Андрей Рудалёв

Четыре выстрела. Писатели нового тысячелетия

© Рудалёв А. Г., 2018

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2018

Введение

Преодоление раскола

Написать эту книгу мне предложил Захар Прилепин еще летом 2013 года. В июле на его день рождения в чудесном и удаленном от цивилизации месте под названием Керженец традиционно собралась обширная компания друзей. Как говорит сам Захар, он практически сразу определяет человека по критерию, керженский ли он, то есть можно ли его пригласить, вольется ли он в гармонию веселья, не внесет ли диссонанс, который может все разладить.

Тогда где-то за месяц до встречи он мне написал: «Я тебя очень жду, брат. Ты в обязательной программе». Вскоре всем приглашенным Захар разослал письма с шутливыми инструкциями «традиционного летнего заплыва в честь 7 июля»:

«Нет ни малейшей необходимости дарить подарки. Самые надежные старожилы этих празднеств, посещающие их уже в пятый раз, знают, что дарить ничего не надо, и с большим сомнением смотрят на тех, кто что-нибудь дарит. Могут и побить. Можете привезти с собой бухла, мы его выпьем. Но вообще, бухла тоже навалом.

Курящие, везите с собой больше сигарет, играющие на музыкальных инструментах – музыкальные инструменты, занимающиеся подводным плаванием и рыбалкой – воду и рыбу. Всем понадобятся плавки. Можно взять с собой мяч с целью игры в мяч.

Курящие!!! В помещениях и в лесу курить КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ. Все замеченные за этим делом будут убиты и утоплены в реке.

Если вы спите в помещении и вам хочется свежего воздуха – выйдите и подышите. Не оставляйте открытыми двери и НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ВЫНИМАЙТЕ СЕТОК ИЗ ОКОН. Иначе придут комары и съедят ваших товарищей. Вас тоже съедят, но вас не жалко. Двери должны быть закрыты, а сетки – стоять на местах. Берегите ваш сон, вы нужны нам крепкими и полными сил».

По итогам того «заплыва» на эмоциональном порыве был написан небольшой текст под названием «День рождения Захара», в котором отмечено, что Керженец, или Керж, как мы все его называем, в том числе и показатель возрождения мужчины в стране. Конечно же, не обошлось без реверанса самому хозяину: «Керженец – светлое место. Даже когда там идет дождь, даже когда дорога к нему завалена деревьями или на ней по пузо застревают легковушки. Вопрос даже не в месте. Здесь все персонифицировано. Все, с кем ни заговоришь, единодушны: хозяин – очень светлый человек, который соединяет людей» (http://blog.thankyou.ru/den-rozhdeniya-zahara/).

Именно тогда, на Керже, Захар и предложил написать книгу о нашем литературном поколении. В качестве примера он привел небольшую брошюру Рюрика Ивнева «Четыре выстрела», составленную в 1921 году из эссе о друзьях-имажинистах – Есенине, Кусикове, Мариенгофе, Шершеневиче. Как сказал мой друг, было бы отлично написать по аналогии о Шаргунове, Сенчине, Садулаеве и Прилепине. Тогда же Захар напомнил об ответственности литературного критика перед поколением, которое должно быть описано и введено в контекст русской литературы – тем более что для этого есть все основания.

Это предложение стало для меня своеобразной занозой, не дававшей покоя. У меня самого уже долгое время вызревало желание написать некий большой текст. Шло бесконечное разменивание по мелочам, а хотелось настоящего дела, да и мелочи эти, разбросанные по статьям и сайтам, не складывались в единую картину. В то же время работа с малыми формами внушила мне страх перед большим текстом. Я сбился на короткое дыхание, небольшой стремительный забег и совершенно не знал, способен ли изменить эту инерцию. Но всё это, естественно, проблемы психологические…

Вернувшись домой из Кержа, я начал думать по поводу книги. Даже завел на рабочем столе папку, которую назвал «Четыре выстрела». Саму эту брошюрку Ивнева тогда не нашел – возможно, плохо искал, но дело было не в ней. Мне требовалась концепция: не портрет, не воспоминания, не литературоведческий анализ, не собрание старых статей, по-новому меж собой перемешанных и выданных за книгу. Всё это не возбуждало личный интерес – а как без этого локомотива работы?

Вскоре, 30 июля, Прилепин потряс общественность своим «Письмом товарищу Сталину», опубликованным на сайте «Свободная пресса» (http://svpressa.ru/society/article/57411/). Тогда я попытался подробно проанализировать реакцию на это эссе и подумал, что такое расхожее сейчас понятие, как скандал, может стать отправной точкой для книги или хотя бы для ее главы. Скандалы, интриги, расследования – это могло бы зацепить, заинтриговать.

