя весь город; это были каменные постройки, повторявшие строение ландшафта, создавая тем самым новую географию.

Но потом все это было утрачено.

Может, и к лучшему было не пытаться возродить эти моменты, начиная с Древнего Рима, а изобрести новый театр – театр как строго ограниченное место, подмостки, декорации, которые уже не пытаются ничему подражать, кресла, ложи, головокружительный вымысел, действия и персонажи, которые в бесконечном повторении оказываются отделены от разума и тела. Мир, который при первых же звуках оркестра погружает нас в магию театра.

Эти первые звуки знаменуют собой начало и наделены всем очарованием начала. Я осознавал все это, рассматривая пустые театры как навсегда покинутые конструкции, хотя на самом деле их пустынность мимолетна. Но этот краткий миг заброшенности так насыщен памятью, что именно он и составляет суть театра.

Построить театр; все исторические примеры этого я видел на паданской земле, и они смешивались и накладывались друг на друга, как оперная музыка на городском празднике: Парма, Падуя, Павия, Пьяченца, Реджо, а также Венеция, Милан и все паданские города, где театр зажигает свои огни в непременном густом тумане. Тумане, похожем на театральный спецэффект и проникающем в каждую миланскую галерею. И в тумане, как необыкновенное жилище, располагался театр; конечно, театр как образ жизни и представляет собой жилище. Но я замечал его простейшую форму и в других зданиях; в Бразилии, в маленьких городках, театр выделяется только своим тимпаном, небольшими особенностями фасада; иногда атмосфера театра ощущается в соборах, где ретабло напоминает сцену с декорациями, вокруг которой располагаются ложи.

Я задерживаюсь в таких местах, пытаясь постичь возможности архитектуры – измерить пространство, оценить структурные решения атриума, лестниц, лож, повторяющихся, расширяющихся и сужающихся переходов. Присмотревшись к величию и простору, мы обнаруживаем обманчивость пропорций, замечаем, что разные мотивы странным образом переплетаются и отбрасывают свой отсвет друг на друга. И, наверное, это смешение очарования и реальности – тоже часть магии театра.

Изобретение научного театра, как и любой театральный проект, – это подражание, и, как любой хороший проект, он должен стать машиной, инструментом, местом, благоприятствующим событию, которое может в нем развернуться. То есть он неотделим от своих сцен, моделей, комбинаторного опыта, а сцена превращается в верстак ремесленника или рабочий стол ученого. Этот театр экспериментален, как экспериментальна наука, но наделяет каждый эксперимент особой магией. Внутри него ничто не случайно, но и не определено раз и навсегда.

Дома в Мире, север Португалии, 1976

Я думал о двух комедиях, которые могли бы вечно переплетаться между собой: первая называется «Непримиренные», вторая – «Воссоединившиеся». Люди, события, вещи, фрагменты, архитектура – всегда есть некий факт, который им предшествует или за ними следует. Они пересекаются и взаимодействуют. Как в бергамских кукольных театрах, которые я помню по детским годам, проведенным на озере, в «Обрученных», всегда повторявшихся добросовестно и точно, нам показывали череду событий, в развитии которых всегда было нечто невозможное, а судьба персонажей, напоминая о принце Гамлете, была таинственным образом предрешена. Но каждый вечер озерный пейзаж в обрамлении подсветки и архитектуры обещал некую неопределенность, иную возможность.

В этом было притворство, но также и наука, и магия театра. Театр был и моей несколько стыдной страстью, в нем архитектура представляла собой задник, место, измеримую и переводимую в размеры и конкретные материалы структуру неуловимого чувства. Я всегда любил каменщиков, инженеров, конструкторов, которые занимались приданием формы, строили то, что создавало возможность для неких действий.

Но театр, может быть, один лишь театр обладает этой особой магической способностью преображать любую реальность.

Я строил театрик, где действо разворачивалось внутри жизни и где летнее театральное действо, время каникул превращалось в знак жизни.

Я спрашиваю себя, как времена года становятся частью архитектуры; я останавливаюсь мыслью на миланской галерее, в которую зимой проникает туман, на бразильской природе и зданиях, поглощающих любое частное пространство, на брошенных виллах на озере.

Анатомический театр, Падуя, 1594

Я останавливаюсь мыслью на ситуации, которая, может быть, воплощает собой всю мою архитектуру, где место и время, на первый взгляд такие важные, растворяются в привычных движениях и маршрутах.

Эта ситуация стала определяющей для моего проекта, который был много раз описан и который я назвал «проект виллы с интерьером»: наверно, с тем же успехом можно было бы назвать его «забыть архитектуру».

От воплощения этого проекта я давно отказался, хотя часто говорю о нем, он обнаруживается в моих бумагах среди неоконченных рисунков или схем или среди пожелтевших от времени открыток и фотографий. Из этих материалов я собирался построить его. Это было что-то вроде фильма, который я мечтал снять, но постоянно путался в людях, вещах и свете. И этот интерьер сначала представлял собой просто обстановку, но потом в нем возникали люди, ощущалось присутствие их тел. Иногда мне нравится думать, что я навсегда потерял все следы этого проекта, но он постоянно вновь всплывает по разным поводам.

Я уже сказал, что вилла не имеет ничего общего с маленьким домиком, размер тут ни при чем, как объяснили нам старые мастера.

После римлян локус, или местоположение, виллы навсегда определил Палладио в своем трактате и в своих творениях: десакрализация формы храма и выбор места (возвышенности, водные потоки, сады, озеро) – его величайшее изобретение. Исторически эти принципы приложимы к романтической и мелкобуржуазной вилле; во дворцах садовые павильоны тоже превращаются в виллы, в этом секрет данной конструкции: достаточно вспомнить виллу-павильон Шинкеля в парке Шарлоттенбурга.

Исходя из этих принципов архитектура виллы была обречена раствориться и едва ли не исчезнуть, почти не оставив следов своих фантастических типологий. Идея палладианского места оторвала местоположение виллы от ее контекста; речь идет о месте, которое нам уже известно, оно может находиться где угодно – на реке Парана или на озере Комо, в Новой Англии или на Средиземном море. Немалая часть прелести рассказов Чандлера основывается на глубоком знании виллы: это знание превращается в элемент описания событий в Калифорнии, но с небольшими изменениями могло бы описывать и происходящее в других местах. И декорации пьес Чехова тоже представляют собой по большей части не деревенские дома, а именно виллы, чувствительные к смене времен года. Вы обязательно встретите здесь калитки, гортензии, следы автомобильных шин на гравии, стол, который вот-вот будут накрывать к обеду, приветствия и тихие слова. Архитектура проявляет себя лишь в немногих деталях: ожидание пистолетного выстрела в «Чайке», свет на лестнице, кораблик на озере, словно бы накрытый стеклянным куполом.

Видимо, я намеревался вновь обнаружить эту архитектуру, где струится тот же свет, среди вечерней свежести и теней летнего дня. Azul de atardecer [голубой закат].

Но мой проект включает в себя длинный и узкий коридор с двумя стеклянными дверями; первая выходит на узкую дорогу, вторая – прямо на озеро, где синеют вода и небеса. Неважно, коридор или зал, это место, где рано или поздно кто-то обязательно скажет: «Обо всем этом нужно поговорить», или «Видите ли, обстоятельства изменились», или еще какую-нибудь фразу из сценария или комедии. Длинные вечера, крики играющих детей, время, проведенное в домашнем кругу. По проекту пространство дома, не только с точки зрения планировки, выстраивается вокруг коридора. Намечая линию коридора, я воспринимаю ее почти как тропинку, и, может быть, поэтому мой проект никак не продвигался вперед: это был путь, окруженный и сжатый со всех сторон фактами частной жизни, непредвиденными обстоятельствами, любовью, раскаянием.

А есть еще образы, которые не сохраняются на фотопластинке, но накапливаются в вещах; поэтому интерьер имеет значение, и нам всегда следует представлять себе эффект, который производит человек, неожиданно выходящий из какой-нибудь комнаты; а еще нужно думать, должны ли комнаты сообщаться друг с другом, и задавать другие подобные вопросы, о защите от влажности, об уровне воды, о кровле и о состоянии строения в целом.

В конце концов этот интерьер, как и зелень сада, оказывается сильнее самой конструкции. Вы можете увидеть следы этого проекта в существующих домах, выбрать его из легкодоступного репертуара, проследить его в разных вариантах постановки, в репликах актера, в атмосфере театра, не переставая удивляться сомнениям принца Гамлета, о котором мы так и не узнаем, действительно ли он был так хорош, как нас в этом убеждают.

Может быть, в этом и состоит суть проекта, в котором аналогии отождествляются с вещами и вновь погружаются в молчание.

Взаимосвязи – это незамкнутый круг; только глупцу пришло бы в голову дорисовать недостающий фрагмент или изменить ориентацию круга. Не в пуризме, а в безграничном contaminatio [смешении] вещей и соответствий вновь рождается молчание; рисунок может разве что создать смутное впечатление, он ограничен и в то же время открыт памяти, предметам, случайностям.

Проект воссоздает эту драму связей, воспоминаний, образов, хотя и ясно, что в конце концов придется выбрать какое-то одно решение; с другой стороны, оригинал, подлинный или предполагаемый, представляет собой загадочный предмет, который отождествляется со своей копией.

Сама техника здесь словно бы замирает у черты, где установленный порядок растворяется.

Фотографии, рельефы, рисунки, набросок комедии, сценарий фильма.

Может быть, портрет.

Здесь можно завершить перечисление проектов или, при желании, начать невероятно масштабное исследование вещей. Исследование, которое одновременно включает в себя память и разрушительную сторону опыта, который с непредсказуемостью придает и отбирает смысл у каждого проекта, события, вещи или человека.

Так эта вилла росла в бесконечном умножении комнат и строгости прямолинейной планировки, превращаясь в больницу, монастырь, казарму, место невыразимой и насыщенной коллективной жизни. Я всегда думал, что в каждом действии есть нечто вынужденное, и это касается не только отношений между людьми и вещами, но и фантазии. Трудно думать, не застревая на навязчивых идеях; невозможно создать ничего фантастического без строгой, неразрушимой и повторяющейся базы. В этом и состоит смысл многих моих проектов и мой интерес к рынку, театру, жилищу.

Именно так я понимаю загадочное наблюдение, сделанное мною в остерии «Делла Маддалена»: то есть я понимаю, что в любой комнате есть скос, но было бы глупо выстраивать его так, как можно строить близость, счастье или распад. Я поздно научился понимать викторианские интерьеры, приглушенный свет, выцветшую занавеску, страх пустого пространства, которое непременно должно быть заполнено и скрыто. В «проекте виллы с интерьером» я интересовался этими вещами и, может быть, поэтому не мог уловить логику, которая помогла бы мне закончить рисунок. Я не мог опереться на пошлость гостиницы «Сирена», потому что эта гостиница уже стала памятником, в котором я участвовал в своеобразной литургии, повторяющейся и необходимой.

Если бы сегодня мне пришлось говорить об архитектуре, я сказал бы, что это не столько творчество, сколько ритуал, потому что мне хорошо известны горечь и утешение ритуала.

Ритуал дает нам особое утешение – преемственность и повторяемость, вынуждает нас к забвению, поскольку в отсутствие эволюции любая перемена означает разрушение.

Это может объяснить многие мои рисунки и проекты. Жилой комплекс Сан-Рокко, который я спроектировал в 1966 году, основывался на абсолютной рациональности: строгая римская сетка, наложенная на участок Ломбардии.

Ее можно было растягивать до бесконечности, в этом проекте было нечто безупречное, но почти стерильное. Потом мне пришло в голову, что две его части следует сместить. Но сместить лишь слегка. Зеркало оставалось в своей раме, но его словно бы пересекала трещина, которая выглядела не как сознательное стремление к асимметрии, а как некая неправильность внутри рамы, чуть искажавшая отражение лица. Или не искажавшая, а слегка сдвигавшая.

Это была критика и страх limitatio [установления, определения]. Как крестьяне из Венето в своей вековой нищете нарушали римскую разметку полей, строя дома прямо на кардо и декумануме. Это всегда меня поражало, поскольку означает, что дорога, элемент общественного порядка, оказывается не затронута приватизацией полей и больше не принадлежит распадающемуся государству и абстрактной имперской власти. Или же это результат подземного движения, статического проседания, меняющего оси конструкции. Мне нравилось описание проседания Пантеона из книг по статике; неожиданно возникшая щель, заметное, но небольшое разрушение придает архитектуре огромную силу, потому что эту красоту невозможно предусмотреть.

Одним из моих первых кумиров в архитектуре был Алессандро Антонелли: в Антонелли меня всегда восхищала навязчивая последовательность и страсть к вертикальным конструкциям. Многие из этих конструкций обрушивались или удерживали равновесие каким-то неописуемым образом. Он доводил до предела систему традиционной архитектуры, придумывал кирпичные купола, которые были обречены остаться недостроенными. Антонелли противился нарушению старинных правил, словно не мог приспособиться к современным техникам из-за их простоты. Эта страсть к технике играет важную роль в моих проектах и в моем интересе к архитектуре. Думаю, здание в миланском квартале Галларатезе значимо именно простотой своей структуры, и в этом смысле оно еще будет неоднократно повторяться. По той же причине я всегда любил Гауди, хотя этот интерес, как мне кажется, скорее знак уважения к моему другу Сальвадору Тарраго.

Вилла на Лаго-Маджоре

Действительно, именно благодаря Сальвадору я понял величие Гауди, но мне были близки и структурные принципы, доведение до абсурда статических возможностей, лес колонн в парке Гуэля, где несущие элементы изгибаются на основании статических или сюрреалистических законов, невероятная mezcla [смесь] инженерии и фантазии, автобиографии и религии, которую Сальвадор описывал мне по-каталонски. Конечно, это была статика. Колосс Родосский, Эмпайр-стейт-билдинг, Сан-Карлоне, Моле-Антонеллиана, кордовский акведук, хьюстонские ракеты, египетские пирамиды, башни-близнецы Всемирного торгового центра и другие неописуемые вещи, вроде колодца Сан-Патрицио в Орвието.

Может быть, я заинтересовался архитектурой из-за мифов и легенд о Великой Китайской стене или из-за микенских гробниц. Может быть, это все никогда и не было правдой, но эти постройки, сложенные из человеческих тел, производили на меня огромное впечатление. Тело, которое я видел отлитым из воска в Сакри-Монти, или в катакомбах Палермо, или в бразильских церквях.

Я понимаю, что это конец любой техники: это отождествление вещи с фантазией в самой ее основе, фундаменте, земле и плоти.

В любом проекте мне не нравится, когда о произведении говорят как об освобождении: это область поверхностной критики и в каком-то смысле понятия искусства как такового.

Как в статуях Сакро-Монте возле С., где я бывал почти каждый день, меня восхищало вовсе не искусство: я следовал за рассказом, за настойчивым повторением и был рад, что каким-то образом, пусть даже через боль, добродетель в конце концов торжествует. Это как много раз смотреть один и тот же фильм, одну и ту же комедию и быть свободным от желания узнать, чем все закончится. Поэтому я часто прихожу в кино в середине или в конце фильма; вы знакомитесь с героями в решающий для них момент, а потом уже можете узнать, что было раньше, или придумать свой собственный вариант событий.

Позже я еще буду говорить о некоторых других проектах, но сейчас нужно сказать еще кое-что о кладбище в Модене, первый вариант которого, представленный на конкурс, относится к 1971 году.

В том же году появились первые части этой книги – записи в маленьких синих тетрадках для заметок, которые продаются только в Швейцарии. Они красивого синего цвета, и я называю их «синие тетради». В проекте кладбища Модены, как я уже говорил, я пытался разобраться с юношеской проблемой смерти как репрезентации. Я знаю, что это не лучший способ объяснить смысл проекта – как и остеологические размышления и метафоры, которые я упоминал. Кроме того, в этом проекте отчетливо присутствовала некая опосредованность между вещью и ее репрезентацией; опосредованность, исчезнувшая в последующих проектах. Центральная идея этого проекта, возможно, заключалась в том, что вещи, предметы, конструкции, относящиеся к миру мертвых, не отличаются от тех, что относятся к миру живых.

Я уже говорил о гробнице древнеримского пекаря, о заброшенном строении, о пустом доме; смысл смерти связывался у меня и с фильмом «Алиса здесь больше не живёт», и, соответственно, с угрызениями совести, потому что мы не знаем, что связывало нас с Алисой, и все же пытаемся отыскать эту связь.

Потом этот проект стал ассоциироваться с дорогой, ведущей в это место и, позже, на строительную площадку; эти отношения с немногочисленными местами, где я что-то строил, имеют особое значение.

Это как обязательное развлечение или навязанные взаимоотношения; они всегда обладают определенным качеством, которое только цель может придать путешествию. Наверное, я никогда не путешествовал в туристическом смысле, хотя цели путешествия могли быть разными и не всегда связанными с работой.

Но здесь я говорю просто о пейзаже и местах между Моденой и Пармой, которые я каждый раз открывал заново; конечно, как и многие другие. Но связь с конкретными местами и ее противоположность – это нечто очень важное, что я не могу ясно выразить.

