Игорь Караулов

Трудный возраст века

© И. Караулов, 2020

© ИД «Городец-Флюид», 2020

© П. Лосев, оформление, 2020

Предисловие автора

В эту книгу вошли статьи, написанные мною для нескольких печатных изданий и сетевых ресурсов, в числе которых «Литературная газета», сайты «Свободная пресса» и «Русская Idea», портал «Лиterrатура» и интернет-журнал Fitzroy Magazine, однако ее основу – более двух третей объема – составили мои регулярные публикации в газете «Известия» и «Агентстве политических новостей» (АПН).

Колумнистом «Известий» я был чуть больше трех лет – с самого конца 2012 года по февраль 2016 года. После разгона известинского отдела мнений, «команды Бориса Межуева», я стал писать примерно в том же формате для АПН, и это продолжалось еще три года, до середины 2019 года. Людей в возрасте от 13 до 19 лет называют «тинейджерами», по-нашему – подростками, стало быть, время действия книги можно определить как «подростковые годы двадцать первого века».

Если собрать все написанные за эти годы колонки, то из них можно было бы составить весьма толстый том. В то же время книга, предлагаемая вашему вниманию, довольно компактна. Причина понятна: не все, что публиковалось в периодике, имеет смысл включать в книгу. Что-то утратило актуальность, что-то чересчур мелковато, что-то было бы уже непонятно читателю без подробных примечаний.

В своей работе колумнисту случается писать на самые разные темы: какие-то из них волнуют его лично, какие-то необходимо отработать, поскольку они у всех на слуху, а какие-то очень просит осветить главред. Поэтому, оглядываясь назад, я иногда удивляюсь: о чем мне только не доводилось писать! Очередная речь национального лидера, итоги выборов в России и других странах, митинги оппозиции, теракты, этнические погромы, авиакатастрофы, крупные ДТП и даже падение метеорита. Вся эта текучка поначалу сочиняется за милую душу, но достаточно скоро желание высказываться на подобные темы притупляется. В самом деле, за одной эпохальной речью следует другая, столь же бессмысленная, митинги оппозиции всегда проходят одинаково и никогда ни к чему не приводят, а по поводу взрывов, лесных пожаров, эпидемий и иных форс-мажорных обстоятельств трудно удержаться от соблазна давать одни и те же ценные советы, одинаково дилетантские и малоисполнимые.

Если в начале десятых годов центральной темой общественной жизни были уличные протесты, то годы, отраженные в книге, объединяет другая тема или, вернее, пучок родственных тем. Это украинский Майдан и все, что стало его следствием: присоединение Крыма, борьба за Новороссию, западные санкции. Например, в 2014 году я писал, кажется, почти исключительно об этом. Этот главный сюжет эпохи, разумеется, обнаруживает себя то в одном, то в другом эпизоде сборника, однако от основного массива текстов этой тематики пришлось отказаться. Сегодня они, скорее, могли бы служить материалом для исследователя радужных надежд, идейных метаний и горьких разочарований того времени.

Что же в результате осталось? Прежде всего, это статьи о литературе – области, которая мне известна лучше всего. К ним примыкают тексты, посвященные культуре и в первую очередь ее наиболее политизированной части – актуальному искусству (Pussy Riot, Павленский, Гельман). Я никогда специально не стремился писать о кино, но кое-что и в этой сфере никак нельзя было обойти вниманием – так, в разное время я написал целых три колонки про сериал «Игра престолов».

Разговор о литературе – это прежде всего разговор о личностях, ее создающих. Моими героями в эти годы становились и классики, такие как Бродский, Евтушенко, Пастернак, и современники – например, литераторы Дмитрий Быков, Алексей Улюкаев и даже рэпер Оксимирон. Поэтому в сборник естественным образом вошли и другие очерки биографического характера, посвященные таким фигурам, как Леонид Брежнев и Аллан Чумак, Фидель Кастро и Виктор Анпилов.

Завершившуюся эпоху можно воспринимать по-разному. Одним она кажется вереницей бурных и неожиданных событий, другим – тягучим временем застоя. В этой книге я попытался дать ее портрет глазами взвешенного, но неравнодушного наблюдателя.

Пустяковые люди

В издательстве «Алгоритм» вышла книга Надежды Толоконниковой «Pussy Riot. Что это было?». С ней какая-то запутанная история, хотя бесконечная путаница – обычное дело в жизни прославленного женского коллектива. «Что это было?» – вероятно, спрашивает и сама Толоконникова, которая в отличие от Чернышевского и Гитлера никаких книг в тюрьме не писала. Выходит так, что книжка возникла неизвестным природе способом и издана без согласия «автора». У издательства то ли шли, то ли не шли какие-то переговоры с вездесущими адвокатами (теперь уже бывшими), но и от них никакого разрешения не поступало. Теперь «Алгоритм» извиняется, но об изъятии книги из продажи вроде бы речи нет. Помчится ли по пригоркам собачья свадьба исков и разбирательств или же стороны договорятся полюбовно, не так уж и важно. Это лишь один из эпизодов, показывающих, что проект Pussy Riot уверенно входит в свою последнюю фазу: извлечение и подсчет барышей. Все меньше говорится о высоких идеях, о борьбе с мракобесием. Все глуше звучат призывы к освобождению осужденных. Все чаще мелькают цифирки и валютные единицы: доллары, фунты, евро. Вокруг бухгалтерии начинается мелкая возня и грызня. Как говорила дама в одной редакции: «Для меня главное – (пауза и дальше торжественно) Сумма Прописью!»

Идейным защитникам панк-группы нынче неуютно, они тоже спрашивают себя: что это было? Мне обидно за умных и образованных людей, увязших в этой кампании. Мне хочется им сказать: ваш грех не в том, что вы не любите РПЦ, ее патриарха или русский народ с его грубоватой верой. Может быть, все это любить и не нужно. Ваш настоящий грех вот в чем: вы стали слишком сильно увлекаться пустяковыми людьми. Понять это увлечение можно: пустяк плакатен и однозначен. Пустяк бросается в глаза. К пустяку испытываешь теплое покровительственное чувство: в конце концов, это всего лишь пустяк. Пошли в храм, спели-сплясали. Ну глупость же, право слово. Но молодцы ведь девчонки! Дуры, конечно. Но молодцы.

А вы не боитесь всю жизнь так вот и провести наблюдая за плясками картонных дурилок? Не возникает ли у вас тоска по осмысленным, дельным людям, еще существующим в нашей стране? Я не буду говорить о «людях труда», которые «практически исчезли с наших телеэкранов», – об этом пусть вздыхают первые лица. Я приведу пример собственного невежества. Недавно мой приятель показал мне фотографию. На ней я увидел пожилого, но подтянутого человека с умным русским лицом. И в то же время так мог бы выглядеть британский аристократ. От этого человека веяло значительностью, масштабом личности. Приятель назвал мне его имя: Николай Николаевич Телегин. Должность: генеральный конструктор выстрелов наземной, морской и танковой артиллерии. Не знаю такого. Я отличаю Равшана от Джамшуда и Шаца от Каца. Я, никакой не болельщик, знаю фамилии футболистов, купленных «Анжи» и «Зенитом». Телегина – не знаю. Он не засекречен, как некогда Королев. Он просто неинтересен публике. Неинтересно ей и дело, у руля которого он стоит (между прочим, перспективная статья несырьевого экспорта).

Мне кажется, если бы в наш мир снова пришли академики Сахаров, Лихачев, Аверинцев, мы бы их попросту не услышали. Наша оптика больше не настроена на личности такого масштаба. «Академик? В каком стиле играет?» – как сказал бы один не оцененный при жизни мудрец. В ходу развлекатели, пляжные аниматоры – в телевизоре, на митингах, в блогах. Самый наглядный пример – Собчак вчера и Собчак сегодня. Да, Анатолий Александрович не был научным гением, а Ксения Анатольевна вовсе не глупа, но очевидна же разница величин между вожаком перестроечной оппозиции и Жанной д’Арк сегодняшнего протеста.

Но разве одна интеллигенция увлеклась пустяковыми людьми? Разве власть от нее отстает? Ведь именно власть своим упрямством впихнула Pussy Riot в центр общественного внимания. Сейчас она надувает новый воздушный шарик по имени Леонид Развозжаев. Враг государства № 1 найден, и это торговец меховыми шапками. Галантерейщик против короля! Он и его дружок Удальцов, профессорский сын, неспособный поднять руку на таракана. Ну не смешно ли? У нас безбилетники режут пассажиров в трамваях. У нас девушки вратарей зрения лишают, пронося петарды в причинном месте (вот она, школа радикального акционизма). У нас пьяные джентльмены и даже трезвые дамы пачками сбивают пешеходов на остановках. Вот что на самом деле угрожает гражданам, а значит, и государству. Если долго стрелять по воробьям, то можно поверить, что они – драконы. Или что драконы – именно они. Преследуя переворотчиков уличных биотуалетов, можно проглядеть признаки настоящего переворота.

«Известия», 23.11.2012

Не тех распяли

Рональда Макдональда распяли на кресте. И плюшевого медведя тоже пригвоздили. И много кого еще от души истязают и мучают в инсталляции из пластмассовых фигурок, напоминающей картины босхианского ада. Это изделие американских художников, братьев Чепмен, приехало на выставку в Эрмитаж. А потом туда пришли православные. Сто семнадцать верующих, славных ленинградских казаков, посетили экспозицию. Сто семнадцать заявлений отправилось в прокуратуру. Теперь Эрмитаж проверяют на предмет экстремизма. Директор Эрмитажа Михаил Пиотровский взбешен: «Только идиоты могут считать, что указанная инсталляция оскорбляет крест, и не понимать, что речь идет о страшном суде, который приходит в наше время и который изображен братьями Чепмен».

Хорошо, кстати, что в Эрмитаже нет Босха. Уж его бы сразу разоблачили. То у него грешники занимаются чем-то похожим на групповое соитие, то вообще откровенные черти намалеваны. Прокуратуре было бы чем заняться.

Впрочем, Босх свое огреб еще в XVI веке. Нидерландские протестанты истово верили в Бога, но разоряли церкви и жгли иконы не хуже наших безбожников-комиссаров. Работы Босха, ван Эйка, других глубоко религиозных художников уничтожались во имя Христа – такой вот был поучительный парадокс.

Наши ревнители веры пока еще не бегают по музеям с канистрами керосина. Долгое время в фокусе их активности был Марат Гельман. Где скандал, там Гельман. Где Гельман, там скандал. Не далее как в мае его буквально оплевали на открытии выставки «псевдоикон» в Краснодаре. Но с Гельманом все понятно: уж такую репутацию заслужил он себе на земле русской, что даже обычная каноническая икона, выставленная в его «музейном пространстве», была бы воспринята как провокационный жест.

Пиотровский – иное дело. Его-то никак нельзя назвать провокатором. Более того, директор Эрмитажа – в силу самой должности неоспоримый авторитет в искусстве (почти как Онищенко[1] в санитарии). А Эрмитаж – главный российский храм искусства.

Мы помним, как жестко, избыточно жестко отреагировало государство, когда панк-группа попыталась нарушить сакральное пространство главного православного храма страны. Сейчас у властей есть возможность восстановить «равновесие силы» и дать по рукам православным джедаям, чтобы отбить у них охоту лезть со своим уставом в те сферы и учреждения, в которых они ничего не понимают и где их не любят и не ждут. Конечно, речь не о том, чтобы раздать 117 человекам по «двушечке», но как-то их все-таки хочется ткнуть носом в кошачий лоток. Для начала стоило бы вывесить на дверях прокуратуры табличку: «Заявления от казаков на художников не принимаются».

А с другой стороны, вправе ли я призывать державный молот на головы искусствоведов в лампасах? Это ведь тоже ростки гражданского общества. Прошлогодние болотные декабристы разбудили дремавшее болото; теперь кикиморы пишут письма в прокуратуру. Если кто-то думал, что гражданский протест – естественная монополия просвещенных и либерально мыслящих людей, то он ошибался. Вот вам, пожалуйста, православно-консервативный протест.

И даже больше можно сказать: в то время как политическая оппозиция раз за разом выходила на улицы под однообразными абстрактными лозунгами в стиле «долой самодержавие», реакционеры и «мракобесы» осваивали на практике инструменты гражданского общества. Небольшие, а местами и полумифические группы православных общественников действовали точнее, конкретнее и оперативнее неповоротливых белоленточных толп. Нужно ли было утеснить геев, или прижать хвост обнаглевшей Мадонне, или сорвать спектакль, или добиться запрета фильма – всюду мелькали летучие казачьи разъезды и стайки неравнодушных верующих. Не всегда им сопутствовал успех, но всякий раз они заставляли о себе говорить. От этого у тонко чувствующих интеллигентов случались нервные припадки и утомительные партсобрания в соцсетях.

Клерикальное наступление выглядит столь впечатляющим, что впору и в самом деле задуматься о защите светской территории культуры, науки и образования. Наконец, о защите прав атеистов (ведь должны же и у них быть какие-то права). И если бы мне было позволено давать советы вождям креативного класса, то я сказал бы им так: да отложите вы в сторону ваши наполеоновские лозунги. В обозримом будущем верховная власть вам не светит. А вот защитить театр или выставку от благочестивого разгрома – это ваша тема и ваш интерес. И раз уж вы до сих пор в состоянии выводить на улицы тысячи людей, то почему бы не выбирать для этого более конкретные поводы?

Между прочим, по этим вопросам нет непримиримого антагонизма с властями: наши чиновники и такие и сякие, но никто из них не Савонарола и даже не Победоносцев. Вряд ли они горят желанием загнать страну в монастырь, но, знаете ли, «общественность требует». Православная общественность, какая же еще. Так покажите же себя более убедительной общественностью, господа вольнодумцы!

Пока же площади готовятся вновь услышать бессмысленное «долой», а в Эрмитаже неторопливо работают прокурорские.

«Известия», 10.12.2012

Сексуальное примирение

Навязчивая пропаганда всегда раздражает. Мне, например, хотелось бы запретить пропаганду арбидола, особенно детского; я знаю по своему опыту, что это снадобье ни от чего не лечит. Мне хотелось бы запретить пропаганду тщеславия, шопоголизма и продажной любви, то есть всего того, что вы найдете в любом глянцевом журнале. Но не это беспокоит нынче Государственную думу. Она переживает из-за пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних. Законопроект о запрете такой пропаганды был принят в первом чтении почти единогласно, при поддержке всех фракций.

Знать бы еще, где эта пропаганда водится и в каких формах бытует. С трудом представляю себе, как в школу приходит кокетливый дяденька с серьгой в ухе и начинает просвещать учеников насчет однополой любви. Не исключено, что школьники его сами просветят на любую тему, от наркотиков до японского порно. Может, речь идет о фильмах, спектаклях? Но они и так уже, где только можно, помечены грифами «16+» или «18+». Не иначе, супостат засел в недрах самой школы, где на уроках истории ребенку могут встретиться бисексуальные цари Иоанн Грозный и Петр Великий, на уроках музыки – Чайковский, которого «мы любим не только за это», а в список внеклассного чтения того и гляди затешется Федерико Гарсия Лорка, расстрелянный гомофобами.

Впрочем, предлагаемый закон трудно назвать драконовским. Если какая-нибудь мощная сила наподобие Мировой Закулисы всерьез возьмется попирать традиционные народные ценности, штраф в размере 4-5 тыс. рублей с физического лица покажется ей булавочным уколом, да и не всякое юридическое лицо обеднеет из-за уплаты 400-500 тыс. рублей штрафа. Досадность законопроекта в другом: это еще один кирпичик в стене отчуждения, которая строится между государством и его гомосексуальными гражданами. Фактически эти граждане ни с того ни с сего поставлены под подозрение и рассматриваются как подрывной элемент. ЛГБТ-сообщество не остается в долгу: лозунги «болотной» оппозиции шли в этой среде на ура. В протесте Pussy Riot гомосексуальная тема переплелась с антицерковной и антиправительственной. Гей-патриот, гей-государственник становится немыслимым явлением.

Можно спорить о том, обусловлена ли гомосексуальность генетически или же она – следствие дурного, по Альмодовару, воспитания. В конечном счете это не так уж важно. Мировая история учит нас, что однополая любовь неискоренима и жить нам с ней бок о бок до скончания веков. Нагромождение одного мелочного запрета на другой – довольно жалкий ответ на гомосексуальный вызов. Тот, кто диктует этот ответ, и есть тайный враг и подрывник стабильности. Напротив, назрела необходимость объявить политику национального примирения по отношению к гомосексуальным людям.

У нас ведь очень сильное государство. Это достижение последнего десятилетия, и мы им гордимся. Наше государство смогло передвинуть часовые пояса, удлинить Москву чуть ли не до Калуги. Пока оно так сильно, оно может себе позволить сделать то, чего в иное время пришлось бы добиваться с боями: признать если не однополые браки (пусть слово «брак» останется священным), то однополые гражданские союзы, по своим правам практически приравненные к семьям. Не надо говорить о том, что «народ не поймет». Вряд ли обывателя так уж волнует, каким образом оформит свои отношения пара улыбчивых молодых людей, снимающих соседнюю квартиру. У нас не Франция, и сотни тысяч у нас протестовать не выйдут. У нас выйдут протестовать только малолетний провокатор Дмитрий Энтео и три десятка его приспешников, которые по грехам и диагнозам своим куда вреднее для общественной нравственности, чем целующиеся девушки.

Но одной формальной легализации гражданских союзов недостаточно. Чтобы расписаться с партнером, скрытому гею нужно «выйти из шкафа», а на это у нас до сих пор решаются немногие. И тут могли бы сказать свое веское слово партийные организации. Было бы здорово, если бы «Единая Россия» и союзные с ней партии убедили геев и лесбиянок в своих рядах (только не говорите мне, что таковых не имеется) стать первыми, кто пересечет порог загса вместе со своими возлюбленными. Этот пример вернул бы сотням тысяч людей в стране доверие к власти.

Иными словами, проблему ЛГБТ надо выводить из области глумливых шепотков и перемигиваний в область открытого и честного разговора. Когда гомосексуальность перестанет восприниматься как что-то запретное и гонимое (и в то же время элитарное и продвинутое), тогда и бороться с ее пропагандой будет незачем, мы же не устраиваем трагедию из пропаганды арбидола, даже если она нас раздражает.

«Известия», 26.01.2013

Простодушие Сталина

Русская революция оказалась кровавой, холодной и голодной, но она не была фатальной для будущего страны. Многие народы прошли через эту напасть, оставив ее позади как более или менее романтическое приключение. Очистительная гроза была неизбежна; как ни восхваляй «Россию, которую мы потеряли», а все же повсеградный хруст французской булки не мог заглушить «Интернационала». При всем трагизме цареубийства и братоубийства сама по себе революция была лишь половинкой беды. Настоящая беда в том, что ее так и не сменила реакция. Наступления реакции ждали и люди начитанные, знавшие судьбу прошлых смут, и граждане попроще – те, кто еще надеялся пожить человеческой жизнью. Но, увы, большевики не проиграли гражданскую войну. Их не свалили ни кронштадтские матросы, ни тамбовские крестьяне.

Последний шанс на реакцию был упущен в конце 1920-х годов: вопреки надеждам сменовеховцев и страхам поэта Маяковского, нэп не переродил советскую власть в буржуазном духе, фарфоровые слоники с комодов хорошеньких комиссарш не пошли на штурм Кремля. Именно на это время приходится созревание Сталина как политика: из заядлого спорщика на шумных толковищах Политбюро и ЦК он превращается в одинокого вождя с трубкой, постепенно обрастающего армией бронзовых и каменных двойников.

Сталинско-антисталинские споры, до сих пор пылающие у нас и по юбилейным поводам, и без таковых – это разговор не о личности Сталина, не об эффективности его «менеджмента» и даже не о «миллионах расстрелянных» – многих ли волнуют чужие могилы? Это прежде всего разговор о судьбе интернациональной химеры – советской элиты, образование и распад которой составляют, может быть, главное содержание нашего XX века.

Самый страшный грех Сталина перед этой элитой заключается в его простодушии, то ли искреннем, то ли наигранном. Он, кажется, принял за чистую монету слова Ленина о том, что «каждая кухарка может управлять государством» – и организовал массовые «ленинские» (а на деле, конечно, сталинские) призывы в правящую партию, натащив в нее, как мы бы сейчас сказали, «Уралвагонзавод» и всяких «Свет из Иванова», которые тут же стали теснить старую гвардию – языкастых публицистов, пообтершихся в Америке и Европе. Он слишком серьезно отнесся к догмату о национализации средств производства. Отсталый кавказский семинарист не захотел понять простой двухходовки: сначала мы национализируем активы, а потом их приватизируем, но только в свою, революционную пользу.

Троцкий обвинял Сталина в попытке «российского термидора» – и был, как водится, в корне неправ, ведь термидор означал конец террора, тогда как у Сталина были совсем иные планы. «Сам ты термидор», – мог бы сказать ему Сталин. Левая фраза, которой щеголяли троцкисты, не должна вводить нас в заблуждение – мы еще помним перестроечную борьбу с бюрократизмом и привилегиями, помним лозунг «Больше света, больше социализма», под которым остатки социализма успешно рушились. Если бы партийная оппозиция победила в конце 1920-х, то логика развития (отказ от построения социализма в одной стране и постепенное разочарование в перспективах мировой революции) неизбежно привела бы новых хозяев России к превращению в класс собственников.

У нас могли быть совсем иные 1930-е годы, больше похожие на 1990-е. Зиновьев и Каменев в роли Собчака и Попова. Акционерное общество «Метрополитен им. Кагановича», акции которого оформлены на жену того же Кагановича. Усатые комбриги, обживающие Лазурный берег с очаровательными дворяночками. Самуил Маршак, приватизирующий «Детгиз». При всей опереточности картинки такой поворот в конечном итоге обернулся бы благом для страны: если уж 1990-е были неминуемы, лучше было их пройти на 60 лет раньше.

Но Сталин не оценил остроумия замысла: вместо того чтобы позволить новой знати обрасти землями и заводами, он запустил механизм ее уничтожения. Несостоявшиеся банкиры, стальные короли, пивные бароны, газетные магнаты – вот кто, помимо прочего, был пущен под нож в 1937-м. Альтернативное будущее страны. Известное замечание Сталина об ошибке Ивана Грозного, не ликвидировавшего пять боярских родов, показывает, что и сам Сталин осознавал свой террор как борьбу со своего рода «боярством».

Впрочем, в этой борьбе Сталин не мог быть успешнее царя Ивана. Новая знать оказалась живучей: пережив разгром, она мигрировала в прессу, культуру, гуманитарные науки. Война с призраком Сталина сделалась ее кровным, семейным делом. При Хрущеве «дети Арбата» громко заявили о себе, а при Горбачеве – Ельцине их ждал запоздалый реванш: они получили не так много власти и собственности, зато полное информационное господство на целое десятилетие.

Но Бог любит троицу, и в четвертый раз советской химере уже не расправить крылья, у нее больше нет на это сил. Интеллигенция, жадно ловившая каждое слово своих духовных авторитетов, давно сгорела в пламени рынка. Городской потребительский класс, почему-то названный «креативным», оказался ненадежным союзником. Горстка публицистов из хороших семей продолжает встревоженно говорить про «новый 1937-й», но их голос заглушается звяканьем «гребаной цепи». Когда они замолчат, мы скажем: Сталин умер.

«Известия», 13.03.13

12 друзей Мединского

То, что было сказано во времена немых фильмов, остается справедливым и в эпоху 3D: главнейшим из всех искусств для наших властей является кино – и чем дальше, тем главнее. Правда, судя по пятничному совещанию Владимира Путина с представителями российской фабрики грез, условия и содержания партнерства наших киноделов с государством начинают меняться.

Во-первых, высочайшая забота, кажется, обещает нашей кинопромышленности не столько прилив новых вкусных денег, сколько строгую отчетность за каждую копейку. Деньги предложено давать не просто хорошим и заслуженным людям, а на конкретные проекты.

Во-вторых, президент признал, что зритель все равно пойдет на новый импортный блокбастер, даже если билеты на российский фильм будут стоить в несколько раз дешевле. Стало быть, не стоит конкурировать с Голливудом в производстве «фантастических триллеров с элементами мистики». Лучше сосредоточиться на том, чего никогда не сделают за границей – продвигать нашу повестку дня, наших героев и наши сюжеты.

На роль такой повестки дня претендует «список Мединского», содержащий 12 тем для фильмов, которые готово финансировать государство. К сожалению, министр культуры не огласил всего списка, ограничившись лишь несколькими примерами: столетие Первой мировой войны, борьба с наркоманией и жизнь героев труда.

Не знаю, что получится с героями труда. В Советском Союзе снимались фильмы о трудовых династиях, но все же и тогда население предпочитало смотреть кино про шпионов, про любовь и про симпатичных жуликов. Наркомания – штука скользкая, грань между борьбой и пропагандой так тонка, а Госнаркоконтроль у нас такой бдительный, что не каждый решится и денег на это взять. А вот историческое кино, как с привязкой к юбилеям, так и без таковой – благодатнейшее поле, на распашку которого не жалко никаких средств.

У нас перед глазами есть пример: великая традиция британской костюмированной драмы, в развитии которой немалую роль сыграла и продолжает играть государственная компания ВВС. В результате почти вся британская история экранизирована, причем качественно и с любовью. Нет плохих эпох, нет плохих монархов: и гордая Елизавета I, и безумный Георг III, и безвластные, но такие милые Виндзоры – все они находят свое место на экране и в голове зрителя.

А что у нас? Наша история так слабо отражена в кино, что просто плакать хочется. Несколько лет назад вышел хороший сериал «Раскол». Можно спорить, правильно ли в нем изображен царь Алексей Михайлович, но ведь до этого мы вообще не имели возможности увидеть его на экране! А ведь это огромнейшая и важнейшая эпоха. Ивана Грозного мы можем наблюдать в трех вариантах: в фильме Эйзенштейна, в комедии Гайдая и в недавнем фильме Лунгина. Неужели нам нечего больше сказать об этом времени? А вот англичане о своем Генрихе VIII, по кровавости не уступавшем нашему Ивану, говорить не стесняются. Он и на магнитиках для холодильника, он и в книжках, он и в гламурном сериале «Тюдоры». А великий дед грозного царя – Иван III? Эпоха обретения независимости, эпоха первого приобщения к Европе, строительства кремлевских соборов – и полное молчание в кино.

Министр Мединский, неустанно очищающий российское прошлое от многовековых клевет, просто обязан иметь в голове план киноистории, чуть более широкий, чем производство движущихся картинок к юбилейным торжествам, хотя, к нашему стыду, у нас и про Первую мировую войну было снято меньше фильмов, чем в Турции.

Конечно, существует опасность, что государство будет финансировать только такое историческое кино, которое полностью соответствует содержанию будущего «единого учебника истории», по сути уже сложившегося в головах чиновников. И тут вновь уместно вспомнить пример англичан, которые недавно откопали кости легендарного злодея Ричарда III, а заодно и реабилитировали его, вопреки Шекспиру, как монарха и как красавца мужчину. А наш Лжедмитрий – разве удивительный год его царствования не заслуживает красивого и честного фильма, свободного от исторических штампов?

Есть, правда, еще одна вещь, без которой нельзя делать хорошее кино ни о прошлом, ни о сегодняшнем дне. Я говорю о любви.

В свое время я посмотрел фильм Альмодовара «Возвращение». Фильм и сам по себе хорош, но кое-что в связи с ним меня поразило больше самого фильма. Альмодовар рассказывает в нем о простых испанцах – частью перебравшихся в Мадрид, а частью живущих в родной отсталой деревне. И нельзя сказать, что это идиллические герои; по ходу фильма они творят довольно страшные вещи. Но Альмодовар – эстет, интеллектуал, гомосексуал и богатый человек – этих своих героев любит. Любит просто как соплеменников, людей одной с ним крови.

Такой любви часто не хватает нашим творцам. Вместо нее мы встречаем интеллигентскую спесь, доходящую до социального расизма, и во многом именно это делает провинциальным и наше кино, и любое движение нашей мысли. Лишь полюбив Россию, мы сможем вновь заинтересовать ею весь мир.

«Известия», 25.05.2013

Скептики сраму не имут

Случилось то, чего многие с надеждой ждали, иные же опасались. Марат Гельман уволен с поста директора Музея современного искусства PERMM, созданного им же почти пять лет назад.

В последнее время Гельман терпит поражение за поражением. В позапрошлом году он был изгнан из Твери, где пытался воспроизвести свой пермский опыт, преобразив в музей еще один речной вокзал. Неудачным оказался завоевательный поход на Краснодар: город приветствовал культуртрегера потасовками и плевками. И вот теперь Марата Александровича разлучили с его любимым пермским детищем. Отныне и весь большой региональный проект Гельмана можно считать закрытым.

На одинокую борьбу Гельмана за окультуривание российских просторов поначалу нельзя было смотреть без сочувствия, как на всякое безнадежное предприятие. У нас в России столицы легко всасывают талантливых людей и с большим скрипом их отдают. В различные времена наиболее действенными механизмами для переноса культуры из столиц в провинцию были каторга, ссылка и эвакуация. Например, именно благодаря эвакуации в той же Перми возникла серьезная балетная школа. Но что делать, если у нас нет ни войны, ни репрессий? Как заставить Москву поделиться с губернскими городами хотя бы малой частью накопленных ею культурных ресурсов? Гельману показалось, что он нашел блестящий способ: просто прийти к губернатору и попросить денег из вечно бедствующего областного бюджета.

Это было нагло, но по-своему эффективно; примерно в той же манере действовал похотливый поручик Ржевский: девять девушек отхлещут по щекам, но одна все-таки согласится. В нашем случае согласились Пермь и – ненадолго – Тверь, что уже неплохо. Как же Гельману удалось обаять этих русских красавиц?

Сам Марат Александрович любит подчеркивать свой демонизм и магнетизм, представлять себя чуть ли не Березовским культурного фронта. В свое время он даже проводил в интернете конкурс стихов на тему «Чорный Гельман». На самом деле его успехи на ниве «джи-ара» (взаимодействия с государственными органами) имеют под собой здравую материальную основу. Он не предлагал властям региона разориться на культуру; напротив, он предлагал сэкономить на ее производстве. Он показывал: современная культура может и должна быть дешевой – недаром история музея PERMM начиналась с выставки «Русское бедное». Фьють! – и лучшие художники слетятся в ваш город. Щелк! – и лучшие дизайнеры приедут, чтобы его украсить. Красная буква «П» на въезде в город стоит недорого. Красные безголовые человечки, тут и там расставленные на улицах, не стоят почти ничего. Но зато – узнаваемый фирменный стиль! Зато – непрерывная суета фестивалей, брызги фуршетного шампанского, вся та столичная движуха, которой так не хватало угрюмому промышленному городу-миллионнику.

Эта перспектива дешевой культуры, готовой культуры, которую не нужно выращивать годами, а можно просто сорвать с московской грядки и отправить в рот, более того – не какой-то там посконной и доморощенной, а идущей в ногу с мировыми трендами, была настолько притягательна для прогрессивного губернатора Олега Чиркунова, что он и не думал обращать внимание ни на проклятия православных патриотов, требовавших изгнать посланца сатаны, ни на жалобы представителей местной, догельмановской культуры, голосом которых стал писатель Алексей Иванов. Более того, и новому губернатору Виктору Басаргину, сменившему Чиркунова, сперва нечего было возразить против логики гельмановского проекта.

Впрочем, возражения нашлись, и тоже вовсе не мистического, а вполне земного свойства. Бюджет гельмановского фестиваля «Белые ночи» – 250 млн рублей – показался краевым депутатам чересчур жирным. Выходит, что на культуру, столь дешевую в изготовлении, списывались вовсе не маленькие деньги и этот факт, вполне возможно, еще больше убеждал прежнее руководство области в эстетической правоте московского культуртрегера. Но теперь скептики, которых Марат Александрович посрамлял все эти годы с невозмутимостью циркового дрессировщика, могут торжествовать.

Виктор Басаргин говорит: «Все то хорошее, что дал краю и городу фестиваль, что понравилось жителям, должно быть сохранено в будущем». Гельман уходит, но он заслужил благодарность. Не за привозное эрзац-искусство, загородившее вид на местные культурные начинания. Не за ожесточенный самопиар, которым он сопровождает свою деятельность. А за то, что он и в самом деле расшевелил сонный муравейник, заразил и сторонников, и противников идеей культурной столицы в Предуралье и эта идея теперь уже не умрет.

А главная мораль этой пятилетней истории, мне кажется, вот в чем. Российской провинции не хватает не столько культуры, сколько культурной самостоятельности. Есть привычка оглядываться на Москву, которая и сама оглядывается то на Лондон, то на Нью-Йорк, и именно на этой вечной оглядке, то боязливой, то восторженной, то завистливой, построил свою игру Гельман. Но разве «пермский миф» Алексея Иванова или, скажем, «марийский миф» Дениса Осокина не может быть интересен всему миру без каких-либо скидок на провинциальность, как в свое время был ему интересен чуваш Айги или мордвин Эрьзя? Поэтому лучшее, что могли бы сделать столичные культуртрегеры, – это помочь местной культуре развиться и выйти на мировую дорогу, а не давить ее в зародыше броским демпинговым товаром.

«Известия», 25.06.13

Власть поэтов

Поэт Алексей Улюкаев поздно дебютировал в большой литературе. Его первая подборка в толстом журнале «Знамя» вышла в конце 2011 года, когда ему было 55 лет. Служители Евтерпы приняли его скромные дары с удивительной благосклонностью, и вскоре в том же издании вышли еще две подборки. В прошлом году поэт выпустил сборник стихов в твердой обложке, который был нежно облизан рецензентами. Казалось, перед бурно стартовавшим стихотворцем лежит ясная дорога: литературные премии, участие в фестивалях, выступления в шумных шалманах и детских библиотеках… Но тут вдруг пошла в гору его карьера по другой линии, куда менее интересной для любителей изящной словесности: Алексей Улюкаев, до того работавший заместителем председателя Банка России, несколько дней назад был назначен министром экономического развития.

Пресса запестрела тревожными заголовками: «Поэт ответит за рецессию», «Поэт ответит за ВВП». Похоже, теперь редкая статья о деятельности нового министра будет обходиться без цитат из его стихов. Экономистам впору учиться отличать ямб от хорея и гадать о будущем по случайно открытым страничкам улюкаевской книжки с непатриотичным названием «Чужое побережье».

Есть от чего прийти в отчаянье, если учесть тот образ поэта, который сложился в народном сознании. Согласно распространенному стереотипу, поэт – существо психические неустойчивое, неприспособленное к жизни, много пьющее, ненадежное как в амурных, так и в финансовых делах, да и вообще, как проговорился Пушкин, несколько глуповатое. И вот, выходит, человек такого склада теперь отвечает за наш экономический рост?

Впрочем, если мы оглянемся на мировую историю, то увидим, что социальные маски, которые в разные эпохи и в разных странах надевали на себя поэты, были не менее разнообразны, чем занятия веселых чижей из стихотворения Хармса: поэт-жрец, поэт-воин, поэт-колдун, поэт-ученый, поэт-актер, поэт-шут. И, разумеется, поэт-чиновник, поэт-царедворец. В XVIII-м, да и в XIX веке государева служба была естественным прибежищем для русских стихослагателей. Высоко поднялся Херасков, но еще выше – наш чудесный татарин Гавриил Державин, дослужившийся до министра юстиции. Насмехаясь устами Чацкого над екатерининскими вельможами, Грибоедов, особо не целясь, попал и в этих поэтов. Но автор «Горя от ума» и сам достиг известных степеней по ведомству иностранных дел – равно как и Тютчев, которому время от времени приходилось сочинять рифмованные поздравления начальству.

Революция привела к власти людей с фантазией. Плохие декадентские вирши писали Луначарский и Менжинский. А вот Иосиф Джугашвили, пока не сделался Сталиным, сочинял довольно миленькие стишата. При нем и после него коммунисты стали строже и скучнее: стихи Юрия Андропова и Анатолия Лукьянова – одинокие (хотя и хрестоматийные) примеры поэтического баловства на вершинах советской империи.

И все же ни в одном российском правительстве не было столько стихотворцев, как в нынешнем. В кабинете министров Улюкаева, без сомнения, радостно встретили братья по служению музам. Сочиняет стихи Аркадий Дворкович, еще один ключевой член экономического блока правительства. Глава МИДа Сергей Лавров – тоже поэт, и даже песенник (автор слов гимна родного МГИМО: «Это наш Институт, это наше клеймо»). И буквально только что освободился от державных трудов мрачный поэт-декадент Владислав Сурков.

В этот сложный период, когда в мировой экономике и политике устойчиво пахнет жареным, поэты в министерских креслах как нельзя кстати. Все промахи, все временные трудности можно было бы свалить на чиновных стихотворцев. Вы же понимаете, поэты – они как дети, что с них взять? Задумался о высоком, погнался за крылатой рифмой, убежал в широкошумные дубровы.

Тут уж пора насторожиться поэтическому сообществу: а вдруг именно поэты, а не геи и не иностранные агенты, будут объявлены виновниками неурядиц и недородов? Ведь предлагал же Платон изгнать поэтов из общества, так почему бы в будущем у нас не появиться законопроекту о запрете поэтической пропаганды?

А если серьезно – мешает ли сочинение стихов государственному управлению? Опыт многих прекрасных поэтов показывает: если уж поэт берется за какое-то дело, то в этом деле он достигает профессиональной состоятельности. Например, поэт Сергей Шестаков – математик, автор популярнейшего в стране школьного задачника. Андрей Сен-Сеньков – врач-иглотерапевт. Алексей Кубрик – реставратор антикварной мебели. А Владимир Костельман, еще один автор журнала «Знамя», – бизнесмен, один из богатейших людей Украины.

Что же до Алексея Улюкаева, «поэта-бухгалтера» (так, между прочим, называлась древняя статья Лимонова о Бродском), то его стихотворные опыты все же больше похожи на благородное хобби занятого человека и неплохую гимнастику ума. Этому хобби преданы без всякого отрыва от производства десятки тысяч других бухгалтеров, банкиров, заводчиков собак, инструкторов по стрельбе и ценных специалистов иного профиля, которых можно повстречать на сайте «Стихи.ру». Вот что на самом деле вредит госуправлению, так это танцы на барной стойке. Давеча один британский министр через это дело ногу сломал, и его, представьте себе, пока не уволили.