Эти отношения с пейзажем практически (или совсем) не влияли на мои первые решения. Когда я смотрю на те немногие проекты, что я воплотил, мне особенно нравятся строительные ошибки, небольшие искажения, изменения, которые исправлялись самыми неожиданными способами. Для меня это уже жизнь здания, и она меня восхищает: я думаю, что подлинный порядок на практике всегда допускает неточности и искажения – плод человеческой слабости. Поэтому мое отношение всегда отличалось от отношения моих ровесников или учителей: так, в миланском Политехническом университете я, наверное, был одним из худших студентов, хотя мне и сегодня кажется, что критика, которой я тогда подвергался, – это один из лучших комплиментов в моей жизни. Профессор Саббиони, которого я особенно уважал, уговаривал меня не заниматься архитектурой: по его словам, мои чертежи были похожи на рисунки каменщика или деревенского мастера, который бросает камень, чтобы примерно показать, где нужно прорубить окно. Это замечание, так смешившее моих товарищей, очень радовало меня; я и сегодня стараюсь сохранить в рисунках это ощущение счастья, которое когда-то принимали за неумение и глупость: теперь это стало одной из особенностей моего творчества. Иными словами, я по большей части не понимал и до сих пор не понимаю смысла эволюции времени, как будто время – это материя, за которой я наблюдаю извне. Это отсутствие эволюции и стало причиной некоторых моих неудач, но оно же и дарит мне радость.

Такова моя сегодняшняя позиция, и, если позиция может оставаться неизменной, все же мне следует придать некую временну́ю последовательность этой научной автобиографии. Как я уже говорил, мой интерес не был исключительно архитектурным: моя первая статья называлась «Осознание возможности управлять природой». Это работа 1954 года, значит, мне было тогда 23. К тому же периоду относится одна из самых важных моих статей, опубликованная в 1956 году, но созданная годом ранее (мне было около 24 лет). Этот труд носит название «Понятие традиции в неоклассицистической миланской архитектуре».

Я рассказываю об этих двух работах, поскольку они касаются истории целой эпохи, истории общества.

Мне было около двадцати лет, когда меня пригласили в Советский Союз. Это было счастливое время, когда молодость соединялась с удивительным для меня опытом; в России мне нравилось все, старинные города и соцреализм, люди и пейзажи. Внимание к соцреализму помогло мне избавиться от мелкобуржуазности, характерной для модернистской архитектуры: мне больше нравились широкие улицы Москвы, милая и оригинальная архитектура станций метро и Университета на Ленинских горах. Я наблюдал слияние чувства и желания построить новый мир; сейчас многие спрашивают, чем стал для меня этот период, и вот мой ответ на этот вопрос. Я знакомился с архитектурой, а также с теми, кто с гордостью показывал мне школы и дома: московскими студентами, донскими крестьянами. С тех пор я больше не бывал в Советском Союзе, но горжусь, что всегда защищал великую архитектуру сталинского периода: эта линия могла стать значимой альтернативой модернистской архитектуре, но была брошена, не получив какого-либо ясного завершения. Недавно друг прислал мне из Москвы открытку с изображением Университета среди зеленых и синих красок травы и неба, и я с радостью отметил, что эти здания – подлинные памятники, органично смотрящиеся в праздничной атмосфере туристической открытки. У меня как защитника советской архитектуры было много противников, но я никогда не отказывался от своих взглядов; я понимаю, что здесь могли сыграть свою роль и личные, автобиографические причины. Однажды утром, после короткого пребывания в одесской больнице, я шел вдоль берега моря с четким ощущением, что вновь переживаю какое-то приятное воспоминание. Я обнаружил все это в фильме Василия Шукшина «Живет такой парень», который у меня ассоциируется с фильмом «Мичурин», легшим в основу моей работы «Осознание возможности управлять природой». Название кажется мне абсурдным, но это своего рода программа, и, как всякая программа, она существует независимо от неудачи своего воплощения.

Говоря о местах, о России моей юности и о других, я вижу, как научное исследование творчества фактически превращается в географию моего образования. И я мог бы назвать эту книгу «География моих проектов», выстроив ее несколько по-иному.

Каждое место – особое именно в той мере, в какой в нем проявляются бесконечные сходства и аналогии с другими местами; с этим связано и понятие идентичности и чуждости, о котором я уже говорил.

Каждое место хранит память о себе в той мере, в какой оно становится местом привязанности, в какой мы отождествляем себя с ним. Я думаю о фильме Антониони «Профессия: репортер» и о месте, которое мне особенно дорого, – об острове Эльба, который мы называли «профессия-репортер» без какой-либо очевидной причины или явного сходства – может быть, из-за света и солнца, но еще и потому, что это место было связано с утратой идентичности, как в фильме Антониони. Это место было одним из моих проектов.

Я всегда стремился проектировать здания, писать рассказы, создавать фильмы или картины независимо от какой-либо техники, поскольку тогда мое творение в большей степени отождествлялось с вещью, оставаясь в то же время проекцией реальности. Я собирался выбрать несколько проектов и проанализировать их с разных точек зрения, но это трудно сделать с соблюдением временно́й последовательности. Сейчас я вижу, что выше, говоря о фильме Антониони, я говорил и о «Кабинках на острове Эльба», которые потом превратились в проект студенческого общежития в Кьети. В других местах я называл их «Impressions d’Afrique» [«Африканские впечатления»] – и не только лишь в знак почтения к Раймону Русселю. Так что, думаю, проект может стать неким итогом, а может быть вообще забыт или соотнесен с другими людьми или ситуациями.

Это забвение – еще и потеря идентичности, как нашей собственной, так и окружающих нас вещей; любое изменение происходит внутри некоей навязчивой идеи. Различие между длинным городским зданием, которое я спроектировал почти десятью годами ранее в миланском квартале Галларатезе, и этими маленькими домиками, как мне кажется, иллюстрирует единственную мысль о городе и местах, где мы живем – представление о них как о части реальности человеческой жизни. Они являют собой пары отличающихся друг от друга наблюдений и времен. Юношеское наблюдение за длинными галереями в рабочих районах, за двориками, полными голосов и встреч, за которыми я следил с робостью ребенка из буржуазной семьи, – они очаровывали меня так же, как кабинки, точнее, маленькие домики, которые вспоминались мне в других ситуациях и в других местах; как жилища монахов в павийской Чертозе или бесконечные американские пригороды.

Маленький домик – это не вилла; как длинная галерея или дворик, он создает атмосферу деревни, близость, связь, которая даже в лучших случаях ощущается как нечто принудительное. Иногда мне кажется, что нет особой разницы между маленьким домиком посреди африканской или альпийской деревни и домиком, затерянным среди бескрайних просторов Америки. Есть целая техническая терминология для определения того, что я называю маленьким домиком. Но я впервые увидел его на рисунках «Кабинки на острове Эльба», относящихся, кажется, к 1973 году. Я назвал их «кабинками», потому что их действительно так называют в обиходе и в разговорной речи, а еще потому, что они казались мне минимальным масштабом жизни, летним впечатлением, так что потом на других рисунках я называл их «Африканскими впечатлениями», с отсылкой к миру Русселя, который сразу же говорит нам: «Театр был окружен огромным городом, состоящим из бесчисленного множества хижин». Хижин-кабинок было бесчисленное множество, и в них проступал определенный тип города и здания, театра, окруженного бесчисленными хижинами. В 1976 году я связывал свой проект студенческого общежития в Кьети с этой идеей, хотя обычно мы понимаем общежитие как общий жилой дом, большой или маленький, каким я его и увидел в триестинском проекте 1974 года. Теперь я видел эту деревню, в которой выделялось недостроенное общественное здание с толстыми балками и кирпичными стенами. Африканскую, средиземноморскую атмосферу создавали именно эти кабинки, как высокие пальмы, которые я представлял себе много лет подряд и которые постоянно возникают в моих наблюдениях. И не только на широких бульварах Севильи, где маленькие домики создают целый город, который отождествляется с Ферией, а значит, с летом. Ряд пальм на озере перед домами я всегда воспринимал как призыв, как символ, саму память дома. Так маленький домик, хижина, кабинка обретала форму и деформировалась в местах и в людях, но ничто не могло лишить ее этого ощущения частного, единичного, отождествления с телом, с раздеванием и одеванием. Но эта связь с телом, как далекое эхо, звучала и в рассказах крестьян, собиравшихся в конюшне, и, наконец, в аналогичной конструкции маленькой исповедальни. Исповедальни располагались внутри больших зданий, которые обычно выделяются среди деревни; маленькие, любовно выстроенные домики, где говорят о сокровенном с тем же удовольствием или смущением, какое наполняет летние кабинки, – но там все это относится к телу. У них была крыша, окошки, украшения; нередко на табличке было написано имя священника, как имя владельца дома. Маленький домик зачастую превращался в гробницу; так что святой Карло Борромео, хотя и занимался большими архитектурными и социальными проектами, попытался сделать исповедальни более человечными, запретив помещать туда мощи, хотя это делалось ради веры и благих духовных целей. В борьбе с этим старинным обычаем он сам вместе с немногими помощниками ходил по своей любимой Вальсольде и выносил мощи из самых отдаленных исповедален. В маленьком домике еще сильнее, чем в церкви, контрреформация пыталась разорвать эту древнюю тесную связь между телом и духом. Столь же продолжительной и тяжелой была работа иезуитов в маленьких домиках, которые они строили для индейцев: они ставили стены, перегородки в хижинах, потому что хижины тут же превращались в места, где разделение создавало (только) тело. В своем проекте кабинок на острове Эльба я пытался свести дом к смыслам, связанным со временем года; потому что маленький домик – это не пространственное сокращение, и в этом смысле он является противоположностью виллы. Вилла, даже небольшая, предполагает бесконечный лабиринт помещений и садов, а также конкретное место.

А эти маленькие домики словно бы не имеют определенного места, потому что место совпадает с помещением или отождествляется с тем, кто живет в нем некоторое время, короткое, но сколь короткое – нам неизвестно.

У кабинки есть только четыре стены и тимпан; в тимпане есть нечто, выходящее за рамки строгой функциональности, так же как наличие у кабинки флага и определенного цвета. Полосатая окраска – ее неотъемлемая, узнаваемая часть, может быть, самая архитектурная часть. Она показывает нам, что внутри должна разворачиваться история и каким-то образом за ней последует представление. Как же тогда отделить кабинку от театра? Из этих рисунков и родился Научный театрик 1979 года, и именно его функция заставила меня назвать его «научным».

Точно так же я называю научным обзор этих проектов, не надеясь, что из их анализа выяснится что-то спасительное для меня или для моей профессии: я делаю это ради прогресса, который присутствует в любом анализе.

Теперь я удачнее располагаю маленький домик в реальном и фантастическом пейзаже; и название «Кабинки на острове Эльба» или «Научный театрик» несут в себе очень много личного, автобиографического, позволяющего продолжить то, что и здесь могло бы остановиться в бесконечном пережевывании прошлого. Теперь я вижу, что «мои кабинки» не замыкаются в границах одного-единственного лета, а превращаются в сочетание дома, раздевалки, маленькой гробницы, шкафа, театра.

Но если вернуться назад, это все те же великолепные передвижные элементы пейзажа, которые располагаются вдоль побережья Адриатики в любое время года: они были такими, и когда я постоянно наблюдал за ними, около 1966 года, я тогда преподавал в Пескаре. Мы видели, как они вырастают с началом лета и приходят в упадок вместе с ним: время каникул, встреч, романов, а может, и скуки, повторяющееся каждый год, более продолжительное, чем время жизни «города» Ферия в Севилье. И зимой, когда обширные пляжи были пусты, они еще составляли подвижный ландшафт временного города, отделенного от другого города набережной. И этот временный город всегда оставался местом встреч, как пирс, как и все, что располагается между землей и водой, как между землей и небом.

Поэтому между землей и небом, лесом и небом располагается один из моих любимых проектов, дом в Борго-Тичино, первые рисунки которого относятся к 1973 году. Первый ясный рисунок – просто лес с домами на сваях; название «По дороге в Варалло-Помбиа» и дата. Словно бы здесь еще не выкристаллизовалась техника рисунка или репрезентации, словно бы кто-то описывал в дневнике некий день, место, дорогу. Но если была утрачена фальшь фактов, неопределенность встреч, сама дневниковая запись, в будущем проекте сохранился маленький домик, висящий в пустоте. Где террасы – это пирсы, как на Тичино или любой другой реке; пирсы на Манхэттене и выше, вдоль Гудзона. Все это элементы трактата об архитектуре.

Забыть архитектуру и пропорции – такова была цель выбора типологии живописных и графических конструкций, где почерк смешивается с письмом, как в наивысшей форме графомании, где знак с равным безразличием может принадлежать как рисунку, так и письму. Недавно я рассматривал письмо, которое отправил мне Пауль Хофер, и меня взволновал почерк, вертикальный, строгий и четкий, как в готических миссалах, который сам становился рисунком, как у его соотечественника Пауля Клее. Почерк Пауля Хофера напомнил мне его великолепные лекции в Политехническом институте в Цюрихе, где его безупречный немецкий, который я воспринимал с трудом, нередко смешивался с французским, по обыкновению бернской буржуазии. К письму прилагался чудесный рисунок моего здания в квартале Галларатезе, который он сделал, когда ездил в Милан вместе со своими студентами. Но письмо и рисунок накладывались на образы города: Цюриха, Берна, Фрибура, Кольмара. Эти города были моими любимыми в те годы, когда я преподавал в Цюрихе, и, может быть, все, что я сейчас пишу, восходит к маленькой тетрадке, которую я назвал «Кольмарская тетрадь». Теперь этот Кольмар – один из моих или наших проектов, как проект для Золотурна, который я должен был разрабатывать совместно с Паулем Хофером, Хайнрихом и Маргарет. Этот проект, который так и не был реализован, проник в мои рисунки как тайный источник. Башни Золотурна постепенно накладывались на башни Филарете, а жесткий металлический флажок и сейчас скрипит в каждом рисунке. Небеса были белыми и холодными.

«Скрипеть» – это перевод немецкого слова klirren, которое всегда поражало меня в стихотворении Гёльдерлина «Hälfte des Lebens» [«Половина жизни»]. Это название напоминало мне о состоянии подвешенности. Потом железные флажки-флюгеры, которых Гёльдерлин никогда не рисовал, заполонили мои рисунки, и я не знаю, как это объяснить и что отвечать на настойчивые расспросы. Я воплощал финальные строки «Im Winde klirren die Fahnen / die Mauern stehen sprachlos und kalt» [«На ветру скрипят флюгеры, / Стены – безмолвные и холодные»][6] в своей архитектуре. Я закончил одну из своих лекций в Цюрихе этой цитатой, описав ею свои проекты: «Meine Architektur steht sprachlos und kalt» [«Моя архитектура – безмолвная и холодная»].

Это sprachlos – не просто «немой»; оно наводит на мысли не о немоте, а об отсутствии слова. Сложность слова нередко порождает бесконечный словесный континуум, как Гамлет или Меркуцио. «You are speaking of nothing» [«Ты говоришь ни о чем»]:[7] это способ говорить ни о чем и обо всем, что-то сродни графомании. Я обнаруживаю это во многих рисунках, в тех, где линия перестает быть линией и становится письмом.

Итак, этот почерк – нечто среднее между рисунком и письмом; некоторое время я был им очарован, хотя одновременно он пробуждал во мне странную тревогу. Это написанные рисунки; не случайно меня так очаровывали Джакометти и маньеристы XVI века.

Так же меня увлекали и высказывания Адольфа Лооса с их библейской интонацией, увлекали тем, что их нельзя было развивать дальше, – это неисторичная логика архитектуры: «Когда в лесу мы встречаем холм в шесть футов длиной и три шириной, которому заступом придана форма пирамиды, то задумываемся, и что-то внутри нас говорит: здесь кто-то похоронен. Это и есть архитектура».[8]

Адольф Лоос сделал это великое открытие в архитектуре: отождествление себя с вещью через наблюдение и описание. Без изменений, уступок и даже творческой страсти, с чувством, остывшим от времени. Трудно и порой наивно говорить прямо о своих эмоциях, хотя я допускаю, что в разговорах собутыльников в таверне есть своя убогая прелесть: наверное, только Шекспир сумел в полной мере передать эту разницу.

Холодное описание возвращает нас к авторам великих трактатов, к категориям Альберти, к письмам Дюрера, и тогда исчезает практика, ремесло, техника, которой и так не уделяется должного внимания, поскольку с самого начала не осознается важность ее передачи и превращения.

Во что?

Как в старой оратории, переписанной Патриком, сменяют друг друга четыре фигуры: Время, Красота, Разочарование, Наслаждение. Исход был предрешен, но от этого не менее интересен. Конечно, побеждало Время, но роли остальных персонажей были крайне увлекательными, поскольку они являлись простыми функциями Времени. Я ненавидел разочарование и любил наслаждение за его сдержанность: эта риторическая фигура была обречена удалиться прочь, но все же наслаждение – лучшее, что было в повседневности, оно обещало маленькие радости. Это был вариант сведения воедино жизни и театра.

В архитектуре каждое окно – это окно и художника, и любого человека, окно из детских писем: «Расскажи, что видно из твоего окна и т. д.» На самом деле оно в любом случае оставалось одним и тем же проемом – выходившим на улицу родного городка где-нибудь в глуши или просто проемом, из которого можно выглянуть. Гроб и окно намекают на невероятные истории, они похожи со структурной точки зрения. И могильный холм, и дворец указывали на некое событие, которое уже произошло, здесь или где-то еще.

Может быть, в рассказе знак может меняться, но осязаемые знаки, в которых он передается, – и есть то, что еще можно назвать историей или проектом. Помимо отождествления с историей это тоже констатация или открытие Адольфа Лооса перед могильным холмом. Сейчас, в 1979 году, я вижу, как первый участок моденского кладбища заполняется мертвецами, и эти мертвецы со своими белыми и желтоватыми фотографиями, пластмассовыми цветами в знак семейной и общественной скорби составляют единственный смысл кладбища. Или после долгих споров оно вновь становится огромным домом для мертвых, где архитектура – лишь фон, едва заметный для специалиста. Чтобы стать великой, архитектура должна быть забыта или превратиться просто в образ, теряющийся в воспоминаниях.

Таким был театр, застывший в описании Раймона Русселя; Руссель разрушил все возможные образы, обратившись к театру, который существовал всегда, который мог быть где угодно, и главным его отличием была надпись ТЕАТР. Надпись была эмблемой и печатью и, как любой театр, была погружена в конкретную ситуацию. Как детские рисунки, где надпись ТЕАТР, МЭРИЯ, ДОМ, ШКОЛА – это определение и отсылка к подлинному зданию, которое невозможно нарисовать. Надпись отсылает к опыту каждого человека. Архитектура должна описываться скупо, лишь настолько, насколько нужно для фантазии или действия: даже жалкие функционалисты отчасти поняли это.

Были комнаты, гостиницы, пансионаты, деревенский вокзал с чуть пошловатым чемоданом, который кто-то держал в руке, поезд, опаздывавший так сильно, что уже кончились темы для разговора, скука, растущая под покровом страсти, недоверие, и кто-то говорил «Зигфрид», как в комедии про Францию или Германию. Но это была, может быть, самая таинственная граница – граница начала, и длинные бараки на озере не напоминали ни об архитектуре, ни о том, что называют окружающей средой, можно было забыть о проекте, а забыв, потом невозможно было ясно о нем рассказать. Так и происходило забвение проекта, которое авторы трактатов искали в образах, а не в нормах, а великие позитивисты в духе Виолле-ле-Дюка – в истории, в классификации, снова и снова обращаясь к бредовому поиску совершенной функции.

И все же, работая над «Архитектурой города», я испытывал глубокое восхищение Виолле-ле-Дюком, это был матч, состязание с историей, полное недоверие к знаку – знаку, лишенному драмы и боли, напоминающей о замках Людвига Баварского. Современная (moderna) архитектура обращалась с этими вещами совершенно безумно, стремясь к недостижимой чистоте. На самом деле все пало так низко, что уже не поддается восстановлению. Я не хочу критиковать, но, думаю, после дома Шинкеля в Шарлоттенбурге речь идет только о формальных ухищрениях, связанных с промышленностью; если и остаются великие архитекторы, то только неразрывно связанные с народом или нацией: Гауди, Антонелли и множество инженеров, чьи имена нам неизвестны.

Я заметил все это еще в первые годы учебы в Политехническом университете. Конечно, мне нравилась книга Зигфрида Гидиона, потому что она отчасти основывалась на любви к Ле Корбюзье, которого я всегда предпочитал не оценивать. В 1950-е годы умный юноша просто не мог не восхищаться великими книгами по архитектуре XIX века. Здесь я не хочу углубляться в эти рассуждения, которые увели бы меня слишком далеко в сторону, но показательно, что лучшие умы среди молодежи занимались политикой, кино, литературой. Если разобраться, книга Аргана о Гропиусе представляла собой увлекательный роман, но не имела ничего общего с фактами. Моей любимой книгой была работа Адольфа Лооса, которую я прочитал и изучил благодаря своему наставнику Эрнесто Н. Роджерсу; около 1959 года я впервые прочитал Лооса, в оригинале, в замечательном издании Brenner Verlag, которое получил от Роджерса. Может быть, только этот архитектор указывал читателю на самые масштабные проблемы: австрийская и немецкая традиции Фишера фон Эрлаха и Шинкеля, местная культура, ремесло, история и, главное, театр и поэзия. Именно ему я обязан своим глубоким презрением к промышленному чертежу и к путанице между функцией и формой. Вместе с ним я открывал для себя Крауса, Шёнберга, Витгенштейна и Тракля; а также великую классическую архитектуру и Америку, которую мне суждено было понять гораздо позже. Может быть, мое чтение было наивным, но я был единственным, кто читал Лооса: этим я на многие годы заслужил, если можно так сказать, славу германиста, и потом критика еще долго связывала каждую мою работу с центральноевропейским контекстом. На самом деле – и это прекрасно знают все мои студенты и друзья из Цюриха или Германии – мое знание немецкого языка всегда было, мягко говоря, несовершенным. Но, несомненно – кажется, я уже писал об этом в данной книге, – хорошая беседа с моим другом Хайнрихом Хельфенштайном о переводе Гёльдерлина принесла моей архитектуре больше пользы, чем дурные книги и дурные уроки преподавателей из миланского Политехнического университета.

Прежде чем закрыть эту тему – разговор о текстах, скажем так, архитектурного плана, сыгравших в моей жизни ключевую роль, я должен рассказать о переводе Этьена-Луи Булле и о предисловии к этой книге. Мне говорили, и я считаю это комплиментом, что этот перевод не отличается точностью и вообще скорее вымысел. Я признаю, что выступил здесь скорее как соавтор, в том числе и потому, что французский язык Булле нелегко переводить, и, кроме того, я обнаружил, что наши взгляды очень близки, таких совпадений я больше нигде не встречал. Это работа 1967 года, и, когда я за нее взялся, мне было около 35 лет, то есть юношеской ее считать нельзя. Кажется, я писал ее в Санта-Маргерита-Лигуре, в доме на берегу моря, с помощью Сони, в компании маленького сына: иногда я думаю о том, что подобные труды сопровождают нас в определенные периоды жизни, и в той ситуации я мог самоидентифицироваться со старым французским академиком; в свое время меня поразила мысль Бодлера о существовании определенных correspondances [соответствий].[9]

В этом труде я говорю о конвенциональном и восторженном рационализме; но разве я не замечал, что сама жизнь представляет собой восторженный рационализм? Булле думает о библиотеке, а библиотека – это книги, это вес, и не только статический; она исчерпывается этим пространством, в котором Булле движется, как визионер движется в пространстве Афинской школы, потому что это пространство принадлежит людям, с помощью которых он в нем перемещается. Что здесь могло бы измениться? Что бы изменило его главное открытие – свет и тень? Булле буквально утверждает, что открыл архитектуру тени, а значит, и архитектуру света, и в его тексте я ясно увидел, что свет и тень – просто другие стороны хронологического времени, слияния атмосферного и хронологического смысла слова tempo, погоды и времени, которые проявляют и разрушают архитектуру, создавая ее быстротечный и в то же время устойчивый образ.

Осознавал ли все это французский мастер? Может быть, он сам, дитя эпохи Просвещения, ставил себе границы; теория теней, перемещений, сопротивления, иное понимание природы, восходящее к палеонтологии, к классификации и – почему бы и нет – к умерщвлению? Умерщвление – это совершенная функция, напоминание о музеях естественной истории, по которым мы ходили в детстве: но что это нам дало, кроме скуки?

Я уже говорил о Снятии с креста как манере живописи, но разве это не самое тщательное изучение аспектов, которые невозможно четко определить, которые неподвластны статике и представляют собой отблеск в глазах того, кто поддерживает тяжелое мертвое тело?

Но в этой классификации была и возможность избавления; каталог восстанавливал тайную, неожиданную историю образа, где прихотливость становится фантазией. То, что замерло навсегда, можно рассмотреть: фон пожелтевших фотографий, неожиданный вид интерьера, пыль на изображении, передающая чувство времени.

Я даже полюбил это безумие, оно выстраивало в ряд существующие формы энергии, держа их наготове для бог знает каких потрясений.

Поэтому в моем профессиональном становлении меня всегда завораживали музеи: я ясно понял это потом, когда отчетливо заметил, что в музеях мне скучно.

Многие современные музеи – просто обман; они постоянно пытаются отвлечь посетителя, придать экспозиции изящество, превратить ее в «зрелище». То же самое в кинематографе: хорошая комедия не нуждается в сценографии или в театральных ухищрениях, они необходимы для представлений иного рода, в которых, несомненно, есть нечто серьезное: но это не относится к театру, так же как и к архитектуре. Театр очень похож на архитектуру, потому что предполагает некую историю – начало, развитие и завершение. Без истории нет театра и нет архитектуры; я говорю, например, о деревянном помосте, на котором сжигают тело принца Гамлета, или об одиночестве дяди Вани, или о любых двух людях, разговаривающих в любом доме, с любовью или с ненавистью, и, конечно, о могильном холме. Это форма функционализма или необходимости? Едва ли; если история хороша, то и сцена должна быть хороша. И, думаю, в этом смысле жизнь достаточно хороша; это мой вариант реализма. Не знаю, что это за реализм, но в любом случае важно иметь что сказать.

Мои отношения с реализмом были довольно необычными. Когда я думаю, что проект памятника антифашистскому сопротивлению в Кунео (около 1960 года) называли пуристским – а в каком-то смысле так оно и есть, – это кажется мне странным. Как бы то ни было, его не приняли именно из-за его пуризма, признанного неактуальным в 60-е годы.

Сделав это замечание по поводу одного моего конкурсного проекта, хочу сказать, что в автобиографии моих работ мне не хотелось бы упоминать свои неудачи; точнее, я хочу именно упоминать их, а не рассказывать о них. Мои лучшие конкурсные проекты всегда отклоняли: я мог бы намекнуть на отсутствие нужных связей, но это была бы неправда. Несмотря на дурные итальянские традиции, мои проекты всегда отклоняли потому, что они были непонятны или, если хотите, некрасивы. Я говорю о проектах, о которых расскажу далее: о памятнике для Кунео, о проектах театра Паганини в Парме и квартала Сан-Рокко в Монце, о конкурсах на здания муниципалитета в Скандиччи и Муджо, областной администрации в Триесте и, наконец, на студенческое общежитие в Кьети.

Смешно, но потом из этих работ получились модели, реализованные в ходе учебных занятий и на практике; а может, ничего смешного в этом и нет, ведь проекты вроде дома в Борго-Тичино и тому подобных неизбежно должны были показаться фальшивыми в глазах государственных и частных заказчиков. В 1960 году, будучи еще молодым (или почти молодым), я выписал фразу из Ницше «Где же те, на кого они работают?»,[10] думая, что она может относиться и к человеческому труду, и к архитектуре.

В общем, я горжусь тем, что старался не работать на людей, которые не понимали, где они и кто они.

Вряд ли это разочарование ограничено сферой общественной жизни. Я стараюсь не злоупотреблять литературными цитатами, но иногда без них не обойтись. Вспоминая разговор, услышанный в остерии «Делла Маддалена», я, конечно, связывал ее с проблемой инженерии, статики или летнего вечера, или с чем угодно, чтобы описать ситуацию, но еще она напомнила мне о лорде Джиме, про которого Конрад пишет: «Он упал с высоты, на которую больше уже не мог подняться». Сейчас мне кажется, что инженер не мог бы выразить смысл этой высоты по-другому. Невыразимость этой высоты я ассоциирую с обрывом, который я описал, сидя в остерии «Делла Маддалена».

Остерия «Делла Маддалена» и гостиница «Сирена» больше не существуют, но разве это не вопрос нашего архитектурного воспитания? Зеленая штукатурка и скосы предлагают нам единственную возможную меру (кроме метра) для описания проекта. Но что это за метр? Может быть, это ядовито-зеленый цвет «Сирены», несовместимый с розовой Розанной или Россаной, с резким светом озера, где архитектура, утратив форму, функцию и социальность, которую так любит буржуазия, превращалась просто в комнату, где царил зеленый цвет, как на «Снятии с креста» из Кольмара, – слишком уж нежным был этот розовый, переходивший в анемично-белый?

Но архитектура, преодолев функцию, историю, сон и чувство, плоть и усталость, достигла розово-зеленого сияния – сияния, которое, пройдя сквозь множество вещей, вновь возвращается к белому, к озеру, к озерной дали.

Эта даль – что-то вроде забвения архитектуры, но здесь забвение приобретает для меня почти прогрессивный смысл; как когда изучаешь какое-то одно направление настолько долго, что успеваешь забыть, с чего начал, используешь первый попавшийся инструмент, который может сообщить что-то новое о мире, и, если в конце смысл того, что мы хотели узнать, не раскрывается, остается по крайней мере приятная усталость. Мы попытались представить обрыв в некоей мифической комнате, что уже немало, пусть даже нам это и не удалось.

Эти высоты и неизмеримость принадлежат не только к миру сновидений и этики; проблема меры – одна из главных в архитектуре. Я всегда связывал с линейным измерением более сложный смысл – в частности, с таким инструментом, как метр, складной деревянный метр, как у каменщиков. Без этого метра нет архитектуры, это и инструмент, и приспособление, самое точное архитектурное приспособление. Из-за этого смысла измерения и расстояния мне в свое время так понравился экзамен по топографии у профессора Голинелли в Миланском политехническом университете.

Мы не раз все утро напролет измеряли с помощью инструментов площадь Леонардо да Винчи – наверное, самую некрасивую площадь в мире, зато тщательнее всего измеренную многими поколениями миланских архитекторов и инженеров. Тогда, поскольку измерения мы проводили весной и без особой охоты, и по тысяче разных причин, повышавших риск ошибиться, триангуляция частенько не сходилась. Окончательная форма площади получалась весьма оригинальной; и в этой неспособности выполнить триангуляцию я видел не только нашу бездарность и лень, но и что-то мифическое, вроде дополнительного пространственного измерения. Может быть, из этих впечатлений и возникли первые проекты моста для Триеннале и памятника в Сеграте. Замкнутый треугольник был волюнтаристским утверждением более сложной геометрии, которая, сама будучи невыразимой, могла выразить только самые элементарные вещи. Соединение различных техник в реализации-путанице всегда поражало меня; это граница между порядком и беспорядком, и данная граница, стена представляет собой математический и архитектурный факт. Так же как граница или стена между городом и не-городом разделяет два различных порядка. Стена может быть графическим знаком, различием между набором черт и надписью, или же и то и другое вместе могут обладать определенным содержанием. Может быть, лучший пример здесь – рисунок горы Кармель святого Иоанна Креста; я не раз перерисовывал его, пытаясь понять.

Реальность и описание – сложная пара; часто здесь присутствует навязчивая идея, перекрывающая все прочие интересы. Эти навязчивые идеи не всегда воплощаются в конкретной работе – точнее, почти никогда, но это одни из самых важных догадок, тайный шифр других проектов. В последние годы, работая в Цюрихе с профессором Хофером, я был всецело поглощен castrum lunatum [замок в форме полумесяца], формой каструма, которую профессор Хофер обнаружил в римских городах внутренней Швейцарии (в их числе Золотурн). Исследование castrum lunatum должно было стать основанием проекта для исторического центра города – проекта, который, отталкиваясь от римской типологии, предлагал бы собственное видение ее дальнейшего развития. Это был грандиозный проект, где страсть к археологии и форма города сочетались с совершенно новым архитектурным подходом.

Этот союз так и не был полностью воплощен, хотя наши группы приложили для этого немало усилий. Я был очарован Золотурном, башнями, рекой, мостами, старинными зданиями из серого камня. Мы изучали серповидную форму фундаментов, влажных и холодных в промозглом центральноевропейском климате; это была форма луны, появлявшейся над Золотурном холодными ночами; эти центральноевропейские образы напоминают мне о Кольмаре и Фрибуре. Но этот castrum lunatum становился все более невыразимым в проекте или в какой-либо иной форме. Может быть, это была работа какого-нибудь римского генерала, придумавшего что-то невиданное. Золотурн, как Невер, как Кольмар, как Триест, находился на границе архитектуры.

Много лет спустя в пейзаже Новой Англии я обнаружил более далекую, но и более знакомую проблему. Проекты словно бы подражали друг другу.

Я всегда утверждал, что места сильнее людей, декорации сильнее действия. Это теоретическая база не моей архитектуры, а архитектуры вообще; в сущности, это возможность жить. Я сравниваю все это с театром, а люди – это актеры после того, как зажглись театральные огни, они вовлекают вас с действие, в котором вы можете оказаться чужим и всегда будете чужим. Огни рампы, музыка не отличаются от летней грозы, от беседы, от лица.