«Известия», 26.06.2013

Имперская линза

У меня есть любимый американский фильм The Sunshine Boys. Это фильм о двух старых комиках, которые в незапамятные времена выступали дуэтом, смертельно поссорились, а теперь должны выяснить свои отношения, чтобы на один вечер воссоединиться для прощального шоу. Я вспоминал про это кино в последние дни, когда ссора двух поэтов, случившаяся сорок с лишним лет назад, неожиданно оказалась в центре общественной дискуссии, потеснив и бирюлевскую овощебазу, и горячие точки мира.

Евгений Евтушенко побеседовал с Соломоном Волковым. Ожидалось, что говорить со знаменитым собеседником Бродского он будет прежде всего о Бродском – мол, не был гонителем, а был ценителем, и вообще жаль, что все так получилось. Это и было сказано, но разговор постоянно сбивался на что-то другое: что ел Евтушенко, что пил, каких женщин любил и как их бросал. А Бродский вдруг взял и протянул руку из могилы, сложив пальцы в непримиримый кукиш: именно так было воспринято интервью 1972 года, очень вовремя, как рояль из кустов, появившееся на интернет-портале Colta.ru. По этому сигналу началась повсеместная месиловка между бродскистами и евтушенковцами, от которой сложно было остаться в стороне человеку, неравнодушному хотя бы к каким-нибудь стихам.

Отчего же поссорились Иосиф Александрович и Евгений Александрович? Завидовал ли Евтушенко более глубокому, метафизическому дару своего младшего приятеля? Или, может быть, это Бродский завидовал раннему успеху и материальному благополучию Евтушенко? Или же они – экстраверт с интровертом – просто не сошлись психотипами? Все это может быть правдой, но отношения этой пары невозможно, да и неинтересно рассматривать, если не замечать участия в них третьей, наиболее могущественной стороны.

«Поэт в России больше, чем поэт» – это одна из самых известных строк Евтушенко. Понимать ее можно и так, что государство в России – это линза, способная зрительно увеличить поэта. Важность происходившего со страной и народом придавала вес и стихотворному слову. У поэта был выбор: он мог стать частью пейзажа, на который была направлена линза, рядом с комсомольскими стройками, надоями и намолотами, а мог сделаться кляксой на стекле, пятном на советской действительности. Бродский и Евтушенко выбрали разные стратегии игры с государством, и именно из этого вырос их конфликт.

Этот конфликт не нов в русской поэзии; можно вспомнить хрестоматийную пару Пастернак – Мандельштам. Пастернак всю жизнь, до самой истории с «Доктором Живаго», играл с властью в ленивый дачный бадминтон. Подобно Евтушенко, он ценил «огромность квартиры». «Ну вот, теперь и квартира есть – можно писать стихи», – сказал он по случаю мимолетного мандельштамовского новоселья. В ответ на это Мандельштам написал самое желчное из своих стихотворений. Но это не значит, что он сам не играл с государством, просто игра у него была своя. Как Блейк своим тигром, любовался он «веком-волкодавом», понимая, что они не разделены зоосадовской решеткой.

Живя в вегетарианские времена, Евтушенко и Бродский играли в менее рискованные игры, но их стратегии соотносились примерно так же. «Римская Империя времени упадка» – это расхожее сравнение Окуджава вставил в песню, а для Бродского имперство Третьего Рима было сердцевиной личного мифа, явленной нам в приторно-попсовых «Письмах римскому другу». Империя нуждалась в придворных поэтах и с неизбежностью плодила поэтов опальных. Бродский сделался первым среди опальных, вроде Овидия, а Евтушенко – первым из придворных, хотя я не рискну уподобить его Горацию – адресату одного из поздних эссе Бродского.

Но придворный поэт – не означает на 100 % сервильный, иначе пропадет смысл игры. Нет, нужны постоянные метания, фронда, прощупывание границ дозволенного, почти шпионская суета. Поэтому верноподданнические вирши в советских газетах перемежались у Евтушенко настолько убедительными прокламациями про «наши танки на чужой земле», что даже пламенная Новодворская отчасти признает его за своего.

Задача опального изгнанника была технически проще и поэтически благодатнее: знай себе пиши стихи и жди, когда Нобелевский комитет ткнет в тебя, как опытный ювелир в нужную точку кристалла, – и магический кристалл империи расколется.

Исчезновение державы обессмыслило спор антагонистов. Государству, стремившемуся к нулю, не нужны были ни придворные поэты, ни опальные. Евтушенко и Бродский успели впрок запастись славой, а вот для молодых поэтов, рассчитывавших прийти им на смену, перемена времен стала трагичной. Денис Новиков, благословленный обоими, сначала бросил писать стихи, а потом умер в пушкинские тридцать семь. Еще раньше покончил с собой Борис Рыжий, и все по той же причине: несоответствие амбиций резко упавшей цене приза.

А потом случилось нечто необычное для русской истории: государство укрепилось, вернуло себе утраченные позиции и стало даже помыкать обществом, но не пожелало возобновить игры со стихотворцами. В проекте «Гражданин поэт» Дмитрий Быков сделал главу государства основной мишенью – представим себе Мандельштама, каждую неделю пишущего что-нибудь вроде «Мы живем под собою не чуя страны». Популярность есть, но власть – безмолвствует, не карает и даже не награждает. Так и не напросился на гонения народный трибун Всеволод Емелин. Единственными, кто в последнее время смог втянуть власть в игру с рифмованными строчками, стали девушки из Pussy Riot, но это исключение лишь подтверждает правило.

И в то же время ажиотаж, который возник вокруг давней ссоры одного очень старого поэта и одного мертвого, говорит о массовой тоске по тем временам, когда поэтическое слово что-то значило для жизни страны, и даже, может быть, о запросе на нового большого поэта. Современное поэтическое сообщество, в основном состоящее из узких ремесленников и привыкшее злобно шипеть на любого соискателя всенародной славы, такой запрос удовлетворить не в состоянии. Возможно, это и к лучшему, а то, чего доброго, большой поэт вновь придет к нам в комплекте с надоями, намолотами и комсомольскими стройками.

«Известия», 30.10.2013

Новые кербабаевы

Актер Евгений Миронов сыграл немало прекрасных ролей. Не знаю, мечтал ли он сыграть Берды Кербабаева, но на днях, сам того не осознавая, он эту роль исполнил.

На страницах «Российской газеты» актер атаковал Юрия Полякова, главреда «Литературки», обвинил его в «низости» и обозвал «подлецом». «Нет никакого смысла спорить с Вашими нападками на личность и творчество Александра Солженицына, – пишет Миронов, – хотя гнусность тона и лживая суть обвинений в его адрес заставляют с содроганием вспомнить о самых мрачных страницах в истории нашей страны».

Одну страницу я точно вспомнил. Пожелтевшую газетную страницу сорокалетней давности (кстати, из той же «Литературки») с крупным заголовком «Конец литературного власовца». Там-то и отметился, сходя в гроб, туркменский классик Берды Кербабаев: «За свой долгий век я встречал разных людей. Попадались и такие, что не только соседей, но и мать, вскормившую их, готовы были оплевать. Они всегда вызывали омерзение. К ним отношу я и Солженицына».

Ему вторил соцреалист Михаил Алексеев: «Но можно ли молчать и терпеть, когда оскорблена совесть миллионов, когда возводится злобная и целенаправленная хула на самые великие наши национальные ценности…» и так далее, и тому подобное.

Как видим, стилистику тех мрачных страниц Евгений Миронов воспроизвел один к одному. Сорок лет бродили мы по пустыне и вот пришли в ту же точку, уткнулись в потный восточный халат дедушки Берды.

Кто бы мог подумать: нашелся-таки повод, по которому официозная «Российская газета», пламенно-оппозиционная «Новая газета» и либерально-плюралистическое «Эхо Москвы» – лебедь, рак и щука нашего информационного рынка – с энтузиазмом впряглись в единую кампанию травли.

Наверное, Поляков и вправду сказал нечто ужасное про Александра Исаевича? Обнажил его скрытые пороки, оскорбил родных и близких?

Ничего подобного. О Солженицыне Поляков написал восемь строчек, из которых сомнения вызывает ровно одно предложение: «Солженицын не просто уехал в свое время из Советского Союза (а СССР, хотим мы того или нет, по сути одна из политических версий исторической России), но и фактически призывал американцев начать против него войну».

Разумеется, Солженицын не «просто уехал», а был принудительно выслан. Тут Юрий Поляков явно дал маху. А вот о второй части этого предложения имеет смысл поговорить поподробнее.

Защитники Солженицына единодушны: никаких подобных призывов Александр Исаевич не произносил. Но если нет огня, то откуда взялся дым?

Наталия Дмитриевна, вдова писателя, уверяет, что Поляков воспроизводит клевету, состряпанную 5-м управлением КГБ. Литературовед Людмила Сараскина ссылается на слова самого Солженицына о том, что его якобы «переврала американская пресса».

Но вот что странно: серьезные люди спорят, ставят на кон свои репутации, но ни один из них не говорит: а какие, собственно, призывы имеются в виду?

В романах Солженицына («Архипелаг ГУЛАГ», «В круге первом») в самом деле есть эпизоды, в которых персонажи призывают американскую атомную бомбу на головы советских вождей. Но автор, как мы знаем, за персонажей не отвечает.

А вот за эти слова автор, без сомнения, отвечает: «Коммунистические лидеры говорят: „Не вмешивайтесь в наши внутренние дела. Позвольте нам душить наших граждан в тишине и покое“. Но я говорю вам: вмешивайтесь больше и больше, вмешивайтесь столько, сколько вы можете. Мы просим вас прийти и вмешаться».

Это из речи Солженицына перед представителями профсоюзов США, произнесенной в июне 1975 года. Всего писатель произнес пять речей на американской земле, они были в том же году изданы YMCA-Press в сборнике под названием «Американские речи».

Я привел цитату в обратном переводе с английского, поскольку русский оригинал, кажется, довольно трудно найти. Впрочем, английские тексты этих речей сразу же стали фактом американской политической жизни; они цитируются во множестве политологических книг и до сих пор переиздаются.

Дело в том, что Солженицын выступил в удачный момент: в США начиналась очередная президентская кампания, и Рональд Рейган, борясь за республиканскую номинацию, ухватился за изгнанного писателя как за важного идейного союзника в борьбе против политики разрядки, придуманной тогдашними лидерами демократов. Тогда Рейган назвал Солженицына «великим маяком человеческой храбрости и нравственности». Через несколько лет он все-таки стал президентом, и в его концепции «СССР – империя зла» был отзвук мысли Солженицына о том, что нравственность в политике выше закона.

Вся последующая внешняя политика США воплощает идеи, высказанные тогда Солженицыным: Америка – главная сила добра и должна сеять это добро по всему миру, не стесняя себя суверенитетом других государств. Отдельные абзацы упомянутой речи мог бы произнести Барак Обама.

Более того, в этом же духе сейчас высказываются и многие вожди «либеральной интеллигенции», умоляющие США давить Россию где только можно.

Нет, «фактически» Солженицын не призывал американцев нападать на нашу страну: из приведенной цитаты такого вывода сделать нельзя. Но гуманитарные бомбардировки Югославии, «цветные революции» и «арабская весна», петля на шее Саддама и истерзанный труп Каддафи – все это никак не противоречит тогдашним мыслям Александра Исаевича. Он подсказал, он подучил. Может быть, позже у него был повод в этом раскаяться. Но что было, то было.

Умаляет ли это величие писателя? Мне кажется, что нет. Солженицын прекрасен тем, что спорен. В нем спорно все – и литературные достоинства его книг, и политические взгляды, и причудливый вклад, внесенный им в развитие русского языка.

Бесспорно только одно – масштаб личности.

Из всех книг Солженицына мне больше всего нравится «Бодался теленок с дубом». Это лирическая книга: в ней он пишет не о судьбах России, не об ужасах лагерей, а о себе. В ней он и маленький человек, живущий в страхе, вечно что-то прячущий и перепрятывающий, и титан, бросающий вызов Олимпу. Вроде и русская история, а совершенно американская: одиночка против системы.

Юрия Полякова, конечно, пока трудно сравнивать с Солженицыным по масштабу его исторических деяний, тут его оппоненты правы. Но сегодня он сам выглядит как одиночка против системы. И если он говорит вещи спорные и даже возмутительные, то не стоит поступать с ним так, как советские кербабаевы поступали с автором «Архипелага ГУЛАГ». Вообще ни с кем не стоит.

«Известия», 30.09.2014

Певец Кавказа и крымская платформа

Вновь всплыла старая проблема лермонтоведения: писал или не писал Михаил Юрьевич Лермонтов «Прощай, немытая Россия»?

Конечно, я помню эти стихи из школьной хрестоматии, а хрестоматия врать не может. Вместе с тем мне кажутся вескими доводы людей, полагающих, что эти строки были злонамеренно приписаны поэту уже после его ранней гибели.

На самом деле меня устраивают обе версии. Не писал? Ну и хорошо. А если написал, то будем считать, что гению простительно.

Спорное стихотворение вспомнил Владимир Путин на своей пресс-конференции, отвечая на вопрос о «пятой колонне», о том, чем она отличается от оппозиции.

По мнению Путина, «оппозиционер, даже очень жесткий, в конечном итоге до конца борется за интересы своей родины, а „пятая колонна“ – это те люди, которые исполняют то, что продиктовано интересами другого государства, и их используют в качестве инструмента для достижения чуждых нам политических целей».

Например, Лермонтов, по словам президента, был оппозиционером, но вместе с тем патриотом.

Я бы уточнил: Лермонтов, конечно, не был оппозиционером в современном смысле, он не принадлежал ни к какой политической организации и не ходил на «писательские прогулки» – ну, если только под ручку с дамой. А кем же был Лермонтов? Бунтарем, как и положено романтическому поэту.

Но как раз для романтического сознания «бунтарь» и «патриот» – понятия родственные, а вовсе не противоположные. Немецким патриотом считался студент Занд, убийца Августа Коцебу. Патриотом Греции был князь Ипсиланти, прообраз Игоря Стрелкова. Наконец, разве декабристы не были патриотами? Конечно, были – ведь они действовали из чистой любви к Отечеству, не будучи направляемы ни одной иностранной державой.

Впрочем, Пушкин, пылко поддерживавший декабристов, к тридцати годам стал образцовым консерватором. Я уверен, что консерватором, да еще каким, сделался бы и Лермонтов, если бы не мартыновская пуля. Стало быть, дуэльные выстрелы, вину за которые русское прогрессивное общество традиционно возлагало на козни Третьего отделения, возможно, лишили Россию сразу двух влиятельных лоялистов, которые весьма пригодились бы ей позже, в эпоху великой реформы.

Обращение президента к примеру Лермонтова, к примеру юной дерзости и интеллектуального бунта переворачивает прежнюю полуофициальную концепцию, согласно которой полезной считается оппозиция «умеренная», а вредной – «радикальная». Нет, говорит нам Путин, дело вовсе не в этом – или, по крайней мере, не только в этом. Дело в том, где у оппозиции находится, выражаясь международным юридическим языком, «центр жизненных интересов».

Иными словами, оппозиция, как и буржуазия, бывает национальной, а бывает компрадорской.

Одни искренне стремятся искоренить кричащие безобразия нашей жизни, другие желают использовать эти безобразия для захвата власти, неизбежно приходя к лозунгу «чем хуже, тем лучше». Одни предлагают свое видение самостоятельного развития страны, других беспокоит только то, что мы сорвались с американского поводка и не хотим бежать в единой своре «цивилизованного мира». Одни прислушиваются к своему народу, для других окружающее население, пресловутые «86 %», – досадная помеха, не позволяющая раззудеться их «элитным» плечам.

Вот эту-то компрадорскую оппозицию мы и называем то либералами, то прогрессивной общественностью, то «пятой колонной» – в общем, как бог на душу положит. Между тем тот вопрос про «пятую колонну», который был задан президенту скорее с фрондерскими намерениями, именно сейчас должен быть разрешен содержательным образом.

Пока текли тучные годы, все виды оппозиции можно было заметать под коврик единым веником, просто чтобы не мешала. Торжествовала относительная бесконфликтность. Когда над страной хлещет ливень из нефтедолларов, какая разница, кто сколько насобирал в свое персональное ведерко? Все равно всем что-то досталось – кому-то особняк в Белгравии, кому-то иномарка средней паршивости.

Поэтому и аудитория разоблачений Навального в конечном счете стала концентрироваться вокруг тех же политических компрадоров, один из ярких представителей которых, Геннадий Гудков, кстати, недавно приобрел недешевый домишко в Лондоне.

Но теперь мы вступаем в тощую полосу: по крайней мере, два года великого поста президент нам обещал. Отныне любой политический курс будет кого-то делать богаче, а кого-то беднее, в худшем же случае мы все будем беднеть, но тоже неравномерно. Это будет порождать конфликты уже не между кабинетами отдельных чиновников или блогами отдельных активистов, а между огромными социальными слоями, между отраслями или регионами.

Теперь, когда экономическая власть довела население до растерянности, граничащей с паникой, мы не можем всех недовольных зачислять в «пятую колонну» – что же мы будем делать, если недовольны будут пресловутые 86 %?

Теперь позиция «жираф большой, ему видней» – это вообще не позиция патриота. Лермонтов бы не одобрил. Жираф – как правительственный, так и центробанковский – неубедительно показывает свою компетентность и еще менее убедительно рассказывает, чего и как он намерен добиться.

Это недовольство и эти конфликты должны транслироваться в публичную политику. Альтернативные идеи должны громко звучать и серьезно обсуждаться. Новые люди, способные заменить не справляющихся чиновников, должны быть видны обществу. Отсутствие внятной, дотошной и дерзкой оппозиции не укрепляет власть. Напротив, оно, деморализуя патриотических оппонентов власти, дает шанс ее фанатичным врагам.

Хотя, по признанию президента, границу между оппозицией и «пятой колонной» провести трудно, нужно научиться это делать, причем ровно для того, чтобы национальной оппозиции дать максимальную свободу, а вот псевдооппозицию, компрадорскую оппозицию, мягко вытеснить на обочину публичного поля.

Самый простой тест, который можно предложить, подсказывает сама «пятая колонна», она его очень любит. Это – отношение к российскому Крыму.

Историков будущего еще ждут споры о том, могла ли Россия уклониться от воссоединения с Крымом. Но, похоже, это событие уже тем послужило Отечеству, что четко выявило всех тех, чей центр жизненных интересов находится не в России и не с русскими. «Крымская платформа» – это сегодня то, что способно объединить власть и национальную оппозицию вокруг высших целей и в то же время создать основу для реального политического плюрализма.

«Известия», 18.12.2014

Пастернак: поэт против проекта

Борису Пастернаку исполняется 125 лет, но юбилейных речей не хочется. Каратели обстреливают Донецк. Бандеровцы маршируют по Одессе – родному городу отца поэта. Едва не отменились электрички, не раз им воспетые. Рубль, опять же, упал, дорожают овощи. Там видели баклажаны по 600 рублей, тут кабачки по 400. Пастернак тоже нынче дорог.

Пастернак – это корнеплод. Он очень полезен. Специалисты говорят, что он повышает потенцию. Фамилия Пастернак как нельзя лучше подходит поэту чувственной любви, извивов женского тела, восторга и радости жизни, второму в нашей поэзии после Пушкина.

В Советском Союзе, самой читающей стране мира, но явно не самой гурманской, многие узнавали поэта Пастернака раньше, чем растение пастернак. Я из их числа.

Вернее, сначала я услышал стихи. Это были восемь строк из «Августа», прозвучавшие в телепередаче «Очевидное – невероятное» где-то в конце 1970-х:

Был всеми ощутим физически

Спокойный голос чей-то рядом.

То прежний голос мой провидческий

Звучал, не тронутый распадом:

Прощай, размах крыла расправленный,

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство.

Автора не назвали, но я сразу подумал: кто бы это ни был, отныне он – мой любимый поэт. Примерно через два года я узнал имя автора: Борис Пастернак.

Так сбылось написанное им про «восемь строк о свойствах страсти»:

О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.

Эти строки, в свою очередь, – эхо финальных слов Горацио из «Гамлета», которые в руганом-переруганном переводе самого Пастернака звучат так:

Расскажу о страшных,

Кровавых и безжалостных делах,

Превратностях, убийствах по ошибке,

Наказанном двуличье и к концу –

О кознях пред развязкой, погубивших

Виновников.

Эта особенность слуха очень характерна для Пастернака: эпоха кричит ему о страшных, кровавых делах, а он, как бы намеренно не понимая, чего от него хотят и ждут, пишет о грешках против семейных устоев, о локтях, ладонях, скрещеньях рук, скрещеньях ног. Так и в знаменитом разговоре со Сталиным о судьбе арестованного Мандельштама: тот ему о деле, пахнущем будущей кровью, а этот: «Я хотел поговорить с вами о жизни и смерти».

В советские времена, когда любители большого стиля в поэзии еще не были придавлены могильной плитой Бродского, Пастернак входил в «большую четверку» поэтов, наиболее чтимых фрондирующей интеллигенцией.

Подразумевалось, что члены этой четверки отвечают двум требованиям: они писали несоветские стихи и преследовались советской властью. У Пастернака, впрочем, был низкий балл по обоим пунктам.

Его истинная компания в поэзии – это не богема Серебряного века, не посетители башни Иванова, а «Тихонов, Сельвинский, Пастернак», да еще Багрицкий, в стихах которого перечислена эта троица. «Нас мало. Нас, может быть, трое // Донецких, горючих и адских»: в этих строчках Пастернак вряд ли имел в виду манерную Ахматову или Цветаеву, с которой его связывал лишь долгий виртуальный роман.

С преследованиями тоже было неважно. Мандельштама сгноили в лагере, Цветаева повесилась, у Ахматовой расстреляли мужа и посадили сына, а Пастернак, как правильно заметил Галич, «умер в своей постели», причем постель эта находилась в элитном дачном поселке.

«Репрессии» продолжались три последних года жизни и свелись – хвала хрущевской оттепели – к газетной травле («роман не читал, но осуждаю») и исключению из СП.

И вместе с тем Пастернак был не только любим тайными и явными «антисоветчиками», но и особо символичен для них, равно как и для их противников. Можно сказать, что параллельно поэту Пастернаку существовал его интеллигентский стереотип, «проект Пастернак».

«На нынешнем беспастерначье и Евтушенко Пастернак», – говорили знатоки поэзии. «Пастернакипью» клеймили молодых авторов журнальные литконсультанты. Иван Шевцов в романе «Тля» заставляет своих героев, художников, обсуждать именно стихи Пастернака. Невинное стихотворение поэта, спетое в фильме «Ирония судьбы», воспринималось как фига в кармане. Наконец, эпоха «возвращенной литературы» в перестроечное время открывается в 1988 году публикацией в «Новом мире» романа «Доктор Живаго».

Возможно, наиболее близкой и родной для советского интеллигента чертой личности Пастернака была его способность сочетать внутреннюю духовную свободу с бытовой устроенностью, каким-то органическим мещанством («когда ты падаешь в объятья в халате с шелковою кистью» – это почти «диванчик плюш, болванчик из Китая»).

Способность очень соблазнительная, скажем, для гуманитария, который, оттрубив всю неделю в Институте международного рабочего движения, в воскресенье едет к отцу Меню, чтобы помолиться в компании таких же, как и он, культурных людей с хорошими лицами, половина которых увлекается собиранием икон, – и плевать ему было на то, что свой налаженный быт Пастернак купил не идеологическим лакейством, а изнурительным переводческим трудоголизмом.

Да и вообще кого еще чтить владельцам дач в Кратово или Фирсановке, как не поэта-дачника, певца подмосковных рощ?

Разумеется, был еще и нобелевский казус. Пастернак был первым отечественным литератором, вокруг которого возникла шумиха с участием Запада. Можно даже сказать, что он, сам того не желая, стал первым советским диссидентом, поскольку диссидент – это не просто несогласный, а несогласный, за судьбой которого внимательно следит Запад.

До выхода «Доктора Живаго» западной общественности не было никакого дела до того, что происходит с русскими писателями и поэтами. Лион Фейхтвангер, Андре Жид, Ромен Роллан и т. п. не рвались вытаскивать из ссылки Мандельштама, спасать от расстрела Бабеля или Павла Васильева. Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» никак не обсуждалось интеллектуалами цивилизованных стран. Этих проблем не существовало ни для них, ни тем более для западных правительств.

И лишь начиная с 1957 года жертвы советской цензуры становятся героями на Западе. Дальше пошло по накатанной: Солженицын, Бродский, альманах «Метрополь»…

Как раз к нынешнему юбилею ЦРУ рассекретило документы, из которых следует, что именно эта организация стоит и за широкой публикацией «Доктора Живаго», и за присуждением автору романа Нобелевской премии. По мере раскрытия секретов более позднего времени мы, возможно, будем все больше и больше узнавать о том, как на самом деле была организована поддержка неподцензурной литературы в СССР.

Так или иначе, советской либеральной интеллигенции больше нет, а ее наследники в массе своей до Пастернака не доросли: в качестве кумиров им больше подходят Pussy Riot. «Проект Пастернак» закрыт, и нам предстоит открывать реального Пастернака, со всеми его противоречиями, высокими болезнями роста и озарениями.

Птица в болотах, по рекам – налим,

Уймища раков.

В том направлении берегом – Крым,

В этом – Очаков.

За Николаевом книзу – лиман.

Вдоль поднебесья

Степью на запад – зыбь и туман.

Это к Одессе.

Было ли это? Какой это стиль?

Где эти годы?

Можно ль вернуть эту жизнь, эту быль,

Эту свободу?

Ах, как скучает по пахоте плуг,

Пашня – по плугу,

Море – по Бугу, по северу – юг,

Все – друг по другу!

Миг долгожданный уже на виду,

За поворотом.

Дали предчувствуют. B этом году –

Слово за флотом!

«Известия», 10.02.2015

Бродский наш

Двадцать четвертого мая Иосифу Бродскому исполнилось 75 лет. Этот юбилей имеет двойственный оттенок.

Свои пятьдесят поэт отметил сам; свое столетие он встретит на другом берегу Леты, где память о нем застынет в своей окончательной форме.

Но сейчас его лодка все еще плывет. Сейчас мы вспоминаем поэта, который хотя и умер целое поколение тому назад, но по возрасту своему мог бы жить и действовать в наши дни, как живут и действуют иные его ровесники и даже люди постарше.

Воздержимся от трафаретного «Бродский всегда живой, Бродский всегда с тобой», но в каком-то смысле Бродский и впрямь остается действующим лицом. Его путь в литературе еще не исчерпан и не окончился с его физической смертью.

Основное содержание этой посмертной биографии довольно парадоксально. Это борьба за звание русского поэта.

Нобелевская премия, полученная за русские стихи, ему это звание не гарантировала.

Русскость Бродского часто ставилась под сомнение. Во многом именно из-за Бродского литераторы «патриотического» лагеря стали развивать неуклюжую и надуманную, как птолемеевы эпициклы, теорию разделения поэзии, написанной на русском языке, на «русскую» и «русскоязычную».

Повторяя вслед за Клюевым «наши соловьи голосистей, ох, голосистей», они стремились противопоставить Бродскому как чемпиону «русскоязычной» поэзии то Николая Рубцова, то Юрия Кузнецова – авторов выдающихся, но все же куда более скромных по своему голосовому диапазону. Это был неблагодарный сизифов труд.

Нерусскость Бродского виделась, конечно же, и в его сугубо городском происхождении («оторванность от корней»), и в крайнем рационализме его неумолимой стихопорождающей машины (стихи, идущие «от головы» и «от сердца» – любимая дихотомия советских внутренних рецензентов).

Но и люди западнического склада воспринимали Бродского как поэта не вполне русского, хотя для них это был плюс, а не минус. Бродский, на их взгляд, был в первую очередь гражданином мира, наследовал не столько своим предшественникам в русской поэзии, сколько непосредственно английской традиции, а его место виделось в мировом пантеоне культуры – рядом с такими англоязычными современниками, как Оден и Хини, поодаль от соотечественников.

Этот миф основан на преувеличениях. Известно, что на момент написания «Большой элегии Джону Донну» поэт толком не знал ни стихов Донна, ни английского языка. Он был просто самопальным англоманом с «тоской по мировой культуре» (Мандельштам), а его представление об Англии было, вероятно, почерпнуто из переводческих трудов Маршака. То, что он в итоге действительно стал частью мировой культуры, в том числе и англоязычной, – результат его волевого усилия, но никак не образовательного фундамента.

Задолго до Бродского осваивать и присваивать наследие англичан стал Лермонтов, который первым из наших больших поэтов прочел английских романтиков на языке оригинала. Его «Мцыри» – типичная английская романтическая поэма, написанная по-русски. Байрон и Кольридж читаются после нее как нечто уже знакомое. Но никто никогда не сомневался в русскости Лермонтова – как и в русскости Пушкина, писавшего на языке, которым редко пользовался в быту.

Когда Бродский вдохновляется образом Байрона («Новые стансы к Августе»), он это делает, вторя Лермонтову, становясь всего лишь «еще одним не-Байроном».

Марина Цветаева – еще один русский предшественник Бродского. В ее зрелых вещах («Новогоднее», «Попытка комнаты» и т. п.) его поэтика уже вполне намечена, оставалось только брать и развивать. Это влияние Бродский с благодарностью признавал и сам, но как же оно хорошо замаскировано дружбой с Ахматовой!

Однако же стоит вдуматься: «поэт-бухгалтер» (по давнишнему определению Эдуарда Лимонова), накрепко связанный с Ленинградом, по сути наследует поэту, ставшему символом гипертрофированной искренности, – и к тому же москвичке.

Семидесятипятилетний юбилей – повод взглянуть на результаты этой посмертной борьбы. Иосиф Бродский, поэт-эмигрант, который некогда считался поэтом для эмигрантов, будущих эмигрантов или внутренних эмигрантов, к настоящему времени воспринят русским обществом как свой, воспринят без оговорок. Идея назвать именем Бродского улицы в Москве и Санкт-Петербурге кажется теперь естественной и не вызывает никакого протеста.

Бродский вошел в культурный код образованного русского человека; Максим Соколов писал, что Бродский – последний поэт, которого может процитировать журналист, не рискуя нарваться на непонимание читателя.

Наконец, приобретшее в последний год актуальность стихотворение Бродского «На независимость Украины» полностью реабилитировало автора в глазах патриотической общественности, хотя переосмысление его гражданской позиции в сторону «имперства» (возможно, столь же натянутое, как и его трактовка в качестве банального «антисоветчика») идет уже давно.

Но в то время как русский читатель осваивал Бродского, русская поэзия его преодолевала.

Бродский не просто задал высочайшую техническую планку русской версификации. Бродский подарил нам и технологию, с помощью которой любой мало-мальски образованный человек может написать кондиционное русское стихотворение. Если Ахматова, по ее словам, «научила женщин говорить», то Бродский научил говорить графоманов.

Можно было попытаться штурмовать эту вершину в лоб, создавать тексты еще более сложно устроенные, еще более насыщенные. Так поступили метаметафористы (Жданов, Парщиков), но их попытка имела лишь ограниченный успех. Плодотворнее и спасительнее для поэзии был уход от поэтики Бродского как можно дальше – в абсурд, верлибр, минимализм, иронический китч.

Здесь и кроется ответ на часто задаваемый вопрос: почему до сих пор не появился поэтический гений, равный Бродскому? Да потому и не появился, что Бродский исчерпал собой тот тип письма, который на данный момент опознается массовым читателем как творение поэтического гения, – обстоятельный, монументальный «большой стиль». Новых бродских ищите на сайте «Стихи.ру» – там их тысячи.

Контраст между новыми типами поэтики и поэтикой Бродского, может быть, радикальнее всего выражен в стихотворении Германа Лукомникова:

Я – з/к языка.

Предельный лаконизм. Но разве не то же самое хотел нам сказать Иосиф Бродский?

От всего человека вам остается часть речи. Часть речи вообще. Часть речи.

«Известия», 25.05.2015

Памяти демона

В Петербурге погиб Мефистофель. Среди бела дня неизвестный рабочий сокрушил его ломом, а другие неизвестные погрузили обломки в «Газель» и увезли в неизвестном направлении.

Доходный дом архитектора Лишневского на Лахтинской улице называли «дом с Мефистофелем» из-за странного горельефа в верхней части фасада: с высоты на прохожих зловеще смотрел пожилой дяденька, обрамленный стилизованными крылами нетопыря.

В петербургском контексте дом 1911 года постройки, довольно типичный для своего времени, выглядит относительным новоделом; показательно, что лишь в 2001 году он был включен в список «вновь выявленных объектов, представляющих историческую, научную, художественную или иную ценность».

Я не склонен к суевериям, но мне бы в таком доме было жить неуютно. Там ведь не только Мефистофель. Еще выше находится совсем уж чудовищное изображение – то ли ворон, то ли фантастическое насекомое с огромным клювом-жалом. Если бы я увидел такое в кино, я бы сразу понял, что смотрю фильм ужасов.

Впрочем, петербуржцы – народ, закаленный блокадой и кучей революций. «В Петербурге жить – словно спать в гробу», – написал Осип Мандельштам, а в гробу не беспокоятся о декоре.

И тем не менее я бы не удивился, если бы ликвидация Мефистофеля оказалась делом рук особо невезучего жильца, приписавшего свои несчастья дурному глазу демона.

Однако неравнодушная общественность тут же обвинила в акте вандализма неких православных экстремистов, фанатиков, мракобесов: мол, напротив дома строится храм Ксении Петербуржской, и будущие прихожане недовольны, что по дороге к храму им придется смотреть на дьявольский лик.

И правда, нельзя же упустить такую замечательную рифму: в то время как ИГИЛ уничтожает сирийскую Пальмиру, наши доморощенные игильчата принялись за Пальмиру Северную. К тому же опять, получается, мы бросаем вызов мировому тренду: в передовой Америке ставят памятник Сатане, а в ретроградной России памятник Сатане разрушают.

Вывод привычный: надо валить из этой страны.

Подыгрывая торопливой общественности, ответственность за демефистофелизацию дома на Лахтинской взяли на себя «Казаки Петербурга». Но это лишь запутало дело: тут же выступили другие казаки, заявив, что никаких «Казаков Петербурга» в природе не существует. Вероятно, это такая же фиктивная организация, как и пресловутые «Коммунисты Санкт-Петербурга и Ленинградской области», от имени которых периодически выпускаются разные абсурдистские заявления.

Между тем налицо интересная коллизия.

С одной стороны, дом Лишневского, а вместе с ним и низринутый Люцифер, находится под охраной государства, то есть надо его защищать, протестовать и поднимать шум. С другой же стороны, защищать чертей – дело новое, неизведанное. Ходорковского защищали, Навального, Pussy Riot. А Мефистофеля – пока не приходилось.

Вот что теперь делать? Выходить с футболками JE SUIS MEPHISTO? Это как-то нескромно, знаете ли. Устраивать протестное целование козлиного зада? Негигиенично.

Самые умные эту коллизию поняли, и быстро распространилась версия о том, что дяденька на горельефе – это на самом деле не Мефистофель как таковой, а наш великий певец Федор Шаляпин. Да, в роли Мефистофеля, но ведь Шаляпин. Мол, обожал его архитектор, вот и увековечил. А нетопыриные крылья на самом деле – контур суфлерской будки, хотя что делать оперной звезде в суфлерской будке – решительно непонятно.

Версия эта сомнительна, зато в некоторых источниках можно прочитать, что в первоначальных чертежах архитектора Лишневского никакого Мефистофеля не было, а появился он по настоянию нового владельца дома, якобы сатаниста.

Впрочем, эпоха тогда была декадентская и с нечистой силой кто только не заигрывал. И врубелевского Демона можно вспомнить. И строки Федора Сологуба:

«Когда я в бурном море плавал // И мой корабль пошел ко дну, // Я так воззвал: „Отец мой, Дьявол, // Спаси, помилуй, – я тону“».

И Валерий Брюсов ему вторил, с той же рифмой и с тем же корабельным образом: «Хочу, чтоб всюду плавала // Свободная ладья, // И Господа и Дьявола // Хочу прославить я».

И в ту же степь пускался нежнейший Бальмонт: «Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог, // Одному – мои стоны, и другому – мой вздох, // Одному – мои крики, а другому – мечты, // Но вы оба велики, вы восторг Красоты».

Вот в каком культурном контексте возникли две странные фигуры на фасаде дома Лишневского.

А через шесть лет власть в России упала в руки настоящих бесов. И это был такой ИГИЛ, с которым ИГИЛ сирийско-иракский не имеет шансов сравниться ни по числу убитых, ни по количеству уничтоженных культурных сокровищ. Разрушенные и загаженные церкви, превращенные в концлагеря монастыри, бессмысленно разрытые кладбища.

Оказавшись в любом старом русском городе, невольно думаешь: как же была бы богата и прекрасна наша страна, если бы этого кошмара в ее истории не было.

А начиналось все в том числе и отсюда, с невинного на первый взгляд изваяния старого, усталого черта.

Великий маг Алистер Кроули, узнав о том, что над московским Кремлем вместо знакомых ему орлов вознеслись кровавые пентаграммы, даже пытался отправить письмо Сталину, предлагая свои консалтинговые услуги в организации правильного культа Бафомета. Однако дело не выгорело, так что культурно-историческое наследие сатанизма в нашей стране крайне невелико. У «православного ИГИЛа», которым нас так пугают, попросту нет достойного фронта работ.

Но пугать продолжают, так что стоит присмотреться: что же нам выдают за «православный ИГИЛ»?

В православии нынче есть разные люди – и темные, и фанатичные, и просто не очень умные, – но как только случается какая-то громкая ультраправославная акция против культуры, за ней обязательно стоит одна и та же публика. В Петербурге это мифические казаки, а в Москве – Дмитрий Цорионов-Энтео.

По Сети сейчас гуляет фотография, на которой в одном ряду сидят бывшая пуська Самуцевич, Дмитрий Энтео, идейный вдохновитель Pussy Riot Верзилов и не нуждающийся в представлении Марат Гельман.

Так что недалеки от истины те, кто утверждает, что Энтео – такой же перформансист-постмодернист, как и те, кому он якобы противостоит. На самом деле все еще проще и смешнее: это вообще одна шайка-лейка. Балаганный конфликт Бима и Бома, глядя на который лучше на всякий случай держаться за кошелек.

Кстати, о кошельке: после нападения Энтео на выставку в Манеже цена на работы Вадима Сидура, как говорят, выросла на 20-30 %. Вот вам и «православный ИГИЛ».

Акция на Лахтинской тоже похожа на провокацию, цель которой – поставить множество разумных и взрослых людей в такое положение, когда они вынуждены вступаться за права Сатаны. А там, глядишь, и пошире окошечко Овертона откроем.

Это не значит, что заслуженного черта не нужно восстанавливать. Он обязательно должен вернуться на свое место. Пусть смотрит своими грустными глазами на торжество Ксении Петербуржской и знает: никогда больше здесь не победит темная сторона.

«Известия», 28.08.2015

Неоднозначный бард

Прижизненные амбиции Владимира Высоцкого как поэта в той относительно узкой и все более сужающейся области, которая называется собственно поэзией, известны. Теперь кажется странным, что народный любимец на полном серьезе мечтал издать сборник стихов, хотел быть членом Союза писателей и обижался, что серьезные, статусные поэты, наподобие Евтушенко, никак не хотели брать его в свою песочницу.

Доживи Высоцкий до наших дней, он увидел бы, насколько реальными и в то же время иллюзорными были его мечты. Стихотворную книжку может издать каждый, союзы писателей превратились в ничтожество, и никто туда особо не рвется. Наконец, поэтам с гитарой нынче дают поэтические премии наравне с просто поэтами – как это было в прошлом году с Юлием Кимом.

С другой стороны, Высоцкий не оказал явного влияния на пути развития русской поэзии.

Если брать его современников, то не только Иосиф Бродский, но и, допустим, Борис Слуцкий оказались более плодотворной точкой отсчета для новых поэтов. (Характерная полемика звучит в стихах Бориса Рыжего: где у Высоцкого «профиль Сталина», там у Рыжего – «Профиль Слуцкого наколот на седеющей груди».)

И в то же время, если говорить о воздействии на общество в целом, Владимир Высоцкий остается одним из главных людей, определивших русский, советский двадцатый век. Огромность его влияния, так сказать, «по модулю» бесспорна, а вот было ли оно положительным или отрицательным – об этом, возможно, будут спорить еще долго.

В случае Высоцкого природный гений удачно совпал с социально-экономическими условиями для его проявления. Распространение магнитофона среди советских людей означало в 1960-х годах не меньшую революцию, чем в наше время появление социальных сетей.

Эра бардов была эрой магнитофонов. Хриплый голос Высоцкого как нельзя лучше гармонировал с хрипом писаной-переписанной ленты.

Музыка не только стала «несущей частотой» для стихов, помогающей публике воспринять стихи и заглаживающей их неровности. Взяв в руки гитару, поющие поэты нащупали и некую брешь в системе идеологического контроля.

Советская власть крайне трепетно относилась к печатному тексту и к своей монополии на печать. Изготовление самиздата было как минимум поводом для обыска. А вот пленки с песнями можно было переписывать друг у друга невозбранно. Больше того, можно было и концерты устраивать в каких-нибудь НИИ, зарабатывая хорошие и, разумеется, никак не учитываемые государством деньги.

Экономическое положение Владимира Высоцкого в тогдашнем обществе крайне важно для понимания его взгляда на мир и его целевой аудитории. Регулярные гастроли по стране с неофициальными концертами фактически делали его теневым предпринимателем, частью параллельной экономики, экономики цеховиков и фарцовщиков, воров в законе, завмагов и товароведов.

Вспомним фильм «Иван Васильевич меняет профессию», где песня Высоцкого звучит из магнитофона, украденного из квартиры Шпака – стоматолога, явно имеющего левые доходы. Не забудем, что магнитофоны поначалу были доступны не всем, и в первую очередь они оказывались отнюдь не в руках скромных бюджетников.

Разумеется, интеллигентный изобретатель Шурик тоже мог слушать и ценить Высоцкого. В моем детстве, в последние годы жизни барда, его записи звучали как в «приличных» семьях», с иконами по стенам и альбомом Босха на книжной полке, так и в семьях совсем простых.

Слушали Высоцкого все, но почему-то Гайдай со своей социальной зоркостью указал нам именно на Шпака. И ведь пел Высоцкий не о шпаках. Пел о шахтерах, спортсменах, альпинистах, солдатах. О сильных людях – за что и был ими любим.

Возможно, дело в том, что весь этот песенный альпинизм был не более чем метафорой. Под любой «профессиональной» маской Высоцкий пел о себе – об индивидуалисте, одиноком волке, окруженном флажками. Ну так ведь и любого фарцовщика окружали флажки компетентных органов.

Его лирический герой – типичный субпассионарий, бесстрашный человек, готовый пожертвовать собой ради женщины, денег, чести – словом, ради чего-то сугубо своего, но вряд ли ради каких-то общих ценностей. Высоцкий был голосом целого слоя новых людей, жаждавших деятельности и, прямо скажем, наживы, который набухал под коркой внешнего советского благополучия.

Высоцкий не дожил всего семь или восемь лет до момента, когда этот слой начал просачиваться наружу. Вскоре бывшие антигерои советских детективов и комедий вышли в герои современности, образцы для подражания.

И хотя гимном «лихих 90-х» почему-то стала известная мелодия Морриконе, звучавшая из всех ларьков, истинным идеологом тех лет был Владимир Высоцкий.

Но в то же время именно Высоцкий произнес фразу «вор должен сидеть в тюрьме». Конечно, он сказал это как актер, а не как поэт, но разве кто-то смог бы сделать это убедительнее? Образ Жеглова – Высоцкого воплощал в себе русский ресентимент девяностых, надежды тех, кто был унижен диким капитализмом.

Стало быть, не все так однозначно с фигурой Высоцкого?

Вернее было бы сказать, что не все так однозначно с его героем. Обречен ли его герой – сильный, упорный, предприимчивый русский человек – на эгоизм и рвачество, как это случилось в девяностые? Или же в нем возобладает готовность служить общему делу?

Недавно появились сообщения о том, что Алексею Чалому, вождю «крымской весны», вручили премию имени Высоцкого «Своя колея». Мне кажется, это не только личный успех для самого Алексея Михайловича, но и новый поворот в судьбе лирического героя Высоцкого: одинокий волк становится активным демократическим гражданином.

«Известия», 24.01.2016

Люцифер на русских горках

В этот день, 1 февраля, мы вспоминаем не только Бориса Пастернака с его «достать чернил и плакать», но и Ельцина, тоже Бориса – первого президента «новой», «независимой», «свободной» России. Человека, сотворившего государство, в котором мы с вами живем, и определившего его первоначальный характер.

В этом году Ельцину исполнилось бы 85 лет – юбилей маловажный, второстепенный. С точки зрения хронологии гораздо важнее, например, то, что в этом году оканчивают школу дети, родившиеся в последний год ельцинского правления. Иными словами, от эпохи Ельцина нас теперь отделяет ровно одно поколение.

Я представляю степень недоумения, с которым новое поколение открывает для себя эту фигуру в российской истории. Ельцин выламывается из нее, подобно тому как гигантский «Ельцин-центр», открытый недавно в Екатеринбурге, выламывается из всех разумных бюджетов.

Просматривая в Сети видео «Ельцин дирижирует оркестром», это поколение вчуже, с исторической дистанции, постигает тот позор, который мы впитывали в режиме реального времени, со всеми деталями антуража.

Очевиден масштаб личности, но он лишь подчеркивает масштабы ее падений. Люцифер на русских горках – вот что такое Ельцин.

Лозунг «Борись, Борис!» после Ельцина ни к какому другому Борису уже не прилипнет. Борьба была содержанием его политической карьеры. С одной стороны – спортивная воля к победе, невозможность смириться с поражениями, с другой – конфликтность, доходящая до мелочности и бессмысленности, попросту говоря – самодурство.

Взлет падшей звезды КПСС связывают с ельцинской «харизмой» (популярнейшее слово эпохи), с той любовью, которой вдруг воспылали к Борису Николаевичу народы РСФСР. Однако увлечение фигурой Ельцина возникло не на пустом месте.

Ельцин побывал на вершинах партийной власти, и это сделало его легитимным объектом народной любви, «принцем крови», в отличие от множества диссидентов, фрондеров и других «прогрессивных» людей.

Не на уме, не на управленческих успехах и даже не на самой своей воле к власти этот несомненный властолюбец основывал свое право на власть, а именно на принадлежности к верхушке той самой номенклатуры, с которой он так пламенно боролся.

Между прочим, к сведению тех, кто сетует на «возрождение совка»: никакого подобия партийно-советской номенклатуры в новой России так и не появилось. Именно поэтому не были восприняты как «принцы крови» естественные лидеры возможной фронды – ни покойный Борис Немцов, ни Михаил Касьянов, хотя им пришлось падать с должностей повыше кандидата в члены политбюро.

В этой десакрализации власти есть, конечно, и вольная заслуга Ельцина (как разрушителя государственной машины), и невольная (как дирижера-любителя).

Ельцина всегда было принято противопоставлять Горбачеву, но все же поистине справедливыми оказались слова народного депутата СССР Виталия Челышева, когда-то казавшиеся лукавством, о том, что Ельцин и Горбачев – два крыла нашей перестройки.

Одной из самых коварных черт, объединявших Ельцина и Горбачева как номенклатурщиков «прогрессивного» толка, было их слепое доверие советской гуманитарной интеллигенции, интеллектуальной прислуге власти.

По сути, оба сделали ставку на самую ненадежную прослойку тогдашнего общества, и эта ставка привела их к плачевных итогам.

Предательство интеллигенции было двойным. Она предала советский строй, существование которого помогала продлевать десятилетиями, снимая пропагандистские фильмы или трудясь в партийных журналах, при этом в свободное время молясь совсем другим ценностям, от русских икон до финских унитазов.

Но это еще полбеды; в конце концов, тот строй себя изжил и перемены были необходимы. Важнее то, что интеллигенция предала самое себя.

Исторически интеллигенция всегда была за народ, с народом. В 1990-е мы увидели, как под флагом интеллигенции выступает и рекламирует себя этим именем прослойка, замкнутая на собственных интересах и абсолютно глухая к народным бедам.

Эта прослойка порождала обильную трескотню о свободе, демократии и рыночной экономике. Ее истинной идеологией, которую она транслировала на всю страну, было бытовое ницшеанство. Те, кому многое было дано, норовили толкнуть падающих.

Об этом следует помнить сейчас, читая стенания «людей с хорошими лицами» о синих мальчиках, которым не хватает денег на куриные шкурки, и о блокадницах, роющихся в помойках. Два десятилетия назад от этих людей нельзя было дождаться жалости ни к бюджетникам, не получавшим зарплату, ни к ученым, вынужденным торговать в ларьках, ни к пенсионерам, которых «черные риэлторы» массово выселяли на тот свет.

Вот эти-то люди и использовали Ельцина как горнопроходческий щит. Крупный мужчина, вышедший из народной толщи. Прирожденный правитель, хозяин земли русской. И что приятнее всего – признает нас за умных, слушается наших советов. Впрочем, Борис Николаевич стал еще удобнее, когда впал в физическую немощь.

Потакая ельцинскому властолюбию и понимая свою уязвимость в преданной стране, бывшая интеллигенция, сросшаяся с новыми богатыми, стала предавать дальше.

Она предала демократию, поддержав расстрел парламента, и, что еще прискорбнее, новую сверхпрезидентскую Конституцию; она льстиво называла Ельцина царем.

Она предала свободу слова, из-за чего самые разные, порой взаимоисключающие политические силы были загнаны в тесные информационные коммуналки наподобие газеты «Завтра», а «аналитики» с телеэкранов беспрестанно вещали про то, как Ельцин «в очередной раз всех переиграл, доказав свой класс политического тяжеловеса».

Время показало, что не все в истории необратимо. Можно восстановить контроль государства над нефтью и газом. Можно возродить ВПК и армию. Можно даже вернуть Крым. Но среди того, что утрачено безвозвратно, – репутация советской интеллигенции.

Ельцинская эпоха вообще была великой школой российского народа – школой избавления от наивности. Пройдя через ваучеры, бумажки от МММ и дефолт, можно ли было по-прежнему слушать с открытым ртом какого-нибудь актера, сыгравшего пару удачных ролей с фигой в кармане? Можно ли было преклониться перед духовным авторитетом сочинителя дешевых детективов?

И важнее всего то, что от наивности этого рода избавилось руководство страны. Наиболее проницательные люди заметили это еще 6 августа 1999 года. Глядя в глаза нового премьер-министра, они, в отличие от сенатора Маккейна, разглядели в них не только буквы «Кей-Джи-Би». Они поняли: этот нас насквозь видит, этот нам цену знает, этого не проведешь. Отсюда и ненависть, градус которой растет год от года.

Песни 1990-х давно уже вошли в категорию «ретро», и ельцинская эпоха стала законной добычей человеческой ностальгии. Есть о чем вспомнить по-доброму, да и зло все меньше хочется поминать: хорошо ведь, что выжили. Но нет массовой ностальгии по Ельцину как по типу политического деятеля. Нет ностальгии по стихийному русскому мужику, титану-демагогу, предлагающему простые решения. Этот идеал Россия, кажется, переросла.

«Известия», 01.02.2016

Совпадений – ноль

Иногда сенсации возникают непонятно из какой материи. Так, неожиданно всероссийскую популярность приобрел сущий пустяк, смешной случай на уроке.

В одной хабаровской школе ученица Анастасия Ан вместо заданного ей стихотворения Осипа Мандельштама прочла наизусть отрывок из текста песни молодого рэпера Мирона Федорова, выступающего под псевдонимом Оксимирон (или даже Oxxxymiron).

Учительница выслушала ее и без тени сомнения поставила пятерку. Пользователи Сети, не исключая и самого Оксимирона, истолковали видеозапись этого эпизода однозначно: учительница просто не поняла подмены и решила, что ей с выражением читают настоящего Мандельштама. Куда, мол, докатилось гуманитарное образование в нашей стране – учителя не знают материала, который они сами же и задают?

Позднее директор школы изложил другую версию случившегося. По его словам, девочка выполняла задание преподавателя, которое в том именно и состояло, чтобы сравнить перекликающиеся тексты классика и современного автора.

И в самом деле, вот строки Мандельштама, которые якобы должна была прочесть Настя Ан:

Все одинаково темно;

Все в мире переплетено

Моею собственной рукою;

И, непрерывно и одно,

Обуреваемое мною

Остановить мне не дано –

Веретено.

А вот текст Оксимирона, который она читает на видео:

Все переплетено, море нитей, но

Потяни за нить, за ней потянется клубок.

Этот мир – веретено, совпадений – ноль.

Похоже, не правда ли?

Стоит заметить, что у Мандельштама есть десятки куда более известных вещей, чем это раннее, ученическое стихотворение 1909 года, написанное еще не тем чеканным акмеистом, каким он станет через несколько лет, и тем более не гибнущим пророком времен «Воронежских тетрадей». Сложно вообразить себе случайную перекличку между этим малоизвестным текстом и строчками песни, внезапно всплывшими в некой девической голове. Совпадений – ноль, в самом деле.

То есть перед нами уже не история о находчивой троечнице и училке-пофигистке. Здесь мы имеем дело либо с блестящей ученицей, либо с гениальным педагогом.

И все же главная загадка – в чем причина массового интереса к этому простенькому сюжету, далекому от мировых драм?

Вероятно, дело в кажущейся нелепости сопоставления между возвышенным поэтом, которого многие вслед за едкими современниками до сих пор считают «мраморной мухой», и звездой рэпа – музыкального направления, часто относимого к низкому жанру. И вот нам показывают: смотрите, между вашим высоким и вашим низким нет никакой разницы!

А почему вообще в хабаровской школе именно сейчас зашел разговор о Мандельштаме? Потому что у него юбилей, ясное дело. Столетие со дня рождения поэта, случившееся в 1991 году, прошло не слишком пышно, люди были совсем другим заняты, страну разваливали.

А вот к 125-летию власть созрела для полновесных официозных торжеств, так что оппозиционно настроенная часть поклонников Осипа Эмильевича даже забила крыльями насчет того, что государство якобы у них Мандельштама отбирает.

Впрочем, это не такая простая задача. Нельзя явочным порядком восславить автора действительно сложных стихов в СМИ, разослать по школам от Москвы до Хабаровска разнарядки и считать, что Мандельштам наконец-то приближен к народу, присвоен и освоен для государственных нужд. Нужна еще и атмосфера, в которой такие стихи могли бы выжить.

Просто представим себе, как бы Мандельштам чувствовал себя сегодня.

Вот встречает он Новый год. «И вы, часов кремлевские бои…» Но бой курантов – это нынче еще не все. Дальше на поэта обрушиваются гиканье и свист пугачевской антрепризы, стремящейся побить свой же прошлогодний рекорд пошлости и бессмысленности.

Вот поэт едет в авто и слышит, как по радио аляповато рекламируют жилой комплекс «Маяковский». Сразу вопрос: почему не «Мандельштам»? «Квартира тиха, как бумага» – это же готовый рекламный слоган, если не читать дальше.

Вот он наблюдает собрание людей, называющих себя «интеллигенцией», которые восторгаются подлыми стихотворными фельетонами какого-нибудь нового Демьяна Бедного.

Вот он читает в газете слова министра культуры Мединского о том, что надо бы избавить школьников от изучения слишком сложного писателя Достоевского, и вспоминает, что в его зрелые годы Достоевский тоже считался реакционером.

Жизнь головокружительно изменилась, но мало что поменялось для Мандельштама со времен коммунальных радостей и тотального комсомольского упрощенчества. Невостребованность поэта, толкнувшая его на написание роковых для него стихов о Сталине, никуда не делась.

«Читателя! советчика! врача!» – мог бы воскликнуть он и сейчас. И эти же слова мог бы повторить, например, подлинный наследник позднего Мандельштама, новосибирский поэт Виктор Iванiв (не пугайтесь странного псевдонима), перед тем как выйти в окно в феврале прошлого года – официального Года литературы.

Школьники, конечно, в массе своей выучат розданные им в честь юбилея стихи классика, отбарабанят их у доски и на следующий день вытряхнут из головы непонятные строки, заодно вдоволь покатав во рту «фамилию чертову».

А вот Настя Ан, мне кажется, может стать верным читателем Мандельштама на долгие годы. И любовь к рэпу менее всего могла бы этому помешать.

Мне симпатичен Оксимирон. Мне симпатичны и некоторые другие российские рэперы. В живом ритме русского рэпа мне видится больше поэзии, чем в некоторых «толстых журналах», публикующих благонамеренные рифмованные столбики, включая стихи министра Улюкаева и миллиардера Гуцериева.

Рэп ведет за собой тех, кто стремится понимать слово. Тех, кто намерен мыслить словами, а не пиктограммами, не картинками, не условными знаками, подаваемыми толпе. Поэтому Оксимирон, хочет он того или нет, сегодня протягивает руку Мандельштаму. Они – союзники, фехтовальщики за честь живого слова.

«Известия», 04.02.2016

Два сериала

Двадцать второго февраля, когда силы Евромайдана опрокинули власть Януковича, я внезапно вспомнил, что до начала четвертого сезона сериала «Игра престолов» осталось всего полтора месяца. Вроде бы и некстати, а с другой стороны – как посмотреть.

Должен смущенно признаться, что я фанат сериала. В прошлом году я считал недели и дни до первой серии очередного сезона. В этом – вспомнил об «Игре престолов» пару раз, не особо отвлекаясь от событий на Украине. И это опечалило меня самого. Надеяться на то, что украинские дела как-то устаканятся за этот срок, было бы довольно наивно, а это значило, что красочная сага от НВО этой весной уже не вызовет прежнего интереса у российского зрителя, внимание которого было прочно захвачено украинским реалити-шоу.

Время показало, что по части зрелищности кино в самом деле уступило жизни. Первые серии нового сезона по-прежнему очень красивы, но темп событий явно потерян. Деловая блондинка Дейнерис продолжает блуждать между тремя соснами городов работорговцев; Тирион, этот Одиссей Ланнистеров, тоскует в бездействии среди дворцовых интриг; Арья и Бран все куда-то движутся, и путь их кажется бесцельным и бесконечным. Одно радует: убили, наконец, Фердинанда-то нашего, то есть гадкого короля Джоффри – но как же долго зрителя мучили ожиданием!

То ли дело на Украине. За это время Крым стал российским, мир оказался на грани новой холодной войны, взошла и погасла звезда Александра Музычко, появились Донецкая и Луганская республики, начались вооруженные столкновения. События несутся вскачь, позиции политиков и выкладки аналитиков устаревают, едва успев прозвучать публично.

Джордж Мартин, литературный отец сериала, считается автором жанра «фэнтези», но привлекательность его саги не в магических атрибутах, не в крибле-краблебумсах или волшебных жезлах. Он создал модель истории, которая оказалась ярче и интереснее нашей реальной истории, и магия присутствует в этой модели как вспомогательный элемент – примерно в том же объеме и в том же смысле, в каком она присутствовала в сознании средневекового человека.

Но ведь и глядя на Украину, порой думаешь, что на ее примере нам решили наглядно и сжато перепоказать историю, причем историю самую разную – от войн времен Богдана Хмельницкого до Февральской революции, от гражданской войны до пакта Молотова – Риббентропа.

Джордж Мартин, наверное, невеликий беллетрист, но он ювелирный культуролог. Народы и царства, персонажи и события придуманного им мира не имеют своих полных аналогов в нашем мире; все они собраны из двух-трех реальных прототипов – своего рода исторический калейдоскоп.

Столь же бесполезно искать полные аналоги событиям украинского кризиса. Многие увидели в присоединении Крыма историю с Судетами, мне же, например, появление «вежливых людей» в крымском Верховном совете сразу же напомнило дерзкий захват никарагуанского парламента сандинистами в августе 1978 года.

Действие саги протекает на двух континентах – Вестерос («западный») и Эссос («восточный»). Эссос – это Великая Степь, окаймленная полосой прибрежных торговых городов. История там то ли уже кончилась, то ли не начиналась, и только одинокий авантюрист с Запада, вроде Дейнерис, может на какое-то время нарушить заведенный порядок дел на этих просторах.

Напротив, Вестерос – это континент, на котором бурлят события и страсти. Но урок Вестероса в том, что вся эта пестрая и подчас кровавая движуха не рождает никакого внятного итога. Ни казнь Неда Старка в первом сезоне, ни битва на Черноводной во втором сезоне, ни «Красная свадьба» в третьем сезоне не только не предрешили судьбы Железного трона, но и не указали того направления, в котором она будет решаться. Кажется, что Вестерос, несмотря на обилие волевых и сильных деятелей, просто не в состоянии сам устроить свою жизнь каким-то определенным образом, и его будущее по необходимости определится в столкновении внешних сил – северного макабрического Льда и восточного драконьего Пламени.

Но разве не похожий урок дает нам Украина? Что бы там ни происходило, ничто не решается окончательно. Ни перевороты, ни выборы не дают долговременного перевеса ни одной из сторон. Разговоры о том, что «все пропало», «сегодня последний шанс», «сейчас или никогда» – не более чем панические слова. Реляции о победах – тоже пустой звук. Двадцать три года независимости, четыре президента, две революции привели страну в ту же точку, с которой все начиналось, а между тем сонная черепаха восточного материка уверенно обогнала суетливого украинского Ахилла. Как и Вестерос, Украина становится игрушкой внешних сил, и вот уже вице-президент США Байден, развалившись, сидит на Железном троне Януковича.

Конечно, мое сравнение лукаво, и я не стану в нем упорствовать. «Игра престолов» – всего лишь зрелище. Украина – далеко не только зрелище. Не только картинка в телевизоре, не только шокирующие слухи и тревожные перепосты. На Украине – наши родственники, наши друзья, наши могилы. Наше сердце на Украине, и к черту всех Старков и Ланнистеров.

И все же меня беспокоит, что за последние месяцы российское общество привыкло жить в сериале.

«Жизнь как телесериал, зря я время потерял», – написал в свое время поэт Герман Лукомников. Сериал «Украина» может научить нас важным вещам, ведь это живой урок истории. Но есть опасность, что этот сериал заменит нам собственную жизнь, и тогда время, интеллект и эмоции, потраченные нами на Украину, в самом деле пропадут зря.

Зачарованная исторической драмой у наших границ, Россия рискует запустить собственные дела, разжиреть на попкорне и кока-коле, как американская домохозяйка-телезрительница. И тогда она постепенно станет слабой и бедной, а к слабым и бедным никто не хочет присоединяться.

«Свободная пресса», 24.04.2014

Я душу Гозману продам

Критиковать результаты присуждения литературных премий – дело неблагодарное. Непременно обзовут завистником, выскочкой. Куда благоразумнее было бы оставить свое мнение при себе, вспомнив ахматовскую формулу: «Их премия, кому хотят, тому дают».

Но премия «Поэт» – особый случай.

Во-первых, эта премия присуждается по итогам авторской и человеческой жизни, так что гражданину младше пятидесяти можно не бояться обвинений в зависти.

Во-вторых, она претендует на особую объективность; до сих пор решения жюри были направлены не на то, чтобы отметить модное, экспериментальное или иное частное явление, а на то, чтобы зафиксировать уже сложившуюся репутацию «живого классика», ввести очередного автора в «зал славы» отечественной поэзии.

Поэтому каждую весну примерный «список очередников» был интуитивно понятен публике. Было ясно: где Кушнер, там будет и Рейн, где Кибиров, туда подтянется и Гандлевский.

В этом году, например, группа «Культурная инициатива» провела среди поэтов и иных неравнодушных людей интернет-опрос насчет возможного лауреата. Первые места с большим отрывом заняли Михаил Айзенберг и Ольга Седакова. Можно было бы поспорить, но против коллектива не попрешь: таково, стало быть, общее ощущение.

Но на этот раз – видимо, в честь Года литературы – жюри решило всех удивить. Премия досталась Юлию Киму – автору, которого в качестве возможного кандидата не называл вообще никто.

Нет, формально жюри в своем праве. Человек известный? Известный. Жизнь долгую прожил? Прожил. Стихи пишет? Пишет. Более того, он автор множества популярных в народе строк.

Проблема в том, что эти строки он написал под заказ, в качестве поэта-песенника, наемного поденщика. Так что «Ходят кони над рекою», «Бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк» и «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой» созданы одним человеком.

В отличие от просто поэта задача поэта-песенника во многом предпринимательская: нужно прежде всего получить заказ. А уж потом, когда заказ выполнен, на популярность текста работают и любимый народом композитор, и любимый народом исполнитель, и (в случае кино) любимые народом актеры, а также режиссер, оператор, художники по костюмам и декорациям. Неудивительно, что и тексты песен становятся любимы народом – а куда денешься?

Песенников мы не будем презирать огульно. Они, как правило, сочиняют что-то и для души. Например, Павел Жагун, автор текстов для Аллы Пугачевой и других эстрадных звезд, пишет утонченнейшие новаторские стихи. Юрий Ряшенцев – тоже сильный поэт, а не только автор песенок для советских мушкетеров.

У Юлия Кима все наоборот. Под бдительным оком Гостелерадио ему удавалось писать довольно прилично. А вот там, где у него была абсолютная свобода творчества, из него нередко перло самодовольное диссидентское зубоскальство, да дурным голосом, да под три аккорда. В общем, бардовская песня.

Но ведь и барды, заметим, бывают разные. Если в Год литературы жюри премии решило непременно отметить поэта с гитарой, то к его услугам были и куда более очевидные кандидатуры.

Существует на этом свете Новелла Матвеева, которая в мире авторской песни всегда котировалась ближе к вершинам – Высоцкому и Окуджаве, в то время как Юлий Ким числился во втором дивизионе, ближе к Лоресу и Туриянскому, и, пожалуй, ниже Городницкого (тоже еще, слава богу, живого).

Но, может быть, Юлий Черсанович чем-то примечательным напомнил о себе в последнее время?

И точно ведь, напомнил. Сочинил, например, песню о Путине: «До чего же, Путин, надоел ты людям». И еще гимн пятой колонне написал: «Россия после Крыма свихнулась сразу вся».

Ну вот теперь замысел жюри вполне ясен. Уважаемым людям под художественным руководством координатора жюри Сергея Чупринина и под политическим кураторством Леонида Гозмана (сподвижника Анатолия Чубайса) очень захотелось плюнуть в лицо и российской власти, и русскому народу. Проявить гражданскую смелость, как они ее понимают.

Ну вот проявили же гражданскую смелость устроители премии «Ника», вручив награду «За честь и достоинство» оголтелой стороннице киевского Майдана Лии Ахеджаковой. Чем же премия «Поэт» хуже? А Ким там или не Ким – дело десятое.

Может быть, хотели наградить Макаревича, но тот как-то уж совсем не поэт. Может, поощрили бы и поэта Орлушу, но тот еще пока не подходит по возрасту. А вот Ким – вариант внешне самый благообразный.

Этот сезон премии запомнится и скандальным демаршем лауреатов премии за прошлые годы – Александра Кушнера и Евгения Рейна, – которые высказались в том духе, что Кима они, конечно, любят и ценят, но, позвольте, у человека же просто другая профессия.

А я бы на месте уважаемых мэтров не кричал «все пропало», а радовался, что их очередь успела подойти раньше. Потому что теперь «список очередников» жирно перечеркнут и все критерии рухнули.

Ведь если «его песни пошли в народ» – это теперь аргумент при присуждении поэтической премии, то можете себе представить, как будет выглядеть на старте следующего сезона тот же Михаил Айзенберг (по большому счету известный только московским литературным подвалам) или Сергей Стратановский (известный только подвалам питерским)?

Да примерно как второклашка на чемпионате по боям без правил. Соревноваться-то между собой будут Земфира с Ваенгой или Рубальская с Резником. А что поет Айзенберг? Кто поет Стратановского? Ничто и никто, вот какая печаль.

И критикам придется обновлять свой инструментарий. Те, кто еще вчера повествовал нам о «поэзии как приращении смыслов», оперировал «дискурсами» и «парадигмами», а сегодня прикусил язык или даже сдержанно одобрил нового лауреата, приятного им своей политической позицией – о чем они будут рассуждать завтра? О том, хорошо ли ложатся слова Юрия Энтина на музыку Владимира Шаинского?

Словом, хотел поэтический бомонд аккуратно подгадить «режиму», а в результате фактически упразднил сам себя. Ибо если через год те же люди попытаются изобразить саму невинность и как ни в чем не бывало вернуться к прежнему «списку очередников», им уже никто не поверит. Тотальная ревизия ценностей, сложившихся и слежавшихся в этой среде, неизбежна.

«Литературная газета», 29.04.2015

Без директора в голове

Поднимать руку на даму – плохо, очень плохо. Руки таким людям отрывать надо. Но когда на Тверской улице в Москве побили девушку, оказавшуюся директором популярной молодой поэтессы Веры Полозковой, это стало новостью не только удручающей, но и познавательной. Оказалось, у поэтов бывают директора.

Вообразите Лермонтова, докладывающего своему директору о ходе работы над поэмой «Демон». Представьте себе Есенина, сдающего авансовый отчет по проекту «Москва кабацкая». Директор при поэте – нонсенс, нас же учили, что поэт – «беззаконная комета» и менеджменту не подвластен.

Хотя постойте – создал же в свое время Николай Гумилев «Цех поэтов», а стало быть, чувствовал себя как минимум начальником цеха. Отсюда и до директора было недалеко.

Вспоминается и Владимир Маяковский: «Я себя советским чувствую заводом, вырабатывающим счастье». Заводу, само собой, нужен директор, и можно сказать, что в каком-то смысле у Маяковского с Лилей Брик был служебный роман.

Примером современного поэтического завода могла бы служить программа «Гражданин поэт» (Быков – Ефремов), в которой директорствовал настоящий, серьезный менеджер Андрей Васильев – ну так там и предприятие было посолиднее иных заводов, пароходов или газет.

В основном же литература устроена нынче по иному принципу: множество мелких лавочек, в которых день-деньской тачают, ткут, лепят, стучат молоточками разнообразные кустари. Спускаемся по кривому Силлаботоническому переулку, направо – Верлибров тупик, невдалеке две тесные площади – Малая Проза и Большая Проза.

Приветствуется четкая специализация. Вот здесь пишут об инопланетянах, а напротив – о лесбийской любви. Вот тут сочиняют стихи про серые девятиэтажки, а если вам нужно про пятиэтажки – второй поворот налево, и вы на месте.

Нередки тут семейные предприятия: муж поэт, жена прозаик. Или – жена поэт, муж критик. Порой смотришь – вроде бы жена у мужа директор, а иной раз кажется, что наоборот. Хотя в целом кустарю директор без надобности, кормить директора не на что.

А впрочем, некоторым поэтам директор бы и в самом деле не помешал. Например, если бы у Вероники Долиной, популярной поющей поэтессы, был хороший директор, то он бы не дал ей прославиться столь печально, как она это сделала в дни празднования 70-летия Победы над фашизмом.

Напомню, что Долина тогда взъелась на акцию «Бессмертный полк», обозвав ее постановкой, а ее участников – теми, кто «вытащил наружу все свои семейные грязные наследственные портянки».

Когда у людей, называющих себя либералами, спрашивают, почему они так ненавидят русский народ, те обычно отвечают, что вовсе не народ они ненавидят, а своих политических противников, мракобесов, погромщиков и вообще всяких невежественных людей.

Но в случае с «Бессмертным полком» такие отмазки не срабатывают. Видно же было, что люди вышли на улицу не в поддержку власти, не ради политических целей и тем более не потому, что они собирались кого-то громить, а просто потому, что они русские, что они ощущают связь своей личной истории с историей своей страны. Не почувствовать этого и выступить в привычном духе салонного социального расизма – непростительная глухота для русского литератора, тем более для поэта.

Не правда ли, парадоксальное явление: поэт, ненавидящий народ, на языке которого он пишет?

Был бы у поэта директор, он бы своим директорским умом сообразил, что это – маркетинговое самоубийство. Но директора нет, как нет и царя в голове.

И ладно бы, если бы речь шла о персонаже экзотическом, творце «искусства не для всех», который по внутренней сути своей в публике не нуждается. Но более чем странно, когда в брезгливо-элитарную позу встают авторы, ориентированные на массовую аудиторию, – как в песне поется, «не великие таланты, но понятны и просты». То Борис Акунин, то Андрей Макаревич и вот теперь Долина.

Я понимаю, что Вероника Аркадьевна не идеолог, не мыслитель, что ее демарш – всего лишь чуткий отклик на колебания той среды, которую она считает своей. А среда эта змеиная, и тон в ней, похоже, задают пользователи наследственных советских кормушек, давно уже по любому удобному поводу шипящие на окружающее «быдло». Они придумали, что их – 14 % населения, хотя я бы оценил их число скорее в 0,14 %. Но ведь основа аудитории Долиной – это же далеко не только и не столько «мальчики и девочки из хороших семей», выросшие в районе Малой Бронной или Аэропорта.

Я же бывал в юности на слетах КСП, помню эти упрямые вереницы людей, топающих от подмосковной платформы куда-то в лес. Помню усыпанные палатками холмы. И молодую Долину слушал живьем, она мне нравилась своей женской дерзостью, выделялась на общем фоне. Это было массовое искусство, а не кухонные посиделки надутых снобов.

Уверен, что на шествии «Бессмертного полка» были и эти люди – или, может быть, их дети, зачинавшиеся там же, во влажных палатках, под незабвенный хит «Когда б мы жили без затей, я нарожала бы детей». Не обидно ли им было выслушивать вздорную грязь от уважаемого автора? Не сочли ли они это предательством?

Думаю, что в те годы, которые мы с вами вспоминали в дни празднования юбилея Победы, такое отношение литератора к своей аудитории, пусть даже не завоеванной еще, а лишь потенциальной, казалось бы дикостью. Приходят на ум хрестоматийные строки Бориса Пастернака:

Превозмогая обожанье,

Я наблюдал, боготворя.

Здесь были бабы, слобожане,

Учащиеся, слесаря.

При этом Пастернак ни секунды не играл в простого парня, прекрасно понимая тот высочайший личностный уровень, на котором он находился. По воспоминаниям Сильвии Гитович, Пастернак очень грубо, непечатно осадил Вертинского, когда тот попытался важно разглагольствовать в обществе поэтов.

Вертинского, понимаете?! Основоположника того жанра, в котором ныне работает Вероника Аркадьевна. Представляю, как бы он смотрел на теперешних бардов. А вот баб и слобожан вместе с тем не презирал.

Есть, конечно, иные поляны и иные холмы, где нынче можно попеть под гитарку. Слеты КСП проводятся и в лесах под Нью-Йорком, и в лесах под Торонто. Но это, знаете ли, ненадолго. Русский язык не живет без тех 86 % его носителей, которых так презирают иные надменные творцы. Он скукоживается, засыхает, отмирает. А ведь именно русский язык – истинный и незаменимый директор русского поэта.

«Литературная газета», 27.05.2015

От какого наследства они отказываются?

Все слышали о празднике Нептуна: кто впервые пересекает экватор на судне, того полагается обливать забортной водой. Достигнув экватора года, читающая публика попала под ушат бодрящей влаги от Дмитрия Быкова: прославленный поэт, прозаик и просветитель в одной из своих лекций обрушился с неожиданно резкими нападками на Иосифа Бродского.

Сама по себе атака на нобелевского лауреата, чей юбилей мы недавно отметили, – не повод клеймить Быкова как нового Герострата. Поэт – не икона. Всякий поэт уязвим. У Кушнера есть об этом стихотворение: «Конечно, Баратынский схематичен. Бесстильность Фета всякому видна» и так далее.

Есть свои недостатки и у Бродского. И если о немузыкальности, которую Быков ставит ему в упрек, могут поспорить стиховеды и музыковеды, то укорять Бродского в многословии значит ломиться в открытую дверь. В то же время некоторые быковские претензии совершенно умозрительны. «Бродский – это поэт отсутствующего метафизического усилия». Ну как это проверишь? Метафизика – дело темное.

Мне не хочется подробно разбирать эти нападки по существу; в конце концов, что под руку попалось, то и в дело пошло. Куда интереснее понять, откуда у Быкова появилось желание побольнее ударить Бродского и почему это произошло именно сейчас.

Дмитрий Быков уже третье десятилетие говорит и пишет о литературе, у него было время высказаться о любом интересующем его авторе. Порой он рисковал, выбирая себе героев; ну кто еще смог бы увлекательно рассказать, допустим, об Эдуарде Асадове?

Но тему Бродского Быков предпочитал обходить. Впрочем, в книге «Булат Окуджава» из серии ЖЗЛ есть главка, в которой эти два поэта сравниваются. Вот что мы в ней читаем:

«Куда ближе они, однако, не в поэтических, а в личных установках: отсутствие либеральных иллюзий или по крайней мере борьба с ними; подчеркнутое достоинство, осанка „власть имущих“; любовь к русской культуре…»

«Бродский и Окуджава демонстрируют обостренную, уязвленную независимость…»

«Именно поэты этого типа и класса – самоироничные романтики или сентименталисты романтического склада – особенно чувствительны к оскорблениям, глухоте, пренебрежению».