Но часто театр гасит свои огни, и города, как огромные театры, пустеют. Очень трогательно, что каждый проживает свою маленькую роль; в конце концов, ни посредственный актер, ни великолепная актриса не могут изменить ход событий.

В своих проектах я всегда думал об этом и – в конструктивном плане – о противопоставлении между подвижным и устойчивым. Я понимаю это и в смысле статики, сопротивления материалов.

Конечно, я не раз говорил об описании архитектуры, но на самом деле всегда отводил роль описания проекту. На протяжении многих лет мне было легче рисовать или, во всяком случае, использовать тот род почерка, нечто среднее между рисунком и письмом, о котором говорил ранее.

Здесь я не единожды пытался описать проект, городской дом, вокзал и т. д., но моя мысль всегда останавливалась перед неким неясным измерением, измерением, которое невозможно построить.

Так что я решил поместить в конце этих записок описание некоторых своих проектов. «Некоторые мои проекты» – любимое название моих выступлений, начиная с тех, что проходили в Политехническом институте (ETH) в Цюрихе, переведенных Хайнрихом Хельфенштайном.

Здесь я решил выбрать эти самые «некоторые» проекты в очень узком смысле, в смысле «любимых проектов». Поэтому я думал открыть список «Проектом виллы с интерьером». Природа этого проекта связана с его историей и с фотографиями несуществующих вещей, о которых думал архитектор. Я создал этот проект осенью 1978-го и считаю его одним из лучших моих созданий; последний проект или последнее действие всегда кажется мне лучшим. Рисунки и фотографии, может быть, и не имеют особого значения, но в них выражено стремление не рисовать архитектуру, а заимствовать ее из вещей и из памяти.

На самом деле этот проект, как и эти заметки, говорит о растворении дисциплины; он не очень отдаляется от замечаний, сделанных мною в начале этой работы, когда я рассказывал о том дне, когда рассматривал старинный мост на реке Минчо.

Я не знаю, насколько это правда. Может быть, это ощущение создает и тот факт, что я не чувствовал себя вправе заниматься крупными вещами, а ограничения, налагаемые на ремесло, есть форма защиты.

Иначе нам пришлось бы преодолеть его, что не означает бросить – но в современную эпоху это происходило редко, в архитектуре – разве что с великими людьми, такими как Гауди. Парк Гуэля в Барселоне всегда рождает во мне ощущение, что здесь нарушаются законы статики и здравого смысла и правила создания леса колонн, о котором говорит Гёльдерлин. Лес колонн мог бы построить и Булле, но, может быть, не с той одержимостью.

В том, что я писал в последнее время, я пытался объяснить все это с помощью теории заброшенности.

И только этим летом я впервые увидел воочию аббатство Сан-Гальгано в Тоскане, а это, может быть, самый убедительный пример возвращения архитектуры к природе, где заброшенность становится началом проекта, где заброшенность отождествляется с надеждой.

В научной автобиографии, наверное, следовало бы подробней рассказать о моем прошлом и нынешнем архитектурном образовании и становлении, но, думаю, эти заметки о Сантьяго-де-Компостеле, о мосте на Минчо, о Сан-Гальгано хорошо отражают мое практическое и теоретическое участие в архитектуре. Нередко оно воплощается в объекте и в географии, в близком и знакомом предмете или в фотографии Парфенона или мечети в Бурсе; в частных, общественных и научных поездках, в том смысле, что, как мне сейчас кажется, все прошлое и будущее и любой рисунок заслуживают замечания или наблюдения, пусть и самого отвлеченного.

Но трудно сравнивать меня с моими современниками, потому что я все сильнее замечаю разницу во времени и месте.

Это была моя первая догадка о городе-аналоге, которая впоследствии развилась в теорию.

Я считаю, что время и место – это первое условие архитектуры, а значит, и самое проблемное. Я писал рационалистические работы, но думаю, что этот тип либо может быть назван архитектурным стилем, либо связан с какой-то ребяческой постройкой, с виллой в Варезе или жилым кварталом в Белу-Оризонти. Странное воспоминание или переживание рационализма, а также неизменное осознание, что реальность можно отразить лишь с какой-то одной стороны; то есть что рациональность или минимальная ясность ума позволяют проанализировать самый привлекательный аспект – иррациональное и невыразимое. Но из соображений гигиены, врожденной или благоприобретенной, я никогда не доверял тем, кто провозглашал иррациональность своим знаменем: нередко я видел в них неподготовленность и неспособность уловить именно иррациональное. «Однажды вечером, когда я гулял по лесу, мне случилось заметить тени растений…» – этот фрагмент из Булле помог мне понять сложность иррационального в архитектуре. С другой стороны, как мне казалось, находились портные, дизайнеры интерьеров, фотографы модных показов – разношерстная фауна, не имевшая ничего общего с иррациональным и фантастическим. Так, жилой квартал в Белу-Оризонти, полный жизни, тепла, теплоты жизни, повторял ритм барочных соборов, то есть позволял вещам случиться, и это одна из сторон архитектуры; не красота, не собор в Бурсе, где я чувствовал себя потерянным, а продолжение инсулы, пространство для людей.

Может быть, эта задача, на самом деле очень скромная, но трудноразрешимая – дело инженера. Так, я рисовал маяки Массачусетса и Мэна как объекты своей истории, и это была история не литературная или сентиментальная, оформившаяся под влиянием этого пейзажа и образа Ахава, а конкретность определенного места, отсылка к воде и башне.

Эта аналогия столь же бесконечна, сколь и неподвижна, и в этой двойственности заключено безграничное безумие. Думаю, я перечислил те немногие реализованные проекты, которые привлекают меня, как Темпио Малатестиано в Римини или Сант-Андреа в Мантуе, поскольку в этих зданиях есть что-то, что не может измениться и вместе с тем отражает и заключает в себе время.

Парфенон, Афины

Присутствие людей и вещей, незначительных и вроде бы неизменных; на самом деле трансформация происходит, но она всегда чудовищно бесполезна. Изменения совершаются в границах все той же судьбы вещей, поскольку в эволюции есть особое постоянство. Может быть, это и есть материя вещей, тел, а значит, и архитектуры. Единственное превосходство построенной вещи и пейзажа – то, что они сохраняются дольше людей.

Конечно, мне всегда хотелось описывать свои проекты; не знаю, когда описание выходит лучше – до или после завершения дела. Это как признание, в преступлении или любви.

Проект – это призвание или любовь, но в обоих случаях это конструкция; вы можете остановиться перед призванием или любовью, но что перед вами – этот вопрос всегда останется без ответа. Я чувствую это в городских садах Феррары и Севильи, где любое решение кажется мне верным, и все, что я могу выразить, – это пальмы в Севилье или паданскую атмосферу, создающуюся опытом, образами и затерянными во времени вечерами, как в Ферраре.

Эта автобиография моих проектов для меня – единственный способ рассказать о своих проектах, хотя на самом деле это все неважно.

Наверное, это означает забыть архитектуру, и, может быть, я ее уже забыл, когда говорил о городе-аналоге и раз за разом повторял в этом тексте, что каждый опыт казался мне итоговым и мне было трудно разделить «до» и «после».

Хотя я всегда утверждал, что любая вещь – это процесс и наоборот, и действительно, в последнее время, наблюдая, как над венецианской лагуной поднимается театр на понтоне, я вспоминаю куб в Модене или Кунео.

Но неужели эта изначальная неподвижность и есть состояние развития? Вынужденное повторение – это еще и отсутствие надежды, и сейчас мне кажется, что делать одно и то же, ожидая разного результата, – такое же трудное упражнение, как наблюдать и повторять вещи.

И конечно, в жизни художника или техника вещи меняются, так же как меняемся мы сами. Но что означает это изменение? Я всегда считал изменение дурацким и немодным свойством. Родом непоследовательности, как когда кто-то называет себя современным. Я любил науку, повторение и то, как все это приводит к исключениям; точно так же я любил глупость, кабацкую хитрость, пустоту веселой ночи и нелепых размышлений; была ли «Сирена» все еще голубой или уже зеленой, смотрел ли на нее коммивояжер или юный мальчик, рассматривающий такую же дурацкую реставрацию.

Так я веду себя и сейчас.

Конечно, труднее установить или понять подлинные границы этих вещей, которые я называю глупостью и умом: это тоже всего лишь проекции, так же как красота и все остальное. Трудно идти вперед, если выходишь за границы норм и структуры вещей, поэтому много лет я придерживался дисциплины, трактатов, правил, и не из конформизма или потребности в порядке, а потому что нередко замечал нелепые ограничения у тех, кто отказывался от этого порядка.

Если туманным днем, когда туман проникает в мантуанскую церковь Сант-Андреа, вы войдете в храм, то увидите, что именно это регулярное, выверенное пространство ближе всего к природе – именно к нижнепаданской природе.

Эта тема всегда увлекала меня, хотя сейчас я, как мне кажется, обнаружил новые степени свободы – свободы, которая, впрочем, полностью отделяет меня от свободы моих современников, потому что максимальная свобода пробуждает во мне любовь к порядку или сдержанному и строго мотивированному беспорядку.

Леон Баттиста Альберти. Базилика Сант-Андреа в Мантуе, проект 1470 года

Вилла «Фаворита» в окрестностях Мантуи

Прерванное строительство, заброшенный дворец, опустевшая горная деревня, материал, деформирующийся со временем; абсурд виллы «Фаворита» в Мантуе, изначальный и приобретенный вместе с маленькими уловками, реставрациями и ремонтом конструкций, – все это походило на способ бытия пластиковых цветов, которые хранят форму розы и предлагают иную красоту, не такую, о которой говорят те, кто глупо провозглашает рождение новой красоты. В проекте во Флоренции я расставил на площадях копии статуй, например алебастрового Давида, в туристических целях: я всегда думал, что копия не отделяется от оригинала, так же как в пластиковых картинках с видами Венеции и встроенными лампочками, какие обычно висят в бедных, но аккуратных кухнях, среди семейных портретов; мне казалось, что этот Давид и эта Венеция воспроизводят чудо театра, в котором исполнение имеет лишь относительную ценность. Мы не любим режиссеров, которые перевирают текст и нарушают временну́ю последовательность; это одно из фундаментальных правил архитектуры и театра, ритуал, а значит, и момент, в который совершается действие. Таковы и места в городе.

Я думал обо всем этом в Венеции этой осенью, пока строил и на собственном опыте «проживал» Театр мира, эту необычную конструкцию, которая радовала меня и в которой я обнаруживал старые нити опыта и новые нити своей истории.

Куб в Модене или Кунео тоже мог бы подниматься из воды, но здесь неподвижность стала условием развития. Вынужденное повторение может означать отсутствие надежды, но сейчас мне кажется, что делать одно и то же, ожидая разного результата, – это больше, чем упражнение: это единственная возможность свободы в поиске. Может быть, сейчас мне стоило бы рассмотреть свои проекты один за другим в свете незавершенности и заброшенности или с точки зрения непредсказуемости событий?

Мне кажется, событие – это новизна вещи, поэтому я и говорил о конкурсах, местах и моментах.

В связи с проектом виллы на реке Тичино я рассуждал о состоянии счастья: возможно, это тоже своего рода техника?

Конечно, это можно передать разве что через какое-то личное впечатление или событие; с другой стороны, событие передается и воплощается через творчество. Только худшая на свете школа остается равнодушной к событиям жизни, но дело в том, что некоторые умеют выражать их, другие же нет. В архитектуре, как и в других техниках, меня сильнее всего удивляет жизнь проекта (в данном случае – конструкции, хотя у написанного или нарисованного проекта тоже есть своя жизнь).

Здесь мне следовало бы рассказать о своих реализованных проектах; хотя их и немного, все же они представляют собой, наверное, центральный пункт биографии моих работ – или автобиографии, если я признаю их частью себя самого.

Из всех фотографий школы в Фаньяно-Олона я больше всего люблю снимок с детьми, стоящими на лестнице под большими часами; здесь время обретает особую конфигурацию: это время детства, время групповой фотографии со всей свойственной ей шутливостью. Здание превратилось в чистый театр, театр жизни. Впрочем, так было запланировано.

Потому что в здании все запланировано, и именно эта запланированность создает возможность свободы. Это как встреча, романтическое путешествие, каникулы и все, что происходит именно потому, что запланировано. Я люблю неопределенность, но всегда считал, что лишь узколобые и лишенные воображения люди могут быть противниками умеренной организованности. Потому что только эта организованность оставляет возможность для неожиданностей, вариаций, радостей и разочарований: как бы то ни было, я планировал, предвидел этот театр-школу среди повседневных дел. Играющие дети – это дом жизни, противопоставленный другому крупному проекту – дому смерти, моденскому кладбищу. Но и этот дом смерти тоже обладает собственной жизнью и движется во времени; он еще далек от завершенности, он остается непредсказуемым со своими пожелтевшими фотографиями, восковыми цветами, благочестием живых, непредсказуемым светом теплых и холодных времен года.

Между домом детства и домом смерти, домом спектакля и домом работы находится дом повседневной жизни, которому архитекторы дали столько имен: «жилье», «жилище», «местожительство» – как будто человек живет только в одном этом месте.

Из-за своей жизни или работы я частично утратил представление о постоянстве места и иногда путаю разные ситуации и моменты времени, но это заставило меня переосмыслить понятие родины; а это, как мне кажется, очень важно для понимания архитектуры.

Конечно, родиной может быть просто улица или окно; и далеко не всегда родину можно реконструировать, и не всегда она вступает в противоречие с провозглашенным Гете принципом Weltbürger [гражданина мира].

Мне трудно выразить это представление, которое привело меня к идее «проекта виллы с интерьером».

Больше всего я люблю мелкие реставрации и ремонт в том доме на озере, где архитектура или совокупность вещей, составляющих дом, основываются на жизни – из необходимости, из соображений функциональности, из-за того неуловимого элемента, который располагает фигуры вокруг стола в бесконечно длящемся настоящем.

Большой гранитный стол, мое последнее творение, пока еще представляет собой внушительный кусок камня, который мой друг извлек из каменоломни. И дом со всеми своими вещами, инструментами, мебелью и приспособлениями сам является приспособлением, с необходимостью – может быть, из-за одного только своего существования во времени – приготовления в равной степени как к смерти, так и к жизни.

Сейчас, мне кажется, я лучше понимаю завершенные проекты и удачнее завершаю еще незавершенные, когда отстраняюсь от их мотиваций.

Когда я привязываюсь к определенному образу, мне часто кажется, что жизнь этого образа, или вещи, или ситуации, или человека – это состояние беспокойства и стремления выразить себя. Все выразимо, когда – я буду пользоваться этим термином, который может привести к немалой путанице, – желание умерло. Почти парадоксальным образом форма, проект, отношение, сама любовь отделяется от нас самих и становится выразимой, когда уходит желание. Не знаю, хорошо это или плохо, но ясно, что желание – это нечто, предшествующее настоящему или существующее в настоящем лишь в очень общем смысле; оно не может сосуществовать ни с какой техникой или ритуалом. Иногда мне кажется, что лучше всего проживать нечто, когда желание умерло; поэтому я любил свои академические проекты, вроде проекта Пармского театра, который я планировал как безупречное упражнение, где любое открытие было чистым оттачиванием техники, где мотивы действия были, скажем так, обнажены. Здесь можно вновь вспомнить устройство Сакри-Монти и повторение сцен, где, конечно, каждый раз возникает эмоция – но именно та, которая была предусмотрена заранее. В моцартовском «Дон Жуане» цитирование другого творения автора представляет собой не ключ к персонажу, замкнутому в своем навязчивом повторении, а иную степень свободы. Поэтому мне нравится цитирование объекта или даже собственной жизни как описание, или этюд, или рельеф того, что неизвестно когда напрямую войдет в мое творчество.

Иногда я применял этот метод к отдельным архитектурным произведениям, и вне моей теории архитектуры и города принцип описания был для меня первостепенным фактором профессионального развития, которому я до сих пор стараюсь следовать, хотя сейчас что-то для меня уже изменилось, или, может быть, эти предшествующие описания сейчас выражают себя в других архитектурных произведениях.

Пальма у озера

Я приведу короткое описание Миланского собора из своих синих тетрадей – своеобразного дневника или заметок, которые я веду регулярно: описание относится к 1971 году, и нередко это здание кажется мне одним из моих проектов; и на самом деле так и есть, поскольку все произведения, которые мы внутренне проживаем, являются и нашими произведениями.

«Важный опыт – архитектура миланского Дуомо, на крышу которого я уже много лет не поднимался. Этот опыт связан с вопросом выстраивания элементов и, естественно, с вертикальностью. Сойдя с лестницы, попадаешь в длинный коридор под открытым небом. Коридор прорезает ползучие арки, узкие прямоугольные двери следуют одна за другой, подчиняясь ритму арок. Ползучие арки обеспечивают сток воды с почти плоской крыши в водосточные желоба по периметру. Крыша устроена как небольшая каменная площадь. Изучить размеры камня. По бокам размеры конструкции задаются отвесными контрфорсами и основанием. Основание – замечательный пример contaminatio в архитектуре и не обнаруживается ни в одной другой готической постройке (на самом деле это строение выявляет всю несостоятельность стилистических наименований). В сущности, оно не отличается от стилобатов, окружающих храм Фортуны Вирилис, храмы Августа в Ниме и Пуле и многие другие (Рокко, заметки о происхождении Дуомо). Контрфорсы составляют правильную последовательность. Они выглядят как параллелепипеды, делящие боковые стены на равные части. Контрфорсы опираются на непрерывное основание. Работа Пеллегрини над фасадом невероятна: главная находка – размеры дверей и взволнованность изолированных элементов. Только эта взволнованность могла как-то сочетаться со множеством деталей собора. На фасаде в дни религиозных празднеств вывешивают картины и красно-синие украшения».

Эти стилистические элементы не затушевывают, а, напротив, подчеркивают характер грандиозного здания; Дуомо – это «стройка собора» (fabrica del dôm), вечный процесс, то есть архитектура в полном смысле этого слова, такая же как Ка-Гранда (бывшее здание миланской больницы), Оспедале Маджоре – дом, который строят все, а значит, это строительство не может завершиться.

Эта элементарная структура – контрфорсы составляют правильную последовательность и выглядят как параллелепипеды, делящие боковые стены на равные части, – дает собору возможность развиваться внутри города и над городом; прогулка по крыше Дуомо – важный опыт в области городской архитектуры. Меня лично надолго поразило это правильное деление боковых стен; оно повторяется и в моденском проекте, и в проекте школы в Фаньяно-Олона. Регулярность повторения, которую сметает множественность фактов, статуи и шпили, с которыми внизу сочетается римское основание, непрерывное, высокое, свободное, как маленькая независимая конструкция. Я много раз рассматривал это основание и спрашивал себя, какой другой храм оно могло бы поддерживать; может быть, храм с чертежей Пеллегрини с его эмоциональностью крупных изолированных элементов. Эта эмоциональность, которая проступает в кирпичном фасаде, в своего рода вертикальном сечении, в незавершенности, была бы возможна в здании, которое как раз таки не могло быть завершено.

Эта идея незавершенности или заброшенности преследовала меня со всех сторон, но абсолютно не так, как ее реализуют некоторые современные архитекторы; в заброшенности есть элемент предначертанности, судьбы, исторической или иной, и определенное равновесие. Я обнаруживал все это в самом определении Дуомо как «стройки дома»; причем «стройка», как мне представляется, не в классическом смысле, как у Альберти, а в значении чего-то, что находится в процессе, делается без непосредственной цели. Эта незавершенность прослеживалась и в «стройке» студенческого общежития в Кьети; здесь я тоже осознавал, что здание, чтобы соответствовать изменениям жизни, должно создавать ее и само непрерывно создаваться.

Но есть особая красота в этих кирпичных стенах, которые отмечают границы дома; самые впечатляющие примеры – это, конечно, берлинские брандмауэры, часто черные и прорезанные желобами, как ранами. А еще здания на Бродвее, где карнизы раскалываются, открывая свое сечение, свой рисунок. Именно в Нью-Йорке использование в гигантском масштабе архитектуры боз-ара создает эти невероятные эффекты, основательные и грозящие разрушиться конструкции, неожиданные типы, красоту, которую мы уже сейчас воспринимаем как археологический памятник; она состоит в том числе и из руин, сдвигов, наслоений.

В некоторых своих нью-йоркских рисунках я пытался выразить эту концепцию или эмоцию, например в «Сдвигах земли» 1977 года. Я не хочу предлагать истолкование этих рисунков, чтобы не грешить механистичностью: но несомненно, что здесь личностный, почти частный элемент сочетается с исследованием архитектуры, которая не обязательно грозит разрушением, но где, как я написал сбоку от рисунка, изображения располагаются в разных направлениях, следуя сдвигам земли. Изображения – это образы повторения, пустых или заброшенных домов, путаницы железных конструкций, которые уже ничего не поддерживают. А в «Других разговорах» 1978 года порядок не восстанавливается, но словно бы поддерживается пилонами, улицами, мостами. Естественно, здесь смысл других разговоров оказывается лишен публичного аспекта, хотя и кажется высеченным на камнях некоей гипотетической плотины.

Я вижу, что обращение к городу подсказывает мне прочтение моей архитектуры, а также и архитектуры в целом; и все же, думаю, в том, что касается наблюдения, я нахожусь в выгодной, привилегированной позиции. Я смотрю скорее с позиции инженера, чем с точки зрения психолога или географа: мне нравится понимать общую структуру, основные линии и думать, как эти линии пересекаются. Все как в жизни или в отношениях; ядро факта всегда довольно простое, и чем оно проще, тем с большей вероятностью оно столкнется с событиями, которое оно само и порождает. Мне вспоминаются слова Хемингуэя, пугающие и все же прекрасные: «Все по-настоящему плохое начинается с самого невинного». Я не стану комментировать эту фразу, которая страдает тем же, чем и все красивые фразы, но мне важно постичь это ядро, чтобы понять, когда его развитие идет изнутри, а когда извне; деформации, сдвиги, изменения.

С самого детства меня привлекали эти центральные факты, которые, как мне казалось, давали объяснение и второстепенным героям действия, и тому, как тела и материалы реагируют на их развитие. В архитектуре есть нечто подобное – например, в колониальной архитектуре, и это одна из причин, по которым меня так глубоко впечатлила Бразилия; видимая трансформация и развитие людей и вещей из их первичного ядра. Например, меня поразила церковь в Ору-Прету, где ретабло больше похоже не на фон, а на фасад, да это и есть фасад, как на любой сцене, ведь его можно обойти сзади. Иными словами, ретабло состояло из самых настоящих лож на разной высоте, что подразумевало и наличие множества входов в церковь.

Я могу вообразить исторические, социологические и другие соображения по поводу этого факта, но мне, помимо собственно типологического изобретения, была важна деформация центрального ядра, самой схемы церкви.

Из-за этого интереса в юности я пытался понять отдельные вопросы биологии и химии, поскольку мне всегда казалось, что ум и тело человека тесно связаны с его воображением. И сегодня мне гораздо более интересна любая книга по медицине, чем текст по психологии, особенно по той литературной психологии, которая вошла в моду в последние несколько лет. Объяснение болезней через психологию тоже всегда казалось мне ложным направлением; болезнь зависит от ряда защит и сопротивлений материала, которые определяются его изначальной природой и историей, или механикой его истории.

Так, в последние годы меня особенно интересовали книги по иммунологии. Меня глубоко поразило определение Айвена Ройта в «Essential immunology» [«Основах иммунологии»]: «Memory, specificity and the recognition of “non self” – these lie at the heart of immunology» [«Память, специфичность и способность распознавать химические структуры, чуждые собственной индивидуальной конституции, – аспекты, внутренне присущие иммунологии»].

Память и специфичность как свойства, позволяющие распознать самого себя и чуждые элементы, казались мне самыми ясными условиями и объяснениями реальности. Не существует специфичности без памяти, и памяти, не связанной со специфическим моментом; и только этот союз позволяет познать собственную индивидуальность и ее противоположность («я» и «не-я»).

Много лет мне казалось, что это и есть ответ на все мои вопросы, на мой интерес к вещам и к архитектуре. Память основывалась на специфичности, а то, что строилось, было оно защищено или нет, могло распознавать чуждые структуры.

Это и были взаимоотношения человека с городом, с построением его микроклимата, с собственной специфичностью.

Я уже давно отказался от всего чуждого мне, хотя теперь я теснее связан с вещами: наверное, мой поиск – это всего лишь то, что Стендаль назвал поиском счастья, и он совершается по отношению к месту, которое является не местом возможного, а местом события. Так я продолжаю смотреть на вещи, но сама эта сосредоточенность становится развитием индивидуальной способности и позволяет мне достигать новых результатов.

Каких результатов? Например, в проектах для двух конкурсов: здания областной администрации в Триесте в 1974 году и студенческого общежития там же, в Триесте, в тот же год – множество мотивов, чуждых городу, сосредоточились, скажем так, в теле Триеста. Я мог бы говорить о своих отношениях с городами как об отношениях с людьми; но в определенном смысле города более всеобъемлющи, поскольку включают в себя людей; это так, если в городе случилось какое-то событие. Они сосредотачиваются на воспоминании, которое преодолевается символом: до реального туристического бума были пожелтевшие фотографии свадебных путешествий, обычно в Венецию, которые украшали сервант в кухне или гостиной. Эти связи между личной и общественной историей всегда казались мне полными смысла. Сегодня модно собирать целые альбомы этих фотографий, которые, впрочем, нередко утрачивают свой смысл, и мы получаем готовые продукты издательской индустрии, которые так нас раздражают.

Та, прошедшая эпоха завершилась как минимум за десять лет до появления проекта общежития; он был как старая фотография, но со временем вырос, как чувство, вобравшее в себя очень многое. Между общежитиями в Триесте и в Кьети прошло два года, общежитие в Кьети относится к 1976 году, и, несмотря на разный результат, здесь прослеживаются аналогии, связанные с опытом.

Чтобы создать триестинское общежитие, мы обратились к старой психиатрической лечебнице, тогда уже открытого типа, которая прилегала к участку, отведенному для конкурса. Помню, что встреча с этой уже свободно организованной общностью была для меня поистине необыкновенной и гораздо более интересной, чем обычное «полевое исследование». Я чувствую большое уважение и, можно даже сказать, участие к акту подлинного освобождения этого места, издавна связанного с насилием: насилие над сознанием всегда казалось мне страшнее насилия физического, хотя, как мы знаем, эти два аспекта часто соединяются. И все же я прекрасно помню, что во время встречи с этими людьми сначала все испытывали взаимную неловкость, неудобство, даже робость. Но мы тут же поняли, гораздо яснее, чем об этом пишут в книгах, что эта неловкость – всего лишь столкновение двух разных, но быстро сближающихся типов поведения. Мне не кажется, что я слишком далеко ушел от архитектуры и от работы, о которой рассказываю: чтобы понять архитектуру, мы должны преодолеть это поведение, тип воспитания, всю совокупность вопросов, которую можно назвать стилем – не собственно архитектурным стилем в техническом смысле (коринфским или дорическим), а тем влиянием, которое оказывают на нас и на историю выдающиеся здания; так, многих удивляет, что я восхищаюсь отдельными работами Гауди, например парком Гуэля, о котором я уже говорил, при том что меня не интересуют работы, на первый взгляд более похожие на мои. Это стало особенно ясно в проекте для Кьети.

И все же, возвращаясь к людям, встреченным в бывшей лечебнице, проект студенческого общежития смешивался с проектом города, по большей части воздушного, где молодые студенты и бывшие пациенты, которым предстояло вновь построить для себя дом, смешивались в этом строении-городе. Я представлял его воздушным, может быть, из-за твердой и неровной триестинской земли, где море проникает в глубь суши до самого Краса. Редкие города можно увидеть с высоты, как Триест, и редко в городах можно гулять вдоль порта и по пирсам с праздничным чувством. Может быть, в Нью-Йорке возле Вест-Сайд-Хайвея, где вместе со студентами мы сейчас завершаем аналогичный проект. Аналогичный именно в своих отличиях; здесь мосты превратились в старинные пирсы из дерева и железа, вдающиеся в Гудзон и отделенные от города старыми и нередко полуразрушенными автострадами. Я называю это промышленными археологическими зонами, и к ним нередко нужен иной подход, чем к менее специфическим районам. В нью-йоркском проекте дома построены на пирсах, иногда сохраняются нетронутыми старые конструкции, длинные складские помещения из железа и кирпичей, с невероятными торцевыми частями в духе Палладио. Они должны были бы стать центрами общественной жизни, которые в Триесте являются частью более крупной конструкции. Очертаниям Краса соответствует панорама Нью-Йорка, напоминающая гору со слоями пород, где инженерия лучше, чем где-либо, отражает социальные, этнические и экономические хитросплетения.

В близости этих городов нет ничего удивительного, и дело не только в наличии моря; они соотносятся и с городом на море par excellence – с Венецией.

Я стараюсь не говорить о Венеции, хотя и преподаю, а значит, частенько и живу там уже почти пятнадцать лет. Странно, что для меня в Венеции развернулось множество событий, и все же я чувствую себя относительно чужим в этом городе: гораздо сильнее, чем в Триесте, или в Нью-Йорке, или во многих других городах.

Но сейчас я заговорил о Венеции в связи со своим последним проектом – Театром на воде для Биеннале 1979–1980 годов. Я очень люблю эту работу, и о ней тоже могу сказать, что она выражает момент счастья; может быть, все работы, выражающие момент действия, принадлежат к той странной сфере, которую мы называем счастьем. Хочу заметить, что эта работа поразила меня самой своей жизнью, то есть своим оформлением, своим нахождением в городе и связью с театральным представлением. В день открытия, слушая музыку Бенедетто Марчелло и глядя на людей, сновавших по лестницам и толпившихся в галереях, я заметил эффект, который предвидел лишь в общих чертах. Поскольку театр стоял на воде, из окна были видны проходящие речные трамвайчики и корабли, словно ты сам находишься на корабле, и эти корабли становились частью образа театра и составляли подлинную сцену, стабильную и подвижную. В своем тексте, посвященном этой постройке, Манфредо Тафури написал – вспомнив мое наблюдение по поводу роли архитектуры lighthouse [маяка] на побережье Мэна, – что маяк, понимаемый как дом света, создан, чтобы наблюдать и быть наблюдаемым. И это на первый взгляд простое наблюдение открыло для меня интерпретацию многих архитектурных конструкций; все башни созданы, чтобы наблюдать и, в еще большей степени, быть наблюдаемыми. Мои рисунки под названием «Окно поэта в Н.-Й.», где словно бы разрасталась библиотека школы в Фаньяно-Олона, как раз и изображали это наблюдение изнутри некоего пейзажа, где одновременно можно – хотя и необязательно – быть наблюдаемым. И что здесь может быть лучше маяка, дома света, в буквальном смысле lighthouse, стоящего на море, между морем и землей, в пограничной зоне, среди песка, скал, небес и облаков. Наверное, это была и есть моя Америка, белые дома Новой Англии, лодки, Мэн, все, что уже угадывалось в моей книжной юности, где дом был «Пекодом», а смыслом поиска был белый объект, нагруженный прошлым, но уже навсегда лишенный желания. Подростком я думал, что Ахав в своей работе тоже был лишен желания, а отсутствие желания было необходимостью. И все это окрашивалось белым – дом, море, город, монстр.

Вдовьи террасы домов Новой Англии повторяют древний греческий ритуал – высматривать в море то, что невозвратимо, ритуал заменяет боль, так же как сосредоточенность заменяет желание. Это повторение тимпана не повторяет событие, потому что событие всегда уже дано; мне больше интересна предначертанность, то, что могло случиться в летнюю ночь.

Поэтому архитектура может быть красивой еще до своего использования, это ожидание, подготовленные супружеские покои, цветы и серебро перед торжественной мессой.

Такова была первая идея Научного театрика, связанного с комедией «Die nicht Versöhnt» [«Непримиренные»]; она могла быть интересна тем, кто не мог примириться после какого-то события, но прежде всего посвящалась тем, кто не мог примириться, потому что событие не состоялось. Непримиренные – не обязательно иной лик воссоединившихся, хотя мне нравилось, когда эти две комедии смешивались. Непримиренные – это особый образ жизни. И здесь укоренялась и росла моя архитектура, где аналогии уже не следовали друг за другом, как рисунки на картах Таро – король, паж, шут, рыцарь, – а складывались в целый мир, где вещи наслаивались друг на друга. Но inside [внутри] и outside [снаружи] составляют смысл театра, и американская ракушка обнаруживала для меня второй смысл морской ракушки Алкея, вдохновлявшей меня в творчестве: «О морская ракушка / дочь камня и пенного моря / ты удивляешь детей».

У удивления жесткий панцирь, сделанный из камня и сформированный морем, как панцирь огромных конструкций из стали, камня, цемента, которые формируют город.

Здесь я научился архитектуре и снова и снова повторял рисунки, пытаясь обнаружить узлы человеческой жизни.

За рамками аналогий я все яснее видел, что красота – это место встречи между веществом и различными смыслами. Ничто не может быть красивым, ни человек, ни вещь, ни город, если означает только себя, собственное предназначение.

Так я продвинулся дальше самых банальных, привычных аспектов архитектуры, старых утверждений из трактатов, соединенных с позитивизмом XIX века, изысканной красоты функции, лишенной соответствующих образов, означающей только саму себя.