То есть в 2009 году, когда вышла книга, Бродский для Быкова был однозначно положительным персонажем и как поэт, и как личность. А вот что Быков говорит о нем в своей нынешней лекции:

«Бродский замечательный выразитель довольно гнусных чувств – зависти, ненависти, мстительности, принадлежности к какой-то большой корпорации, к народу… А с чувствами благородными у него не очень хорошо».

Чем объяснить этот разворот взгляда и тона? Вскрылись новые обстоятельства биографии поэта? Были опубликованы неизвестные ранее стихи? Ни то и ни другое.

В иудаизме есть экстремисты кашрута, считающие, что один лишь взгляд нееврея (скажем, из-за соседнего столика в ресторане) делает кошерное вино некошерным. Вот и с Бродским произошло примерно то же: его сглазили нехорошие люди.

Хватило книги Владимира Бондаренко «Бродский. Русский поэт» и пары юбилейных колонок в «лоялистской» газете «Известия», чтобы либеральная интеллигенция (а Быков в литературной части один из ее вождей) принялась вычеркивать Бродского из своего читательского меню.

Конечно, в русской литературе всегда были фигуры, от которых продвинутая публика воротила нос. Есенин, например. Там же запах, запах! «Пахнет рыхлыми драченами, у порога в бочке квас». Этот запах еще Баба-яга не любила.

Но чтобы вот так взять и отринуть Бродского, который, казалось, сидит у интеллигенции обеих столиц в самой сердцевине культурного кода? Это как самому себе аппендицит вырезать. А куда девать отскакивающие от зубов цитаты из «Писем римскому другу»? А «Рождественский романс», еще в юности наизусть заученный, прикажете теперь забыть? А «Я входил вместо дикого зверя в клетку» – что ж, не входил, получается?

Наконец, не было бы большой ошибкой сказать, что аудитория самого Быкова – это в значительной мере аудитория, воспитанная на Бродском.

Бродский думал, что он «заражен нормальным классицизмом»; доктор Быков диагностировал у поэта инфекцию патриотизма и поместил его в карантин. По сути, Бродский для Быкова лишь повод еще раз эту инфекцию обличить.

«Потому что патриотический дискурс – это умение извлекать наслаждение из гнусностей».

Да, давно нам пора узнать, что и Пушкин в «Полтаве», и Лермонтов в «Бородине», и Блок в цикле «На поле Куликовом», и Ахматова в «Мужестве» тем именно и занимались, что извлекали наслаждение из гнусностей.

Обо всем этом, может, и не стоило писать, если бы мы тут столкнулись с извивом ума оригинального одиночки. Но я боюсь, что Дмитрий Быков поддался более общей тенденции, «страсти к разрывам», которая все более овладевает либеральным сектором нашего общества.

Здесь, несомненно, есть влияние Украины. Многие российские либералы превратились теперь в «политических украинцев» и все на свете меряют на украинский аршин, который ощутимо короче русского.

Русская всеотзывчивость? Не слыхали о такой. Вместо нее тут господствует узость исторического и культурного горизонта, мелочность обид, воля к проведению разделительных линий: «кто не с нами, тот против нас».

Бродский же не первый полетел за борт; еще раньше с корабля рукопожатной современности были сброшены и Новелла Матвеева, и Юнна Мориц. Последнюю недавно разоблачил филолог Ян Пробштейн: мол, еще в 1966 году она как-то неправильно выступала на писательских собраниях, так что ее последующее «моральное падение» (протест против бомбежки Белграда американцами) было предрешено.

Воля «политических украинцев» к идейной полицейщине доходит до курьеза. Я по простоте душевной думал, что поэт Игорь Иртеньев и его супруга Алла Боссарт, тоже поэтесса, – образцы рукопожатности, ничем не отличающиеся от других известных образцов, один к одному, как луховицкие огурчики.

Но есть, оказывается, нюансы: недавно поэт Александр Самарцев, эмигрировавший в Киев, подверг сию чету остракизму (т. е. забанил в социальной сети Facebook) за имперский синдром. В то же время поэт Алексей Цветков, фанатичный сторонник украинского национализма, послал черную метку поэту Виктору Куллэ – умеренному либералу и, кстати, большому специалисту по Бродскому.

Словом, на палубе корабля, проходящего экватор года, творится такая пиратская махаловка, что Нептуну впору было бы не новичков обливать, а забираться с ногами на фальшборт, как арбитру в канадском хоккее.

Что ж, если либеральное течение стало разделяющей силой в нашей культуре, то патриоты просто обречены на объединяющую миссию. Не искать врагов. Не вычислять ненадежные элементы. Прощать творцам слабости и брать у них лучшее.

Тем более что доброе слово уже показало себя эффективным оружием: Бродского-то отбили, Бродский наш! Надо развивать наступление. Не замахнуться ли теперь… да хоть на того же Окуджаву? Говорят, некоторые его песни популярны у донбасских ополченцев. Разве это не повод сбросить его с либерального корабля?

А мы подберем, мы всех подберем.

«Литературная газета», 08.07.2015

Фуршет окончен, забудьте

В 1987 году Нобелевская премия по литературе была присуждена Иосифу Бродскому. С тех пор прошло целых 27 лет, и за это время жирный стокгольмский куш не достался ни одному русскоязычному литератору (как, впрочем, и ни одному представителю других «братских литератур» бывшего СССР).

Три британца, три француза, два немца… а где же наши? Каждую осень литзеваки гадают: есть ли у кого-нибудь шансы прервать эту долгую невезуху?

Нобелевский комитет часто обвиняли в политизированности, но в последние годы на него-то и была вся надежда: может быть, решат поощрить медведевскую недооттепель? белоленточный протест? сторонников первого или второго украинского Майдана? Дмитрия Быкова? Бориса Акунина? Михаила Шишкина, вдруг очень вовремя начавшего фрондировать?

Увы, шведским академикам лень даже потыкать палкой в наш идеологический муравейник. Страну Толстого и Достоевского как будто бы стерли с литературной карты мира. И весь наш внутренний премиальный процесс протекает в тени этого грустного факта.

А зачем вообще говорить про Нобелевку? Мы ведь все теперь патриоты, и Стокгольм нам не указ.

Но все же, как ни крути, Нобелевка – это, во-первых, шпиль, венчающий пеструю елку всех прочих премий, критических похвал, издаваемых книжек, творческих вечеров и социальных поглаживаний, которые вместе образуют мир литературных репутаций, и без этого шпиля елка смотрится как-то недостаточно нарядно, незавершенно.

Во-вторых – это идеальный прообраз любой другой литературной премии, будь то хоть «Большая книга», хоть переходящий кубок районной библиотеки.

На примере Нобелевки хорошо видно, что в основе авторитета литературной премии лежат деньги. Чем больше денег, тем лучше. Нам неинтересно, из кого состоит Шведская академия, копенгаген она в литературе или не копенгаген. Если премиальный фонд каким-то образом обнулится, ее литературные вкусы тут же перестанут волновать человечество.

Идея литературной премии воплощает в себе английскую поговорку: put your money where your mouth is. Уж похвалил, так и заплати, а бесплатно только птички поют.

Поэтому безденежная премия Андрея Белого, идеологи которой делают упор на качество экспертной оценки – по сути своей мошенничество и торговля воздухом.

Отсюда и дрязги, и раскол в составе жюри, и известное сектантство. Всякий, кто хоть немного разбирается в сортах литературного материала, с немалой уверенностью может сказать, кому из литераторов эта премия может быть присуждена, а кому ее не вручат ни при каких обстоятельствах, так что лучше бы сразу премировать весь списочный состав возможных претендентов, чтобы никому обидно не было.

Конечно, сказанное не значит, что осел, груженный золотом, способен внести любого графомана на литературный Олимп. Я также не пытаюсь утверждать, будто весь премиальный процесс сводится к переносу денег из тугой мошны мецената в тощий кошелек творца.

Правильно устроенная премия всем что-то дает. Счастливому лауреату – деньги и в той или иной мере соразмерную им славу. Людям, пришедшим поболеть за своих фаворитов или просто потусоваться – сытный и пьяный фуршет в приличном месте. Наконец, всем любителям литературы – возможность поговорить о ней.

Если деньги – фундамент премии, то разговор о литературе – ее истинная цель. Общество должно говорить о литературе, и дележка денег – наиболее общепонятный повод для этого. И тут, конечно, вступает в дело компетентность и изобретательность как организаторов, так и членов жюри.

Например, Государственная премия РФ в области литературы и искусства, весьма увесистая в денежном измерении, как правило, вызывает спокойное пожатие плечами в ахматовском духе: «их премия, кому хотят, тому дают».

А вот «Большая книга» умеет пробудить интерес публики; премия уже вступила в свой девятый сезон, но ее новаторский ход 2006 года с присуждением первой премии не традиционному роману, а книге «нон-фикшн» – биографии Бориса Пастернака в исполнении Дмитрия Быкова – до сих пор не стерся из памяти народной. Да и последний лауреат – Евгений Водолазкин с романом «Лавр» – стал широко читаться и обсуждаться благодаря этой премии.

Премиальный разговор хронологически делится на две части. Первая – «кому дадут?» Вторая – «не тому дали». Члены любого жюри, даже если им удастся отвлечься от любых внелитературных интересов и обязательств, вынуждены балансировать между стремлением наградить достойнейшего и высшей литературной потребностью сделать разговор на тему «не тому дали» как можно более массовым, разветвленным и ожесточенным. Собственно, Нобелевскую премию давно уже не давали «тому».

Что касается прозы (со стихов много шерсти не сострижешь), то крупные издательства начинают этот премиальный разговор прямо в книжных магазинах, на глазах у покупателя, когда снабжают изданные ими книжки марочками типа «претендент на премию „Русский Букер“ или «шорт-лист „Национального бестселлера“. В магазине «Москва» можно видеть целый стеллаж этих шорт-листеров и лауреатов: рынок тесен, продажи превыше всего.

В результате крупные игроки книжного бизнеса стремятся под завязку заполнить все лонг- и шорт-листы своими подопечными, которых они предварительно отобрали и на которых они уже заранее сделали ставку, вытесняя мелкие издательства.

Например, изданный в начале этого года роман Михаила Квадратова «Гномья яма» – роман причудливый, ни на что не похожий, который мог бы при должной раскрутке стать культовым – к моему изумлению, не попал ни в одну премиальную историю. А все потому что издал его полукустарный фонд «Русский текст», который всего-то и умеет что отбирать хороших авторов – но этого мало.

В стороне от премиальной жизни остался и другой продукт «Русского текста» – прекрасный роман Даниэля Орлова «Саша слышит самолеты». Это уже не разговор на тему «не тому дали», это просто называется не пустить на старт.

В поэтической гостиной премиальный разговор звучит тише, а отношения интимнее. О возникновении нашей главной поэтической премии сказывают так. В один из осенних дней 2004 года в уютной петербургской квартире неподалеку от башни Иванова раздался телефонный звонок. Голос в трубке произнес примерно следующее: Александр Семенович, это говорит Чубайс. Мы вас очень любим и хотели бы дать вам денег. Как бы нам это лучше сделать?

И Александр Кушнер, имея в виду будущую пользу для всей отечественной поэзии, подсказал идею премии «Поэт», первым лауреатом которой он стал в мае следующего года.

С этой премией, несмотря на ее щедрое финансовое наполнение, та же беда, что и с безденежной премией Белого, и даже в усугубленном виде: круг возможных претендентов жестко определен. Это должны быть поэты пожилые, заслуженные, сделавшие уже все интересное, что могли. Одни поэты умирают молодыми, другие доживают до премии «Поэт».

Например, при всем посмертном культе Бориса Рыжего, будь он жив, не видать бы ему премии «Поэт», ведь ему было бы сейчас всего сорок. И о чем возможен тут разговор: кто доживет, а кто не доживет до своего «Поэта»?

Премия «Поэт» получила неофициальное название «Эндшпиль» – по аналогии с премией «Дебют», которая с течением времени превратилась в клуб молодых литераторов, год за годом на нее выдвигаемых. Чтобы эта спаянная компания как можно дольше не распадалась, максимальный возраст номинантов был в свое время поднят с дерзких 25 до старых союзписательских 35 лет. Конечно, премия утратила свой первоначальный смысл, зато те, кто не испытал триумфа в желторотом возрасте, получили второй шанс, уже будучи мамами и папами детей-школьников.

Вообще-то, литературных премий разного калибра у нас очень и очень много, особенно поэтических. Трудно назвать покойного классика, именем которого (разумеется, без его ведома) не была бы названа какая-нибудь премия. Тут у нас, вопреки словам Воланда, чего ни хватишься, все есть. Имени Державина? Есть. Лермонтова? Есть. Блока? Тоже есть. Ахматовой, Цветаевой? Есть и эти. Есть премии имени Волошина, Есенина и Анненского, конкурсы имени Гумилева и имени Хармса. С недавних пор есть даже премия имени Аркадия Драгомощенко.

Мало того, премии присуждают еще и толстые журналы (по сути, вместо нормальных гонораров) – и «Знамя», и «Октябрь», и «Нева», и «Звезда», а у «Нового мира» премий вообще две.

С одной стороны, это хорошо: авторы любого калибра и на любой вкус «за долгую за жизнь за трудовую» имеют возможность составить себе красивое литературное резюме. Тем самым уменьшается количество злобных, неудовлетворенных завистников и оздоровляется климат в среде творцов.

С другой же стороны, институт премии девальвируется. Лауреаты забываются на следующее утро после фуршета. В поэтическом быту мне случалось сталкиваться с милыми и симпатичными авторами, которые были увенчаны тремя-четырьмя громко звучащими премиями, но это – парадокс и абсурд! – вовсе не делало их известными даже в среде коллег по цеху.

Иными словами, многие премии замыкаются на обслуживании авторского тщеславия, но при этом не порождают никакого литературного разговора, даже на уровне «не тому дали».

Ввести в этот насыщенный премиальный бульон новую премию – дело непростое, особенно если оно не подкреплено ошеломляющей суммой приза.

Если использовать модный некогда термин Пьера Бурдье, премия должна давать автору определенный символический капитал. Но ведь и автор способен дать или не дать свой символический капитал премии. Чтобы новая премия стала авторитетной, чтобы она могла зажигать звезды, она сперва должна получить символический капитал от своих первых лауреатов.

Это хорошо понимал Виктор Топоров, когда курировал поэтическую премию имени Геннадия Григорьева. Казалось бы, логичная цель всякой петербургской премии – выдвинуть вперед любимых местных пиитов, не замечаемых надменной Москвой. Но Топоров, вполне разделяя эту цель, понимал, что торопиться тут не стоит, и добился того, чтобы первым лауреатом стал автор, к тому времени уже очень известный, но категорически недопремированный – москвич Всеволод Емелин. В результате премия избежала риска остаться событием местного масштаба и вышла на общенациональную орбиту.

С новичком этого года – премией имени обнинского поэта Валерия Прокошина – вышло иначе. Благодаря героическим усилиям Андрея Коровина у этой премии было все: и правильная программа (поощрить поэтов русской провинции), и солидный состав жюри, и поддержка Объединенного народного фронта, в том числе информационная (в сентябре-октябре на сайте ОНФ едва ли не четверть всех новых материалов была посвящена Прокошинской премии), и блестящий праздник в достойном месте.

А вот лауреаты (при всем почтении к двум милым и добродетельным женщинам – Марине Бирюковой и Ольге Шиловой) оказались и малоизвестными, и довольно блеклыми по текстам, и слабо отличимыми друг от друга: одна из них получила приз «За творческий поиск в поэзии», а другая – «За собственный голос в поэзии», но никто бы не удивился, если бы вышло наоборот.

Впрочем, здесь я рискую углубиться в дискурс «не тем дали», и если премия смогла спровоцировать меня на этот разговор, значит, у нее может быть будущее.

«Лиterraтура», 11.11.2014

Куда бежать из курятника?

Когда я думаю о проблеме успеха и признания в современной российской поэзии, мне в первую очередь приходит в голову странный опыт, случившийся у меня несколько лет назад в Абхазии. Мы поехали туда небольшой поэтической делегацией, там были такие авторы, как Федор Сваровский, Николай Звягинцев – не новички ни в поэзии, ни в жизни, но по виду – пляжные повесы в джинсах, маечках.

И вот в одно прекрасное утро нас ввели в большой зал и посадили за длинный стол. Напротив нас уселись абхазские литераторы – немолодые мужчины в костюмах и при галстуках, излучавшие предельную солидность.

Они представляли друг друга так: «Вот это наш уважаемый поэт из села такого-то…», «А это наш уважаемый поэт из села такого-то…» Они говорили такие речи: «Абхазская литература умирает: двадцать лет назад в моем родном селе было восемнадцать писателей, а сейчас осталось всего тринадцать…»

Наглядно были явлены два полюса поэзии. На одном сохранилось еще понятие высокого общественного статуса поэта, поэзии как карьеры и успеха в этой карьере. На другом – об успехе такого рода даже не помышляют.

Наши абхазские товарищи тоже заметили этот контраст, и один из них посетовал: вот, раньше к нам Евтушенко приезжал, а теперь непонятно кто, непонятно с какими полномочиями…

Эту ссылку на Евтушенко я слышал и в других местах – в Казани, Череповце. Тоска читателя по Евтушенко, который все не приезжает и не приезжает – это не только тоска по общепонятной, социально-значимой лирике. Это и желание лицезреть харизму поэтического успеха как некую объективную гарантию качества поэтической продукции.

Последним большим поэтом, который нуждался в успехе в стиле советских эстрадников, был Денис Новиков. Его принято ассоциировать с Бродским, но вначале он побывал у Евтушенко и решил, что у него непременно должно быть все то же самое – дача, машина, заграничные турне. Понимание невозможности такого успеха медленно душило Дениса, и он в конце концов задохнулся.

Условно я бы представил «идеальный» поэтический успех так. После авторского вечера, после оваций, исцелованный поклонницами, с охапкой цветов поэт выходит на улицу, где стоит его желтая «феррари», садится в нее и укатывает домой.

Успех реальный выглядит иначе. Нет, овации, поклонницы и цветы – все это еще может быть. Например, у Дмитрия Воденникова. Вот только, выходя на улицу, поэт видит «феррари» – чужую! Принадлежащую, скажем, владельцу соседнего одежного бутика. Сам же поэт понуро уходит во мрак и сырость, никому не нужный и никем не узнаваемый.

У многих стихотворцев есть опыт в жанре «Бобик в гостях у Барбоса», то есть поэт в гостях у радиоведущего – не у специалиста в поэзии, подобного Сергею Круглову, а у бодрого молодого человека, ведущего программу типа «встречи с интересными людьми». Вчера у него был модный стилист, завтра будет ресторатор, а сегодня, ради разнообразия – поэт. Такой ведущий обязательно спросит: «А можно ли стихами зарабатывать деньги?»

Приходится заранее готовить ответ на этот вопрос: некоторые зарабатывают, например, Вера Полозкова – новое для него имя, – или Дмитрий Быков – имя ему, вероятно, уже знакомое… Ну а в остальном – зарабатывать стихами мы не можем: можно дослужиться до премии «Поэт», но это уже будут деньги на лекарства, поскольку лауреат успеет состариться. А вообще-то, мы пишем и публикуемся бесплатно.

А зачем пришел-то? – логично возникает вопрос. На каком основании нам тут тебя приходится слушать? Где твой мандат?

А пришел, видимо, потому что я интересен как человек, сочиняющий стихи, да и вообще со мной бывает забавно потрепать языком. У меня есть какие-то публикации, есть поклонники, но нет успеха в житейском понимании. Ни как у вчерашнего стилиста, ни как у завтрашнего ресторатора. Не получилось. И сейчас ни у кого уже не получается.

А поскольку нет реального успеха, то автор ищет другие знаки: вот я пишу, а я поэт или нет? Дайте хоть какое-то знамение!

Неудивительно, что в большую моду вошла теория символического капитала – как среди тех, кто читал Бурдье, так и среди тех, кто его отродясь не читывал.

Упрощенно, в применении к поэтическому сообществу, эту теорию можно изложить так: раздаются фишки, как в казино, на эти фишки мы играем. На выходе из казино нам их непонятно как оплатят, но пока мы играем на эти фишки, как на настоящие деньги: опубликовался в «Новом мире» – вот тебе три фишки, в «Дружбе народов» – две фишки, а в «Воздухе» – все пять.

Но каково реальное обеспечение фишек?

Возьмем, например, толстые журналы: они, как мы знаем, давно перестали платить нормальные гонорары. Когда-то, в 1989 году, мне случилось опубликовать три маленьких стихотворения в альманахе «Истоки», советская власть мне за это заплатила 169 рублей; для сравнения, такова на тот момент была моя зарплата молодого специалиста.

Это не бог весть что, но с этой кочки открывалась перспектива: там подборка, здесь подборка, там рецензия, здесь перевод с туркменского – и вот уже получается какая-то профессиональная деятельность, на доходы от которой можно жить.

Что же остается у толстых журналов? Пресловутая экспертная функция.

На нее стали особо напирать, когда появилась Сеть и так называемая сетература. В Сеть стали вываливать множество всяких текстов, и тогда возникла такая концепция: Сеть – это литературная помойка, там одна графомания, но есть эксперты, лидеры вкуса. Эту экспертную функцию выполняют толстые журналы, печатая авторов и отмечая их в обзорах, а стало быть, чего нет на бумаге, того на самом деле не существует.

Но в середине нулевых годов ситуация начала меняться, и где-то с 2005-2006 года она полностью перевернулась: чего нет в Сети – того не существует. А журналы, соответственно, сгрудились в «Журнальный Зал».

К чему это привело? К тому, что отдельных толстых журналов у нас теперь фактически нет, они превратились в разделы «Журнального Зала».

Я не очень внимательно слежу, в каком журнале опубликовано то или иное произведение, та или иная подборка, но я знаю, что это – в «Журнальном Зале». Я знаю, где это искать.

К тому же мне известно, что за каждой журнальной публикацией стоят конкретные люди и их отношения с другими конкретными людьми. Я могу обратить внимание, что если там написано сверху «Новый мир», то, значит, это отбирал Паша Крючков, а если написано «Знамя» – то отбирала Ольга Юрьевна Ермолаева. Но вообще-то мне все равно, лишь бы текст был хороший.

Журналы уравнялись по статусу: совершенно неважно, где выйдет подборка у автора, в «Новом мире» или, скажем, в «Новом береге», где отбирает стихи прекрасный поэт Сергей Шестаков, который тоже плохого не выберет. Или в самом лучшем, на мой взгляд, журнале «Волга», который отличается, во-первых, хорошим вкусом, а во-вторых, не связан какими-то условностями: скажем, не обязан, в отличие от «Знамени», печатать министра Улюкаева из года в год.

Есть и еще одно следствие этой журнальной коллективизации: все журналы, которые помещены в «Журнальном Зале», выравниваются не только по статусу, но еще и по содержанию: людям все равно, где печататься, а журналам все равно, что печатать. В итоге одни и те же люди могут печататься в пяти, в восьми журналах: исчезает такое понятие, как круг авторов, образующийся вокруг определенного журнала. Все журналы стали похожи.

К тому же, у нас есть не только «Журнальный Зал», а еще и «Мегалит», куда собрано еще какое-то количество не попавших в «Журнальный Зал» изданий. В конце концов, вся эта система, которая должна была удержать за собой хотя бы экспертную функцию, сама стала напоминать сайт свободных публикаций, потому что любой автор где-нибудь да опубликуется: если не берет «Новый мир», не берет «Знамя» – возьмет «Зинзивер», возьмет «Крещатик», который совсем не в Киеве издается.

Следовательно, и этот способ легитимации – это слово очень любит Дмитрий Кузьмин – постепенно размывается. Ну, подумаешь, опубликовался, – это что, событие? Никто этого особо не заметил, потому что этих журналов море, и все находятся в одном месте, и все в одних условиях читательского доступа.

Поэтому люди начинают искать способы побега из этого курятника, из этого беличьего колеса авторской сансары – подборка, книжка, презентация, номинация… потом, если повезет – премия, но даже лауреаты большинства премий забываются на следующий день после фуршета. Позарез нужны формы самопозиционирования, отличающие автора от десятков и сотен других, прилежно публикующихся и регулярно включаемых в лонг-и шорт-листы известных и малоизвестных премий.

Но куда бежать? Самый радикальный побег совершил в свое время Герман Лукомников, который пошел в зоопарк читать стихи зверям. Он до этого экспериментировал: читал стихи пациентам психбольницы, потом – заключенным на зоне и вот, наконец, пришел в зоопарк и честно отработал свою «людскую» программу.

Другие авторы тоже стремятся выйти за пределы курятника, пусть и не так радикально.

В свое время поэзия ушла в бардовскую песню; сейчас это уже совершенно скомпрометированный жанр, дороги туда больше нет. Сейчас она идет в направлении синтетического искусства: видеопоэзия, весьма перспективная и хорошо воспринимаемая, поэзия плюс музыка – это та же Вера Полозкова делает, и Воденников это делает, и Павел Жагун со своей «Поэтроникой»; поэт плюс актер, как у Быкова с Ефремовым; поэт плюс политика, как Кирилл Медведев или Маша Алехина из Pussy Riot. Наконец, становятся модными выступления поэтов в школах, ведь не только ученики, но и их учителя современной поэзии в массе своей не знают.

Отчасти это реакция на поэтическую замкнутость нулевых годов, когда жизнь поэтов ушла в темные подвалы, где наливали дешевую водку и поэтическое признание состояло примерно в следующем: за непокрашенным столиком сидят трое смурных, плохо одетых людей, пьют эту водку, закусывают соленьями или грибочками, и если ты признанный человек, то они пригласят тебя к себе за столик четвертым, а если не признанный, то не пригласят.

Когда-то различали эстрадную поэзию и поэзию для поэтов. Нулевые годы породили такое парадоксальное явление, как «эстрадная поэзия для поэтов». Это и «чемпионаты поэзии», и слэмы. Это была не только отчаянная имитация «побега из курятника», но и его репетиция – пока что почти без публики.

Собственно, какая публика нужна поэзии? Когда говорят, что поэзии не хватает массового читателя, обычно почему-то представляют комбайнеров или металлургов – словом, людей «из народа». Мы вольны презирать «плебс» или идеализировать «народ-богоносец», но беда современной поэзии вовсе не в этом: она утратила внимание элиты, интеллигенции, ближайших смежников по интеллектуальному цеху. Современные авторы, в том числе и те, которые пользуются авторитетом в поэтическом сообществе, редко интересуют историков, экономистов, журналистов. И даже далеко не все прозаики замечают нынешних поэтов.

В свое время журналист Максим Соколов, который очень любит цитировать, просто плетет свои статьи из цитат, жаловался, что после Бродского не появилось поэтов, которых можно было бы пустить на цитаты. Есть, правда, Емелин, которого не грех процитировать в газетной статье, поскольку достаточно большое количество читателей такую цитату поймет. Но больше в самом деле процитировать некого, поэтому строительным материалом для журналистики по-прежнему служат стихи Пастернака, Вознесенского, Евтушенко, Бродского.

На сегодня массовый читатель в самом деле не пошел дальше Бродского. К примеру, чиновники – важнейшие люди для культурной политики при нынешнем огосударствлении финансов, – если и интересуются стихами, то в основном остаются «людьми Евтушенко». Но появляются уже среди них и поклонники Бродского, такие как мэр Екатеринбурга Евгений Ройзман, повесивший портрет Бродского у себя в кабинете, или мэр Череповца Юрий Кузин, размещающий стихи Бродского на своей страничке «ВКонтакте».

Возможно, лет через двадцать определится и следующий лидер читательских симпатий. Пока же нам остается со смиренной печалью смотреть на чужие «феррари», не слишком гордиться теми невысокими кочками, на которые нам удается забраться, и не слишком завидовать столь же скромным успехам коллег.

«Лиterraтура», 27.01.2015

Бесовский календарик

В последние дни октября старательные мальчики и девочки готовят костюмы скелетов, парики ведьм, приделывают себе вампирские клыки и собираются на тематические школьные дискотеки. А продвинутые отцы семейств качают с торрентов ужастики, вырезают из тыкв нового урожая аляповатые головы и думают, как закрепить внутри них зловещие свечки. А столичные клубы ждут толпы веселых гостей на балы бутафорской нечисти, предвкушая солидную выручку.

А еще это золотое время для тех, кто делает себе общественное имя борьбой за нравственные и духовные устои. В этом году, например, решил прославиться вятский юрист Ярослав Михайлов, пожаловавшийся на Хэллоуин в Генеральную прокуратуру. В своем заявлении он не только изложил привычную риторику насчет «пропаганды культа Сатаны», но и сослался на супермодную юридическую новацию сезона – «пакет Яровой».

Между тем, если верить центру Левады, число отмечающих Хэллоуин в России за последние десять лет выросло более чем вдвое, с 4 до 9 процентов, причем среди людей в возрасте от 18 до 24 лет его празднует каждый пятый. То есть шутки шутками, а праздник-то стал всенародным – как минимум более популярным, чем некоторые государственные праздники.

Наш ли праздник Хэллоуин или не наш? Смешно даже спорить на эту тему.

Ну конечно, не наш! А также не немецкий, не французский, не китайский и не индийский. Это все придумал Черчилль и предшествующие ему англосаксы. Голливуд намертво впечатал хэллоуинские штампы в каждую мыслящую тыкву мира сего. Это культурная и коммерческая агрессия мировых хозяев дискурса, чужеродно торчащая из нашей российской жизни как фальшивый вампирский клык.

А если с другой стороны посмотреть, абстрагируясь от чуждой традиции и заемных атрибутов – вполне себе свойский, нашенский такой праздник.

Это ведь не Госдеп учил нас в детстве садистским стишкам, в которых мальчик находил в подвале то гранату, то пулемет с летальными последствиями для себя или окружающих. И страшные истории в пионерлагерях рассказывали перед сном не по наущению шефа ЦРУ. И Баба-Яга никому из нас не казалась однозначно отрицательным персонажем. И разве не обаятельная чертовщинка сделала культовым роман «Мастер и Маргарита»?

То есть поиграть с нечистой силой, с явлениями таинственными и зловещими у нас тоже любят – без фанатизма, конечно. Оттого и праздник прижился. Косвенно это признают и некоторые противники Хэллоуина, предлагая в порядке духовного импортозамещения подобрать какой-то более пристойный аналог в нашей собственной традиции.

Ныне общеизвестно, что Хэллоуин берет начало от древнего кельтского праздника Самайн, посвященного поминовению умерших. Кельты считали, что в это время между миром живых и миром мертвых открывается проход – как бы сейчас сказали, «портал», – совершенно необходимый для того, чтобы живущие могли должным образом почтить своих предков, но вместе с тем и чреватый неприятными коллизиями, связанными с проникновением злых духов в «реальный мир».

Меньше внимания обращается на то, что Самайн, как и многие языческие праздники у разных народов, отмечался несколько дней подряд, и та безумная ночь, которую позже стали соотносить с кануном Дня всех святых, была лишь кульминацией праздника. В этом смысле любопытно посмотреть на то, в каком календарном контексте находится Хэллоуин в России.

Вот день перед Хэллоуином – это что? Это 30 октября – День памяти жертв политических репрессий. Тоже день, посвященный мертвецам, как и Самайн.

Жертвы этих репрессий (да что там, и жертвы опричнины тоже) у нас почему-то всегда под вопросом, всегда в центре дискуссий. Сколько их было на самом деле? Были ли все из них невинны, или же кто-то получил по заслугам? Зато насчет палачей, кажется, есть некоторый консенсус. По крайней мере, почти никто не делает из них воинов света, рыцарей с хрустальными сердцами. Бесы – они и есть бесы. Причем самого унылого, канцелярского рода, никакой романтики, никакого дьявольского обаяния.

А как насчет предыдущего дня гипотетического «русского Самайна»? А вот вам пожалуйста: 29 октября, день рождения комсомольской организации – самых отчаянных бесов кузницы и грибницы. «Напылили кругом, накопытили и умчались под дьявольский свист» – поторопился написать Есенин, ибо умчались эти товарищи лишь многие десятилетия после его смерти, унося в офшоры жирные куски бывшей народной собственности с тем же гиканьем и свистом, с каким когда-то рушили церкви и утверждали революционный быт.

А уж о том, какой день наступает ровно через неделю после хэллоуинских вечеринок, и говорить нечего. В этот день страна когда-то праздновала годовщину обретения упомянутыми бесами власти над ней. Главный праздник был, главнее Пасхи и Рождества. И ведь радовались люди, улыбались, пили-гуляли – совсем недавно.

То есть что-то все-таки есть в этих днях на стыке двух осенних месяцев. Что-то такое в воздухе, от чего так и хочется сказать:

Закружились бесы разны….

…словно листья, словно листья к ноябрю.

Или:

…словно Ленин, словно Ленин в Октябре.

И как в этом истинно сатанинском календарном окружении выглядит игрушечный бал притворных ведьм и вампиров, оборотней и лепреконов? Да просто как невинный детский утренник.

Да и вообще, много ли у нас праздников, которые можно было бы отметить добровольно, весело и с душой? Да как-то негусто, знаете ли: Новый год да Пасха. К праздникам, которые для своих нужд установило государство, серьезно относиться нельзя; полагаю, что День взятия Бастилии у нас от чистого сердца отмечает больше людей, чем 12 июня, «День России». Или вот 4 ноября – день изгнания поляков из Кремля, куда сами же русские бояре их и пригласили. Еще добро бы давали людям Русский марш нормально провести – так не дают и этого.

А праздника русскому человеку не хватает. И если сами не можем пока ничего нового придумать – «в порядке импортозамещения», – то почему бы не позаимствовать?

У нас есть, например, целая могучая опора православной духовности и нравственности, полностью ввезенная из-за рубежа. Я имею в виду наших «патриотических байкеров». Ну ведь абсолютно все заемное: мотоциклы, шмотки и даже само название. А вот поди ж ты: обличают американскую демократию, бросают вызов самому Диаволу, олицетворением которого выступает невиннейший Райкин-сын.

Вот так и Хэллоуин рано или поздно обрусеет. Надо только понять, что в эту ночь происходит.

Ведь Воланд с компанией прибыл в Москву и убыл из Москвы, а зло никуда не делось. Оно было до его визита и осталось после. Он не принес с собой зла, он лишь проявил это зло, заставил его быть видимым.

Так и на Хэллоуин – Сатана не торжествует, зло не торжествует. Мы лишь отделяем зло от себя, ибо только мы и есть его источники. Отделяем, проявляем и заставляем быть видимым. И тогда его можно уловить и запереть, как это делали «охотники за привидениями».

И ничего страшного не произойдет, пока свеча не погасла в тыкве.

АПН, 01.11.2016

Фидель Кастро: унесенный призраками

Эта новость застала меня на рынке, в мясном ряду, где я приценивался к свежим цыплятам. Цыплята были упитанные, всего по 200 рублей штука, брать их было стратегически верно. И надо же было мне, протянув продавщице кровную тысячу и ожидая сдачи, по-быстрому обновить ленту новостей на смартфоне. А там: «Умер Фидель Кастро».

Не самое удачное место для скорби по революционному вождю – и особенно для солидарности с его народом, который, как говорят, до сих пор наслаждается пустыми полками социалистических магазинов. Да и времени не было – столько всего нужно было купить. Взять хотя бы соседний ряд, рыбный, где за мое внимание соперничали и семга, жирнее моего кошелька, и байкальский муксун, и дорадо с сибасом. Осетр из аквариума смотрел так отрешенно, как будто все земные создания надоели ему еще с палеозоя: «Фидель? Какой такой Фидель?»

Наверное, мы предали революцию, променяли ее на пошлое продуктовое изобилие. Может быть, русские просто устали от нее. Давно уже наш кумир – Столыпин, и нам не нужны великие потрясения. Даже у коммунистов официальный лозунг: «Россия исчерпала лимит на революции».

Двадцать пятого ноября в Гаване умер человек, у которого было время устать не то что от революции – от самого себя. Его борьба, некогда простиравшаяся на иные континенты, в последние годы сжалась до борьбы за продление собственного номинального существования. Он сражался в Сьерра-Маэстре старости, но так и не вошел в Гавану бессмертия. Никто не войдет.

О чем же мы тогда спорим? Зачем одни прославляют героического команданте, не желая и дня прожить в созданном им мире, а другие провожают плевками старика, который лично им не сделал и не мог сделать ничего плохого? Обличать его преступления, всерьез анализировать его провалы и достижения – это правдорубство? кощунство?

Мне кажется, это просто занудство. Он же рок-звезда, разве не видите?

Почему рок-звезда? Потому что время было такое, время рок-н-ролла в музыке, политике и космосе. Фидель и Че на Кубе, The Beatles в западном мире, Гагарин у нас. Евтушенко, стиляга на службе у пропаганды, чувствовал это, тянулся куда-то туда же и воспевал Фиделя явно не только по долгу службы.

В СССР много говорили о Кубе. Трескотня на кубинскую тему временами стояла просто оглушающая. «Монкада», «Гранма», «барбудос», «гусанос», «Плайя-Хирон» – все эти слова у каждого советского школьника от зубов отскакивали. Вот только связной картины от этого в голове не появлялось. Кубинская революция была тотально мифологизирована.

«Принц» и «нищий» в этой истории менялись местами, как и у Марка Твена. Сквозь зубы признавалось, что Фидель Кастро – сын богатого землевладельца, представитель элиты испанского происхождения. А вот диктатор Батиста (не упоминаемый даже по имени, как будто имя «Фульхенсио» придало бы его образу ненужную человечность) был воплощением чистого зла, созвучным злой колдунье Бастинде.

И уж совсем не афишировалось, что Батиста был мулатом, выходцем из самых низов, познавшим тяжелый труд, в том числе на плантациях сахарного тростника. И что в свое время он тоже побывал в роли революционера, возглавив так называемое «восстание сержантов». Более того, однажды он проиграл президентские выборы и восемь лет мирно сидел в оппозиции. Правда, в 1952 году он все-таки совершил военный переворот (кстати, поддержанный тогдашними, докастровскими кубинскими коммунистами).

Вот этот-то почти семилетний период диктатуры нам может быть довольно интересен. Кто был наиболее естественной опорой режима Батисты? Такие же люди, как он, в детстве пивший из канав и спавший в одной комнате со всей семьей: «силовики» из низов, нувориши, дорвавшиеся до власти, до колоссальных денег и сказочных удовольствий. Полковник Захарченко из МВД и генерал Лопырев из ФСО смотрятся как типичные «люди Батисты».