Я мог бы обдумать все это, глядя с террасы венецианского театра над зданием таможни; Венеция уходила к морю, уже подернутому тайной, и большой золотой шар означал лишь начало и конец любого путешествия. Театр тоже словно приплыл по морю и высился над лагуной, как корабли в порту: Хосе Шартерс писал мне, что более всего его поразило именно это ощущение – что театр приплыл сюда морем и существует на границе между морем и землей. Это напомнило ему о его стране; ведь, как говорил национальный португальский поэт, «Португалия находится там, где кончается земля и начинается море».[11]

Мне казалось, что театр находится там, где кончается архитектура и начинается мир воображения или даже бессмыслицы; я смотрел на таинственные зеленые фигуры, играющие с золотым мячом. На их сочленения и медленное движение фигуры Фортуны; сочленения казались странными ранами в металле, сшитыми частями единого тела – плодом зловещих хирургических экспериментов. Еще более зловещих, чем человеческое тело, превращенное в статую. Они словно явились из какого-то сада, как фигуры, зеленые от краски и от растительной зелени, странные, как любые зеленые фигуры и как трава, зеленая и желтоватая, растущая между серых камней соборов рядом с морем или океаном – в Галисии, Португалии, Британии. Так, на фасаде, который, наверное, нравится мне больше прочих – фасаде Санта-Клара в Сантьяго-де-Компостеле – есть маленькая статуя святой в темной каменной стене, изборожденной зеленым, окрашенной зеленым, как ярь-медянкой, стекающей, подобно странному дезинфектанту, из внутренней трещины. А в центре маленькая святая, вся разрисованная, как драгоценная кукла, забытая в недоступном месте – таком же недоступном, как венецианская Фортуна, незаметная в своем медленном движении, потому что нельзя, чтобы каждый мог уловить движения фортуны.

С этой зеленью контрастировал холодный оттенок железа на кровле театра: металл отражался в серой воде лагуны, а над ним – шар и неторопливый скрип металлического флажка – еще одна реминисценция «im Winde klirren die Fahnen», но этот скрип был почти абстрактным, как скрип кораблей, стоящих в портах.

Это мне и нравилось больше всего: театр был кораблем и как корабль подчинялся движениям лагуны, легким колебаниям, поднимался и опускался так, что на самых высоких балконах некоторые могли ощутить легкую тошноту, которая отвлекала от зрелища и усиливалась из-за линии воды, виднеющейся за окнами. Я расположил эти окна в соответствии с планом лагуны, Джудекки и неба. Тени маленьких крестообразных переплетов вырисовываются на фоне дерева, и эти окна делают театр похожим на дом; как и маяки, это место, где можно и быть наблюдаемым, и наблюдать. Маяк, lighthouse, дом света – это постройки в море и для моря; я видел старинные маяки из дерева, часто беленого, которые сливались с белым океаном у берегов Мэна. Я посещаю маяки где только могу; на мысе Эшпишель в Португалии мы стояли рядом с огромной лампой и ждали, когда сгустятся сумерки и она загорится; очень важно вращательное движение огня в горизонтальной плоскости, и вы лучше воспринимаете его вблизи, потому что чувствуете движение машины, теряющееся на больших расстояниях.

Эти наблюдения имеют для архитектуры такое же значение, как для древних – изучение движения звезд, а для Пьермарини – часов.

Башня театра могла бы быть маяком или часами, колокольней, минаретом или кремлевскими башнями; аналогии бесконечны и постоянно сталкиваются друг с другом в этом городе-аналоге par excellence.

Это напоминает мне Измир, где на рассвете я частенько не спал, смотрел и слушал пробуждение минаретов; или смятение башен Кремля, где я чувствовал присутствие монголов и деревянных дозорных башен среди бескрайних равнин; все эти элементы можно свести к тому, что мы называем архитектурой.

Маяк «Брант-Пойнт», Нантакет

Я думал о множестве вещей, которые бесполезно искать; таких как почерк в рисунках, свет в портрете, забвение в фотографии, отсылающей к глубинам памяти; конечно, мы можем оценивать только то, что получило свое завершение.

Что касается интерьера, многие говорили об освещении, напоминающем о Витторе Карпаччо; здесь я не могу привести замечательные отзывы – Тафури, Портогези, Даль Ко, Аймонино, Либескинда и всех тех, кого заинтересовала эта постройка; но мне хочется вспомнить суждение Мадзариола, в котором говорится о домонументальной Венеции – Венеции, еще не украшенной белизной камней Сансовино и Палладио. О Венеции Карпаччо, которую я вижу во внутреннем освещении, в дереве, как в некоторых голландских интерьерах, которые напоминают о кораблях и море.

Эта деревянная Венеция была еще сильнее связана с дельтой По, с мостами через каналы (мост Академии, хоть он и построен в XIX веке, дает о них лучшее представление, чем мост Риальто). Но вновь открыть эту Венецию можно было, только работая над конкретным объектом, сдержанных тонов, с элементарным, но надежным устройством, как лодка или театральная машина.

Рафаэль Монео назвал Научный театрик «миланской машиной», а Научный театрик странным, случайным образом стал предшественником венецианского театра. Но он связан с более характерными театральными эмоциями, сценой, занавесом, светом, сценографией. Сам по себе он – коробка с тимпаном, которая напоминала, как я уже писал, театр Русселя, паданские театры, белый театр детства. Красота Научного театрика – это его атмосфера, то, что я назвал магией театра.

Сейчас, в венецианском театре, магия рождается из необычного смешения типологий; амфитеатр и галерея, видимые лестничные пролеты, подмостки, где центральная сцена, – это маленькое окно, сквозь которое виден канал Джудекки. Но эти маленькие подмостки – особое место, где актер окружен публикой. Тони Видлер подарил мне книгу Фрэнсис Йейтс «Театр мира» с красивым посвящением «For A. From the theater of the memory to the theater of science» [«А. От театра памяти – театру науки»].

Конечно, Научный театрик был театром памяти, он выражал понимание театра как памяти, как повторения, поскольку все это было частью его магии. Сейчас, конечно, именно венецианский театр ближе всего к Анатомическому театру в Падуе и к шекспировскому театру «Глобус». (А театр «Глобус» был самым настоящим «Театром мира», как, по венецианской традиции, был назван мой проект.)

Меня заинтересовало, что в Анатомическом театре и в театре «Глобус» человеческая фигура рассматривается как в маленьком амфитеатре; поскольку в римском театре была одна постоянная сцена, которая функционировала так же, как ретабло в испанских церквях, а ретабло – это сцена литургического действа.

Но в амфитеатре сцена была не нужна, поскольку весь интерес сосредотачивался на игре и главным образом на живом существе – человеке или животном. То же самое происходило в анатомическом театре, где сцена – а это была именно она – поднималась снизу вверх, а на возвышении покоился труп. И здесь мы тоже видим тело человека, мучительно исследуемого наукой, пусть даже и гуманистической. В театре «Глобус» примерно так же рассматривали актеров.

Но в венецианском театре ситуация меняется, поскольку подмостки представляют собой коридор, который соединяет дверь и окно; на уровне земли у нее нет центра, центр создают только круг балконов и крещендо остроконечной крыши. Этот внутренний рост нравился мне, потому что позволял построить здание, высвобождающее общие элементы и сочленения из вре́менной конструкции, из их вре́менного аспекта. Так, переплетения труб и сочленений, латунных, словно позолоченных, густеют и накладываются друг на друга, создавая скелет, машину, почти неузнаваемый аппарат. Кажется, что железо и дерево – две параллельные конструкции; по крайней мере, именно об этом я думал, вспоминая луковичные сечения византийских куполов и башенок или минаретов, где внутреннее и внешнее составляют две взаимодополняющие, но не обязательно единые архитектурные структуры.

Листовое покрытие этих башен и куполов; железо, медь, свинец, даже камень; каменные башенки, как у собора в Модене, давящие на неустойчивую конструкцию, зелень, стекающая по белым камням с огромных куполов; но главное – шпили готических колоколен, заостренные до абсурда и зеленые на фоне белого неба.

Я рассматривал их из окна своего кабинета в цюрихском Политехническом институте; особенно шпиль Фрауенкирхе.

На старинных гравюрах изображен Лиммат, который пересекает Цюрих, заставленный мельницами со шпилями из стали или черного железа, или зеленых, крашенных ярь-медянкой. Этот готический город мало отличался от Венеции Карпаччо и внутри, и снаружи. Голландские, норманнские, восточные города – как персидские ковры, которые, на картинах голландских художников, покрывают столы и сверкают своими восточными цветами в северном свете, проникающем через окно в глубине картины.

У внутренностей города есть смысл, не поддающийся упрощению: в своей книге «Архитектура города» я говорил о «сечении» домов, разрушенных войной, с волнением, почти со страхом. Розовые обои, висящие в пустоте раковины, путаница труб, выставленная на обозрение частная жизнь; я предчувствовал атмосферу и смутное беспокойство интерьера, хотя идея проекта с интерьером уже давно не давала мне покоя. В венецианском театре я изначально стремился выразить жизнь и тишину театра; тишина в театре такая же, как в пустых церквях.

Сейчас мне кажется, что эти проекты и постройки группируются по временам года и периодам жизни; дом смерти и дом детства, театр или дом, где разворачивается представление. Но это не темы и уж тем более не функции, а формы, в которых проявляется жизнь, а значит, и смерть.

Я мог бы рассказать о других проектах, которые уже упоминал, таких как Сан-Рокко или жилой комплекс в квартале Галларатезе в Милане. Первый относится к 1966 году, второй – к 1969–1970 годам.

О первом я говорил только в связи с планом, основанным на регулярной римской «сетке», и с последующим его сдвигом, подобным случайной трещине в зеркале. Относительно второго проекта я упоминал о простоте, в смысле инженерной строгости, и о размерах.

Но, говоря о человеческой жизни, мне следует обратить особое внимание на аспекты, которые с археологической и антропологической точек зрения впечатляли меня в коллективной, совместной жизни еще с юности. Я уже говорил о севильских корралях, о миланских двориках, о дворе гостиницы «Сирена». А также о галереях и коридорах как буквальном и точном отображении монастырей, школ, казарм.

В общем, эти формы жилья – наряду с виллой – заняли такое место в человеческой истории, что уже принадлежат не столько архитектуре, сколько антропологии; трудно представить другие конфигурации, другие геометрические формы, у нас нет готовых решений.

В книге «The concept of mind» [«Понятие сознания»][12] утверждается, что аналогия составляется из вещей, в свою очередь уже познанных посредством процесса, о котором сообщает лишь его результат.

«Прежде чем назвать произведение чисел “верным”, мы должны его найти. <…> “Горизонтали – это абстракции” или “линии горизонталей – это абстрактные обозначения на картах” – такого рода высказывания будут надлежащей и полезной инструкцией топографа для тех, кому понадобится читать или делать карты. Фраза “Линии горизонталей являются внешним выражением ментальных актов постижения высоты над уровнем моря, которые осуществляют картографы” подразумевает, что, читая карту, мы проникаем в непроницаемую теневую жизнь некого анонимного субъекта».[13]

Венеция

Идея этого фрагмента всегда поражала меня, и я отношу ее не только к архитектуре, но и к естественным наукам, технике и искусству.

Здесь аналогия интерпретируется не так, как в определении Юнга, которое я привожу в другом месте; она относится к вещам, результат которых нам просто уже известен, точно так же как линии горизонталей (изогипсы) относятся к конкретной, хотя и непроницаемой жизни анонимного картографа.

Вот суть работы, которая всегда особенно интересовала меня и которая, возможно, придает смысл и этим моим запискам; как ошибка в измерениях, о которой я говорил применительно к топографии, аналогия понимается как постижение чего-то, о чем известен лишь результат. Точнее, мне кажется, для любого процесса известен лишь результат, а под процессом я понимаю в том числе и любой проект. Так что описать его заранее – все равно что показать нить событий без результата.

Я думаю, что для некоторых категорий художников места заслоняют и разрушают мотивы фактов и событий. Я часто забываю голоса, накладываю образы разных людей на один и тот же фон, на те же места – не совсем бессознательно, а потому что, как мне кажется, многим вещам не следует уделять внимания.

Автобиография творчества содержится исключительно в самом творчестве, но описание ее – это способ передачи, такой же как проектирование или строительство; в последние годы я читал много отзывов о своей работе – нередко самых противоречивых и странных, – и трудно представить, как часто люди пишут о том, что они что-то поняли для себя. Я понял только, что многие мотивации вполне приемлемы, даже если они не совпадают с тем, что думал сам автор. Я так или иначе всегда думаю о месте. Конечно, любое место – это квинтэссенция множества вещей, место предстает как результат, а значит, мы не лжем, когда пораженно рассматриваем панораму, открывающуюся с террасы, текущую воду, интересный разговор, жесты собеседников и все то, что мы называем любовью. Может быть, это просто невнимательность, самая благожелательная форма предательства, когда мы доверяемся месту, тому, что пусть медленно, но тоже меняется. У каждого летнего вечера своя театральная труппа и свое одиночество, и архитектор, и комедиограф должны узнавать главные черты окружающей обстановки, ведь они понимают, что героев и даже их чувства можно заменить и в любом случае со временем представление станет иным.

Все это позволяет соединить представление прошлого с желанием настоящего. Больше всего меня пугает прошлое человека, погруженного в состояние, в котором мертво желание настоящего: в результате прошлое парадоксальным образом обретает оттенок будущего и надежды. Ни один мой проект не отрывается от прошлого – наверно, потому, что я никогда не выражал всю радость будущего, которой обладает для меня проект, предмет, путешествие, человек. Не знаю, хорошо это или плохо, но это мой способ жить и заниматься своим делом.

В отсутствие желания может исчезнуть всякая уверенность, и само воображение может превратиться в товар, но эти маленькие семейные гнездышки со своим скромным светом и тенями, изъеденные временем памятники и кости в могиле и всякая очевидная и вечно старая новизна – то, что мы можем выразить и рассказать в том числе и через повторение, но всегда зная, насколько предсказуемо непредсказуемое. Насколько непредсказуемы последствия этого сохранения энергии, которая в состоянии покоя исподволь определяет контуры человеческой жизни вместе со светом и тенью, и неотвратимым истощением и разрушением тел.

Именно поэтому строительство некоего места, относительно прочного, но оставляющего возможность для отдельных изменений, – это та сфера, где я могу допустить ограниченный и в каком-то смысле честный беспорядок, и именно она лучше всего отвечает нашим возможностям.

Мне казалось, что таким образом я выхожу за рамки поверхностного авангарда. Наверное, в этом и заключается смысл некоторых моих рисунков 1974–1980 годов. Мне нравились названия вроде «Другие разговоры» или «Время истории» и тому подобное. Эти рисунки были как емкий, концентрированный сценарий фильма: образы «Времени истории» были для меня кадрами возможного фильма, который я задумал уже давно. Свой единственный опыт в области кино я получил на Миланской Триеннале 1973 года; фильм носил такое же название, как и лучший в мире трактат по архитектуре, «Орнамент и преступление», и представлял собой коллаж архитектурных работ и фрагментов кинокартин – попытку ввести архитектурный дискурс в жизнь и в то же время воспринять его как фон, на котором разворачиваются человеческие истории: от городов и дворцов мы переходили к отрывкам из Висконти, Феллини, других режиссеров. Венеция и проблема исторических центров городов обретали особый смысл, становясь фоном для невозможной любви, описанной Висконти в «Чувстве»; я вспоминаю белый и безнадежный Триест, который только в «Старости» Звево становится более понятен, в том числе и в своем архитектурном аспекте. Финальную часть короткометражки мы снимали на окраине Милана, на рассвете, и я верил, что мы выходим за границы архитектуры и одновременно лучше объясняем ее. Даже вопрос техники был не так уж важен; и сейчас, как мне кажется, создание этой короткометражки можно воспринимать как развитие многих моментов, к которым я стремлюсь в архитектуре. Одним из них была любовь к венецианскому театру, аномальному строению, внушительному и хрупкому, как механизм. Сейчас мне вспоминается, что критики часто называли мои работы сценографическими, а я отвечал, что они действительно сценографические – в том же смысле, в каком сценографическими являются Палладио, Шинкель, Борромини, вся архитектура. Не хочу оправдываться, но я никогда не понимал, как в мой адрес могли высказываться столь различные обвинения – сценографичность и одновременно бедность выразительных средств, которую тоже ставили мне в вину.

Но сейчас это меня мало волнует; думаю, уже ясно, что я считаю возможной любую технику и готов признать ее особым стилем. Считать одну технику выше или уместней, чем другая, – это признак деградации современной архитектуры и господствующего в политехнических институтах просветительского менталитета, который стал частью интернационального стиля в архитектуре.

Должен сказать, что к современной архитектуре, архитектуре интернационального стиля, я всегда невольно испытывал неоднозначные чувства: я глубоко изучал ее, особенно в связи с проблематикой города, и в этом ключе недавно рассматривал обширные рабочие кварталы Берлина (прежде всего Берлин-Бриц) и Франкфурта, я искренне восхищался строительством этих новых городов. Но, как уже говорилось, я всегда отрицал моралистический и мелкобуржуазный аспект такой архитектуры. Я понимал это с самого начала своих занятий: меня восхищала советская архитектура, и отказ от этой архитектуры, получившей название «сталинской» (я могу принять это наименование как чисто хронологическое обозначение), стал серьезным знаком культурной и политической слабости великой страны и не имел никакого отношения к вопросам экономики и строительства. Скорее это была капитуляция перед архитектурой интернационального стиля, полный крах которой мы сегодня наблюдаем не только в Европе, но и во всех государствах мира.

Я любил и до сих пор считаю своими учителями нескольких архитекторов интернационального стиля – прежде всего Адольфа Лооса и Миса ван дер Роэ. Это архитекторы, которые лучше прочих сохранили преемственность со своей историей, а значит, и с историей человека как такового. Полемизируя с культурой функционализма, в своей книге «Архитектура города» я ссылался на них с абсолютной честностью, цитируя именно то, что они говорили. Здесь имеет значение еще и вопрос «личности», но, конечно, очень важно, что Адольф Лоос проявил себя не только в своих архитектурных работах: «Орнамент и преступление» до сих пор остается лучшим трактатом по архитектуре, потому что лишь частично касается собственно архитектуры; с другой стороны, Мис ван дер Роэ – единственный, кто умел конструировать здания и предметы мебели, не зависящие от времени и функции.

Здесь я не хочу вновь рассматривать вопросы, связанные с функцией: очевидно, что у каждой вещи есть своя функция, которой она должна соответствовать, но этим вещь не исчерпывается, поскольку функции меняются во времени.

Это и есть мой научный принцип, который я вывел из истории города и истории человеческой жизни: трансформация дворца, амфитеатра, монастыря, дома и их разнообразных контекстов.

Я часто упоминал об этом, говоря о памятниках, потому что видел старинные дворцы, в которых жило множество разных семей, монастыри, превращенные в школы, амфитеатры, ставшие футбольными полями, и эта трансформация всегда удавалась лучше там, где обошлось без вмешательства архитектора или какого-нибудь мудрого администратора. С другой стороны, недавно я услышал от одного молодого человека, что театр XVIII века представлял собой удивительную форму коллективного дома и ложа просто воплощала его частный аспект. Описания жизни XVIII века (например, заметки Стендаля о Ла Скала) соответствуют такому представлению.

Эта свобода типологии всегда завораживала меня с формальной точки зрения; я мог бы привести по этой теме бесконечное количество цитат, но это было бы повторением уже сказанного: конечно, закусочные, устроенные на станциях берлинской городской железной дороги (Шнельбан), или двухэтажные киоски у стен Феррарского собора и многие другие вещи, в которых самая конкретная функция осуществляется внутри самой неожиданной оболочки, всегда вызывали у меня восхищение.

То же самое происходит с представлением о сакральности архитектуры; башня не есть символ власти или религии. Я говорю о маяках и высоких конических каминах замка в Синтре, в Португалии, о силосных башнях и фабричных трубах. Это лучшие архитектурные сооружения нашего времени, хотя и нельзя сказать, что они не повторяют существующие модели архитектуры; это очередная глупость модернистской критики. В строительстве всегда есть эстетическая составляющая; моделью для больших заводов, фабрик, доков, складов индустриального периода становились в том числе и худшие парижские постройки периода боз-ара.

В этом смысле не многие из европейцев (опять же за исключением Адольфа Лооса) поняли красоту американского города, и в частности в том смысле, о котором говорилось ранее, – красоту Нью-Йорка.

Америка – это, конечно, важная страница научной автобиографии моих проектов, хотя побывал я там довольно поздно; но всему свое время. Хотя мое раннее становление проходило под влиянием американской культуры, речь шла только о кино и литературе; американские предметы и вещи не были для меня objects of affection [объектами привязанности]; я говорю именно о североамериканской культуре, поскольку культура латиноамериканская всегда была для меня источником фантастических изобретений; в том числе и потому, что я гордо и самодовольно считал себя испанистом.

Кроме того, я не мог сопоставить описания, книги и образы архитекторов американских городов с собственным непосредственным опытом. И хотя еще в юности меня обвиняли в чрезмерной книжности, на самом деле я всегда тяготел к непосредственному изучению и опыту; может быть, поэтому я не утратил целиком своих связей с Ломбардией и до сих пор могу соединять старые чувства с новыми впечатлениями. Как бы то ни было, я видел, что официальная критика не поняла Америку и, что еще хуже, вообще не обращала на нее внимания: она занималась только трансформацией и применением архитектуры интернационального стиля в США; это же относилось и к антифашизму, и к проблематике подлинно современного города, и ко множеству других замечательных вещей, примеры которых социал-демократическая культура вечно искала, но так и не нашла.

Однако не секрет, что нигде модернистская архитектура не потерпела такого краха, как в США; если уж изучать пересадку и трансформацию стиля, их следует искать в великой парижской архитектуре боз-ара, в академической немецкой архитектуре и, естественно, в самых глубинных аспектах английского города и деревни. Так же как и с испано-латиноамериканской барочной архитектурой, за исключением такого необычного с точки зрения городской истории случая, как Буэнос-Айрес.

Наверное, из всех городов мира Нью-Йорк очевиднее всего подтверждает справедливость тезисов, выдвинутых мною в книге «Архитектура города»; это город камня и памятников, который я не мог даже представить себе, и теперь я понимаю, что проект Адольфа Лооса для конкурса на строительство здания редакции Chicago Tribune на самом деле был попыткой интерпретации Америки, а не венским дивертисментом, как его обычно описывают; это переосмысленное воплощение переворота, произведенного в Америке новым стилем. Город-памятник в обрамлении огромных сельских территорий.

И только в этом контексте обретают смысл выдающиеся архитектурные работы, творения великих мастеров; так же как в Венеции нас может интересовать, что то или иное здание создано Палладио или Лонгеной, но все же главное в нем – что это камни Венеции.

Если бы я сейчас начал рассказывать о своей американской работе и «образовании», это увело бы меня от научной автобиографии моих проектов к личной автобиографии или географии моего опыта; но это выходит за пределы замысла данной книги.

Скажу только, что в этой стране аналогии, намеки или, если хотите, наблюдения породили во мне мощный творческий импульс и обновленный интерес к архитектуре. Я обнаружил, что гулять воскресным утром по Уолл-стрит так же удивительно, как удивительно было бы пройтись по претворенной в жизнь панораме Серлио или теоретика архитектуры эпохи Возрождения. Такое же впечатление производят деревни Новой Англии, где здание составляет целый город или деревню, независимо от своего размера.

В 1978 году, когда я читал лекции в колледже Купер-Юнион, я предложил своим студентам тему «The American Academical Village» [«Американский академический поселок»]; меня интересовали ее связи с американской культурой, совершенно чуждые нам, как и само понятие кампуса. Результаты показались мне замечательными, поскольку они затрагивали самые старые темы, восходя не только к выдающемуся плану университетского городка Джефферсона, но и к архитектуре фортов, к Новому свету, где древность воплощается в молчании.

Повторюсь, этот опыт, так же как и пребывание в Аргентине и Бразилии, с одной стороны, несколько отвлек меня от архитектуры, с другой – как будто бы дал мне более точное видение объектов, форм, творений.

Сейчас я подхожу к молчанию совсем с другой стороны, чем это было в юности, когда я опирался на опыт пуризма: сейчас молчание кажется мне точным образом или наложением, уничтожающим самое себя.

Оно уничтожает себя в смысле этой фразы из Августина: «Хвалят Тебя, Господи, дела Твои <…> Во времени их начало и конец, восход и закат, подъем и спуск, красота и ущерб. За утром следует вечер».[14]

Но мы не знаем, когда наступит вечер, потому что это огромное зеркало отражает архитектуру просто как место, где разворачивается человеческая жизнь.

Я видел дома, разбросанные далеко друг от друга вдоль реки Парана, с террасой, вдающейся в полноводную реку и соединенной с домом мостками. Я посетил чудесный дом, прозванный «домом итальянца», – одно из самых красивых мест в моей жизни, здание, построенное неким приезжим из Европы, о котором не сохранилось даже воспоминаний. А внутри – комната поэта-самоубийцы, где тщательно поддерживают порядок, с белыми вышитыми простынями, зеркалом и цветами. Все это казалось таким далеким, что отражение архитектуры, как порой бывает, обретало четкие контуры, словно бы останавливая миг события.

Большие корабли, проходившие по реке, отмечали время точно так же, как кораблики на озере из моего детства. Эти машины – тоже лишь отражение, но в них вечер и утро существуют в ином времени, неважно, более или менее протяженном, поскольку все проходит, все имеет начало и конец.

И остается лишь вопрос качества, в котором оно проходит, а значит, и нашего способа существования в нем.

Поэтому мне остается только рассказать еще о нескольких произведениях, попытавшись упорядочить их по этому качеству.

Взявшись за эту научную автобиографию проектов, я все же не отказался и от мысли написать трактат; в том числе и потому, что традиционное устройство трактата сегодня неизбежно превращается в каталог.

Я нередко внимательно рассматриваю эти каталоги, но они не занимают меня.

Древние же рассматривали в трактатах качественные вопросы; архитектура теней Булле и исследования места или локуса у Палладио – не просто архитектурные автобиографии. Но во всех трактатах место, а значит, свет, время и воображение выступают как нечто, способное изменять и формировать архитектуру. Даже Гварини в своей одержимости математическими правилами, а может, как раз благодаря ей замечает, что «…по представлению Витрувия, следует, чтобы приспособиться к требованиям места, изменять симметрию, добавляя или отнимая какую-либо часть от правильных расчетов <…> дабы стало ясно, сколько можно отнять, чтобы приспособиться к месту, не нарушив гармонии»; однако далее он заключает: «Igitur statuenda est primum ratio Symmetriarum, a qua sumatur sine dubitatione commutatio» [«Таким образом, первым делом устанавливается основание соразмерности, от которого можно отступать без колебаний»].[15]

Отсюда и своеобразный анализ зданий: здания – это особые случаи, которые почти всегда отдаляются от prima ratio [первого довода], но ясно, что без него не может быть и изменения.

Конечно, все эти вещи и их качества предполагают некую меру. Как измерить количество и качество скоса в комнате, который я уже упоминал в этой книге? Как измерить качество падения лорда Джима, тем более что это падение, после которого он уже не сможет подняться?

Как измерить здания, если амфитеатр может превратиться в город, а театр – в дом?

Я рассказываю здесь о своих проектах, иногда повторяя то, что уже писал ранее, потому что я не вижу большой разницы между личной заметкой и описанием, между автобиографией и техникой, между тем, что могло бы быть и чего нет.

О каждом проекте можно говорить как о несостоявшемся любовном романе: сейчас он был бы лучше. И у каждого настоящего художника есть желание переделать – но не чтобы изменить (этого обычно хотят люди поверхностные), а чтобы испытать странную глубину чувства, посмотреть, какое действие развернется в том же самом контексте или как он, слегка изменившись, повлияет на действие.

Но я возвращаюсь к тому, что говорил – и еще скажу: о театре и о зеркале; и о том, что бывает, когда вы заново фотографируете старую фотографию, потому что никакая, даже самая совершенная, техника не избавит нас от изменения объектива и освещения и потому что в результате получится нечто иное. Разумеется, нечто иное. Наверное, это и есть автобиография здания, которую я усматриваю и в архитектуре, и в забвении архитектуры. Я с тем же успехом мог бы назвать эту книгу «Забыть архитектуру», потому что, говоря о школе, о кладбище, о театре, я на самом деле говорю о жизни, о смерти, о воображении.

Говоря об этих вещах и проектах, я в очередной раз собирался подвести итог своей архитектуре и своей работе. Я много раз пытался это сделать. А еще я думал, что последний проект, как последний увиденный город, как последние человеческие отношения – это поиск счастья, а счастье я понимал как своеобразный мир и безмятежность; счастье могло быть и беспокойным, но непременно окончательным. Поэтому любое осознание чего-либо смешивалось с удовольствием от того, что я могу это бросить: своего рода свобода, заключенная в опыте, как переход, необходимый, чтобы обрести меру вещей.

Я часто размышлял над фразой из Августина: «Господи Боже, давший нам все, пошли нам покой, покой отдыха, покой субботы, покой, не знающий вечера. Весь этот прекрасный строй очень хороших созданий, совершив свой путь, пройдет; у них будет свой вечер, как было свое утро».[16]

Но, конечно, завершение проекта выходит за границы архитектуры, а каждая вещь – лишь прелюдия к тому, что мы хотим сделать. Так я размышлял обо всем этом, глядя с венецианской террасы на фигуру Фортуны; я думал об этом и об архитектуре как машине, но машина архитектуры на самом деле оказывалась машиной времени.

Во времени и месте я нашел аналогию архитектуры, то, что я назвал «постоянной сценой человеческой жизни». И это тоже повлияло на мой интерес к театру, в том числе и к театру как месту; мне нравилась постоянная сцена театра Оранжа, ведь сцена в каком-то смысле всегда постоянна. Значительное влияние на меня оказали и большие амфитеатры Арля, Нима, Вероны; это места, определившие мое становление как архитектора. Белые на фоне прованского неба, они напоминали мне о местах ломбардского театра; об Арле я мог бы написать целый трактат по истории или архитектуре, или просто по частной истории… Здесь я понял, почему Жан Жене утверждает, что архитектуру театра еще предстоит открыть, но в любом случае она должна быть неподвижной, устойчивой и необратимой. Впрочем, это казалось мне применимым к любой архитектуре.

Эти элементы, существующие на границе аномального и привычного, глубоко созвучны мне; повсюду можно разглядеть неисследованный пейзаж, в истории человека просматривается география почти незнакомого города.

Я читал «Лавсаик» епископа Палладия, житие святого Антония, и меня завораживали монашеские города, монастыри, разбросанные по пустыне, кельи отшельников; в монастырях в пустыне жили тысячи людей, как в тайных городах, затерянных среди залитых солнцем просторов. Это измерение времени и пространства можно назвать архитектурой, как можно назвать архитектурным сооружением памятник. Я видел нечто подобное в Апулии, рядом с Лучерой: большой кратер, к которому практически невозможно подобраться, а в его вертикальных стенах выкопаны пещеры – мрачный амфитеатр, выжженный солнцем и в то же время холодный; это было место анахоретов, разбойников, проституток, бродяг, оно и до сих пор производит странное впечатление. Передо мной был древний город, альтернативный обычной общественной истории, так же как лишена истории – кроме истории истощения и разрушения тела и ума – была жизнь этих людей. Впрочем, и здесь оставались руины, руины элемента природного и в то же время выстроенного в отношениях с жизнью, которые все же существовали в этом одиночестве, – но руины, напоминающие расположенный неподалеку замок Фридриха, очертания арабского города, переплетение линий, контуров, тел, архитектурных материалов. На юге мне всегда нравились подобные места, судорожные, как дельфийские мистерии и мистерия сегодняшнего дня.

Поэтому с самого детства я находил в житиях святых и в мифологии достаточно противоречащего здравому смыслу, чтобы научиться ценить некоторое беспокойство духа, скрытую странность, нарушение личного порядка.

Я всегда знал, что архитектура определяется временем и чередой событий, и это самое время я тщетно искал, принимая его за ностальгию, деревню, лето; это было замершее время неопределенности, мифические севильские «cinco de la tarde» [«пять часов пополудни»],[17] но также и время расписания поездов, время окончания урока, время рассвета. Я любил расписание поездов; одна из книг, которые я читал внимательней всего, – расписание поездов швейцарских железных дорог; это том, целиком исписанный маленькими четкими буквами и цифрами, где мир предстает как пересечение черных типографских строчек; поезда, пароходы, паромы перевозят вас с востока на запад, а страницы с самыми таинственными местами и маршрутами окрашены в бледно-розовый цвет.

Так я приближался к идее аналогии, которая сперва представлялась мне полем возможностей, определений, которые приближались к сути вещи, отсылая друг к другу; они пересекались как маршруты поездов в местах пересадок.

Это смешение времени и пространства и привело меня к понятию аналогии. В этом поиске книга Рене Домаля «Гора Аналог» оказалась для меня невероятно важным чтением; она ничего не говорила мне об окончании поиска, но усиливала тягу к поиску. Я уже давно искал нечто подобное в математике и логике, и мне до сих пор кажется, что только математика может дать если не уверенность, то, во всяком случае, удовлетворение стремления к знанию, особый род наслаждения, более сильного и отстраненного, чем наслаждение красотой и моментом.

За пределами всего этого я обнаруживал беспорядок.

В аналогии Домаля меня, наверное, больше всего поражало его замечание по поводу «ошеломительной скорости сменяющих друг друга впечатлений от уже виденного»,[18] которое я связывал с определением Райла, для которого аналогия есть конец процесса. Эта книга, словно бы объединив в себе другие книги и мой личный опыт, подвела меня к более сложному видению реальности, особенно в том, что касается понимания геометрии и пространства. Нечто подобное, как я уже говорил, я увидел в восхождении на гору Кармель святого Иоанна Креста; описание горы в этом чудесном рисунке-письме напомнило мне о моих размышлениях о Сакри-Монти, где самым сложным для понимания моментом мне всегда казались смысл и обоснование подъема. Примерно в тот же период, когда мы с моими студентами проводили в Политехническом университете Милана исследование Павии, мне попалась карта Опицина де Канистриса. На этой карте смешиваются фигуры людей и животных, эротические совокупления, топографические элементы рельефа; это некое иное направление, которое в определенные моменты могли принять искусство и наука.