Батиста сделал ставку на «иностранные инвестиции», на превращение Кубы в «туристический кластер» и «территорию опережающего развития» с блэкджеком и шлюхами. И он добился успеха: на острове появились роскошные отели, строились внушительные здания, дороги, тоннели. Гавана стала одним из богатейших городов мира. Говорят, что именно Батиста заложил основы той уникальной медицины, которой по сей день славится Куба.

Только две претензии были к Батисте. Во-первых, он все-таки был узурпатором; пойдя на «второй срок», а потом и на «третий срок», он столкнул Кубу с демократического пути, на который она встала совсем недавно. Во-вторых, он до такой степени открыл шлюзы для тотальной коррупции, что его правительство практически срослось с американской игорно-наркотической мафией. Ну и, наконец, он по-прежнему оставался выскочкой и грязнокровкой для кубинской постколониальной элиты.

Все это делало Фиделя Кастро, мажора, равнодушного к материальным ценностям, с университетским дипломом юриста в кармане, идеальным лидером оппозиции, причем в первую очередь для наиболее рафинированных слоев кубинского общества.

Ну а дальше начались чудеса. Чудесная амнистия со стороны великодушного Батисты после штурма казарм Монкада, чудесное спасение при разгроме десанта с «Гранмы», чудесное превращение горстки бойцов в могучую революционную армию, чудесный новогодний вход в Гавану. И спустя полтора месяца – ненавязчивый перехват власти Фиделем у новосозданного революционного правительства. А еще через два месяца – триумфальный визит… нет, не в Москву. В Нью-Йорк, как и положено рок-звезде.

Звездой он тогда уже был, а коммунистом еще не был. По-видимому, коммунистом его сделали американцы. Просто очень сильно подозревали в нем коммуниста, и он решил, по русской поговорке – «лучше грешным быть, чем грешным слыть». Советский Союз поспешил на помощь, когда США отказались покупать кубинский сахар, а уж после операции в заливе Свиней революционному лидеру (к тому времени начисто забывшему, что надо бы провести свободные выборы и передать власть законно избранному президенту) и вовсе деваться было некуда.

Вот как было спрессовано время в 1961 году: 12 апреля – полет Гагарина, 19 апреля – разгром «гусанос» на Плайя-Хирон, 1 мая Кастро объявляет, что Куба будет строить социализм.

В экономическом смысле Кастро сделал неверный выбор, но это потом стало понятно, а тогда – как он мог об этом знать? Ведь он вступал в союз со страной, только что первой покорившей космос. Со страной, показывавшей внушительные темпы роста. Соревнование двух систем тогда вовсе не казалось проигранным.

Экономически дружба с Кубой сразу же стала для СССР довольно накладным проектом, и знаменитую песню, которую пел Кобзон с приклеенной бородой, народ не случайно тут же переделал в «Куба, отдай наш хлеб, Куба, возьми свой сахар».

А вот в пропагандистском смысле Фидель со своим революционным проектом был для советских коммунистов настоящей находкой.

«Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым», – провозгласил классик революционной агитки. В том же 1961 году КПСС пошла на грандиозный блеф, объявив о построении коммунизма к 1980 году, а между тем советское руководство шаг за шагом приближалось к геронтократии. Хрущев нагнетал революционную риторику в неотроцкистском духе, тогда как страна хотела покоя и все больше затягивалась мещанско-бюрократической тиной.

И вот – нашелся тот, кто эту «молодость мира» будет олицетворять. Молодой, красивый, талантливый и даже, в отличие от Байрона, не хромой. Можно сказать, «и юный Фидель впереди». Революция продолжается, но где-то там, на далеких островах и в горах со странными именами. Это вполне устраивало и бодрые ансамбли комсомольской песни, и заплывавших жиром советских чиновников.

Правда, за эту красочную вывеску надо было платить, платить и платить – многие миллиарды долларов. В итоге было не очень понятно, так ли уж сильно паразитизм Батисты на американских инвестициях был хуже паразитизма Фиделя на советских субсидиях.

Но Фидель значит «верный», и даже если он сделался коммунистом не без внешнеполитического расчета, его верность коммунистическим идеям после предательства главного спонсора впечатляет.

И кстати, тот выбор начала девяностых, по сути выбор в пользу независимости Кубы, против ее сдачи на милость Америки, был правильным. В то время мы всей Россией сходили на экскурсию в «мир Батисты» и сейчас с трудом оттуда выбираемся. А Фидель стоял как скала – и Россия, изрядно и разорительно поплутав, приходит к тому же. Пусть мы больше не хотим социализма, но мы хотим независимости.

Может быть, отчасти и ради этого урока Фиделю была дана такая долгая жизнь. Все-таки рок-звезды должны умирать молодыми. Он мог уйти вместе с Че в 1967 году. Он мог уйти вместе с Гагариным год спустя. Но у него, видимо, оставалась еще одна миссия, которую надо было исполнить. Будем надеяться, что он присоединился к заждавшимся его милым призракам с чувством выполненного долга.

АПН, 27.11.2016

Брежнев, опыт стабильности

«Не Брежнева тело, а юность мою вы мокрой землей закидали». Когда Всеволод Емелин написал эти строки, большинство жителей страны так или иначе соотносило свою жизнь с эпохой Брежнева. Одни состарились вместе с ней, другие были ею вынянчены.

Сто десять лет со дня рождения «дорогого Леонида Ильича» мы отмечаем (более чем скромно) в другой стране, с другим населением. Сегодняшний «средний русский» родился приблизительно в год смерти Брежнева; первая чеченская, МММ и дефолт, а не Олимпиада, не «Союз» – «Аполлон» и не колбаса по 2,20 – вот опорные точки его отроческого общественного опыта.

В «кипящем слое» публичной дискуссии, в блогах, в СМИ тон давно уже задают «дети Ельцина». «Родом из Брежнева» сегодня люди за пятьдесят. Но именно они пока еще составляют большинство в нашем политическом классе. И Дмитрий Анатольевич Медведев, и Сергей Владиленович Кириенко и, тем более, Владимир Владимирович Путин – «дети Брежнева». Соответственно, политическая культура брежневской эпохи до сих пор служит для них точкой отсчета.

На первый взгляд это точка отталкивания. Можно сказать, что у наших руководителей сохранился «брежневский синдром». Например, никто из них уже не стремится увешивать себя орденами. И никто из них уже не ищет литературной славы, не нанимает писучих негров для изготовления беллетризированных мемуаров. И, конечно, политическая элита не желает и намека на геронтократию. Она исповедует культ молодости, культ спорта и проводит не афишируемую, но последовательную политику отсечения стариков. Где теперь Зубков, Фрадков, Якунин? При Брежневе они так и оставались бы «членами и кандидатами в члены Политбюро».

Но есть одна политическая идея, милая сердцу наших правителей, которая соотносится с наследием Брежнева не вполне однозначно. Помните, да? «Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». Сказал это Столыпин, но ему не дали ни двадцати, ни даже десяти лет. А вот Брежневу дали, и это был своего рода исторический эксперимент.

На самом деле Брежнев был первым лицом всего 18 лет, значительно меньше Сталина и даже меньше Николая II, но при его жизни было ощущение, что он правит бесконечно долго – так долго, что даже сама природа не в силах это прекратить. Так думали не только в диссидентских квартирах, где советские интеллигенты, оттрубив смену в своих институтах марксизма-ленинизма, жадно вслушивались в бронхиальные хрипы радио «Свобода» – ну когда же, когда? То же чувство, пусть и в другой тональности, проникало и в официоз.

Так, «Комсомольская правда» время от времени публиковала и обсуждала письма разочарованных молодых людей, жаловавшихся на спокойное, равнинное течение жизни, в котором нет решительно никакого места подвигу. Газета утешала их примером удачливых сверстников, которым посчастливилось спасти из огня или из полыньи то ребенка, то котенка, то целое колхозное стадо.

Наследники Брежнева назвали это «застоем». Мы предпочитаем термин «стабильность». Стабильность – это когда народ не дергают, не вовлекают его в вихри истории, позволяют ему медленно, но неуклонно отъедаться. А когда нет новых идей, нет простора для действий и нет способности гибко реагировать на меняющуюся ситуацию? Это, само собой, застой. Вместе же это было единое явление.

Послужила ли брежневская стабильность образцом для стабильности путинской? Изначально вряд ли. Просто совпали исторические стадии. И после хрущевского бардака, и после ельцинского лихолетья перед страной стояла одна и та же задача «нормализации».

Можно сказать, что путинская стабильность была построена на иной элементной базе. Это, во-первых, открытость миру и более или менее единая с остальным миром экономическая система. Во-вторых, это широкая свобода от пропагандистских ограничений и, следовательно, от обязательств перед населением.

Не то чтобы брежневское руководство сильно волновалось из-за опрометчивого обещания Хрущева построить коммунизм к 1980 году. Но заметное понижение уровня жизни – например, обозначенное на ценниках – было абсолютным табу. Советские люди должны были жить все лучше и лучше – как минимум на бумаге.

Эта политика, следствием которой был легендарный «дефицит», приводила к интересному идеологическому феномену. Люди перестали молиться на портрет Ленина, они стали молиться на «колбасу», на «джинсы», на потребительские фантасмагории вроде «румынского гарнитура». В центре же позднесоветского пантеона располагалась бутылка водки, удержавшая за собой роль параллельной валюты вплоть до начала 1990-х.

При этом советский человек не был беден в денежном смысле. Ему некуда было тратить деньги. И даже те, кто хорошо зарабатывал – например, писательская или артистическая элита – часто спивались по той именно причине, что заработанное было проще всего спустить на выпивку и закуску. Как вариант – на женщин, на бесконечные романы, браки и разводы, ибо промискуитет при Брежневе был столь же фетишизирован, как и то, что мы теперь небрежно называем «шопинг».

Два десятилетия брежневской стабильности вовсе не исполнили мечту Столыпина. Общество нищих романтиков они превратили в общество невротизированных потребителей, зажатых между профсоюзным собранием и очередью в винном.

Путину представилась возможность переиграть брежневскую стабильность, построить правильный, здоровый брежневизм.

Можно сказать, что ему повезло иметь дело с нами, людьми несоветскими, которые не закатывают глаза при слове «семга» или «карбонад», «Париж» или «мерседес» и которым не требуется разрушать страну ради доступа к этим благам. В «сытые нулевые» десятки миллионов людей наелись от пуза – и это привело к «выгоранию» потребительского зуда. Миллионы людей посмотрели на заграницу – и это развеяло миф о благословенном Западе.

Казалось бы, в этих условиях, с этими новыми степенями свободы наша стабильность не должна была выродиться в застой, подобный брежневскому. Тем не менее трудно не провести аналогию между текущим президентским сроком Путина и последними годами правления Брежнева.

В обоих случаях мы видим внутреннее замедление экономики, позже усугубленное падением цен на нефть. В обоих случаях налицо обострение внешней обстановки. Как и в начале 1980-х годов, уровень материальной жизни падает, а тонус жизни политической слабеет. А периодические ссылки на «майские указы» все больше напоминают «решения майского/сентябрьского/февральского пленума ЦК КПСС».

При этом власть вроде бы постоянно говорит о готовности к переменам, об открытости к новым идеям, строит планы каких-то реформ, но это не меняет общей атмосферы. Можно сказать, что мы переживаем эпоху «перестоя» (перестройка+застой).

Неужели мы обречены на порочный круг: «стабильность» переходит в «застой», за «застоем» следуют «ветры перемен», за ними настает «бардак», а следом – новая «нормализация»? Это было бы тем более печально, что понятие «мы» с каждым циклом сужается: СССР – РФ – что дальше?

Неудивительно, что Брежнев вступает в прямую идейную конкуренцию с нынешним руководством. В России нет «Брежнев-центра» – да и где бы он мог быть? – но чем хуже идут дела в России сегодняшней, тем ярче краски мифа о «золотом веке» Леонида Ильича.

Конечно, этот миф популярнее всего среди тех, кто эту эпоху не застал, кто не испил чашу бесконечных бытовых унижений, кто вдохновляется картинками идеального новогоднего стола советской семьи: шампанское, напиток «Байкал», шпроты, баночка красной икры и «Ирония судьбы» в телевизоре. Но есть и объективные вещи.

Например, каким-то образом СССР, имея заведомо нежизнеспособную плановую экономику, мог содержать более мощную армию и вместе с тем обеспечивать гражданам множество бесплатных вещей. Каким-то образом СССР мог себе позволить не «оптимизировать» школы и поликлиники, не вводить поборы за капремонт, за парковку, не повышать налоги.

В отличие от Сталина, Хрущева и Ельцина Брежнев не стал предметом ожесточенных споров. Его посмертная судьба интереснее: будучи презираемым героем анекдотов при жизни, он превратился в респектабельную часть нашего наследия – и уж во всяком случае не в «мелкого исторического деятеля эпохи Аллы Пугачевой». Со временем выясняется, что большего величия в оценке потомков достичь невозможно и что встать вровень с Брежневым – это максимум, о котором может мечтать любой руководитель нашего государства.

АПН, 19.12.2016

Через ПЕН-колоду

В наш век тотального пиара скандал с исключением Сергея Пархоменко из рядов Русского ПЕН-центра может быть воспринят некоторыми как пиар-ход этой организации.

В самом деле – жила себе почтенная писательская контора, никого особо не волновала, а тут вдруг – массовый интерес, не меньше чем к передаче Исаакиевского собора. Причем интерес главным образом меркантильного свойства: а что же дает корочка ПЕН-центра? Может быть, там людям, по старой совписовской традиции, дачи выделяют или путевки в дома творчества раздают?

Увы, ни то и ни другое. Одни говорят, будто статус члена ПЕН-центра позволяет без проблем получить британскую визу. Иные же, скептики, отрицают даже это.

А раз так, то самое ценное, что человек в наше время может обрести от вступления в писательское объединение – это быть исключенным из него. Увы и ах.

И в этом смысле Сергею Пархоменко тоже достался пиар-подарок, причем совершенно уникальный, учитывая беспрецедентность решения исполкома Русского ПЕН-центра.

И совершенно незаслуженный – ибо ну какой из Пархоменко «поэт, эссеист, романист» (так переводится сокращение PEN)? Прямо скажем, никакой – и не в смысле «плохой», а в смысле никакой вообще. И рядом с другими «великими исключенными» он смотрится столь же гармонично, как Паниковский рядом с Мильтоном и Гомером. Пастернак – и Пархоменко. Солженицын – и Пархоменко. Каково?

И тем более незаслуженный, если учесть, за что его исключили. Не за вольнодумные книги и не за смелые выступления, а попросту за грязное бытовое оскорбление основателя и многолетнего президента Русского ПЕН-центра Андрея Битова.

И тем не менее факт есть факт: в отличие от таких очевидных литературных величин, как Виктор Пелевин, Захар Прилепин или Алексей Иванов, радиожурналист Пархоменко в ПЕН-центре состоял, да и не просто сам по себе, а еще и вместе с супругой, Варварой Горностаевой. Вот такое талантливое семейство.

Кто же их, голубчиков, принял и зачем?

Приняла их, вместе с десятками других литераторов и паралитераторов, Людмила Улицкая в бытность вице-президентом организации, в конце 2013 – начале 2014 года – поспешно, списком и скопом. Для чего устраиваются такие «ленинские призывы» – тоже понятно: чтобы захватить власть. В данном случае через Улицкую власть в ПЕН-центре пытался захватить некто Ходорковский (помните «Конгресс интеллигенции»?), и понятно, какой характер должна была получить деятельность организации в случае успеха.

Однако успеха не воспоследовало, свежепринятая массовка погоды не сделала, и тогда усилившаяся «либеральная фракция» принялась действовать не мытьем, так катаньем: одно за другим стали появляться письма и обращения от имени «членов ПЕН-центра», то есть именно этой конкретной фракции, которые, пройдя через рупоры прессы, воспринимались публикой как позиция ПЕН-центра в целом, ведь, за неимением в русском языке артиклей, слово «члены» можно понять и как «все члены в целом», хотя это было отнюдь не так.

Чему же были посвящены эти коллективные плачи? Тоже вещам вполне ожидаемым: свободу Надежде Савченко, свободу Олегу Сенцову (украинскому горе-террористу и горе-режиссеру), отстоим библиотеку украинской литературы. Сплошная забота об Украине, как будто это не русский ПЕН-центр, а украинский (при том, что на Украине есть же и свой). И при всей взволнованности украинской темой – ни единой нотки тревоги из-за убийства украинского писателя Олеся Бузины. Хотя стоит ли удивляться – а то мы взглядов Ходорковского не знаем?

Впрочем, в декабре 2014 года Людмила Улицкая, обвиненная в «рейдерском захвате» организации, вынуждена была уйти из руководства, и за ней потянулись на выход такие, например, мастера слова, как Любовь Сумм, Ирина Ясина и Зоя Светова. Конечно, добровольный выход будет послабее исключения – выйти любой дурак может, а на исключение надо еще нарваться – но тоже какой-никакой пиар. Вот вы ведь не знали такого писателя, как Любовь Сумм? Теперь знаете.

Исключение Пархоменко, истинная причина которого в среде его симпатизантов, разумеется, вуалируется, вызвало новую волну исхода. О выходе из ПЕНа заявили Лев Рубинштейн, Борис Акунин. А умеренный и безусловно порядочный либерал Евгений Бунимович поступил скромнее – приостановил свое участие в работе руководящих органов Русского ПЕН-центра.

Мотивирующая часть его заявления очень красноречива:

«Увы, сегодня по обе стороны ПЕНовских баррикад оказались писатели и поэты, которых уважаю и люблю, с которыми меня связывают давние приятельские, дружеские отношения, и я не хочу делать ненужный, навязанный выбор между Женей, Левой, Игорем, Люсей, Андреем, Гришей, Мариной, Варей, Сашей, Валерой, Костей, другим Сашей, Сережей, Володей, Максимом, Юликом, Ольгой, Олегом, Ирой, Тимуром, Ефимом, Наташей, Славой, Владом».

По сути, Бунимович обращается к членам междусобойчика. Здесь ключ к истинным, а не мнимым проблемам Русского ПЕН-центра. Международный ПЕН-клуб создавался как внеполитическое движение с целью защиты людей, преследуемых за их слово. Если хотите, клуб подписантов: чем писать в одиночестве свое J’accuse или «Не могу молчать», лучше делать это сообща. При этом предполагалось, что авторы более именитые, чье слово уже что-то весит, вступаются за менее именитых коллег.

Беда в том, что в современной российской литературе – дефицит авторитетов. Вот Битов, бесстыдно шельмуемый Пархоменкой, – это как раз такой авторитет. А «Лева, Юлик, Саша и другой Саша» – это, при всем уважении – просто друзья-приятели, которые договорились нарисовать друг другу лампасы на штанах.

Весь этот дух необязательности, спорности величин, дробности смыслового поля проявляется и в сетевых обсуждениях скандала. Общий настрой: «А вы кто такие?»

Вот просвещенный блогер пишет: «Нам хорошо известно, над чем работали и что создали за последнее время граждане Гандлевский, Рубинштейн, Мирзоев, Улицкая, Шендерович, Светова, Акунин и другие, вышедшие из ПЕН-центра. И мы как на подбор ничего не слышали о последних творческих успехах товарищей Поповых, Пьецуха, Орлова и других воинственных совписов, изгнавших из центра гражданина Пархоменко».

Это дискурс, так сказать, обоюдоострый. Вам известно, нам неизвестно.

Что создает за последнее время замечательный поэт Сергей Гандлевский? Два-три проходных стихотворения в год, которые за былые заслуги печатает журнал «Знамя» (обычно в одном номере с гражданином Улюкаевым) и обсасывает критика. Я не знаю, продолжает ли Лев Рубинштейн сочинять свои «стихи на карточках». Слышал, что он поет советские песни по клубам. Ну, и еще колонки пишет, прямо как ваш покорный слуга.

А в то же время петербургский прозаик Даниэль Орлов полон сил: печатает в журнале «Октябрь» свой новый роман «Чеснок», да и предыдущая его вещь, «Саша слышит самолеты», была весьма неплоха. А еще он издатель-энтузиаст, выпустивший, например, таинственный роман Михаила Квадратова «Гномья яма».

Это я не к тому, что я хочу противопоставить одних конкретных литераторов другим. Это к тому, что идеологическая слепота мешает даже вдумчивым читателям видеть и оценивать по достоинству все литературное поле, а попытки притопить одних и превознести других в конечном счете топят всю «отрасль».

А в результате слова «писатель» и «дрязги» давно уже встали в массовом сознании в один ассоциативный ряд. И даже Год литературы не смог остановить падение авторитета словесного искусства. Чьи права, чьи интересы могут защитить люди, которых не хочет знать общество и которые не уважают друг друга, а иногда и самих себя?

Решение исполкома Русского ПЕН-центра об исключении Пархоменко (а также о годичном исключении поэта Григория Петухова – но кто же говорит о Петухове, он же не медийная величина, просто поэт) было неизбежным, но плохим. Теперь, видимо, в России будет два ПЕН-центра и всемирному ПЕН-движению предстоит решать, какой из них признавать истинным.

За одним – право первородства, за другим, который теперь наверняка попытаются создать недовольные – идеологическая «правильность» по мировым либеральным меркам. Один ПЕН прочно сядет на госзаказ, другой будет послушно выполнять заказы из-за рубежа.

Остается гадать: а что же помешало людям, собравшимся вместе ради внеполитических, общегуманитарных целей, всерьез отнестись к своим собственным уставным принципам и не тащить политику хотя бы сюда? Но, боюсь, вне контекста свежих скандальчиков этот вопрос тоже никому уже неинтересен.

АПН, 12.01.2017

Судьба «Русофобии»

Кончина 93-летнего Игоря Шафаревича стала уместным поводом для того, чтобы вспомнить «Русофобию», его наиболее известный публицистический труд, и поговорить о самом понятии русофобии, которое покойный академик необратимо ввел в наш общественный оборот.

Однако стоит заметить, что череда текущих событий чуть ли не каждый день дает нам не менее веские поводы для такого разговора. Например, можно вспомнить про случившуюся в эти же дни смерть российского посла в ООН Виталия Чуркина и отклики на нее некоторых представителей как бы интеллигенции, а также продолжающуюся схватку за Исаакиевский собор в Петербурге.

Русофобия стала частью того информационного воздуха, которым мы дышим, причем частью, отравляющей собой целое. Русофобия сегодня, в эпоху социальных сетей – одна из готовых идеологических личин, которые может примерить любой обыватель. Одно время у моей супруги был парикмахер-русофоб – а, впрочем, и Смердяков у Достоевского не был приват-доцентом.

Между тем, трактат, завершенный в 1982 году, по понятным причинам не был и не мог быть адресован широкой советской публике. Этой публике русофобия была доступна не более, чем журнал «Посев» или таинственный продукт «карбонад». Шафаревич опубликовал «Русофобию» в там- и самиздате, и его адресатом был читатель именно этой литературы. Он полемизировал, конечно, не с пустоголовой светской обозревательницей, а с мыслителями – членами тех самых «обществ мысли» по Огюстену Кошену, которые во Франции перед великой революцией собирались в светских салонах и масонских ложах, а в СССР – на интеллигентских кухнях.

Имена некоторых из его оппонентов (Амальрик, Померанц, Янов) еще иногда всплывают в современных дискуссиях, иные же имена (Горский, Шрагин) уже ни о чем не говорят читателю.

Упомянутый Огюстен Кошен, рано погибший французский историк начала прошлого века, стал известен в России в основном благодаря Шафаревичу На Кошена Шафаревич ссылается, вводя основной термин своей «Русофобии» – «малый народ».

Однако механический перенос термина – штука коварная. Это мы знаем хотя бы по недавнему примеру с законом об иностранных агентах, когда термин, добросовестно переведенный и перенесенный из американского законодательства в российское, приобрел существенно иные, неудачные коннотации.

То же случилось и с малым народом. У Кошена это совокупность «обществ мысли» – часть «большого народа», этнически с ним слитная, но оторвавшаяся от него в социальном и интеллектуальном смысле. Шафаревич имеет в виду вроде бы то же самое, но… послушаем, как звучит!

Ведь ясно же: имеется в виду некий народ, отличный от русского, малый по численности, но громадный по своему влиянию. Кто бы это мог быть, как вы думаете?

В принципе, одного лишь этого термина-намека, термина-провокации было достаточно, чтобы заинтересованные люди записали Шафаревича в антисемиты. Ведь ухитрился же прослыть антисемитом Александр Солженицын, ни разу не упомянув слова «еврей», а всего лишь приведя в своей книге один не очень длинный список из характерных фамилий.

Но Шафаревич на этом не остановился. Можно сказать, что он поддался на собственную провокацию. Можно сказать, что он пошел по пути наименьшего сопротивления. Можно сказать, что он спроецировал на общество в целом конфликты, которые в то время были характерны для академической среды.

Однако факт есть факт: Шафаревич остается в рамках этнической нейтральности лишь до середины своей книги. Начиная с шестой главы он пишет почти исключительно о еврейском вопросе. Он говорит и о евреях в диссидентском движении, и о евреях в революции, и об иудаизме как первопричине еврейского социального мессианства.

Противники единодушно объявили Шафаревича антисемитом № 1. Современный публицист Глеб Морев даже оставил нам рассказ о том, как Игорь Ростиславович, будучи уже дряхлым стариком, бессильно смотрит на еврейских детей в песочнице близ академических дач – подразумевая, что ему, должно быть, было неприятно их видеть.

Это, конечно, анекдотические побасенки, и есть свидетельства того, что бытовым антисемитом Шафаревич ни в коем случае не был, но при всем при том лишь человек, не читавший «Русофобию» или давно не бравший ее в руки, может сказать, что это книга не про евреев. Это таки книга про евреев.

И этим Шафаревич оказал русскому национальному самосознанию услугу довольно сомнительную, уведя его в ложную сторону.

В самом деле, в «Русофобии» лишь скороговоркой сказано о других видах национализма, таких как украинский или крымско-татарский. (О том, что национализм возникнет даже у молдаван, Игорь Ростиславович, кажется, в 1982 году не догадывался вообще.)

В относительной тени оказывается и история русофобии в «доеврейский» период русской мысли. Между тем, был ведь в те времена и «малый народ», причем в чисто кошеновском смысле. Его с натуры описывал Денис Давыдов еще в 1836 году:

Вот гостиная в лучах:

Свечи да кенкеты,

На столе и на софах

Кипами газеты;

И превыспренний конгресс

Двух графинь оглохших

И двух жалких баронесс,

Чопорных и тощих;

Все исчадие греха,

Страстное новинкой;

Заговорщица-блоха

С мухой-якобинкой…

В начале 1990-х годов, как мы знаем, «Россию продали», говоря языком тогдашних патриотов, однако сделали это вовсе не те люди, от которых они этого ожидали. Это сделал совсем другой «малый народ»: советские гэбисты, равно гонявшие и Шафаревича, и его оппонентов, советские генералы, советские партработники, советские хозяйственники, а также советская малина, вдруг переставшая говорить врагу «нет».

Победили «общества колбасы», а не «общества мысли».

Выходцев из «обществ мысли» в лучшем случае допускали что-то подтаскивать и что-то оттаскивать.

Между прочим, до сих пор такое впечатление, у нас в СМИ и соцсетях работает сплоченная бригада, как будто бы призванная подтвердить существование «малого народа» в смысле Шафаревича и пробудить в «большом народе» давно и прочно угасшее чувство антисемитизма. Вот, например, свежий стишок от поэтессы Аллы Боссарт, супруги поэта Игоря Иртеньева:

Мы родину называем «этой страной»

и по-другому уже не можем.

Она за холмом, за бугром, за спиной,

больше мы ей ничем не поможем.

Тлеет она почитай сто лет,

горит изнутри, как гнилой торфяник.

Батарея бухла на грязном столе,

измочаленный кнут и пряник.

Губы ее отдают в синеву,

вязнет язык среди матерщины,

ждет, что я ее обниму,

смажу пролежни и морщины…

Как дыханье ее смердит!

В прах выгорает червивый ливер.

Я любила ее в кредит,

выбегая на летний ливень…

Никто не летит на ее огонь –

смесь перегара и керосина.

Я поцелую ее в ладонь,

скажу на прощанье, в сторону глядя:

предупреждали тебя, Россия,

нельзя быть, родная, такою блядью.

Сделано на отвяжись, но основные тезисы и штампы воспроизведены как по учебнику. Если бы Шафаревич писал свою «Русофобию» сегодня, то он бы нашел этому тексту достойное место рядом с цитатами из Алтаузена и Багрицкого. Вот же, казалось бы, инородцы-малонародцы, ату их! Или как?

На самом деле этот аляповатый задник скрывает от зрителя истинную картину – тихую катастрофу восточноевропейского еврейства, исчезнувшего вместе со своими местечками, своими традициями, своим языком, своими духовными исканиями, своими колоритными типами. Целый народ ушел под воду, как распутинская Матёра.

Народа, которому Шафаревич посвятил половину своей книги, больше нет, а болезнь русофобии не только не исцелена, но и прогрессирует. Ожесточение русофобов растет. Более того, в центр общественной дискуссии вышла теперь борьба не между демократами и авторитаристами, не между либералами и консерваторами, а именно между русофобами и «большим народом». Очевидно, источники русофобии оказались многообразнее, чем это представлялось Шафаревичу.

На сегодняшний день ядро «малого народа» находится вообще за пределами Российской Федерации, на границе «русского мира», на территории Украины. На Украине русофобия победила и стала официальной идеологией 40-миллионной страны. В России русофобы сплотились именно вокруг идеи «солидарности с Украиной» как со страной, стремящейся вырваться из русского цивилизационного поля.

Но было бы несправедливо сказать, следуя терминологии Шафаревича, что этническим ядром «малого народа» стали украинцы. Со времен написания «Русофобии» структура общества стала гораздо пестрее, и сегодня «малый народ», если этот термин вообще уместен, представляет собой конгломерат солидарных друг с другом меньшинств, интернациональных и имеющих над собой некий глобальный этаж, глобальный правящий слой. И, кстати, в глобальном разрезе этот конгломерат склонен к антисемитизму.

Панораму этого «малого народа» мы видим каждый день в новостях: ЛГБТ, феминистки, веганы, «экологи», «современные художники», мигранты из третьего мира. Каждая из этих групп имеет собственное право на существование, но их политическая равнодействующая почему-то неизменно оказывается разрушительной для общества, а подчас и очевидно идиотической.

Возможно, если бы сегодня Игорь Ростиславович был жив и дееспособен, он захотел бы применить математические методы для изучения механизмов тех информационных мутаций, которые происходят в обществах различных стран под влиянием этого интернационала меньшинств (или под влиянием иных сил, эти меньшинства использующих). Но это – новая глава, которую будут писать, кажется, более жесткие и менее интеллигентные люди.

«Русская Idea», 23.02.2017

Осторожно, радикальный феминизм!

Календарные окрестности Международного женского дня в этом году отмечены любопытным событием. Одиннадцатого марта в Москве пройдет FemFest – по словам организаторов, «первый масштабный фестиваль о феминизме и уникальности каждого».

Среди основных докладчиков – Ирина Прохорова (сестра олигарха и хозяйка «Нового литературного обозрения») и Кирилл Мартынов (философ из ВШЭ). Последний говорит: «Я исхожу из гипотезы, что каждый человек, который считает индивидуальную свободу ценностью для себя, должен быть феминистом – и защищать ценность свободы других индивидов, в частности, женщин».

Трудно не согласиться с этими словами. Мне тоже не раз доводилось называть себя феминистом, а вот мачизм или, говоря по-русски, мужланство мне очень не нравится ни с бытовой, ни с теоретической точки зрения.

Однако же по поводу фестиваля в среде женских активистов, кажется, происходит раскол, сопровождаемый скандалом. Как это ни экзотично, в роли яблока раздора выступила поэзия.

Поэзия на фестивале представлена молодой разносторонней девушкой (поэтессой, певицей, колумнисткой и вообще светской львицей) по имени Сююмбике Давлет-Кильдеева. Пишет она такие вот вдохновенные тексты:

проведи по мне рукой

и вместо мантры ом

полюби меня такой

[со всем моим дерьмом]

без разговоров о кино

без томных выверенных фраз

ты полюби мое говно

как есть оно на этот раз

Казалось бы, свежо, ароматно – чего еще желать? Но радикальное крыло феминизма (сокращенно – радфем) пожелало видеть на фестивале иную поэзию. Например, производства такого автора, как Оксана Васякина:

Так кончится жизнь твоего грязного члена

Все остальное что от тебя останется

Оставлю лежать на земле под ветром

Без погребения

И придут женщины

Чтобы мочиться на твое тело

Чтобы

плюнуть на грудь твою

Чтобы пожалеть себя

И над тобой надругаться

Читать такие тексты на фестивале Васякину не пустили, а Кирилл Мартынов ее еще и высмеял в социальных сетях. В общем, схватка двух поэтических якодзун: экскременты против мочи.

С современной социально-ангажированной поэзией, как и с «контемпорарным артом», в принципе давно все понятно.

Когда фальшивая купюра может быть принята за подлинную и какое-то время ходить наравне с подлинными – это ситуация приемлемая, хотя и обидная для обладателей настоящих денег, заплативших за них своим трудом и талантом.

Иное дело, когда подделки производятся и рекламируются массово и открыто, когда настоящие деньги служат предметом издевательств, а конкуренция на рынке идет между разными группами фальшивомонетчиков – скажем, одни говорят, что их изделия больше похожи на настоящие, а другие бахвалятся тем, что наглее подделывают. Если первая ситуация характерна для «традиционного» искусства, то вторая как раз соответствует новейшим трендам.

Но в данном случае сравнение художественных достоинств приведенных текстов было бы не очень уместно. Интереснее взглянуть на стоящие за ними идеологические интенции.

И тут выясняется, что в своей системе координат радикальные феминистки правы. Девушка Сююмбике в меру своих способностей выражает идеи общеженские, а вовсе не радикально-феминистские. Ее лирическая героиня традиционна: женщина, уставшая от одиночества и желающая «отношений». Убери из ее текста обозначения экскрементов – и останется чистая Вероника Тушнова.

А вот девушка Оксана – другое дело. Она проповедует жестокую месть обидчику, грубой мужской шовинистической свинье. Она расчеловечивает мужчину и воспевает женскую солидарность, выраженную в насилии. То, что радикальным феминисткам нужно от поэзии именно это, подтверждает Галина Рымбу, замечательная поэтка (ни в коем случае не поэтесса) и авторка (не автор и тем более не авторша) обращения, выпущенного радикалами в связи с фестивалем: «…феминизм – это борьба, феминизм – это жестко, феминизм – это сложно, феминизм – это разумно, диалогично, конфликтно, внимательно, но и сильно, требовательно, яростно, множественно, негативно и субверсивно, как и поэзия».

Не знаю, что диалогичного, разумного или внимательного в том, чтобы пописать на труп шовинистической свиньи, но это и в самом деле яростно, негативно и субверсивно – чего не отнять, того не отнять.

Если спросить разумного обывателя, что такое феминизм, то он, скорее всего, ответит: борьба за права женщин. Или: борьба за равенство женщин. Хотя борьба за права женщин и борьба за их равенство несколько противоречат друг другу: если мужчина и женщина тождественны, то нет никаких отдельных женских прав, а есть лишь права человека в целом. И напротив: специфические права, в которых нуждаются женщины, полностью вытекают из их биологических и социальных отличий от мужчин.

Например, женщина, как правило, физически слабее мужчины и почти всегда слабее психологически. Отсюда необходимость защиты женщины от мужского насилия. Точно так же репродуктивная функция женщины порождает целый веер необходимых прав – на медицинскую поддержку, на сохранение рабочего места и т. п.

Отсюда просматривается положительная программа для феминизма: помогать женщине вести полноценную жизнь наравне с мужчинами, но в соответствии с ее природой. Но радфем – совсем не про это. Радфем, напротив, стремится оторвать женщину от ее природы. Не случайно радфем тесно связан с женской гомосексуальностью, с трансгендером и прочими экспериментами над человеческим естеством. «Мое тело – мое дело» – безупречный лозунг, но почему это «дело» так часто и так однообразно сводится к антиприродному бунту?

Радфем натравливает женщину на мужчину, невротизирует ее, не исцеляет, а закрепляет подростковые травмы и девичьи обиды. Не социализирует женщину, а наоборот, десоциализирует ее. Более того, ориентирует ее на борьбу с обществом, смыкаясь со всеми прочими «антисистемными» идеологиями и претендуя на общеполитическую гегемонию.

Может быть, это секта? Пожалуй, да. Методы вербовки вполне сектантские: подловить женщину в момент очередного разочарования на личном фронте, убедить ее в том, что окружающий мир, населенный грубыми мужчинами и покорными им «глупыми курицами», лежит во зле и что спасение возможно только в обществе «сестер». И делай с ней что хошь.

Наш «мужской» мир и в самом деле недооценивает женщин. Например, почему о радикальном исламе мы говорим как о главной угрозе человечеству, а как заходит речь о радикальном феминизме, так все ограничивается хиханьками да хаханьками? Конечно, феминистки не стремятся взрывать самолеты или вагоны метро. И поэтка (талантливая, кроме шуток) Оксана Васякина не пойдет на улицу с ножом, чтобы отрезать причиндалы у встречных мужчин. А зачем? У них иное, более тонкое оружие.

Исламские террористы по крайней мере разгуливают за пределами наших домов (если, конечно, мы сами не пускаем их внутрь, как пустили Гюльчехру Бобокулову). А радфем – это яд, проникающий в семьи, разрушающий самую основу общества. Если жена пойдет на мужа, сестра на брата – устоит ли дом?

Да, сейчас российский радфем находится на стадии низовых кружков, и его претензия на идейную и политическую гегемонию может звучать забавно. Но разве не из той же позиции в свое время стартовал большевизм? К тому же мы видим, во что подобные кружки выросли в США – многотысячные демонстрации «розовых вагин» против Трампа, коллективные ритуалы ведьм против Трампа…

У нас очень много внимания уделяется межнациональному миру. Сплошные программы, совещания, субсидии. Периодические истерики судебной системы: один блогер обозвал другого «кацапом» и «ватником» – и пожалуйста, 160 часов обязательных работ. А вот межполовым миром, кажется, не занимается никто. Наступит 8 марта, и кто-нибудь из первых лиц с покровительственной усмешкой поздравит «наших дорогих дам». А между тем часики тикают – и где-то уже шьются розовые шапочки-pussyhat.

Что в этой ситуации должен делать простой разумный человек? Как ни парадоксально, записываться в феминисты. Выписываться из мачистов. Хотя бы иногда пытаться смотреть на мир глазами человека иного пола. Ибо чем больше разумных людей будет в рядах феминистов, тем меньше шансов у радикалов, у поджигателей межполовой войны.

АПН, 28.02.2017

Власть ерунды

Среди православных людей бытует поверье о том, что в дни Великого поста бесы особенно активно стремятся завладеть человеческими душами.

Теперь, после ожесточенной травли Натальи Поклонской, которая развернулась на исходе первой недели поста, это поверье уже практически не нуждается в доказательствах. В самом деле, не могут же здоровые люди впадать в такую ярость из-за какой-то мелочи? Не иначе, бесы лаяли их устами.

Люди у нас верят в разное. Одни верят, что год Петуха нельзя встречать с цыпленком табака на столе – причем верят деятельно и в самом деле готовят на праздник свинину или рыбу, а о существовании кур, уток или индеек как будто бы забывают. Другие изводят родных, переставляя мебель по фэншую. Третьи ездят к тибетским гуру за смыслом жизни, хотя, казалось бы, вон сколько этого смысла вокруг нас – только успевай хватать и оттаскивать.

А вот Поклонская поверила в мироточение скульптурного бюста. И что с того? У вас в кошельке стало меньше денег? У вас отобрали какие-то свободы, возможности? Вас лично это вообще как-то затрагивает?

Но речь даже не о конкретном казусе Поклонской; он и без того уже разобран по косточкам, да и не в первый раз эта смелая женщина попадает под перекрестный огонь общественного внимания. Речь о ерунде, легко завладевающей умами и вырастающей до размеров Монблана. О жестяном чайнике, украденном старушкой, который, вопреки всем ораторским усилиям Ф. Н. Плевако, грозит затмить в нашей истории и печенегов с половцами, и нашествие двунадесяти языков.

Видимо, в этом проявляется специфика распространения информации в социальных сетях, которые стали у нас по сути единственным местом для общественной дискуссии.

Мы до конца еще не осознаем тот разрыв культуры, разрыв традиции, который совершается на наших глазах. «И вот, завеса в Храме разодралась надвое, сверху донизу».

Что-то подобное происходило после падения Рима. Как мы знаем, римляне Темных Веков превратили Колизей в каменоломню, источник материала для своих неказистых поначалу домов и храмов. При этом способ использования конкретного камня никак не зависел от его места и функции в изначальном сооружении.

То же касается привычной для нас культуры. Новые поколения уже наведываются в ее колизеи с ломами и кирками, но что именно будет востребовано и в каком качестве, предсказать невозможно. Предстоит тотальное переосмысление цивилизационного багажа.

И вместе с тем люди не меняются так быстро, как модели смартфонов. Родовое прошлое иной раз просвечивает в людях на вековую глубину; присматриваешься и видишь: вот эта светская львица доила бы коров, а вот этот модный дизайнер был бы неплохим конюхом…

Глядя на социальную сеть, я вижу интеллигентскую кухню, которую я немного застал. Та же комедия масок, те же роли, переосмысленные временем и технологией.

Есть «генератор контента». На кухне это был добытчик самиздата и тамиздата, выдающий строго на ночь «Один день Ивана Денисовича» или прошлогодний журнал «Посев». В Сети это «топовый блогер», вбрасывающий темы и задающий тон дискуссии.

Есть «юморист». На кухне он неутомимо травил анекдоты, с горем пополам имитируя прононс Брежнева или выдавая «еврейский акцент», с которым сроду не говорил ни один еврей. В Сети этот персонаж охотно каламбурит, мастерит «фотожабы» и «демотиваторы».

Есть «очень интеллигентная женщина». На кухне она рассказывала душераздирающие «жизненные» истории о том, какое у нас бесчеловечное государство и некультурное население, а также истории елейные о том, как все замечательно «у них». В Сети она в принципе делает то же самое.

Есть просто пешки, которые на кухне сидели и поддакивали, а в Сети занимаются перепостами.

Наконец, были на интеллигентской кухне и два виртуальных персонажа. Это, во-первых, «стукач», в котором при желании можно видеть любого из присутствующих (в особенности тех, кто подозрительно мало пьет), а во-вторых, «товарищ майор», который по определению внимательно прослушивал всю произносимую болтовню через телефонную розетку и к которому периодически ритуально обращались по случаю произнесения особо смелых хохм. Место «товарища майора» ныне занимает сам Цукерберг, а присутствие стукачей в Сети, кажется, гораздо реальнее.

Разница в масштабе. Теперь эта кухня, со всей своей сектантской мелочностью, со своей истероидностью бессилия, спроецирована на все гражданское общество, то есть на всю совокупность людей, которые хотели бы сказать что-то выходящее за рамки их бытовых рефлексов. В результате сама эта структура работает как фильтр, который отсеивает все сложное и трудно формализуемое и легко пропускает то, что можно конвертировать в привычную линейку информационных полупродуктов.

Например, писатель Сергей Шаргунов, ныне депутат Госдумы, пишет о поездке в Алтайский край: «Бедность, беспредел, поборы, разрушение жилищ, изъятие детей. Закрытие школ, библиотек, больниц, родильных отделений, ДК в Бийске».

Предметом массового обсуждения это не становится, хотя речь идет о реальных бедах Отечества. Точно так же гигантская тема сноса московских пятиэтажек, затрагивающая судьбу сотен тысяч людей, остается на втором плане общественной дискуссии. А ерунда, из которой можно сделать десять тысяч хохмочек, распространяется в этой среде, как лесной пожар.

Неотъемлемая часть бытования советской интеллигентской кухни – двойная жизнь. Человек мог по вечерам провозглашать белогвардейские тосты, а утром как ни в чем не бывало отправляться на работу в Институт международного рабочего движения.

То же наблюдается и в Сети: истеричные воины, зовущие к виртуальному топору, в жизни, как правило, тихи, милы и вполне могут найти иные темы для разговора, помимо мелочных претензий к тем или иным публичным фигурам или же любви/ненависти к отдельным фигурам из нашей истории. Темы, более конкретно касающиеся их жизненных интересов.

Важнейший практический вопрос – технологии управления этой мегакухней. То, что такие технологии востребованы и активно разрабатываются, сомнению не подлежит.

Например, самый интересный ракурс скандала с Поклонской – гипотеза о том, что этот скандал был использован, чтобы отвлечь население от компромата Навального на нашего премьер-министра. В ее пользу говорит то, что как бы внезапное переключение внимания общества с серьезной и опасной для власти темы на броскую ерунду случается уже не в первый раз.

Даже если и в этот раз все получилось по волшебной случайности, технология слишком понятна, чтобы ею не пользоваться. Формируется пул публичных фигур, традиционно вызывающих раздражение. Несколько таких людей может назвать каждый: Милонов, Мизулина, Хирург, Поклонская… А дальше возможны варианты: либо внимательно отслеживать их активность в СМИ, чтобы в запасе всегда было какое-нибудь неоднозначное высказывание, которое можно будет раскрутить через платных «топовых блогеров», либо напрямую такие высказывания заказывать или хитрым образом организовывать, если нужно срочно смазать информационную картину дня.

Одно время среди пользователей соцсетей была популярной льстящая их самооценке идея: мы не смотрим телевизор, этот монологичный инструмент оболванивания, мы живем в Сети, где каждый может высказать свое мнение.

В действительности оказалось, что свое мнение есть у очень немногих, в основном же протезом собственного мнения служит «перепост» готового клише. Обнаружилось также, что диалоговое, интерактивное управление массами гораздо перспективнее тупого бубнящего телеящика.

Оно менее заметно, оно тоньше и точнее настраивается, его эффект проще проверяется. От него сложнее скрыться, поскольку телевизор можно просто выключить, а в Сети у современного человека – вся жизнь, множество необходимых ее элементов. А главное, люди думают, что ими никто не управляет. Что это они «сами». А они, конечно, совсем не «сами». В дни Великого поста через них говорят бесы. В иные же дни – иные предприятия и организации.

С властью Сети тоже можно бороться. Главное оружие здесь – терпимость. Не пресловутая «толерантность», которая на самом деле весьма агрессивна, а способность отличать важное от неважного, цепко следить за первым и не колготиться попусту насчет второго. Это необходимо и для гражданского мира, и для гражданского дела.

АПН, 09.03.2017

Дональд Трамп в зеркале языка

Российская публика уже перестала ловить каждое слово Дональда Трампа, но то, что он сказал несколько дней назад, вызвало в России определенное оживление. Когда его попросили в двух словах описать Владимира Путина, Трамп произнес: «tough cookie».

Это надо было как-то понять. Одни ухватились за квазибуквальное значение этого словосочетания: что-то вроде «черствое печенье». Другие перевели это как «крепкий орешек», хотя фильм, прославившийся у нас под этим названием, в оригинале назывался иначе – «Die Hard».

«Крепкий орешек» – перевод адекватный, но все же имеет некий страдательный привкус: орех пытаются расколоть, а он не поддается. Выражение «tough cookie» этого привкуса, кажется, не имеет и скорее означает «крутой перец» с оттенком «тот еще фрукт». Вообще смысловой акцент здесь падает на первое слово (tough в данном контексте значит «крутой») – примерно так же, как в нашей присказке «ядрен батон» главное слово – «ядрен», а уж «батон» – просто для рифмы, для ритма.

Фразеологизмы политиков – людей, от которых ожидают аптекарской взвешенности слов – способны ставить в тупик не только переводчиков, но и носителей того же языка; так, у нас до сих пор еще случаются споры о том, что же имел в виду Хрущев под «кузькиной матерью». Но для Трампа такая манера высказывания – не случайность, а часть системы.

Язык Трампа пристально анализируется американскими СМИ – прежде всего из-за крайней логоцентричности англосаксонской культуры, превосходящей все, что мы можем представить у нас в России, некогда «самой читающей стране мира». В романе Стивена Фрая «Теннисные мячики небес» герой, сочетающий в себе черты Эдмона Дантеса и Шерлока Холмса, анализируя речь человека, вычисляет, в какой школе он учился. «VERY BRITISH!» – написал бы в своем твиттере Дональд Трамп; в самом деле, до таких британских тонкостей в США не доходят, но когда дело касается политики, язык – царь и бог. Демократия – это коммуникация.

В лице Трампа языковая культура американского политикума столкнулась с вызовом. В плане языка Трамп, для которого пост президента стал первой записью в политической «трудовой книжке», не прошел той школы, в которой училась основная масса американских политиков, преодолевая путь от рядового партийного активиста до конгрессмена, сенатора или губернатора.

Примером отличника в этой школе может служить предыдущий президент, Барак Обама. Речи, которые для него писались, были составлены грамматически точно, наполнены благонамеренными, идейно выдержанными лозунгами, а произносил он их четко поставленным голосом, в немного замедленном темпе, как будто бы эти слова были предназначены для людей, не вполне уверенно понимающих английский. Это был стерильный язык, вполне гармонировавший с ролью Обамы как «президента земного шара», слово которого обязано дойти до каждого бунгало, каждой юрты или фанзы в этом огромном и разнообразном мире.

При этом понятно, что человеку, начинавшему свою карьеру в трущобах Чикаго, ведом и иной язык. Тот искусственный новояз, которым верховная власть США разговаривала с миром в последние восемь лет, а то и дольше – результат и сложившейся традиции (в целом единой для обеих правящих партий), и тщательно продуманной индивидуальной стратегии, развившейся внутри этой традиции.

Что мог противопоставить Трамп этой отлаженной лингвистической машине, обслуживавшей «обычных политиков»? Либо позволить ей уверенно раздавить дилетанта, либо опрокинуть правила игры. Он выбрал второе.

Трамп воспользовался тем, что имел. У него был языковой опыт двух сортов: опыт деловой коммуникации и опыт телевизионного шоумена, который принес ему собственную звезду на голливудской «Аллее славы».

Звезду он вполне заслужил: это политик, который умеет смешить людей не хуже стендап-юмориста – делать выверенные паузы перед коронными шутками, внезапно менять ритм речи, жестикулировать, корчить забавные рожи. Он не только не стесняется давать своим оппонентам обидные прозвища, но и методично навязывает их аудитории в качестве мемов, повторяя их из выступления в выступление, из твита в твит.

Он обращает в свою пользу все, что говорится против него. Прием «сам дурак» прост, но в исполнении Трампа и для его целевой аудитории прекрасно работает. Хиллари Клинтон называет Трампа марионеткой Путина, Трамп парирует: «Сама ты марионетка». Пресса уличает Трампа в неточностях, в использовании информационных фальшивок – он начинает называть недружелюбные к нему СМИ не иначе как FAKE NEWS (наш аналог – «средства массовой дезинформации»).

Американские СМИ называют язык Трампа «авторитарным», сравнивая его то с нравами императорского Рима, то с риторикой времен сталинских «чисток», то – куда же без argumentum ad Hitlerum – с продукцией геббельсовской пропаганды. В то же время нельзя не согласиться с анонимным сотрудником президентской администрации, который сказал газете «Вашингтон пост»: риторика Трампа – не правая и не левая, это – риторика здравого смысла.

Отдельная история – твиттер Трампа, жемчужина его коммуникационной стратегии. Фактически Трамп устроил «информационную опричнину», сохранив для себя возможность систематического прямого личностного высказывания параллельно неизбежному официозу.

Никто из политиков еще так не подставлялся. Твиттер Трампа стал неисчерпаемым карьером, из которого журналисты добывают словесные перлы. Президент США небрежен в письме и не в ладах с грамматикой. Он путается с удвоением согласных, ставит дефис где не надо, вместо «беспрецедентный» пишет «беспрезидентный», вместо одного слова может употребить другое, которое произносится так же, но пишется иначе, в результате «отходы» превращаются в «талию» и т. п. Он часто опускает подлежащее в предложении, любит набирать слова заглавными буквами и завершать запись лаконично-многозначительным укором: «ПЛОХО!» или «ПЕЧАЛЬНО!»

И что с того? Во-первых, читатель видит все эти ляпы и верит, что президент, не кончавший гимназий, действительно пишет сам. Во-вторых, это все-таки собственный стиль. В-третьих, зададимся вопросом: на что это похоже? Кто мог бы быть автором этих записей?

Тут виден уже не шоумен, не стендап-юморист. Мне кажется, что это похоже на переписку очень занятого человека, какого-нибудь менеджера по логистике, который находится в вечном цейтноте: поставки срываются, водители уходят в запой, таможня никак не дает добро. Так у читателя формируется впечатление: перед нами деловой человек, которому не до красот стиля. Неутомимый труженик на службе Отечества. Трамп и здесь ухитряется превратить очевидную слабость в силу.

Язык Трампа вряд ли должен браться за образец. Тем не менее этот язык эффективен, он позволяет взламывать сложившиеся условности, дать голос безгласным, осветить темные уголки политической жизни и вновь вытащить на обсуждение вопросы, которые, казалось, были прочно погребены под толщами словоблудия.

Отсюда понятно, почему Трампа постоянно связывают с Путиным: его язык и в самом деле намекает на нечто стереотипно-«русское», прямое, диковатое и бесцеремонное. Речи Жириновского мы слушаем уже больше четверти века, да и фирменные путинизмы, начиная со знаменитого «мочить в сортире», должны нравиться Трампу.

Другое дело, что обновление политического языка необходимо и нам, ведь риторика «крутых перцев» в наших условиях вовсе не мешает заметать под коврик некоторые больные вопросы, а иной раз даже и помогает.

АПН, 22.03.2017

Поэт-фарцовщик, поэт-парторг

Ох, как же не хочется начинать разговор о Евгении Евтушенко со строчки «Поэт в России больше, чем поэт»! Как же она затаскана, избита, как, в сущности, неловок этот парафраз некрасовского «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Но никак эту строчку не обойти, валуном стоит она на дороге. Ничего без нее не понять – ведь, несмотря на внешне универсальный смысл этого афоризма, «больше-чем-поэтом» в России удалось стать только ему, Евгению Евтушенко.

С точки зрения поэтов это, может быть, и особой удачей назвать нельзя. На взгляд человека непредубежденного это выглядит как беспрецедентный успех. Конечно, не «Битлз», слывшие популярнее Иисуса Христа. Не «Битлз», но все же…

В годы его расцвета о нем нельзя было не знать. Он, что называется, лился из утюгов. Можно было ни разу не открывать его книжек – Евтушенко так или иначе приходил к вам в дом. Включаете телевизор? Вот вам праздничный концерт на День милиции или «Голубой огонек» с хитом всех советских времен и народов «Хотят ли русские войны?» И песни на стихи того же автора в любимых народом фильмах, таких как «Ирония судьбы». А если этого мало – помпезный творческий вечер в концертной студии «Останкино».

Может быть, вы игнорируете телепрограмму? Тогда получайте свежие взволнованные строчки поэта в советских газетах, что-нибудь типа «израильская военщина известна всему свету» (это Галич, но моделью-то послужил именно Евтушенко). Вы учитесь в школе? Вот вам Евтушенко в списке обязательного внеклассного чтения или в каком-нибудь «монтаже» к очередной красной дате.

Евгений Евтушенко вышел на поэтическую сцену сразу же после смерти вождя народов и с течением времени стал достоверным слепком советской жизни в ее вторую, послесталинскую половину. Всех сторон этой жизни – и ее серых будней, и скудных праздников, и неуклонно иссякающего энтузиазма строителей светлого будущего, и рутинного промискуитета, и бравурных собраний, и цинизма идейно-грамотных карьеристов, и едкой щелочи вездесущей фарцы.

Он и сам был – поэт-парторг и поэт-фарцовщик.

Здесь требуется пояснение. Советская литература не знала недостатка в парторгах, причем разных оттенков и направлений. Тут и почвенник Куняев, и сталинист Грибачев, и либерал Твардовский. В то же время интеллектуально-творческая фарца была основой целых отраслей культуры – так, в популярной музыке плагиат был поставлен на промышленную ногу, а продвинутые режиссеры вовсю пользовались ходами и идеями, усвоенными на закрытых (от народа) просмотрах западного кино.

Но чтобы совмещать функции парторга и фарцовщика – на это нужен был талант Евтушенко. Тут он уникален. В этом смысле он был если не вдвое больше «обычного» советского поэта, то уж как минимум с коэффициентом «корень из двух».

Нужно было тщательно соблюдать баланс этих функций, и в этом поэт не подкачал. Парторг из него вышел либеральный – такой, который мог и начальство в сердцах ругнуть («Танки идут по Праге…»), и в нужный момент включить «своего парня», воспев отвязную пьянку хорошо потрудившихся людей или отпустив сальную шутку про женские прелести. Фарцевал же он вовсе не по-делячески, с душой, добросовестно просвещая невыездного советского человека насчет заморских чудес не хуже Юрия Сенкевича и железной когорты журналистов-международников. И даже лучше, ибо в стихах, а стихи тогда уважали.

Не Евтушенко придумал советскую туристическую поэзию. Ее основы заложил еще Маяковский, а дань ей отдали многие – и даже Николаю Заболоцкому на склоне дней довелось стихотворно отчитаться о командировке в Италию. Но Евтушенко в итоге превратил – при кротком непротивлении и даже финансовом содействии властей – поэтический туризм практически в дело жизни. Он объездил многие десятки стран, непременно стремясь убедиться, что в каждой стране живут красивые девушки, цветет прекрасная природа и готовятся вкусные блюда, но при этом все – и девушки, и цветы, и жаровни – тоскует о Ленине и о социалистическом переустройстве общества.

Из сказанного можно было бы сделать вывод о том, что власть ценила и продвигала Евтушенко исключительно за его идеологическое рвение. Но это было бы неверно. Разве не было стихов? Конечно, стихи были.

Окно выходит в белые деревья,

в большие и красивые деревья,

но мы сейчас глядим не на деревья,

мы молча на профессора глядим.

Уходит он,

сутулый,

неумелый,

под снегом,

мягко падающим в тишь.

Уже и сам он,

как деревья,

белый,

да,

как деревья,

совершенно белый,

еще немного –

и настолько белый,

что среди них

его не разглядишь.

Ну хорошо же, правда? Ранний Евтушенко, ранний – еще практически невыездной. Но и ранний Евтушенко, и поздний, и удачный, и из рук вон плохой – это «какие надо стихи».

Бывают стихи, обращенные к каждому человеку в отдельности. Их иной раз и неловко бывает слушать в аудитории: тебе кажется, будто поэт открывает про тебя что-то такое, что ты хотел бы скрыть от окружающих, и твоя реакция может тебя выдать.

Бывают иные стихи, рассчитанные как раз на коллективное прослушивание, когда слушатели стремятся показать свою реакцию и почувствовать отклик соседа: «вы это слышали? каково? ловко завернул, да?» Такие стихи должны быть просты, ясны и логичны, они часто оканчиваются восклицательным знаком, они строятся на общем знаменателе, объединяющем коллектив.

У Евтушенко – стихи второго рода. Он всегда на миру, всегда пишет так, как будто бы выступает перед очередными металлургами, строителями, хлеборобами, рыбаками. Его исповедальность («Со мною вот что происходит…») никогда не идет дальше того, что можно рассказать в компании – причем еще в такой компании (вроде «делегации советских писателей в борьбе за мир»), в которой непременно присутствует сопровождающий из органов.

Евтушенко в стихах может быть нравоучителен, обличителен, лих, игрив, патетичен, но у него нет неразрешимых проблем с самим собой. «Неужели я настоящий и когда-нибудь смерть придет?» – этот мандельштамовский вопрос для него не имеет смысла. Ну придет и придет, ответ-то уже готов: «Если будет Россия, значит, буду и я». Его вообще не волнует – а какой он, настоящий? Ему важно быть правильным.

В разное время под правильностью понималось разное. Быть простым и понятным народу. Клеймить наследников Сталина. Всей душой болеть за Фиделя, потом за Альенде с Корваланом, в общем, за всю мировую лумумбу Потом клеймить американский империализм. Потом, когда повеяло перестроечным свежачком, снова взяться за наследников Сталина.

Вообще, быть на правильной стороне истории. Поэтому когда обнаружилось, что правильная сторона истории вовсе не здесь, не в СССР, не в России, переезд в США на профессорскую должность был логичнее, чем это казалось многим. Раз так поступил гегелевский мировой дух, чем Евтушенко хуже?

Евтушенко никак не повлиял на современную поэзию, но неутомимая пропаганда ленинских идей тут ни при чем. Борис Слуцкий был вообще убежденный коммунист, что не мешает ему оказывать огромное влияние на те стихи, которые пишутся здесь и сейчас.

А что касается Евтушенко – там влиять было просто нечем. Если вычесть отдельные штрихи, взятые у Маяковского и позднего Пастернака, то стихи Евтушенко, кажется, напрямую растут из сонма заводских ЛИТО, из советского дичка, которому Ходасевич так и не успел привить классическую розу.

Евтушенко по существу выпадает из традиции, стоит в стороне от той линии, которая соединяет тех, кто старше него, с теми, кто пришел позже – Цветаеву с Бродским, Г. Иванова с Гандлевским, обэриутов с лианозовцами.

Это тем более удивительно, что Евтушенко был феноменальнейшим знатоком русской поэзии. Ему были внятны авторы самые разные, в том числе совершенно на него не похожие, он неутомимо выискивал и открывал все новых и новых поэтов, а составленная им антология «Строфы века» стала настоящим памятником ему.

Любители пафоса опять говорят, что «ушла эпоха». На этот раз эпоха поэтов-шестидесятников. На самом деле это не совсем так. В смысле персоналий – жив еще Виктор Соснора[2], поэт куда более глубокий, чем большая то ли четверка, то ли пятерка эстрадников-стадионников. В функциональном смысле все это предприятие умерло вместе с Советским Союзом, когда прекратились игры с цензурой и самоцензурой, диалог «поэт и царь» рассыпался, а массовый читатель переключился со стихов на обогащение или выживание.

Так что же ушло от нас 1 апреля в г. Талса, штат Оклахома, США? Наверное, памятник эпохе. И еще больше – памятник самому себе. И живой человек, которого очень жаль.

А все же любопытно – что было бы, если бы он не взял себе уютную малоросскую фамилию «Евтушенко»? Может быть, поэт Евгений Гангнус писал бы глубже, интереснее?

АПН, 02.04.2017

Серебренников: режиссерская трагедия

Это все-таки произошло. Режиссера Кирилла Серебренникова, художественного руководителя «Гоголь-центра», задержали и обвинили. Судить его будут по части 4 статьи 159 УК РФ – мошенничество в особо крупном размере. Срок заключения также возможен довольно крупный – до 10 лет.

Для одних это событие стало ожидаемым и закономерным, ибо как же могло быть иначе в этой стране, при этом режиме? Для других – все-таки неожиданным, поскольку, исходя из опыта прошлых лет, именно в этой стране и при этом режиме с деятелями культуры, прежде всего театрально-кинематографической и попсово-музыкальной, принято носиться как с писаной торбой, смиренно отвечая на их смелое фрондерство новыми государственными и окологосударственными премиями и иными финансовыми вливаниями.

Шевеления правоохранительных органов по поводу «Гоголь-центра» мы наблюдаем уже три месяца. Общественность с темой знакома, никому объяснять ничего не надо, каждый уже давно определил свою позицию. Однако новый поворот дела, сгущение слухов, опасений и предположений до холодной и твердой буквы закона, а возможно, и до полумрака тюремной камеры, без сомнения, вызовет грандиозный шум, достойный месяца августа. Тут у нас целый областной центр в огне, Ростов-на-Дону, но о Серебренникове шуметь будут больше.

Однако тема эта и в самом деле не пустяковая. Речь ведь идет не о бедах конкретного режиссера, то ли укравшего 68 млн рублей, то ли нет. Речь об избирательности правосудия и о равенстве людей перед законом.

Избирательное правосудие, его несправедливость и отвратительность – главный аргумент защитников режиссера. Мол, что привязались к святому человеку, отдающему свою жизнь театру, разве мало у нас других воров, которые и на лицо ужаснее, и аппетитами помасштабнее? А впрочем, и так же все понятно: страдает человек за свою позицию, за противостояние режиму, за права геев, за ориентацию на западную культуру.

Однако избирательность правосудия и, в более широком смысле, избирательность правоприменения – штука закономерная и неизбежная. С ней сталкивался, наверное, почти каждый автомобилист. Зачем меня остановили? Я ведь ехал как все, со скоростью потока. Да, скорость потока – 120 км в час, а разрешенная – 90. Но почему именно я, почему все остальные продолжают ехать как ехали, а я стою тут на обочине и жду, когда мне выпишут штраф?

Несправедливо? Конечно. Точно так же несправедлива любая случайность, от внезапной болезни до падения кирпича на голову. Просто-напросто у дорожного инспектора не сто глаз и не сто рук. Он не в состоянии обеспечить неотвратимость наказания. Значит, остается применять иное орудие сдерживания – вероятность наказания.

То же и с театрами. Вполне возможно, все 650 российских театров, получающие государственное финансирование, живут точно так же, как жил «Гоголь-центр» при Серебренникове. Но разумно ли ссылаться на это? Вы хотите, чтобы Следственный комитет объявил «Год театра»?

Впрочем, защитникам Серебренникова бесполезно об этом говорить. Почему? Да потому что это именно они отстаивают избирательность правосудия, но в ином, приятном для себя смысле. Серебренников – «наш», прогрессивный, международно-признанный, стильный, хорошо одетый, друг геев (а может быть, и сам гей), а следовательно, суду он не подлежит. Все дозволено. Подумаешь, ну что там можно украсть, в этом театре? А если и украл, то на благое дело. Да и вообще, кому еще должны доставаться деньги, если не нам и не нашим? Лучше пусть воруют режиссеры, чем девелоперы или силовики, правда ведь?

Но из сказанного о защитниках Серебренникова не следует, что его противники чем-то лучше. Те противники, которые требуют его распять – но не потому что они верят в его виновность, в то, что он положил в карман не менее 68 млн рублей из суммы, выделенной в 2011-2014 годах на реализацию проекта «Платформа». Чисто юридическая истина им точно так же по барабану. Им важно, чтобы Серебренников сидел, потому что он «не наш», не по-нашему выглядит, не по-нашему одевается, в своем творчестве воспевает половые извращения (а возможно, занимается ими и в своей частной жизни) и, судя по всему, не очень чтит нашу православную веру.

Более того, эти люди надеются на кампанию. На то, что государство наконец-то решило навести порядок в культуре. Что завтра следователи придут к режиссеру Учителю. А послезавтра навестят Константина Райкина. А на той неделе доберутся и до Звягинцева. В общем, все мутные личности получат свое, и никогда больше не будет ни гомоэротического балета «Нуреев», ни богомерзкого «Тангейзера», ни кощунственной «Матильды». Будут только березки, колокольные звоны, хоругви и «Ночные волки».

В общем, противники-то будут пострашнее защитников. Если защитники всего лишь хотят поблажек по кастовому принципу, то противники по тому же кастовому принципу мечтают о репрессиях. И если государство еще сохранило остатки здравого смысла, то оно будет просто обязано зримо дистанцироваться от этих добровольных помощников правосудия.

В социальных сетях напоминают, что последним арестованным московским режиссером был Всеволод Мейерхольд; было это почти восемьдесят лет назад. Параллель эффектная, но неработоспособная. Если в то время государство действительно интересовали такие вещи, как лояльность и идейная грамотность, то современные власти такими глупостями не увлекаются. В случае Серебренникова вся «вина» государства сводится к тому, что режиссеру дали много государственных денег. Именно здесь – начальная точка разыгравшейся драмы.

Зачем вообще наши власти финансируют театр? Одно из двух. Либо они таким образом откупаются от «либеральной интеллигенции», и тогда ее гнев понятен – это все равно как русские князья проверяли баскаков на предмет целевого расходования дани.

Либо государство в самом деле желает поддержать культуру. Но в этом случае не только Следственный комитет, но и общество вправе подумать – а насколько рационально и справедливо расходуются эти деньги?

Например, почему такой перекос в сторону театров? Ведь на один только разнесчастный проект «Платформа», который то ли был, то ли не был реализован, было выделено 210 млн рублей. В то же время на весь Год литературы в России (2015 год, если помните) было от правительственных щедрот отслюнявлено лишь 300 млн. В этом при желании можно найти и нечто утешительное – к режиссерам следователи ходят, а к писателям – нет, но все-таки: неужели для национальной культуры сценическое искусство важнее искусства слова?

Душа болит, например, за отечественную поэзию. Она тоже убыточна, как и театр, но куда менее криминогенна. А ведь 68 млн рублей, судьба которых будет теперь решаться в суде, можно было бы раздать, по миллиону в одни руки, 68 русским поэтам. У нас есть 68 поэтов, которые этого заслуживают. Поверьте мне, никакого уголовного дела бы не было. Поэты бы эти деньги просто проели. А вот в мире Мельпомены все оказалось не так просто.

В итоге весь этот шумный скандал имеет смысл разложить на три отдельных составляющих.

Во-первых, это конкретные действия конкретного режиссера Серебренникова, которым может дать оценку только суд и только исходя из фактов дела.

Во-вторых, это принцип неподсудности своих за то, что они хороши собой и талантливы, и зеркальный принцип репрессирования чужих за то, что они идейно и эстетически неприятны. Оба принципа следует отвергнуть, и не только в данном случае.

Наконец, первоисточник проблемы – непрозрачная система финансирования культуры, никак не сопрягающаяся ни с экономической целесообразностью, ни с интересами общества, ни с иерархией самих культурных ценностей. Сегодня эта система купает режиссера в шоколаде, подсаживая на бюджетную иглу, завтра она тащит его в узилище, превращая в трагического героя.

Но для изменения этой системы требуется спокойный разговор о ценностях и о смыслах – впрочем, не очень приятный ни для интеллигенции, ни для власти. Это трудно. Проще кричать, обличать или злорадствовать.

АПН, 22.08.2017

«Игра престолов»: куда ведет лестница хаоса?

Завершился седьмой, предпоследний сезон сериала «Игра престолов». Он отличался от предыдущих не только количеством серий (семь вместо десяти). Сузилась география сериала: все действие сосредоточилось в Вестеросе. Поблекли краски, вместо живописных костюмов из прошлых сезонов герои предпочитают одеваться в темное, немаркое, да и потеплее: зима совсем близко, и в последней серии сезона мы видим, как в Королевской Гавани (условные субтропики) идет снег. Меньше стало секса и насилия, так что седьмой сезон в целом можно было бы рекомендовать для семейного просмотра.

Изменилась и обстановка вокруг сериала: впервые одна из серий утекла в сеть раньше назначенного срока, появилось невиданное количество спойлеров, которые активнейшим образом распространялись.

Последнее говорит об усталости фанатов от явно затянувшегося зрелища: количество просмотров еще бьет рекорды, но зрителю уже хочется поскорее узнать, чем дело кончится, и в этом смысле он готов удовлетвориться простым пересказом.

Одновременно растет количество «престолоскептиков», все больше людей гордо заявляет: «не смотрели и не будем», и все чаще приходится отвечать на вопрос: чем же «Игра престолов» может привлечь разумного взрослого человека?

Уж явно не драконами, не мечами и не ходячими мертвецами. Зрелищ этого рода и без того хватает, жанр «фэнтези» нынче велик и изобилен. Есть, однако, некое содержание, выходящее за рамки изобразительного ряда.

Джордж Мартин – невеликий стилист. В отличие, например, от Терри Пратчетта, в книгах которого английский язык действует как полноправный и, может быть, главный персонаж, эпопея «Песнь льда и пламени» написана безыскусным языком коммерческого чтива, и в этом смысле у российских фантастов, недавно общавшихся с мэтром под Петербургом, не было причин комплексовать. И тем не менее Джордж Мартин – гений. Как кто? Как практический и экспериментальный культуролог.

Он построил свой мир таким образом, что все в нем кажется нам знакомым, но ни один элемент не имеет однозначного прототипа, так что даже историк школы Фоменко затруднился бы сказать, что с чем следует отождествить. Так, Валирия – это отчасти Рим, отчасти Египет, отчасти легендарная Атлантида. Браавос похож и на Венецию, и на Антверпен, и на античный Родос. Религия Семи сочетает в себе черты христианства и язычества. Да и в целом мир Мартина, который принято считать «альтернативным Средневековьем», непринужденно включает в себя черты более древних эпох. Этот культурологический калейдоскоп дает повод по-иному взглянуть на реальную историю, идеологию и культуру.

Затем «Игра престолов» – это политический сериал. Полеты на драконах и махания мечами занимают в нем меньше места, чем разговоры о политике, сбывшиеся и провалившиеся политические расчеты, неожиданные союзы и вероломные предательства, изнурительные переговоры, а под занавес сезона мы увидели даже настоящую международную конференцию.

В свое время братья Стругацкие дали советской интеллигенции язык для описания политической реальности. «Игра престолов» предлагает свой язык, который в современном мире не останется без применения. Сегодня за черными приходят белые, но не все так плохо, ведь «хаос – это лестница».

Это слова Петира Бейлиша, Мизинца, прозвучавшие еще в третьем сезоне. «Хаос – это не провал. Хаос – это лестница. Многие пытались взобраться по ней, но оступались и уже не пытались вновь: падение ломало их. У других был шанс взойти наверх, но они отказывались, продолжая цепляться за государство, за богов или за любовь. Все это иллюзии. Реальна лишь лестница, и важен лишь подъем наверх».

Мизинец скатился по этой лестнице с перерезанным горлом, но его слова повторил Бран Старк. Очевидно, что для него они имеют совершенно другой смысл. Кризис создает новые возможности, и от каждого человека зависит, как ими воспользоваться. С этими-то возможностями и связана главная тема сериала.

А в чем она, эта главная тема? В борьбе за Железный трон? Но сами сценаристы сделали все для того, чтобы зритель охладел к этой теме. Железный трон нынче редко показывают, да и не все ли равно, кто на нем сидит?

Главная тема в другом: рождение личности на обломках родового начала, ее освобождение от имманентностей, как некогда любил говорить Дмитрий Быков.

Обрушение рода в сериале – тотальный процесс, не знающий исключений. Таргариены пришли в упадок еще до начала сериального времени. В первых сезонах низвергаются Старки, за ними приходит черед Ланнистеров, которые до этого, как кукушата, выкинули из гнезда Баратеонов. В двух последних сезонах умножаются на нуль Болтоны, Фреи, Тиреллы и Тарли.

Если в начале сериала мир Вестероса похож на игровую доску, на которой каждая фигура полностью определяется своим цветом, принадлежностью роду, то хаотический распад родового начала предоставляет индивидуума самому себе.

Рождение личности в сериале, как правило, связано с путешествием (за Стену или на восток, в Эссос). Ряд персонажей претерпевает жестокую инициацию. Так, Дейнерис проходит сквозь пламя; Арья отчаянно пытается стать «Никем» и вступает в орден Безликих; Теон также на долгое время лишается своего имени и существует в виде «Вонючки»; Бран становится «Трехглазым Вороном»; Джон Сноу и вовсе погибает и воскресает.

Когда родовая почва уходит из-под ног, индивидуум ищет новую точку опоры. Из человека рода возникает человек идеи. Арья одушевлена идеей мести, Бран и Сэм Тарли – идеей знания, Джон Сноу – идеей защиты человечества. Идея Дейнерис – освобождение личности – совпадает с главной идеей сериала, и трех ее истинных драконов зовут Свобода, Равенство и Братство.

И хотя симпатии авторов явно на стороне наступающей эпохи модерна, они не смогли не показать, до какой степени свобода иссушает личность. Люди рода жили ярче людей идеи. Куда девались пиры и охоты, почему молчат музыканты? Что стало с борделями Королевской Гавани? Тирион в них больше не заходит, да и вина почти не пьет. Время модерна – это время носить немаркое, не давать поцелуя без любви и рассуждать о лучшем будущем для человечества.

Примечательно, что главной защитницей традиционных ценностей в прошедшем сезоне стала Серсея, хотя эта кровосмесительница, террористка и клятвопреступница всего нелепее смотрится в роли оплота духовных скреп. Она прямо говорит Тириону: не нужен мне ваш лучший мир, если в нем не будет места для нашего рода. Но в мире у нее не осталось союзников, кроме киборга сира Григора да вахлака Эурона Грейджоя.

Новые личности готовы строить новый мир поверх родовых различий. «Ты и Грейджой, и Старк», – говорит Теону Джон Сноу, сам будучи и Старком, и Таргариеном. Воплощение лозунга «нет ни эллина, ни иудея» в мире, где начисто уничтожено даже полухристианство Семи Богов – еще один культурологический эксперимент Джорджа Мартина, впрочем, вполне созвучный современности.

Как бы ни был решен вопрос с Железным троном, но Вестерос движется к демократии. В политическом аспекте эпопеи это, наверное, самое важное, что прозвучало в седьмом сезоне. Разумеется, сказал об этом Тирион, главный statesman сериала, как бы вскользь упомянув, что вопрос о том, «кто здесь власть», можно решать и иначе – например, так, как это делается в Ночном дозоре. А там – известно как: свободное выдвижение кандидатов, агитация, дебаты, голосование.