Крестьянский дом в окрестностях Пармы

Все это накладывало отпечаток на мою архитектуру или даже составляло единое целое с тем, что я делал; я «прочитывал» геометрию памятника в Кунео или Сеграте в соответствии с этими сложными соображениями, в то время как другие подчеркивали ее пуризм и рационализм. И все же мой путь постепенно прояснялся; не случайно, рисуя треугольник, я всегда думал как о трудности проведения триангуляции, так и о богатых возможностях, скрытых в ошибке. Был, кажется, 1968 год, и странным образом общее возмущение культуры отражалось на моем интеллектуальном становлении, вновь актуализуя черты, которые некогда были мне свойственны, но потом оказались утрачены. Так, в примечаниях к книге Домаля есть фрагмент из «Государства» Платона, которое я, может, никогда и не читал, и все же этот отрывок стал для меня источником творческой одержимости.

«Всем, кто провел на лугу семь дней, на восьмой день надо было встать и отправиться в путь, чтобы за четыре дня прийти в такое место, откуда сверху виден луч света, протянувшийся через все небо и землю, словно столп, очень похожий на радугу, только ярче и чище. К нему они прибыли, совершив однодневный переход, и там увидели, посредине этого столпа света, свешивающиеся с неба концы связей: ведь этот свет – узел неба; как брус на кораблях, так он скрепляет небесный свод».[19]

Меня особенно поражали слова «они прибыли»: это значит, что существовал некий пункт прибытия, который был связан с небесным креплением, видимым только с концов своих связей.

Это «прибытие» содержит в себе начало и конец; я больше не вспоминал об этом, но потом, спустя годы, мне суждено было задуматься о смысле начала и конца независимо от промежуточных этапов. Слишком многие сосредоточиваются на промежуточных этапах; а я потерял интерес к каталогу, собранию, гербарию, потому что в них присутствует этот промежуточный этап, который часто кажется мне невыносимым.

Я люблю начало и конец вещей, а, наверное, еще больше – вещи, которые ломаются и распадаются, археологические и хирургические вмешательства. Много раз за свою жизнь я лежал в больнице с переломами и другими травмами костей, и это дало мне знание и понимание инженерии тела, которую невозможно даже помыслить по-иному.

Наверное, единственный недостаток конца, как и начала, – в том, что они отчасти промежуточны, а значит, предсказуемы. А самая предсказуемая вещь на свете – смерть.

Все это я связываю со своим детским впечатлением от пророка Илии – воспоминанием об образе или событии. Я помню толстые книги по священной истории, где рисунки выделялись на фоне плотного черного текста своими яркими цветами – желтым, голубым, зеленым. Огненная колесница поднималась к небу, на котором виднелась радуга, а на колеснице стоял статный высокий старик. Под этой иллюстрацией, как всегда, была очень простая подпись: «Пророк Илия не умер, он вознесся на небо на огненной колеснице». Я никогда больше не видел такого четкого изображения и подписи, такое редко встречается даже в сказках. Вся христианская религия основана на смерти, снятии с креста и Воскресении, и это очень человеческая иконография, представляющая человека и Бога. Мне казалось, что в вознесении пророка Илии есть что-то опасное для здравого смысла, какой-то вызов, акт невероятной гордыни. Но все это словно бы удовлетворяло мое стремление к абсолютному действию и предельной красоте. Кажется, потом я обнаружил нечто подобное у Дриё ла Рошеля, но здесь была еще и тоска по каким-то иным вещам, и смысл оказывался другим.

Теперь мне кажется, что эти два аспекта очень важны для меня и со временем обрели бо́льшую ясность; между моим первым стремлением (дать новое основание дисциплине) и конечным результатом (ее растворением или забвением) есть тесная связь; мне казалось, что современная архитектура, архитектура интернационального стиля, какой она мне представлялась, есть совокупность смутных представлений, основанных на второсортной социологии, политическом обмане, дурном эстетизме. Красивая иллюзия интернационального стиля, спокойная и сдержанная, рассыпалась под грубыми, но конкретными взрывами бомб: я не пытался вернуть то, что сохранилось лишь как утраченная культура; я рассматривал трагический фотоснимок послевоенного Берлина, где Бранденбургские ворота высятся среди развалин. Может, это и была победа авангарда; не остатки франкфуртских кварталов или голландские строения, сливавшиеся с приятным пейзажем в стиле Умберто I. Именно в этих руинах заключались победа и поражение авангарда; осязаемый сюрреалистический пейзаж, наслоение развалин – это, конечно, был выразительный жест, пусть и жест разрушения. Под ударом оказалась не архитектура, а город человека; то, что осталось, уже не принадлежало архитектуре, это был символ, знак, воспоминание – порой досадное.

Так – как археолог и как хирург – я научился смотреть на город. Я ненавидел эстетизм, как модернистский, так и любого формалистского возрождения. Поэтому я говорю, что опыт советской архитектуры помог мне окончательно отказаться от мелкобуржуазного наследия архитектуры интернационального стиля, хотя и существуют несколько великих архитекторов, таких как Адольф Лоос или Мис ван дер Роэ, которым в целом удалось преодолеть социал-демократические иллюзии. Показать архитектуру как она есть означало поставить проблему научно, убрав всякую надстройку, пафос и риторику, которые наросли на ней за годы авангарда.

Итак, необходимо было разрушить миф и вернуть архитектуре ее место между изобразительными искусствами и инженерией. Маленькая книжка Пьера Луиджи Нерви о железобетоне, исследования романских куполов, городской топографии, археологии показывали мне одновременно город и архитектуру. И, думаю, сегодня правильность этого подхода становится все яснее, и изучение архитектуры обрело бо́льшую достоверность, не выходя при этом за свои собственные границы. Это лучше соответствовало нашему состоянию души.

Но я ненавидел беспорядок, порожденный спешкой, который выражается в безразличии к порядку, своего рода моральном отупении, благополучном самодовольстве, забывчивости. И также знание, что эти общие факты необходимо переживать самому, через мелочи, раз уж великие вещи нам исторически заказаны.

Итак, я продолжаю заниматься архитектурой с прежней настойчивостью, и мне кажется, что это колебание между строгой исторической геометрией и чуть ли не натурализмом предметов есть необходимое условие подобной работы; естественно, мы останавливаемся на отдельных решениях, которые могут быть связаны с первым впечатлением от Сакри-Монти, с подчеркнутым интересом к театру или к особому, смущающему зрителя пониманию истории. Это смущающее или раздражающее понимание истории всегда отличало мои проекты в глазах тех, кто должен был оценивать их или просто на них смотрел.

Сегодня я смотрю на копии своих проектов, которые оказались, скажем так, популярны, и это пробуждает во мне особый интерес, совсем не похожий на знаменитую негодующую фразу Пикассо, которая звучала примерно так: «Годами работаешь над чем-нибудь, а потом приходит кто-то другой и делает это прелестным».

Стоило бы поговорить о природе этого интереса или суждения, о том, что можно назвать плагиатом или просто копированием моих работ.

Меня это не слишком заботит, но копии, конечно, становятся неотъемлемой частью оригинальных работ.

В архитектуре, как и в других техниках, есть результаты, которые передаются во времени и принадлежат архитектуре; чьи-то личные достижения могут копироваться, но если этим занимаются лучшие мастера, получившиеся работы становятся знаком признания и вполне самостоятельными творениями. В любом случае, что бы ни говорили критики, я положительно и с любовью воспринимаю любые имитации того, что можно назвать моей архитектурой; думаю, мне больше нечего сказать по данному вопросу. Мне больше нечего сказать, потому что этот процесс, скажем так, неконтролируем: феномен передачи мысли, того, что мы называем опытом, самих форм не связан с программой, или модой, или даже школой. Поэтому на занятиях со студентами я всегда пытался говорить об элементах и в целом указывать тип работы достаточно ясно и даже упрощенно, преподавать не модели, а технику, с одной стороны, и привычку постоянно расширять свои знания – с другой; анализировать связи общего и личного становления с техникой всегда казалось мне столь же механистичным, как и рассматривать взаимоналожение и смешение связей автобиографии и общественной истории: возможно, здесь требуется параллельное описание, какое я пытался выстроить в данной книге. С другой стороны, некоторые из упомянутых здесь авторов, будь они архитекторами или нет, Лоосом или Конрадом, вошли в мое сознание, практически овладев им, и особые сближения или предпочтения, то, что Бодлер называл correspondances, стали частью моего становления и моего образа жизни.

В этой книге я намеревался проанализировать свою работу, то, что я спроектировал и написал, в хронологическом порядке, объясняя, обдумывая и в то же время заново создавая. Но я понял, что, когда я пишу обо всем этом, идет создание нового проекта, который включает в себя нечто непредвиденное; я уже говорил, что мне всегда нравилось то, что завершает и завершается, и что любой опыт всегда казался мне итоговым, чем-то, что навсегда исчерпает мои творческие способности. Но, как всегда, я оказываюсь лишен этой возможности, хотя возможность автобиографии или описания пути своего становления могла бы стать в этом отношении решающей.

Возникли другие воспоминания, другие мотивы, изменив первоначальный проект, который, впрочем, тоже был мне очень дорог. Но и здесь я предпочитаю сдержанный беспорядок.

Итак, может быть, это просто история одного проекта, и, как любой проект, он должен каким-то образом завершиться, хотя бы для того, чтобы его можно было повторить с небольшими вариациями или смещениями или сделать его частью новых проектов, новых мест и новых техник, других форм жизни, которые всегда видны где-то впереди.

Рисунки

Жилой комплекс «Монте Амиата», квартал Галларатезе, Милан, 1968–1973

Эскиз квартала Галларатезе, 1969

Ручка, фломастер по бумаге, 20,7 × 25,4 см

Эскиз квартала Галларатезе, 1969

Ручка, фломастер по бумаге, 22 × 26 см

Без названия, 1972. Коллаж, фломастер по бумаге, 17 × 19 см

Жилой дом в Милане/Галларатезе (1970), 1980

Площадь муниципалитета и памятник партизанам, Сеграте, 1965–1967

Фонтан в Сеграте, 1965. Чернила и фломастер по кальке, 86,5 × 61 см

Фонтан в Сеграте, 1965. Чернила и фломастер по кальке, 86,5 × 61 см

Треугольник в архитектуре. Эскиз памятника в Сеграте, 1967

Чернила и масло по кальке, 71,5 × 58,5 см

Памятник в Сеграте (1965), 1980

Памятник Сопротивлению, Кунео, 1962

Куб в Кунео (1962), 1980

Памятник в Кунео, 1962/1987. Акварель, фломастер по бумаге для печати, 42 × 29,5 см. Из Corpus Mediolanensis – собрания работ, перерисованных и исправленных автором

Маяк, 1980

Без названия, н/д. Черный карандаш, бумага, 28 × 22 см

Частная коллекция

Без названия, 1981

Цветные карандаши, ручка и фломастер по бумаге, 25 × 20,5 см

Свайный фундамент для маяков с театром, 1980

Кабинки на Эльбе, 1982–1984

Кабинки на Эльбе (1975), 1980

Еще одно лето, 1979. Акварель, чернила и фломастер по бумаге, 31 × 21,2 см

Общежитие, Кьети, 1976

Общежитие в Кьети (1976), 1980

Общежитие в Кьети, 1987. Цветные карандаши и фломастер по бумаге для печати, 49 × 29,5 см. Из Corpus Mediolanensis – собрания работ, перерисованных и исправленных автором

Дом Бэй, вилла и павильон, Борго Тичино, 1973

Дом Бэй в Борго Тичино, 1973

Пастель, ручка и темпера по бумаге, 23 × 29,5 см

Дом Бэй в Борго Тичино, 1974. Коллаж на картоне, 44,2 × 18,2 см

Дома на реке Тичино (1975), 1980

Кладбище Сан-Катальдо, Модена, 1971–1978

Кладбище Модены, 1971. Ручка по бумаге, 22,1 × 14,2 см

Композиция с кладбищем Модены и Санто, 1979. Масло по дереву, 42 × 29,5 см

Большое кладбище Модены, 1983. Ручка и фломастер по бумаге, 21 × 15 см

Этюд Модены, 1977–1984. Ручка и фломастер по бумаге, 22,3 × 15 см

Портик в Модене (1977), 1980

Жилища на одну семью, Моццо, 1977–1979

Дома в Бергамо (1979), 1980

Дома в Моццо неподалеку от Бергамо. Дома относятся к 1984 году, хотя рисунок появился позже (1987). Акварель, фломастер и темпера по бумаге для печати, 42 × 29,5 см. Из Corpus Mediolanensis – собрания работ, перерисованных и исправленных автором

Средняя школа, Брони, 1979–1981

Этюд для средней школы в Брони, 1978. Чернила по бумаге, 21,5 × 16,5 см

Этюд для средней школы в Брони, 1978. Чернила по бумаге, 21,5 × 13,7 см

Школа в Брони, 1979. Пастель и фломастер по бумаге, 20,7 × 13,2 см

Школа в Брони (1978), 1980

Архитектурные конструкции, связанные со школой в Брони, 1984–1987

Акварель и ручка по бумаге для печати, 42 × 29,5 см. Из Corpus Mediolanensis – собрания работ, перерисованных и исправленных автором

Театр мира, Венеция, 1979

Венецианский театр (1979), 1980

Рассвет на Джудекке с Театром мира 81, венецианская рамка, 1987

Акварель и пастель по бумаге для печати, 42 × 29,5 см. Из Corpus Mediolanensis – собрания работ, перерисованных и исправленных автором

Портал XXXIX Международной художественной Биеннале, Венеция, 1980

Портал для Биеннале, 1980

Эскиз портала XXXIX Международной художественной биеннале, н/д

Материалы неизвестны, 30 × 21 см. Частная коллекция

О «Стрелке»

Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка» – международный образовательный проект, созданный в 2009 году. Помимо постдипломной образовательной программы с преподавателями мирового уровня «Стрелка» организует публичные лекции, семинары и воркшопы, консультирует в области городского развития и издает лучшие книги по урбанистике, дизайну и архитектуре.

Примечания

1

«Сакри-Монти стали оригинальным воплощением маньеризма, который был так распространен в Ломбардии. Ряд капелл, украшенных сценами из Священного Писания, предназначался для паломников, которые посещали их в порядке развития событий, кульминацией которых было изображение Гроба Господня в самой высокой точке пути. Это уникальное соединение архитектуры, паломничества и пейзажа» (Tomlinson A. Sacri Monti // The Architectural Review. 1954. December. Vol. 116). (Примеч. автора.)

2

Приспособление, аппарат или приготовление. (Здесь и далее примеч. пер.)

3

Настольная игра, представляющая собою ряд расположенных по спирали пронумерованных клеток, по которым передвигаются фишки игроков. Некоторые клетки наделялись особыми значениями и помечались различными эмблемами, в том числе изображением гуся.

4

Пер. Н. В. Димичевского.

5

Стихотворение Алкея. В пер. М. Л. Гаспарова: «Чадо скалы и седого моря… / Ты развлекаешь детей, морская черепаха…».

6

В оригинале эти строки находятся в обратной последовательности. В пер. А. В. Луначарского: «Стены стоят хладны и немы. / Стонет ветер, / И дребезжат флюгера».

7

Ромео и Джульетта, I, 4; в оригинале: «Thou talk’st of nothing».

8

Эссе «Архитектура» (1910).

9

См. стихотворение Бодлера «Соответствия».

10

Воля к власти, 758.

11

Фраза Л. де Камоэнса о мысе Рока (Луизиады, III, 20).

12

Книга Гилберта Райла (1949).

13

Пер. Е. В. Крупениной.

14

Исповедь, книга 13, XXXIII, 48; пер. М. Е. Сергиенко.

15

Десять книг об архитектуре, IV, 3; пер. Ф. А. Петровского.

16

Исповедь, книга 13, XXXV, 5; пер. М. Е. Сергиенко.

17

Из стихотворения Федерико Гарсиа Лорки «Удар быка и смерть».

18

Пер. Т. А. Ворсановой.

19

Государство, X, 616 c; пер. А. Н. Егунова.

Content

Альдо Росси
Научная автобиография

Предисловие

Научная автобиография

Рисунки

Жилой комплекс «Монте Амиата», квартал Галларатезе, Милан, 1968–1973

Площадь муниципалитета и памятник партизанам, Сеграте, 1965–1967

Памятник Сопротивлению, Кунео, 1962

Маяк, 1980

Кабинки на Эльбе, 1982–1984

Общежитие, Кьети, 1976

Дом Бэй, вилла и павильон, Борго Тичино, 1973

Кладбище Сан-Катальдо, Модена, 1971–1978

Жилища на одну семью, Моццо, 1977–1979

Средняя школа, Брони, 1979–1981

Театр мира, Венеция, 1979

Портал XXXIX Международной художественной Биеннале, Венеция, 1980

О «Стрелке»

Примечания