На сильно поредевшей доске наберется достаточное количество отцов-основателей: Сэм Тарли напишет конституцию, Тирион возглавит Конгресс, а Джон-Эйгон Сноу-Таргариен будет достойным первым президентом.

А что же гости из-за Стены? В чем их роль?

Стена в саге – это зеркало, в которое смотрятся персонажи. Путешествие в зазеркалье приносит героям знание. Но вообще-то там ничего нет, там пустота. Армия мертвых – это лишь гипербола родового начала, апофеоз стертой индивидуальности. Прорыв Стены, случившийся в последних кадрах седьмого сезона – это последнее сражение, на которое традиционное общество вызвало нарождающийся мир модерна; «мертвые хватают живых».

Где будет происходить это сражение? Конечно же, в сознании героев. Об этом нужно будет помнить при просмотре заключительного, восьмого сезона. Он обещает быть зрелищным, будет много огня и дыма, будут воздушные бои на драконах, будет битва экстрасенсов, но магия обречена. Драконы, белые ходоки, заговоренные мечи – всего этого не будет в новом прекрасном мире. Магия, которая росла и крепла вместе с хаосом, исчезнет, уступив место порядку. Лестница, по которой мир поднимется на новый уровень, будет отброшена.

АПН, 30.08.2017

Аллан Чумак как апофеоз советского сознания

Смерть Аллана Чумака породила вереницу воспоминаний о времени, отстоящем от нас почти на три десятилетия. Это уже практически археология. С Чумаком связан кусочек нашей истории, о котором принято вспоминать скорее с сожалением и стыдом, нежели с блаженной ностальгией. На несколько лет этот человек стал одним из самых популярных людей в стране – тогда еще большой стране, называвшейся Советский Союз. Горбачев, Ельцин, Чумак, Кашпировский – такова была высшая лига медийных персон в конце восьмидесятых годов прошлого века. Этим людям внимали, к ним прислушивались.

Чумак, впрочем, был молчаливым гуру. Он заряжал целебной силой воду, кремы и даже печатные издания с помощью многозначительных безмолвных пассов. Примечательно, что свою карьеру он начал не в науке, не в медицине, а именно на телевидении. Иначе говоря, это не был случай целителя, вошедшего в телекадр. Это был случай телевизионного шоумена, занявшегося целительством. В одном из своих аспектов феномен Чумака был метафорой всевластия того вида СМИ, который позже получил народное название «зомбоящик».

Популярность Чумака обычно связывают с извечной верой человека в чудо. В целом это так и есть, но вера советского народа в чудо имела свои особенности. Взлет Чумака стал ярким финалом советского сциентизма, науковерия. Он и внешне, не будучи ученым, идеально совпадал со стереотипом научного работника – интеллигентное лицо, массивные очки, спокойные и мягкие манеры.

Коммунистическая идеология боролась с «поповскими сказками», высмеивала мироточение икон и исцеление от мощей, но с самой категорией чудесного она ничего поделать не могла. Яблони на Марсе, кукуруза у полярного круга, воскрешение гениев прошлого (прежде всего мавзолейной мумии) – все это должна была дать наука. «Научная» фантастика была не столько занимательной футурологией, сколько легальным способом рассказывать сказки под прикрытием будущих успехов науки.

В принципе в эту систему легко встраивалась любая сенсационная чушь, лишь бы она не отдавала «поповщиной» или антисоветчиной. НЛО, экстрасенсы, филиппинские хилеры, чудовище из озера Лох-Несс – все это относилось к разряду «еще не познанного», того, что наука еще не может объяснить, но со временем объяснит непременно. Об этих и других чудесах можно было прочитать в журнале «Наука и жизнь» или услышать по ТВ от доктора наук Сергея Капицы.

По мере того, как перспектива организации идеального общества «по науке» становилась все более сомнительной, роль «чудесного» компонента сциентистской парадигмы росла. Были, конечно, и такие общественные явления, которые выходили за рамки этой системы (например, секта Порфирия Иванова), но, скажем, рериховская версия идеологии New Age не встречала противодействия на официальном уровне – отчасти в силу своей паранаучной упаковки.

Вера в сверхъестественное, то есть в «еще не познанное», процветала и ниже официальной ватерлинии. Основную массу самиздата составляли вовсе не слепые копии «Доктора Живаго» или «Одного дня Ивана Денисовича», а астрологические трактаты, благие вести о чудесных лекарствах (таких, как мутная субстанция «мумие»), пособия по йоге, чакрам, аурам и т. п.

Такова была общественная сцена, на которую вышел Чумак. Конечно, молодежь в массе своей не верила в Чумака. Она верила в другое чудо – чудо Америки. Его аудиторию в основном составили люди старшего поколения, которые были воспитаны верой в светлое коммунистическое будущее. Эта вера была в их сознании переварена и вытеснена верой в целебную силу трехлитровой банки из-под соленых огурцов, заряженной пассами шарлатана.

Таков был итоговый портрет советского общества после семидесяти лет развития. В увлечении Чумаком не было ни тени бунта, ни струйки «свежего ветра перемен». Это была, напротив, кульминация советского конформизма. Поскольку этому обществу как раз в те самые годы была предложена демократия, то есть возможность определять свою судьбу по собственному усмотрению, его отражение в зеркале заряженных Чумаком банок не сулило ничего хорошего.

О неистребимости человеческой веры в чудо уже было сказано. Но одно дело, когда эта вера остается в рамках личной истории, и совсем другое – когда вокруг нее сплачивается масса. Чумак обещал именно массовое, коллективное, синхронное исцеление. Будучи кривым отражением, искаженным эхом веры в коммунизм как материальное благоденствие для всех, феномен Чумака эксплуатировал присущее советским людям ощущение «общей судьбы». Именно это ощущение диктовало людям того времени странный на нынешний вкус вопрос «Как нам выйти из кризиса?» – вопрос, иронический ответ на который был дан в комедии «Ширли-мырли», где благодаря чуду вся страна (уже ополовиненная к тому времени) отправляется отдыхать на Канарские острова.

Целитель Чумак был предтечей других чумаков – политических, финансовых, экономических. Нельзя уверенно сказать, облегчил ли он им работу или, напротив, послужил прививкой от них. В пользу второго варианта можно отметить, что политический чумак Жириновский так и не стал диктатором России, а малообразованный экономический шарлатан Явлинский остался главой довольно компактной секты. «Поверили» в Сергея Мавроди, но это уже была другая история, тот шарлатан апеллировал не к мифологеме «общей судьбы», а к индивидуалистическому постсоветскому рвачеству.

Карьера Чумака рухнула не только потому, что подобные формы «лечения» в конце концов запретил Минздрав, но и из-за деградации этого самого ощущения «общей судьбы», из-за тотальной атомизации российского общества. На своем опыте общество убедилось в том, что каждый выживает в одиночку, что «пряников сладких всегда не хватает на всех», что «кому кризис, а кому мать родна». Российский индивидуализм принято ругать, но в этом аспекте он, кажется, служит неплохую службу. В отвыкшей от массовых помешательств России чумачества разного рода прочно ассоциируются с Украиной. Судя по фамилии, украинские корни были и у Аллана Чумака. В свое время я написал такие строки:

Чумак, Кашпировский, теперь Грабовой –

то панночки мертвой полет гробовой.

Нам шлет Украина, страна упырей,

своих макабрических богатырей.

Еще одним важнейшим сдвигом, случившимся за эти три десятилетия, стал крах советского сциентизма. Все встало на свои места. Фантасты стали рассказывать сказки без притягивания науки за уши (теперь это называется «фэнтези»), а место двусмысленного «пока еще не познанного» заняло старое доброе чудо. Сфера чудесного вновь перешла в ведение религии. В рамках развитой религиозной системы, устойчивой церковной организации чудо чувствует себя хорошо, не вводя людей в соблазн массового помешательства.

Покойтесь с миром, Аллан Владимирович. Больше мы вам никогда не поверим.

АПН, 11.10.2017

Павленский зажигает огни

Совершив поджог здания Банка Франции, Петр Павленский и удивил, и разочаровал публику.

Разочаровал тем, что снова что-то поджег, фактически воспроизведя свою последнюю московскую выходку. Получается, фантазия кончилась, новые ходы не придумываются.

Вместе с тем, никто не осуждает, например, Тино Сегала за то, что он продает одни и те же перформансы в разные музеи, да еще и за приличные деньги. Не говоря уже о Малевиче, которому прощают четыре «Черных квадрата». Но в данном случае копия оказалась еще и заметно бледнее оригинала. Объяснение насчет того, что в России власть чекистов, а во Франции власть денег, поэтому кто подпалил в Москве ФСБ, тот просто обязан был поджечь в Париже именно банк, конечно, не лишено логики. Но сравнение картинок говорит само за себя.

Вы видели ту дверь и эту? Разве можно сравнить по-парижски неухоженный фасад банка, уже покрытый какими-то надписями, с торжественным и зловещим зданием на Лубянке? К тому же на этот раз Павленский никакую дверь не поджигал; судя по фото, горело нечто между окнами и прикрывающими их решетками, так что огонь, возможно, не причинил ущерба вообще.

Удивительным же было то, что Павленский вообще решился взяться за старое на французской земле. Этого уж точно никто не ожидал. Тут ему стоит отдать должное не столько за смелость художника, сколько за обычную человеческую смелость. Вспомним, что во Франции у Павленского есть статус политического беженца, который он может теперь потерять – и что тогда? Тогда, возможно, он будет выслан обратно в Россию, откуда он бежал под угрозой уголовного преследования за насильственные действия сексуального характера.

Впрочем, «художественная» смелость тут тоже присутствовала. Не каждый творец осмелился бы устроить своим поклонникам такую проверку на вшивость. Надо сказать, большинство поклонников эту проверку не прошло. Люди, которые радостно разносили по мировой сети фото- и видеодокументы предыдущих акций – с обматыванием голого тела колючей проволокой, с прибиванием тестикул к брусчатке Красной площади и с поджогом лубянской двери – на новый подвиг Павленского реагируют как-то странно.

Например, Марат Гельман сказал уклончиво: «Пока он в тюрьме и ему не предъявлены какие-либо обвинения, оценивать художественные качества акции неуместно». Ну как же так? Какое вообще отношение к художественному качеству может иметь уголовный кодекс, пусть и французский?

Блогеры, далекие от художественного кураторства, но не чуждые оппозиционной политической тусовке, такие как Рустем Адагамов и Аркадий Бабченко, высказались куда более определенно, причем явно в духе В. Семичастного, былого хозяина здания на Лубянке: мол, нехорошо Павленский поступает, гадит там, где ест. То есть что хорошо и полезно в России, то совершенно недопустимо во Франции. Когда выходки Павленского в России называли хулиганством, эта публика во весь голос кричала – ну разве вы не видите, что это искусство?! А во Франции, получается, все-таки хулиганство?

Ход мыслей тут понятен: во Франции есть некая «свобода», которой нет в России, поэтому художественный акционизм, занимающийся критикой несвободы, в России уместен, а во Франции нет. Насчет объема и качества свобод можно спорить, но дело в том, что этот ход мыслей неверен сам по себе. Если Павленский на наших глазах экспортирует русский акционизм в Европу, то историческое развитие шло в обратном направлении: акционизм был ввезен к нам из Европы ровно тогда, когда у нас начала появляться свобода.

Сложно представить себе иранский или саудовский акционизм (про «сделать это в мечети» у нас говорилось достаточно много). Что-то ничего не слышно о громких хеппенингах в Пхеньяне и даже в Пекине. Первые шаги российского акционизма – это, например, Анатолий Осмоловский с товарищами, которые в 1991 году выложили своими телами слово из трех букв на Красной площади – там, где в 1968 году смогли считаные секунды простоять по-настоящему смелые люди, протестовавшие против ввода войск в Чехословакию. Такой перформанс можно сравнить с зажигательным танцем на обезвреженной бомбе.

В этом же духе, раз за разом, акционисты устраивают игру с отмененными или ослабленными угрозами. Это в полной мере касается и акций Павленского. Вы зашиваете себе рот там, где вам не затыкает рот государство. Вы обматываете себя колючей проволокой, если не рискуете оказаться за колючей проволокой. Вы прибиваете свои тестикулы к брусчатке там, где с вами этого не делает государство. Вы поджигаете дверь охранке там, где охранка не стучится к вам в дверь. Акционизм воскрешает перед нами призраки репрессий, и только сильные политические мотивы могут заставить стороннего наблюдателя симулировать восприятие этой игры всерьез. Где этих мотивов нет, там скажут – «люди с жиру бесятся».

Впрочем, было бы опрометчиво побивать Павленского, его предшественников и его возможных последователей простыми и очевидными аргументами: «не искусство, а хулиганство», «что это за художники, если они рисовать не умеют». В самом деле, из трех главных классиков московского акционизма (Кулик, Бренер, Осмоловский) только один (Бренер) окончил вуз – и ни один из них не получил высшего художественного образования. Павленский тоже недоучка, но его акции в последние годы привлекли к себе неизмеримо больше внимания, чем любое созданное в это время живописное полотно. Они вошли в речевой обиход, породили мемы.

В принципе не важно, считать ли акционизм искусством или не считать. Независимо от классификации, такая сфера человеческой деятельности существует и обратно этот фарш уже не провернуть. Возможно, она будет развиваться параллельно искусству как таковому, возможно, как пишет Анатолий Осмоловский, «это модель искусства в XXI веке» – вернее сказать, то, что сожрет искусство и встанет на его место.

В любом случае это не просто хулиганство. Хулиган ограничен в своих действиях лишь мерой своего буйства. Пьяный членовредитель может отпилить себе ногу и даже голову. В то же время акционист – это человек, который очень хорошо считает, подбирая оптимальное соотношение медийного эффекта акции и цены, которую за нее придется заплатить. Это, как сказал бы Шекспир, безумие, в котором есть свой метод.

В этом смысле Павленский, повысивший ставки в своей человеческой судьбе, символически вышедший из российского политического контекста и в связи с этим, возможно, лишившийся прикрытия со стороны политизированных кураторов, ставит перед нами вопрос: он в самом деле сумасшедший или просто умеет считать на высоком уровне, на уровне международного гроссмейстера?

На мой взгляд, Павленский конъюнктурен и пародиен. В действительности ему нет дела ни до власти ФСБ в России, ни до власти денег во Франции – и никогда не будет дела ни до каких «голодающих детей Германии». Он всего лишь эффективный и целеустремленный генератор медийных вирусов, использующий для их продвижения расхожие идеологические штампы.

В прессе приводятся патетические слова Павленского, сказанные по поводу парижской акции: «Великая французская революция превратила Францию в символ свободы, благодаря чему в 1917 году Россия тоже устремилась к свободе. Но спустя сто лет тирания вновь стала править. Возрождение революционной Франции положит начало всемирному пожару революций. В этом огне Россия начнет свое освобождение».

Всерьез эти слова принять сложно. Все-таки это какое-то изощренное издевательство. Но поражает тот факт, что среди событий этого года, хоть как-то связанных со столетием русской революции, самым ярким оказался не фильм, не исторический труд и не коммунистический митинг. Самым ярким юбилейным мероприятием стала акция Петра Павленского.

АПН, 17.10.2017

Памяти Виктора Анпилова: последний коммунист?

Со смертью Виктора Анпилова, случившейся в Старый Новый год, Россия вступила во второе послереволюционное столетие своей истории. Понимаю, что это звучит довольно пафосно и выглядит несколько произвольно, но эту смерть хочется маркировать именно так, если уж вообще о ней говорить. Анпилов сам был и старый, и новый: коммунист старого образца в новой России.

Анпилов, казалось бы, действовал по рецепту Ганди. Его не замечали, над ним смеялись, с ним боролись. Но он – не победил. Его непобеда обозначилась давно, еще в 1994 году, когда он, выйдя по амнистии из лефортовской тюрьмы, обнаружил себя в другой стране, в которой коммунистами были уже совсем другие люди.

Анпилов, будучи человеком громким и знаменитым, никогда не имел реального политического веса. И все же он до конца жизни оставался маленькой гирькой, лежавшей в коробке под политическими весами, видимо, на случай каких-то совсем тонких взвешиваний. И даже смерть его стала мелкой монетой, брошенной в свинью-копилку политического пиара – или антипиара, кто ж теперь разберет.

Он скончался после инсульта, не приходя в сознание, это была рядовая человеческая смерть, но газеты и новостные сайты написали: «Анпилов умер по пути на встречу с Грудининым». Видимо, фактически так оно и было: ехал на одну из политических встреч и умер. Но для одних это звучало – «отдал жизнь за Грудинина», а для других – «роковой Грудинин несет смерть своим сторонникам». Особенность президентской кампании этого года: начинаем ли мы за здравие или за упокой, но в итоге все равно говорим о Грудинине.

На карнавале начала девяностых, когда из безнадзорного политического гардероба люди расхватывали понравившиеся им шубы и шапки, Виктор Анпилов избрал себе амплуа крайнего радикала. «Левее меня только стена», – мог бы он сказать как некий анти-Пуришкевич. Справа у стены – Новодворская, слева – Анпилов.

Это позиция не слишком выгодная с точки зрения реальной политики, но очень удобная в интеллектуальном смысле. Не надо искать компромиссов, не надо пытаться угодить и нашим, и вашим, надо просто гнуть свою линию, быть несгибаемым борцом. В конце концов, должен же был кто-то обозначать точку отсчета слева? Чтобы кто-то другой мог сказать: ну вы же понимаете, я же вам не Анпилов, я вменяемый, договороспособный человек.

Для «либералов», которые в те легендарные времена больше любили себя называть «демократами», Анпилов был одним из символов «красно-коричневого» реванша. Его простонародная, русская внешность неизменно ассоциировалась у них с Шариковым. Персонаж, рисовавшийся их воображением, непременно должен был плохо пахнуть, брызгать слюной и требовать «все отнять и поделить» – хотя отнимали и делили в это время как раз они.

В то же время сторонники Анпилова, да и просто объективные люди, могли бы назвать его интеллектуалом. Он владел английским, испанским и португальским. Он жил на Кубе – как и Егор Гайдар, но в другое время. Латиноамериканская специализация его журналистской работы подсказывала ему совершенно определенную стилистику в политической борьбе: стать русским Фиделем, русским Че. Он не ушел в партизаны, не создавал боевых групп, но сделал своим фирменным стилем прямое действие, уличную активность.

Анпилов, в отличие от Зюганова, никогда не был функционером КПСС. Политическую власть в стране коммунисты проиграли без него. Он пришел в политику с улицы, «весь в белом» (или, вернее, в красном), не отягощенный пассивами прежних правителей. Но в стране, уставшей от 70-летнего навязывания тщетной утопии, новому коммунисту Анпилову оставалось лишь поле ресентимента – обиды и зависти униженных и оскорбленных. Это поле он тоже не удержал.

Причин тому несколько, и они известны. Во-первых, уличная активность 1991-1993 годов была жестоко подавлена, а против лома нет приема. Во-вторых, к концу девяностых люди в массе своей как-то приспособились к наступившему порядку вещей, что уменьшило число желающих идти на площадь за твердым ленинцем. В-третьих, «розовая» КПРФ, лучше ладившая с властями, вытеснила и первый проект Анпилова, РКРП, и второй, «Трудовую Россию», фактически в нишу спойлеров.

Но есть, наверное, и еще один момент, о котором следует сказать. Виктору Анпилову было не очень уютно в эпохе постмодерна. Он попал в какой-то стилистический провал. С одной стороны, он был не самым удачным вождем для гвардии ресентимента – пожилых людей, безвозвратно потерявших и накопления, и льготы, и сам смысл жизни с наступлением нового времени. Конечно, выражение «анпиловские бабушки» тоже употреблялось, но все же в итоге бабушки остались за Зюгановым; Анпилов был для них чересчур радикален, к тому же не заигрывал с Церковью, оставшись в стороне от модного в левой среде ленинско-православного синкретизма.

С другой стороны, стиль Анпилова был слишком серьезен и топорен для левой молодежи. Молодые радикалы предпочли национал-большевизм Эдуарда Лимонова, который изначально строился и как политическая сила, и как досуговое движение «неформалов», и как художественный проект. Эпоха стабильности принесла с собой моду на все советское, теперь уже никому не опасное, и привела к дальнейшей карнавализации коммунистического движения, достигшей своего наибольшего выражения в виртуальном движении «Коммунисты Петербурга», время от времени выступающем с абсурдистскими заявлениями.

В нулевые Анпилов был до такой степени не удел, что даже пытался вступать в противоестественные союзы – то с Жириновским, то с «Другой Россией». В итоге он остался одиночкой, и символично, что за неделю до смерти, 7 января 2018 года, он был задержан полицией за участие в одиночном пикете.

Смерть Виктора Анпилова вызвала неожиданный поток теплых воспоминаний о нем. Как будто ушло что-то важное, что-то трогательное, явно не имеющее прямого отношения к учению Маркса-Ленина-Сталина. Может быть, это какая-то другая ностальгия по девяностым – не тем, где были легкие деньги, рейв-вечеринки и «русские йогурты» в круглосуточных ларьках, а тем, где люди горячо спорили о будущем страны и верили, что это будущее можно определить их собственными силами.

Так или иначе возле левой стены теперь пустота. Последний коммунист ушел, и страна, можно сказать, полностью декоммунизирована. Осталась мумия в Мавзолее, высочайше объявленная «святыми мощами», осталась коммунистическая партия, выдвинувшая на выборы кандидата-эксплуататора, остались мифы и легенды о советском потребительском рае, фильмы о советском спорте и космосе. А вот идейных коммунистов среди политиков больше не видно, и страна, кажется, не думает, что это положение стоило бы менять. Всему свое время, и каждому своя память.

АПН, 17.01.2018

Игра престолов. Итоги

Сериал «Игра престолов» завершен. По этому случаю было бы уместно закончить и тот разговор, который был начат мной около двух лет назад в статье «Куда ведет лестница хаоса?». А так как за прошедшее время, кажется, ощутимо выросло число людей, считающих этот разговор пустым, вздорным или смехотворным, хотелось бы начать именно с них.

По числу ненавистников (по крайней мере в России) «Игра престолов» не знает себе равных среди культовых сериалов прошлых лет. «Lost», «Доктор Хаус» и т. д. тоже нравились не всем, но такой волны неприятия не было. Множество людей собралось под знаменем, на котором начертано: «Я не смотрел ни одной серии „Игры престолов“ и горжусь этим». Иные же говорят в таком духе: «Глянул я пару серий, думал, нормальный сериал про Средневековье, а потом понял, что это все выдумка и ничего этого на самом деле не было».

«Это все выдумка» – уникальная, почти невероятная претензия к художественному произведению. Те, кого шокирует серьезное отношение сограждан к какому-то «фэнтези», когда-то писали сочинение по «Евгению Онегину», да и теперь будут шумно возражать, если кто-то предложит выкинуть пушкинский роман из школьной программы. А между тем, мало того, что образы Онегина и Татьяны выдуманы автором, но и отношения между ними далеки от реалий сегодняшнего дня. То есть бедным школьникам, пишущим сочинения, нужно сначала понять, что люди в то время жили совсем не так и руководствовались совсем иными правилами, усвоить эти правила и лишь потом, опираясь на эти правила – правда, непонятно ради какой цели – приступить к анализу текста.

Возможно, такая реакция вызвана не фантастичностью, а наоборот, чрезвычайной реалистичностью изображаемого. Если, скажем, во «Властелине колец» сразу же устанавливаются «магические» правила игры, то зритель «Игры престолов» поначалу видит знакомые ему элементы «реальной истории» – рыцарей, турниры, яркие одежды аристократов, – но постепенно начинает чувствовать себя обманутым. Он решает, что ему показывают кривое, неправильное Средневековье, и начинает судить наблюдаемое путем сравнения с тем «правильным» европейским Средневековьем, которое он усвоил из исторических описаний. Но стоит ли вообще соотносить мартиновский Вестерос с реальной феодальной Европой?

Мне кажется, сравнивать нужно совсем с другими вещами. Например, «Имя розы» Умберто Эко, при всей скрупулезности описания как раз реального Средневековья – вовсе не исторический роман. Это роман о типах, гораздо более близких Нашему времени (условные Шерлок Холмс и доктор Ватсон), которые действуют в средневековом антураже.

Еще более уместный пример – «Трудно быть богом» братьев Стругацких. Там тоже есть вымышленная планета, на которой по чистой случайности живут такие же люди, как мы, в обстановке, удивительно напоминающей европейское Средневековье. И есть прогрессор, который несет свободу, разум и добро, но в конце концов срывается и устраивает резню. Однако ни один читатель никогда не рассматривал «Трудно быть богом» с точки зрения правильности отображения средневековых реалий. Все прекрасно понимали, что это иносказание, имеющее актуальный политический смысл.

В «Игре престолов» нет прогрессоров, нет попаданцев, но есть актуальность высказывания. Что же касается антуража, выбранного Джорджем Мартином, то разве можно осуждать его за желание понравиться целевой аудитории? Ведь для человека европейской культуры эпоха рыцарства – самое любимое, самое романтизированное, идеализированное время. Время полноты жизни, в которое всегда хочется вернуться, ведь потом жизнь стала как-то прямее и однозначнее. А если перенести этот антураж в придуманный мир, освободившись от ограничений, налагаемых «реальной историей», то можно добиться еще более цветущей, еще более привлекательной сложности.

Теперь посмотрим, чем же закончилась игра, за которой мы наблюдали восемь лет. Ответ зависит от того, на каком из возможных уровней мы рассматриваем финал.

Нижний уровень – финал с точки зрения непосредственно данной нам фабулы, того, что зритель видит на экране. На этом уровне победили Старки. Того, кто читал Джорджа Мартина, это не должно удивить, ведь уже в аннотации к первой книге автор определяет семейную историю Старков как главную тему повествования.

Брану Старку неожиданно досталась главная корона – правда, теперь уже не семи, а шести королевств. Он, конечно, Трехглазый Ворон, все знает и даже летает, так что, видимо, не нуждается в начальнике над шептунами, но институционально власть короля, избираемого несколькими «курфюрстами», обещает быть слабой. И без того рыхлая федерация грозит превратиться в конфедерацию. Метафора этого положения – инвалидная коляска, на которой восседает новый король вместо уничтоженного Железного трона.

Санса Старк получает корону независимого, отделившегося Севера – не намек ли на Brexit? Непонятно, насколько это решение оправдано экономически, ведь Север – явно дотационный регион, в суровые зимы нуждающийся в «северном завозе» с юга, а его экспортные возможности ограничены.

Арья Старк отплывает – заметим, под флагом Старков с головой лютоволка – на поиски новых земель, колонизация которых как раз могла бы поправить бюджет Севера. А Джон Сноу возвращается к своему настоящему, живому лютоволку. Таргариена из него так и не вышло, приходится переквалифицироваться в управдомы-за-Стеной – и кто знает, какие природные ресурсы можно найти в тех краях?

Таргариены, как говорится, «стали историей», про них теперь даже сиквела не снимешь. Падение дома Ланнистеров было оглушительным, но самый не-Ланнистер из них, Тирион, остался в живых и при хорошей должности, а его неуемное желание размножиться вряд ли куда-то делось, так что за будущее семьи можно не волноваться. Судьба остальных феодальных домов – мелочи, не волнующие ни авторов сериала, ни зрителей.

Второй уровень – это проекция на современное общество: какие социальные группы выиграли, какие проиграли. Кажется, в англосаксонских странах, где масса людей обеспокоена соблюдением расового, гендерного и т. п. баланса, за этим следят особенно ревниво. Так, к середине сериала возликовали феминистки: мир «Игры престолов», начинавшийся как калейдоскоп грубых мужских забав (секса, насилия и пьянства), вдруг оказался миром властных женщин и слабых мужчин. Однако в восьмом сезоне они приуныли: Дейнерис была показана еще более жестокой, чем Серсея, суровая Бриенна вдруг влюбилась как девочка, и даже Арья попросила у жизни немного мужского разнополого секса.

В итоге женщины удовольствовались утешительным призом (корона Сансы), цветные и прочие понаехавшие (Миссандея, Серый Червь со своим войском, дотракийцы) покинули сцену, образцовый белый цисгендерный обаяшка (Джон Сноу) отправился в изгнание, что же касается геев, то они сошли с дистанции еще в предыдущих сезонах (Ренли Баратеон, Лорас Тирелл). Выиграла же очень неоднозначная парочка. С одной стороны, калека и карлик. С другой – они же белые натуралы! Вроде и не подкопаешься с точки зрения политкорректности, а вроде и как-то сомнительно. Во всяком случае, если калеки в киногерои уже попадали (вспомним хотя бы фильм «Аватар»), то карлики всего мира должны в пояс поклониться создателям «Игры престолов» за привлечение внимания к проблемам этого интересного меньшинства.

Теперь нащупаем более высокий уровень рассмотрения: политическое высказывание. Ланнистеры (кроме урода в семье, Тириона) воплощают традиционный европейский консерватизм. Верность сложившимся формам и методам управления, прагматизм вместо примата идеологии, принцип business as usual. Инцест Ланнистеров – это не столько признак развращенности, сколько метафора антииммигрантской политики, борьбы за чистоту нации. В нашем мире это такие люди, как Марин Ле Пен, Маттео Сальвини и т. п. И Ланнистеры, по воле авторов сериала, проиграли.

Дейнерис – совсем другое дело. Ее политический смысл – экспорт революций, «освободительная» риторика как прикрытие завоевательной политики и борьбы за мировую гегемонию. Ее референтные фигуры в прошлом – Наполеон, Троцкий. В современном мире ей соответствуют американские неоконы, такие как Болтон (Джон, а не Русе и не Рамси). Низвергнув Дейнерис, создатели сериала четко высказались: такая политика нам («мыслящей части» Америки, прежде всего) не нужна.

Какая же политическая идея стоит за победителями – Браном, Тирионом, Сэмом Тарли? Какую формулу власти пытаются продвинуть «шоураннеры» Бениофф и Уайсс? Кажется, они видят будущее как власть интеллектуальной элиты, господствующей посредством ненасильственного авторитета. Старая добрая платоновская идея «философа на троне» – или технократическая утопия, которая была не чужда Ефремову и братьям Стругацким.

Или, может быть, не утопия? Ведь Трехглазый Ворон, знающий ответы на все вопросы – это не что иное, как персонифицированный Google. Контуры общества, идеально управляемого с помощью искусственного интеллекта, явственно проступают над руинами Красного замка…

Наконец, мы выходим на метауровень: финал с точки зрения хаоса. «Хаос – это лестница», – сказал Мизинец и повторил Бран Старк. Сериал удалось закончить, но лестницу хаоса, по которой поднимались персонажи и с которой они падали, так и не удалось отбросить. Она все еще здесь, и об этом красноречиво свидетельствует миллион подписей под требованием переснять последний сезон.

Этот хаос сродни Гипер-Хаосу французского философа Квентина Мейясу Гипер-Хаосу, занявшему место Абсолюта, высшего разума, и порождающему наблюдаемые нами вещи. Эти вещи, по Мейясу, существуют без какого-либо разумного основания; без основания возникают, изменяются или исчезают. В существовании вещей нет никакой необходимости, необходима только контингентность, определяемая как способность вещи быть иной. Основное свойство предложенного нам финала «Игры престолов» как раз и состоит в том, что он может быть иным, не менее разумным и не менее правдоподобным.

Например, обоснование, предложенное Тирионом для избрания Брана, нельзя считать весомым. У Брана, видите ли, есть «история». Но на том же основании Тирион, повидавший гораздо больше, чем прочие герои, был бы куда более достойным кандидатом. И чем плох Джон Сноу в качестве законного претендента? Только тем, что он слишком положительный? Ну так вспомним для баланса, что он регулярно кого-то предавал (Дозор, одичалых, Дейнерис), что три битвы за него выиграли женщины. Да и Дейнерис теоретически можно было бы простить за погром в Королевской Гавани, ведь простились же нашим союзникам Дрезден, Хиросима и Нагасаки. Хотя, положа руку на сердце, лучшим правителем все-таки была бы Серсея, по крайней мере у нее самый большой опыт государственного управления.

И не будем забывать про Джорджа Мартина. Он, хоть и стар, но жив и грозится дописать две недостающих книги. И вполне возможно, в этих книгах все будет не совсем так или совсем не так. Более того, поскольку завершать свою эпопею он будет уже зная финал сериала, в его власти как намеренно приблизить книгу к фильму, так и намеренно развести их сюжетные линии. В последнем случае торжество учения Мейясу будет особенно впечатляющим.

Впрочем, что запутывает людей в философском плане, то может быть полезно в плане коммерческом. Лет через пятнадцать можно будет переснять сериал заново, на этот раз «точно по книге». А это – новые сборы, новые гонорары и новые споры фанатов и ненавистников.

АПН, 21.05.2019

Ахиллес и Тортилла

Михаил Харитонов. Золотой Ключ, или Похождения Буратины

Том 1. Путь Базилио

Том 2. Золото твоих глаз, небо ее кудрей

Японец восемь лет загружает на YouTube видео с уличными котами, которые никто не смотрит.

Из интернета

И воздам им прежде всего за неправду их и за сугубый грех их, потому что осквернили землю Мою, трупами гнусных своих и мерзостями своими наполнили наследие Мое.

Иер 16: 18

Принято считать, что повесть О. Генри «Короли и капуста» названа по тем двум словам, которых в ней нет. Если бы мы по этому принципу захотели назвать новый – и продолжающийся – роман Михаила Харитонова, то мы прошли бы долгий путь разочарований, выбились бы из сил и в итоге оказались бы в тупике, глухом, как пень, поскольку в этом романе есть абсолютно все – включая и королей с капустой, – а если чего нет, то непременно появится. Только подумаешь, например, что в нем нет покемонов, как тут же из кустов выкатывается какой-нибудь пикачу, ярко показывает себя и скрывается от нас навсегда. Мол, знай наших.

Впрочем, перед нами и не стоит задача как-то этот роман называть, поскольку у него уже есть авторское название: «Золотой Ключ, или Похождения Буратины». Название, вроде бы с детства нам знакомое, но какое-то искаженное, покоцанное. Иными словами, мутировавшее, генно-модифицированное. Оно-то и задает тон всей книге.

Вообще-то, прочтя две тысячи страниц этого повествования, еще далекого от финала, я так и не решил, стоит ли рекомендовать его читателю. Иногда мне хочется сказать: люди, бросайте свои дела, немедленно погружайтесь в бурные (и не всегда благовонные) воды фантазии автора, в пучину его вольного языка, не стесненного оковами приличий, формата, цензуры, да и существующих словарей. В другой же раз так и тянет воскликнуть: не читайте вы эту едкую мутоту, у вас же не так много свободного времени, лучше посвятите его реальной жизни: погуляйте на свежем воздухе, сходите с детьми в зоопарк, покушайте каких-нибудь вкусняшек. А сих страшных снов про писюндр и гнидогадоидов – не знайте.

Наверное, это зависит от отношения к этой самой реальной жизни, колеблемого перепадами настроения. Иногда она мне кажется прекрасной и полнокровной, а иногда – довольно стесненной и не вполне настоящей. Как сказал бы автор, суклатыжей или фунявой. И тогда – ничего не поделаешь – хочется сбежать от нее в какую-нибудь книжку, желательно подлиннее. А вот, кстати, и она.

Я, впрочем, один раз уже высказался в пользу романа, выдвинув его первый том – «Путь Базилио» – на премию «Национальный бестселлер». Как честный человек, я должен привести без сокращений свою невеликую аннотацию:

«Это довольно пространный текст, к тому же заявленный автором как первый том более крупной вещи, но я не нашел в нем скучной страницы, которая отбивала бы у читателя желание читать дальше. Здесь переплетаются киберпанк и эротика, философская сказка и социальная сатира. Здесь обыгрываются явления массовой культуры и интернет-сленга. Здесь сталкиваются Рабле и Свифт, Уэллс и братья Стругацкие, Пелевин и Сорокин, Пратчетт и, разумеется, А. Н. Толстой, по следам которого написана эта книга. Здесь создан собственный мир и в то же время дана энциклопедия современной русской и нерусской жизни, так что перед прочтением основного текста книги, быть может, было бы полезно прочесть приложенный к ней словарь понятий и терминов».

Я бы добавил имен. Например, трудно умолчать о влиянии Николая Гоголя (благодаря которому у романа нет второго тома, а есть вторая книга, за которой следует третья часть), Льюиса Кэрролла (который закономерно приводит лису Алису в кроличью нору – или то, что в романе служит ее заменой), и Михаила Булгакова (который не раз упоминается открытым текстом). А впрочем, имя источникам вдохновения автора – легион, и он в этом с удовольствием признается.

Однако я, будучи неопытным маркетологом, совсем забыл отыскать в книге и эффектно сформулировать ее главную особенность, ее УТП – уникальное торговое предложение. Подумав, я скажу вот что: эта книга очень похожа на своих персонажей. Если хотите модное слово, то вот, пожалуйста: она им конгруэнтна. Более того, она и есть главный персонаж самой себя. Роман о трансгенных существах сам оказывается чудовищным трансгенным существом – или, может быть, о литературных произведениях уместнее было бы сказать «трансмемное»? Нечто вроде полуживотного-полудерева, которое тянет к читателю многочисленные щупальца, хоботки, хелицеры, мокро хлюпает своими ротовыми отверстиями и срамными губами, расположенными в самых неожиданных местах тела, и непрерывно извергает из своих многочисленных маток все новые и новые сущности разной степени уродства на глазах у потрясенного и обезбритвленного Оккама.

Михаил Харитонов, сам себе Институт трансмемных исследований, работает по той же технологии, по которой в романе сделан его заглавный герой Буратина: берется генетическая (меметическая) основа сказки А. Н. Толстого, подвергается ребилдингу в жанре постапокалипсиса, прошивается порнофанфиком и полируется выжимками и вытяжками из множества других книжек, песен и мультфильмов, пущенных ради этого дела на препараты.

Но если из вышесказанного вы сделаете вывод о том, что «Золотой Ключ» – революционное, новаторское произведение, то вы будете в корне неправы. Эта книга написана в высшей степени традиционно, и не случайно автор время от времени переходит на интонацию старомодного плутовского романа. Эта книга всецело принадлежит уходящему, а вернее сказать, шумно и не вполне успешно изгоняемому из нашей жизни духу постмодерна – но ведь в практическом, непосредственно-жизненном смысле мы с вами и не знали иной традиции, кроме традиции постмодерна. И хотя всем нам время от времени теоретически хочется прочитать что-то светлое, чистое, незамутненное, не смешанное и тем более не взболтанное, инстинктивно мы ждем от литературы именно того, что предлагает нам «Золотой Ключ»: блеска культурологической игры, радости узнавания старых знакомцев, удовольствия от взлома не очень сложных шифров и трепетного предощущения призрачных откровений.

Правда, всего этого у Харитонова очень, очень много. Избыточность, многословность романа даже его поклонники иной раз отмечают с сожалением, а уж противники вцепляются в эту его черту ядовитейшим образом, видя в авторе то ли оголтелого графомана, то ли и вовсе больного извращенца.

В самом деле, Харитонов как будто бы старается любой ценой продлить текст: всячески запутывает траекторию движения уже существующих персонажей, постоянно вводит новых, как бы и не нужных для развития основной истории, уснащает текст несметными подробностями, дотошно описывает все, на что падает его взгляд, прививает к чахлому древу сюжета мощные ответвления, к этим ответвлениям пишет отступления, а к отступлениям – исторические справки и энциклопедические экскурсы. Титаническая драма автора, чей горшочек постоянно варит все новые и новые партии все той же похлебки, впечатляет не меньше, чем сама фабула романа. А и правда, зачем же он это делает? Поскольку уже из авторского предисловия любому непредубежденному читателю становится очевидно, что Михаил Харитонов – дьявольски умный человек, уверенно владеющий словом, не может быть, чтобы на то была только его безусловная, нестесненная воля. Есть, видимо, и некоторые обстоятельства. Говоря словами самого автора, «это такое испытание. Которое надо пройти. Или наказание. Которое надо принять».

Версий тут может быть несколько.

Версия первая. Михаил Харитонов сидит в тюрьме. Он Эдмон Дантес, узник замка Иф, а вместо аббата Фариа у него ноутбук депутата Пархачика, Сундук Мертвеца. Чтобы не сойти с ума и не потерять счет дням, он каждый день отмечает вместо зарубки новой страницей романа.

Версия вторая. Михаил Харитонов – это новая Шахерезада. Он живет до тех пор, пока течет его рассказ. Если он замолчит, его казнят. Поэтому каждую ночь длится эта текстуальная ураза: нужно говорить что угодно, как угодно, лишь бы не дойти до финала. Ахиллес не должен догнать черепаху Тортиллу.

Версия третья. Михаил Харитонов – религиозный подвижник, писательство – его схима, его вериги, а его словоохотливость – на самом деле родственница умного делания, молчаливого моления исихастов.

Версия четвертая. Михаил Харитонов находится в аду, в Тартаре. Писательство – наказание, прописанное ему богами. Каждое утро, в 9.00, он вкатывает на гору тяжелый валун очередной главы, и ровно в 18.00, по окончании рабочего дня, валун скатывается примерно в ту же точку сюжета.

Существует и пятая версия, но за рабочую мы примем именно четвертую. Ибо ад – это и есть место действия романа, а также место обитания его персонажей. Причем это, по внешнему виду и аромату, не ситуативный ад, который, по Витгенштейну, есть «то, что случается». Это ад субстанциальный, сложенный из таких элементов, из которых ничего неадского просто не соберешь ни в Институте трансгенных исследований (ИТИ), ни где-то еще. То есть выход из него, может быть, и есть, но не для тех существ, которые его населяют. Им в дивном новом мире точно ничего не светит.

Вот беда-то какая. А кстати, что стряслось? Если верить автору (что делать вовсе необязательно), однажды на нашей планете разразилась война между великими державами – Эстонией и Румынией, – которая спровоцировала Прожарку, то есть уничтожение цивилизации группировкой спутников-электростанций, именуемой Окова. Остатки человечества уморил эстонский гипервирус под условным названием ясный перец, в результате чего жизнь на Земле стала навсегда непригодна для граждан с чисто человеческим генотипом (произошел т. н. Хомокост), а вот трансгенные изделия, разнообразные мутанты, выжили и кое-как обустроились.

У них возникло подобие государств. Это владения Тораборского короля, спрятанные в пещерах Афганистана. Это Директория, относительно развитый мегаполис где-то в бывшей Италии. И, наконец, это Страна Дураков, населенная мутантами с особо низким IIQ и поделенная на несколько независимых доменов: домен шерстяных нахнахов, блюдущих халяль и ненавидящих харам; домен грациозных поняш, овладевающих сознанием других существ с помощью няшности; очень деловая территория Хемуль, где правит Алла Бедросовна Морра. Где-то между ними находится Зона, позаимствованная у Стругацких; в ней-то и таится пресловутое Поле чудес.

Пестрое население этих земель, часть которого изготавливается в ИТИ методами генной инженерии, а часть – порождается относительно естественным путем, ведет жизнь довольно однообразную, то есть беспрерывно убивает, поедает, пытает, увечит, уестествляет друг друга в мыслимые и немыслимые отверстия, блюет, испражняется, сопровождая все эти действия отборным, грязным и даже несколько навязчивым русским матом. Почему русским? Да потому что они все говорят по-русски, хотя посвященные знают еще один язык, напоминающий иврит, который называется «людским».

Общество этих бедолаг иерархично. Нижняя каста называется электорат, над ним стоят авторитеты. Еще выше – тайный орден братьев, вот они-то по-людски и говорят. С ними то ли сотрудничает, то ли соперничает другой орден, техники. Следующий уровень – могущественные инопланетные гав’виали, или, если по-стругацки, прогрессоры, но они то ли существуют, то ли не существуют, то ли навсегда улетели, то ли их никогда не было. И над всем этим царит тентура (если помните, это слово из фильма «Кин-дза-дза») – судьба, рок, колесо сансары. Тентура защищает тех, кого нельзя убить, – например, полковника Барсукова (главного гада) и, видимо, Буратину Впрочем, всех, кого можно убить, при желании можно и оживить; этим занимается болотный доктор Дуремар Олегович Айболит. Почему Олегович? Видимо, потому что это самый пелевинский персонаж романа.

Конечно, когда у тебя IIQ < 70, ты вообще мало о чем можешь думать и годишься лишь на то, чтобы тебя эксплуатировали, поедали и имели другие. Если же у тебя какой-то интеллект присутствует, то ты направляешь его на наиболее комфортное обустройство в наличном мире – в частности, на эксплуатацию, поедание и поимение ближних. Но наиболее умные, владеющие людской речью, мечтают найти выход из окружающего их ада. Ведь они называют его Ха’наан, что в переводе с людского означает «Земля преступления» – такая земля, на которой настоящей жизни никогда не будет. Заметим, что в нашем, реальном мире библейский Ханаан обычно именуется «Землей обетованной» – а впрочем, обратите внимание на второй эпиграф к этой статье.

Вот на таком фоне и разворачивается история, смутно знакомая нам по сказке Третьего Толстого. Тораборский король (Усама бен Ладен) вручает боевому раввину Карабасу бар Раббасу золотой ключ и отправляет его на спецзадание: проникнуть в ИТИ и найти там нечто. А тем временем оператор генного секвенсора Sherman («шарманщик») Карло Коллоди получает от своего начальника Джузеппе Синего Носа говорящее (и уже очень похотливое) полено-заготовку, делает из него Буратину и поселяет в каморке с голограммой горящего очага. А тем временем электрический кот Базилио торит свой путь в Зону. А тем временем сотрудница ИТИ Алиса Зюсс мучается от векторной проказы и ждет свою несбыточную любовь. (Боже мой, я хорошо знал Алису Зюсс до ребилдинга…) А тем временем черепаха Тортилла, поехавшая мозгами на антисемитизме, устанавливает у себя в пруду демократию – и если это для вас лишняя информация, то вы оцените продуманность повествования через полторы тысячи страниц, когда это обстоятельство сыграет решающую роль на важном повороте в судьбе Буратины. Как говорил Хлебников, и так далее, и так далее, и так далее.

Текст романа, повторюсь еще раз, столь обширен, что каждый читатель может найти в нем свою тему для размышления – по интересам. Например, евреи. Вот откуда могут взяться евреи в мире, где и людей-то не осталось? А они мало того что есть, но есть и те, кто по-прежнему обвиняет их во всех бедах.

Или, скажем, религия и секс. Все мутанты, как человекообразные (хомосапые), так и звероподобные, исключительно похотливы, они совокупляются просто так, совокупляются из любопытства, совокупляются в процессе насилия, совокупляются в порядке расчетов за товары, работы и услуги, но описание (да что уж там, смакование) этих действий автором настолько асексуально, что могло бы сделать импотентом самого Рокко Сиффреди, а Сашу Грей загнать в монастырь (вот еще в чем опасность романа для неподготовленного читателя). И в то же время в Ха’наане распространена религия Дочки-Матери – поклонение образам из архива детской порнографии, найденного в Сундуке Мертвеца, ноутбуке депутата Госдумы от ЛДПР, который стал для мутантов единственным источником сведений о погибшей цивилизации. Однако этот культ совершенно лишен сексуального подтекста и с идеей совокупления, разврата и похоти никак не ассоциируется. Любовь и секс в этом мире полностью разведены: на фоне всеобщей оргии единственная по-настоящему влюбленная пара – Базилио и Алиса – находится между собой в чисто платонических отношениях.

Но самая жгучая тема – это трансгуманизм. Эпоха трансгуманизма уже на пороге, а пишут об этом до сих пор преступно мало, каждая толковая книжка на вес золота. А хочется знать: как оно там будет без нас, конвенциональных людей? Как слово наше отзовется? Такое ощущение, что мы находимся невдалеке от коммуникационного разрыва между настоящим и будущим, более резкого, чем разрыв между Античностью и Средневековьем, причем нельзя предсказать ни какие из окружающих нас информационных объектов перепрыгнут эту пропасть, ни по каким принципам они будут отобраны, ни по каким каналам они проникнут в будущее, ни каким образом они будут в нем использоваться. И в этом смысле Сундук Мертвеца – попадание в нерв эпохи. Как и словечко «скобейда», утратившее всякий смысл и сохранившееся лишь как распространенное ругательство.

А впрочем, в романе и без скобейды, гозмана и дефолта достаточно примет, подозрительно нам знакомых. Так, в постапокалиптическом мире сохранились улица Горького и Пятницкая, кизлярский коньяк и малосольные огурчики. Меня терзают смутные сомнения… в самом ли деле речь идет о будущем?

Ключик находится там, где он всегда и был – в сказке «Золотой ключик». Конечно, ее меметическая основа составляет от силы процентов десять текста романа, но, если по тентуре, А. Н. Толстой свою участь заслужил. Не тем, что он был красным графом и обжирался окороками в гостях у художника Кончаловского. А тем, что он сам проделал примерно то же самое, что и Михаил Харитонов – переписал сказку Карло Коллоди согласно духу эпохи. Вспомним такое популярное занятие, как поиск в «Золотом ключике» современных автору прототипов: так, в Карабасе видят Всеволода Мейерхольда, а в Пьеро – Александра Блока.

А теперь послушаем летучую мышь, которая во второй книге романа объясняет Буратине (тоже в пелевинском духе), как устроен мир и кто он в этом мире есть. «Ты – литературный персонаж и живешь внутри книги. Эта книга, в свою очередь, восходит к другой книге, которая по отношению к ней является каноном. На самом деле – весьма относительным каноном, так как она сама является очень вольным пересказом еще одной книги, написанной гораздо раньше, еще до Хомокоста».

«Приключения Пиноккио» Карло Коллоди вышли в свет в 1883 году (это до Хомокоста), «Золотой ключик» – в 1936 году (после Хомокоста). Так когда, вы говорите, произошел Хомокост? Не иначе, в 1917 году. Именно тогда исчезли настоящие люди и настоящая жизнь. А остались – злопипундрии, бурбулисы, педобиры и прочая джигурда. О том же и Тортилла говорит Буратине в конце второй книги, опровергая изначальное авторское объяснение случившегося с планетой: «Видишь ли, Буратина, это мы убили людей. Человеческую цивилизацию уничтожили животные. Разумные животные. То есть наши с тобой предки».

Так что же, «Золотой Ключ» – это по своей основной идее антисоветский памфлет? Не слишком ли просто? Впрочем, полработы дураку не показ, а между тем в Сети уже публикуется третья часть романа. Последняя или не последняя – Дочка-Матерь ее знает.

Кстати, совсем забыл сказать про пятую версию возникновения книги. Версия пятая: Михаил Харитонов стремится спрятать в своем романе какой-то важный смысл. А чем огромнее и хаотичнее текст, тем проще этот смысл спрятать. С этой версией, пожалуй, согласится и Людвиг Витгенштейн (или не Витгенштейн), у которого автор взял один из эпиграфов к своему роману: «То, что хотел бы я высказать, высказыванию не подлежит».

Что ж, будем искать дальше.

Fitzroy Magazine, 10.10.2019

Уроки Нобеля

Альфред Нобель изобрел динамит, сказочно нажился на этом и завещал учредить премию своего имени. Так деньги, заработанные на крови и смерти, послужили делу прогресса и благу человечества. Эту простенькую и поучительную притчу можно слышать каждую осень по мере приближения «нобелевской недели». Она безупречно правдива, однако о посмертной судьбе Нобеля стоит сказать чуть подробнее, ибо в ней есть своя диалектика.

Нобель – пример невероятно удачливого инвестора. Он вложил состояние в самый желанный из всех активов – в собственное бессмертие. И он добился успеха: купил бессмертие деньгами, а не талантом и не подвигом на поле боя. Кто бы сейчас помнил о нем, если бы он, как всякий нормальный человек и разумный бизнесмен, оставил нажитое своим естественным наследникам? Разве что специалисты по истории техники или истории предпринимательства. А ведь он так и собирался поступить. Но нелепый случай с ложным сообщением о его смерти дал ему уникальную возможность при жизни прочитать собственные некрологи – и ничего хорошего он в них не обнаружил. Заглянув в ужасное будущее, Нобель переписал свое завещание и тем самым переиграл свою посмертную репутацию. И до сих пор каждая врученная премия прославляет не только имя лауреата, но и имя ее создателя, которого нет в живых уже более 120 лет. «Помянут меня – сейчас же помянут и тебя». Для русских самый яркий пример эффективных инвестиций в бессмертие – Павел Третьяков, для всего мира – Альфред Нобель.

Нобель стал одним из самых заметных космополитов, глобалистов своего времени. И не только потому что он родился в Швеции, жил в Петербурге, учился в Америке, зарабатывал деньги в Баку, а умер в Италии. В эпоху первых надежд на мир без войн и неуклонный прогресс цивилизации, первых ожиданий «конца истории», столь же тщетных, как и нынешние, он сумел создать прочную институцию для всего человечества, пережившую две мировые войны и полный крах привычного ему порядка. В этом его можно сравнить, например, с Пьером де Кубертеном, основателем современных Олимпийских игр.

И вместе с тем Нобель оказался величайшим патриотом Швеции. Со временем это становится все очевиднее. Швеция – маленькая страна, в ней живет всего 10 млн человек. Когда-то она была агрессивной державой, наводившей страх на добрую часть Европы, потом скатилась во вторую лигу, но все же оставалась заметной в разных областях жизни. Однако даже за последние десятилетия мы видим, как слабеет способность Швеции заинтересовать собой человечество. Модные мифологемы прошлого – «шведский социализм» и «шведская семья» – порядком поблекли. Из двух шведских автомобильных брендов один (Saab) прекратил существование, второй (Volvo) был продан китайцам. Золотой век шведской литературы (Сельма Лагерлёф, Астрид Линдгрен, Тумас Транстрёмер) и шведского кино (Ингмар Бергман) уже позади. Для шведской поп-музыки (ABBA, «Армия любовников») тоже все уже главным образом в прошлом, и даже замечательная певица Малена Эрнман сошла со сцены, уступив место в лучах славы своей дочери Грете Тунберг, которая в конечном счете вряд ли улучшит репутацию своей северной родины.

Шведам остается утешаться тем, что стабильный класс показывают их хоккеисты, а торговая сеть IKEA, детище Ингвара Кампрада, тоже человека с небезупречным прошлым, гордо демонстрирует цвета шведского флага и распространяет аромат шведских фрикаделек на всех континентах. А между тем давно умерший Нобель рекламирует родную страну не хуже недавно покинувшего этот мир Кампрада. Ведь Нобелевская премия может быть присуждена гражданину любого государства и дается, скажем, американцам куда чаще, чем шведам, но присуждают-то эти премии шведские академики (за исключением Нобелевской премии мира, которой Нобель поделился с норвежцами). Шведы решают! Именно из Стокгольма в октябре каждого года звучит голос, возвещающий, кто у нас в мире самые большие молодцы в области физики, химии, медицины/физиологии и литературы. А мог бы – из Брюсселя или из Лиссабона, если бы в Бельгии или Португалии, тоже не очень больших странах, в свое время нашелся свой Нобель. Однако же Нобель был шведом, и Швеции повезло.

Желающие могут порассуждать о природе «мягкой силы», про которую много говорилось в последние годы. Например, почему Россия, потратив 50 млрд долларов на сочинскую Олимпиаду, получила не только нулевое приращение «мягкой силы», но и источник позора? И в то же время инвестиции Нобеля, на несколько порядков меньшие по размеру, оказались настолько эффективными, что до сих пор обеспечивают его родину ресурсом «мягкой силы». Вот урок и вызов для тех наших миллиардеров, иных больших и сильных людей, которые тоже задумываются о покупке бессмертия. С одной стороны, купить его вполне реально, и это хорошая новость. С другой же – от инвестора тут требуются способность видеть вещи поверх сиюминутных границ и вкус к долгой игре на временном поле, выходящем за рамки человеческой жизни.

Нобелевскую премию по литературе широкая публика обсуждает охотнее, чем научные премии. Причины этого очевидны.

Во-первых, такой тонкий момент, как справедливость присуждения премии за научные достижения, могут оценить лишь специалисты, а их не так много. То ли дело литература, вещь как бы общепонятная, о которой с удовольствием судят даже люди, чтением книг себя особо не утруждающие.

Во-вторых, современная наука – дело дорогостоящее, а потому узок круг стран, чьи ученые могут претендовать на эту награду. Скажем, современная Россия в этот круг входит довольно условно; в свое время мы очень гордились «нашими» физиками Геймом и Новоселовым, лауреатами Нобелевки 2010 года, но на тот момент нашими их можно было назвать с большой натяжкой.

А вот Нобелевка по литературе – более демократичная институция, открытая для претендентов из самых разных стран мира, и хотя носители английского языка лидируют и здесь, в принципе автор может стать лауреатом, даже если он пишет на каком-нибудь экзотическом языке, вроде исландского или бенгали.

В этом году награду в литературной номинации публика ждала с удвоенным вниманием – по крайней мере та ее часть, которая помнила скандал прошлого года. Этот скандал, не столько сексуальный, сколько коррупционный, привел к отставке сразу пяти членов Шведской академии, включая ее секретаря Сару Даниус, по странному совпадению тихо скончавшуюся в относительно молодом возрасте в течение нобелевской недели этого года.

В результате академия лишилась кворума, и вручение премии пришлось отменить – невиданный случай со времен последней мировой войны. Казалось, что скандал похоронит премию навсегда, однако посмертный авторитет Нобеля оказался сильнее шашней и корыстных делишек современных шведов.

Итак, 10 октября было присуждено сразу две литературных Нобелевки – за текущий год и за прошлый. Как вы знаете, ее получили польская писательница Ольга Токарчук и австриец Петер Хандке.

С точки зрения русского читателя Токарчук – типичный нобелиат последних лет. Прежде всего это выражается в том, что ее практически никто у нас не читал. «Ой, а кто это?» – типичная реакция читающего россиянина, которую мы наблюдали в случае Гюстава Леклезио, Герты Мюллер, Элис Манро, Патрика Модиано. За прошедшие годы читать их в России так и не стали. Попробуем почитать Токарчук, может, и выйдет толк.

Но Токарчук типична и еще в одном аспекте. У нас укрепилось мнение, что Нобелевка всегда – или чаще всего – политически мотивирована. По крайней мере, что касается русскоязычных лауреатов, это очевидная правда. С иностранцами сложнее, но Токарчук – это как раз ожидаемый нами случай. Кто-то поторопился сказать, что Токарчук – не Алексиевич. Что она владеет языком лучше Алексиевич, в это верится охотно: немудрено писать лучше провинциальной комсомольской журналистки. Но в политическом смысле она как раз Алексиевич и есть. Она, как и Алексиевич, строго судит историю своей страны, порицая поляков за угнетение национальных меньшинств, прежде всего евреев. Не менее строго судит и настоящее, выступая против польского консервативного правительства. Не стоит упускать из виду, что премию ей присудили накануне очередных выборов в польский сейм. Правда, поляки люди тертые, международному гипнозу поддаются плохо, и успех Токарчук не помешал «Праву и справедливости» получить большинство и укрепить свою власть. Впрочем, с нашей русской точки зрения Токарчук осуждать не за что. Напротив, очень хорошо, что есть авторитетный человек, говорящий о роли поляков в Холокосте. Просто чтобы нашим польским друзьям, любящим поговорить о русско-советских преступлениях, жизнь медом не казалась.

Параллель «Алексиевич – Токарчук» интересна и еще одним моментом. Алексиевич – наполовину украинка, выросшая на Украине, представляет в нобелевском пантеоне Белоруссию. Токарчук родилась в Польше, но имеет украинское происхождение, да и украинскую фамилию. Украину можно поздравить: украинские женщины очень успешны в литературе. Но есть нюанс: успеха они добиваются только тогда, когда играют не за украинскую команду. Только в контексте другой культуры. Будет забавно, если в ближайшие годы мы увидим награждение украинки из Канады. Или из России.

Что касается Петера Хандке, то он как раз в России человек известный, причем его знают и те, кто не читал его книг. «Ну как же, сценарист Вима Вендерса». «Небо над Берлином» смотрели многие. Стиль прозы Хандке сам по себе кинематографичен: стиль наблюдателя, цепко и последовательно фиксирующего детали.

Но тем, кто закрутил вокруг награждения Петера Хандке безобразный скандал, неважно, как и о чем он пишет. Какая еще литература, когда речь идет об идейной дисциплине? Писателя обвинили в том, что во время югославской войны он встал на сторону сербов, произнес сочувственную речь на похоронах Милошевича и отрицал резню мусульман в Сребренице столь энергично, что однажды сказал кому-то из оппонентов: «Засуньте ваши трупы себе в задницу».

Причем возмущенная общественность не желает ни выяснять истинные взгляды писателя, ни задаваться вопросом: почему безусловно талантливый человек, много на свете повидавший и испытавший, к тому же бывавший в самой зоне конфликта, смотрит на вещи так, а не иначе? По сути его считают то ли сумасшедшим, как у нас Чаадаева, то ли одержимым злой волей – а впрочем, раз уж мы имеем дело с охотой на ведьм, то почему охотники должны следовать иной логике?

Да, у Хандке есть подозрительный пункт в анкете: он наполовину словенец. Впрочем, если вспомнить поведение словенцев во время внутриюгославского конфликта, сложно понять, как словенское происхождение могло бы породить симпатию к сербам. Да и знаменитый словенец Славой Жижек осудил Хандке вместе с остальным прогрессивным человечеством. Если же посмотреть на взгляды Хандке чуть повнимательнее, то выяснится, что их вообще нельзя назвать просербскими. И сербские преступления в Сребренице он признает, просто он их, так сказать, «обесценивает», указывая на то, что и мусульмане, и хорваты в той войне чинили свои собственные зверства. На то, что война есть война, и ангелов, как в небе над Берлином, на войне не бывает. Казалось бы, неоспоримая истина. Но даже такая позиция предосудительна. Есть четкая идеологическая директива: страдали и гибли только противники сербов, а сербы, как у нас говорят, «сами себя обстреливали».

Все прегрешение Хандке, таким образом, состоит в том, что он возжелал справедливости, ни больше ни меньше. «Справедливость для Сербии» – книгу под таким названием он в свое время выпустил. Справедливость в том числе и для Милошевича, которого вновь, теперь уже по поводу Хандке, клеймят на страницах крупных мировых газет как военного преступника, хотя ему не позволили дожить до приговора даже того неправедного суда, которым его взялись судить.

Конечно, в этой дискуссии иной раз звучит и особое мнение меньшинства. Меньшинство (например, Брет Стивенс в «Нью-Йорк Таймс») робко предполагает, что надо бы все-таки отделять политику от литературы и ценить инакомыслящих писателей за талант, продолжая ругать их за гражданскую позицию. Стивенс вообще не понимает, почему в этот раз возник такой шум, ведь прежде мы видели очень разных нобелиатов. Гюнтер Грасс служил в войсках СС, Габриэль Гарсиа Маркес дружил с «диктатором» Кастро, а Жан-Поль Сартр вообще был в восторге от СССР. Наконец, что уже совсем близко к нынешнему случаю, британский драматург Гарольд Пинтер, удостоенный Нобелевки в 2005 году, тоже высказывался в защиту сербов, да и вообще они с Хандке одни и те же открытые письма подписывали. Но скандала такой остервенелости тогда не было.

Как предполагает Стивенс, дело в том, что все перечисленные были левыми, а Хандке вроде бы «считается фашистом». Выходит, с точки зрения мировой идейной машины левые – люди небезнадежные; ну подумаешь, сегодня сдуру похвалит каких-нибудь красных кхмеров, зато завтра, глядишь, выскажется в правильную сторону – за однополые браки, права трансгендеров или свободу миграции. А вот правых, «фашистов», ни к какому делу уже не пристроишь.

Но даже такие компромиссные кочки зрения, на русский взгляд, мало оживляют унылый ландшафт этой дискуссии. Ведь главный тезис – демонизация сербов – в любом случае остается незыблемым. А ведь сербофобия – лишь уменьшенная модель русофобии, и вряд ли найдется хоть одна гадость про сербов, которую те же статусные интеллектуалы не готовы повторить про русских, да еще и со сгущением, с усилением.

И все-таки шведы нахулиганили. Все-таки они посмели наградить диссидента, прекрасно понимая, какой огонь вызывают на себя. Но есть такое ощущение, что они, во-первых, не сделали бы этого, если бы не было возможности уравновесить Хандке рукопожатной фигурой Токарчук, а во-вторых, что их решение насчет Хандке было мотивировано не сиюминутной политикой, а взглядом на дальнейшее развитие Нобелевской премии по литературе.

Все знают, что самым популярным, самым коммерчески успешным писателям Нобеля не дают. Никогда не видать премии ни Стивену Кингу, ни Джоан Роулинг, ни Джорджу Мартину. Считается, что они недостаточно высоколобы, хотя для создания полноценного фантазийного мира, как у Мартина, нужно иметь лоб ну никак не ниже, чем у Алексиевич. С другой стороны, на фоне их гонораров премия, на которую едва купишь приличную квартиру в Москве, погоды не сделает. Одним словом, не дадут – и эту традицию Шведская академия, кажется, рушить не намерена. А вот давать премию людям «междисциплинарным», чья репутация крепко связана с каким-то другим видом искусства – это интересный путь развития. Первым в этом смысле был лауреат 2016 года Боб Дилан. Петер Хандке, известный в мире кино не меньше, чем в мире литературы, кажется, продолжает эту линию. Что ж, для премии, почти исполнившей традиционное еврейское пожелание «до ста двадцати», это любопытный способ стать ближе к народу.

Fitzroy Magazine, 24.10.2019

Людены или люденьги?

Поэт Всеволод Емелин обратился ко мне с претензией: почему я не защищаю Дмитрия Быкова, с которым так долго дружил, от развернувшейся травли? Я ничего не знал о травле и подумал, что за своими суетными делами упустил нечто поистине грандиозное. Пришлось изучить вопрос.

Оказалось, что никакой травли нет. Быков написал текст («Старшие братья», «Собеседник+», № 11, 2019), этот текст поругали. Я сейчас тоже напишу текст, и его тоже кто-нибудь поругает. Тексты ведь для того и пишутся, чтобы читатели их обсуждали. А какое может быть обсуждение без столкновения мнений?

Единственное, за что Быкову может быть обидно – это пустяковость повода для скандала. Это до какой же степени надо не знать Быкова, чтобы устроить шум вокруг рядового газетного материала – обзорной статьи на тему «Братья Стругацкие для чайников»? А ведь Быков только как прозаик широко известен почти двадцать лет, а как поэт и журналист – и того дольше. И его отношение к Стругацким, казалось бы, должно было стать для читателя общим местом.

Быков, с его колоссальной начитанностью, способен написать или рассказать о любом писателе, нашем или зарубежном. О писателе, которого не знаю я или которого не знаете вы. Но братья Стругацкие – это его родной дом в литературе, о них он, наверное, может одним духом накатать целый том, не заглядывая в интернет. Он их поклонник, их последователь и четырежды лауреат премии их имени (АБС-премия). Он много раз высказывался в печати о наследии братьев-фантастов, в том числе не раз говорил и о люденах – сверхчеловеках, которые, по мысли Стругацких, со временем должны выделиться из состава человеческой расы.

Например, в книге «Советская литература. Краткий курс» (2012 год) Быков пишет: «Значит, нужна новая ступень эволюции – что-то, что будет ЗА человеком, после него. И в последней книге трилогии, „Волны гасят ветер“, эта новая ступень эволюции появляется. Она называется людены. Проблема в том, что они в колоссальном меньшинстве и что среди людей им места нет. Едва эволюционировав, они обречены улетать.

Люден может избежать конфликта или просто не заметить его. Люден занят другими противостояниями – менее лобовыми и линейными. Людена не интересует самоутверждение – у него все есть с самого начала».

А еще раньше, в его рецензии на роман Лукьяненко «Чистовик» (2007 год), мы читаем: «…есть просто новая человеческая раса, так называемые людены, которым с обычными людьми уже не о чем договариваться, да и незачем… Когда же люденов наконец разоблачают и ущучивают, им ничего не остается, кроме как навсегда покинуть человечество. Или стать невидимыми, неважно. Новый цикл Лукьяненко – как раз об этих люденах. Они у него называются „Люди-над-людьми“. Интеллектуальная элита, короче. Действуют они, типа, из будущего».

Вообще, если не полениться, можно найти в Сети десятки высказываний Быкова о люденах – уж очень ему интересна эта концепция Стругацких. И ни разу его в связи с этим не обвиняли в фашизме, нацизме или русофобии. Это неудивительно, ведь не сам же он этих люденов придумал. Получается, во всем этом надо обвинять самих Стругацких, но это было бы невозможно, потому что это означало бы интеллектуальный дефолт целых поколений. Стругацкие дали массовой советской интеллигенции понятийный аппарат для осмысления реальности, и хотя сейчас люди все чаще осмысляют реальность в терминах «Властелина колец», «Звездных войн» или «Игры престолов», но и людены с прогрессорами и Странниками, а также дон Румата с доном Рэбой и прочие кадавры с выбегаллами – все еще живые образы, находящие практическое применение во множестве русскоязычных голов.

Что же случилось на этот раз? А случилось то, что Дмитрий Быков немножечко подставил своих учителей ради сиюминутных политических интересов. Провозгласив, что людены, они же сверхчеловеки, нынче находятся в Киеве или во всяком случае играют за Киев (который «быстро эволюционирует»), а унтерменши «медленно деградируют» в России и на Донбассе, он попытался встроить певцов технократической утопии в общую картину украинской националистической пропаганды, поставить их на одну доску с безымянными сочинителями баек про то, как древние укры выкопали Черное море.

Не уверен, что Аркадию Натановичу и Борису Натановичу это понравилось бы. Вряд ли они, чья мысль, по уверению Быкова, «разгонялась до сверхчеловеческих скоростей», представляли себе новую, более совершенную расу, которая должна вылупиться из существующего человечества, в виде поклонников Бандеры, сжигавших людей в одесском Доме профсоюзов, в виде идейных наследников тех, чьими руками совершалась трагедия Бабьего Яра. Нельзя уж до такой степени оглуплять классиков.

Конечно, Стругацкие не виноваты. Быков мог бы точно так же сказать, что в Киеве – эльфы, а на Донбассе – орки, или что в Киеве – джедаи, а на Донбассе – ситхи. Но он решил подложить под бандеровского хряка самое дорогое. Что ж, это тоже весьма архетипичный ход.

Впрочем, быковская сакральная жертва, если рассматривать ее в ряду прочих заукраинских эскапад российского образованного класса, не представляет собой ничего особенного. Это уже приелось. А вот судьба «пророчества» Стругацких насчет люденов уже любопытнее. Люди нынче активно спрашивают: существуют ли людены, любят ли они поросят и если да, то как они их любят. Надо ответить на эти вопросы.

Мне кажется, Быков поторопился встречать люденов хлебом-солью и украинским салом. Он правильно указывает на то, что идея сверхчеловека, введенная в оборот Фридрихом Ницше, принадлежит главным образом веку двадцатому. Девятнадцатый век был славен культом Наполеона, рецидивы которого до сих пор способны нас шокировать. Наполеоны и наполеончики двадцатого века, даже такие могучие и жестокие, как Сталин и Гитлер, уже теряются в толпе своих культовых современников – писателей, ученых, музыкантов, режиссеров, спортсменов, а в позднейшее время даже портных, парикмахеров и рестораторов. Это был блистательный век личностей, которым поклонялась толпа. Лев Толстой в «Войне и мире» протестовал против культа великих личностей, но в итоге сам оказался в их числе. «Битлз» были популярнее Иисуса Христа, Пугачева затмила собой Брежнева и не только.

Никогда ожидания, связанные с индивидуальным гением, не были столь высоки. Придет великий физик и изобретет фотонный двигатель. Придет великий экономист и накормит голодных. Придет великий писатель и научит нас жить. Придет великий биолог и откроет лекарство от рака. А если не родится гений, то ничего и не будет. Гения пытались разглядеть чуть ли не с младенчества, что породило ажиотаж вокруг вундеркиндов.

Отсюда один шаг до прогноза: рано или поздно на свете появятся люди столь одаренные, что их уже затруднительно было бы считать прежними людьми. Этот прогноз Стругацким ничего не стоило взять из воздуха. О воспитании нового человека трубила советская пропаганда. Новых людей, элиту человечества выращивали в советских спецшколах, о которых с нежностью вспоминает Быков. Мечтая о сверхспособностях, люди увлекались йогой и паранормальными явлениями. Америка же ответила на ницшеанского юберменша своим Суперменом. Потом были Бэтмен, Человек-паук и т. п. Кажется, в последнее время Голливуд удвоил, утроил выпуск продукции про людей со сверхспособностями. Но только теперь, в двадцать первом веке, эти сказки рассказываются в пустоте, никак не соотносясь с реальными перспективами мира.

В этом веке роль личности вдруг резко упала. Гений сегодня – это в лучшем случае гений предпринимательства, если не пиара, как Илон Маск. Корпорации учат людей командной работе: «тимбилдинг» превыше всего. Место гениальных одиночек занимают «проекты» – научный проект, музыкальный проект, издательский проект.

Есть даже поэтический сайт, который существует под лозунгом «один ты никто». Конечно, «единица – вздор, единица – ноль» – это слова Маяковского. Но сам Маяковский был титаном. Он и тогда не вписался в общество, теперь же титан в творческой области попросту неуместен, ведь «смерть автора» давно и определенно объявлена.

Выстраивание человеческих сетей – главное, чем живет сегодняшнее общество. Сверхзадача – объединение людей-нейронов в огромный надчеловеческий мозг, планетарный Солярис. Стало быть, Лем видел будущее чуть точнее, чем Стругацкие.

Вместо эпохи люденов на нас надвинулась эпоха трансгуманизма. Сегодняшнее человечество охвачено желанием что-то сделать со своим телом. Тело, лишенное духа, томится и ищет какого-то выхода. Совокупность практик, так или иначе связанных с изменением тела – можно назвать ее соматургия – стала самым массовым, самым доступным в смысловом отношении видом творчества в передовых странах. Это нестандартные сексуальные практики, такие как БДСМ. Это татуировка и пирсинг. Это разнообразная пластическая хирургия. Это более серьезное членовредительство, такое как перемена пола. Наконец, это генетическая корректировка организма.

Эти практики способны заметно изменить физический и нравственный облик человеческого рода, но никаких люденов они не производят и произвести не могут. Для появления сверхлюдей нужны сверхзадачи, а сверхзадач у человечества больше нет. Простых обывателей соматургия, подобно пресловутому телевизору, отвлекает от бессмысленности жизни, что же касается правящих элитариев, то они, конечно, мыслят себя сверхлюдьми, только они не людены и даже не рептилоиды, коими их часто считают, а люденьги – люди, неразрывно соединенные со своими деньгами. Типичные люденьги – это молодящиеся похотливые особи, наподобие клиентов покойного педосутенера Джеффри Эпштейна. Они не устремлены в будущее, как герои Стругацких. Их идол – вседозволенность, но их фантазии хватает лишь на грешки, известные еще римским патрициям. Преобразование собственной природы нужно им, чтобы держаться за прошлое – за свои активы, за свою власть, за свои дерзновенные, как им кажется, удовольствия.

Эти-то люденьги, вполне переварившие Киев, доедающие Москву, но еще не овладевшие Донбассом, и показались люденами большому русскому писателю Дмитрию Быкову. Спи спокойно, планета Земля. Ему померещилось.

Fitzroy Magazine, 06.12.2019

Сноски

1

Геннадий Онищенко – эпидемиолог, с 1996-го по 2013 г. глава Роспотребнадзора.

2

Виктор Соснора умер 13 июля 2019 года.

Content

Игорь Караулов
Трудный возраст века

Предисловие автора

Пустяковые люди

Не тех распяли

Сексуальное примирение

Простодушие Сталина

12 друзей Мединского

Скептики сраму не имут

Власть поэтов

Имперская линза

Новые кербабаевы

Певец Кавказа и крымская платформа

Пастернак: поэт против проекта

Бродский наш

Памяти демона

Неоднозначный бард

Люцифер на русских горках

Совпадений – ноль

Два сериала

Я душу Гозману продам

Без директора в голове

От какого наследства они отказываются?

Фуршет окончен, забудьте

Куда бежать из курятника?

Бесовский календарик

Фидель Кастро: унесенный призраками

Брежнев, опыт стабильности

Через ПЕН-колоду

Судьба «Русофобии»

Осторожно, радикальный феминизм!

Власть ерунды

Дональд Трамп в зеркале языка

Поэт-фарцовщик, поэт-парторг

Серебренников: режиссерская трагедия

«Игра престолов»: куда ведет лестница хаоса?

Аллан Чумак как апофеоз советского сознания

Павленский зажигает огни

Памяти Виктора Анпилова: последний коммунист?

Игра престолов. Итоги

Ахиллес и Тортилла

Уроки Нобеля

Людены или люденьги?

Сноски