Громкие скандалы были практически у каждого в нашем поколении. Они постоянно преследуют Прилепина, начиная с того, что у Копцева, устроившего поножовщину в московской синагоге, нашли прилепинские книги. Но это было тогда, когда Захара еще знал достаточно узкий круг литобщественности. Были они и у Сергея Шаргунова: вспомните хотя бы его громкое изгнание из первой тройки партии «Справедливая Россия» перед выборами в Госдуму. На Германа Садулаева гневно обрушился сам глава Чечни в эфире НТВ, когда журналист телеканала своеобразно изложил ему смысл статьи писателя. Да что там, мне и самому пришлось отметиться на ниве скандальной хроники. После посещения в 2009 году Сергеем Шаргуновым Севердвинска пришлось уйти из пресс-секретарей местного горсовета. Зато у Сергея в «Книге без фотографий» появилась глава «Как я уволил друга»…

Однако мысль сделать скандалы отправной точкой книги оказалась малопродуктивной. Все-таки мне хотелось вести речь не о персонажах шоу-бизнеса и не объединять с ним литературу, пусть и на общих медийных основаниях. Итогом тех рассуждений стала лишь статья «Письмо писателя вождю. Эпистолярное творчество как скандал», посвященная все тому же прилепинскому «Письму», которая вышла в журнале «Литературная учеба» (http://www.lych.ru/online/0ainmenu-65/73-12013/881-2013-05-14-15-02-18) Если уж говорить о скандалах, то на эту статью потом на меня некоторое время обижался писатель Денис Гуцко за то, что я причислил его к прилепинскому поколению. Но Денис мудрый человек, и через некоторое время обиды рассеялись.

Шло время, я по-прежнему отбивался от книги, и короткое статейное дыхание становилось всё более учащенным. И вот мы повторно поговорили о «Четырех выстрелах» с Захаром после его посещения Соловков, гуляя по Архангельску. Тогда же он напомнил мне об ответственности перед поколением, а вскоре отсканировал и прислал эссе Рюрика Ивнева. И вот мне сорок лет – человеческий рубеж. Самое время сделать что-то стоящее, раз до этого не сподобился. Но будем считать, что всё это была подготовка и рекогносцировка на местности.

* * *

Ответственность, о которой говорил Захар, – это вообще очень важный посыл для работы и мощный движитель. У каждого литературного поколения были свои критики, которые рассказали о нем, ввели в контекст литературы. Это необходимо и сейчас, чтобы избавиться от клейма дичков и самозванцев на литературном поприще. Необходимо, потому что мельчает читательская практика, насыщающая художественное произведение новыми смыслами и высвечивающая в нем новые грани. Сам литпроцесс стал более стремительным и поверхностным. Каждый день книжный конвейер равнодушно отбрасывает непереваренные обществом полуфабрикаты, чтобы вытолкнуть наверх что-то новое, воздвигнуть нового халифа на час. В этой спешке может быть впопыхах перевернута страница литературы нашей современности, и мы опять потеряем нечто очень важное, о чем позднее будем сожалеть. А ведь в связи с этой литературой нам есть о чем поговорить. О том, как преодолевается пустота, заполняется провал и новые произведения начинают нести и излучать многовековой свет отечественной литературной и книжной традиции. Свет гармонизирующего и созидающего Кержа, противостоящего любой розни, всему деструктивному.

Из моего поколения практически все пришли в литературу в первом десятилетии нового века, нового тысячелетия. Пустотный эпитет «нулевые» преследовал его, но, с другой стороны, ему противостояли определения «первое» и «новое». В свое время у нас было стойкое ощущение поколения пустоты. Наше общество, в силу известных исторических событий, впустило в себя пустоту, допустило девальвацию и переформатирование ценностей, когда отказалось от борьбы, отступая перед разрухой, пустынной эрозией, разъедающей и внешний мир, и внутреннее духовное пространство.

Пустота – это не клеймо, не субстанциональный признак, а некое общее тягостное мировосприятие, которое необходимо было преодолеть. Бесплодная пустыня – аллегория души, покинутой Богом, падшей, но в то же время это особый этап на пути. В нем можно завязнуть и погибнуть, но можно и выйти из него преображенным, готовым к новым свершениям.

У нас превалировало самоощущение осколков, разрозненных частей былого, но потерянного единства, ставшего теперь бесформенной, хаотической массой. Постепенно нарастало восприятие себя по аналогии с лермонтовским парусом: одинокая белая точка на белом листе бумаги, зависшая в неизвестности, вне какой-либо системы координат. Мир стал восприниматься с предлогом «без», как в стихотворении Пушкина: «Без божества, без вдохновенья, / Без слез, без жизни, без любви…» Вокруг был воздвигнут искусственный мир, хрупкие и пустотелые декорации, среди которых блуждало поколение с пустым и темным будущим, метко описанное в «Думе» Лермонтова. Поэт живописует процесс постепенного умирания, преждевременного старения и безотрадного будущего этого поколения, ставший неожиданно актуальным для наших современников.

Жизнь протекает по инерции, «как пир на празднике чужом». Ее характеризует равнодушие ко всему, и в первую очередь этическим ценностям («к добру и злу постыдно равнодушны»). Отсутствует способность к действию, к ответственному волевому поступку («в начале поприща мы вянем без борьбы»), теряется героическое начало («перед опасностью позорно малодушны»). Внутреннее состояние человека отмечено несвободой («перед властию – презренные рабы»), науки и искусства превращаются в чистую бессмыслицу («мы иссушили ум наукою бесплодной»), чему пример постмодернизм. Чувства, которые испытывает человек, как правило, неглубоки, случайны, прохладны, отсюда и неспособность к творчеству, отсутствие поэтического восприятия мира, пренебрежительное отношение к прошлому («и предков скучны нам роскошные забавы») – всё это, по мысли Лермонтова, превращает современное ему поколение в безжизненную толпу выходцев из царства мертвых:

Толпой угрюмою и скоро позабытой

Над миром мы пройдем без шума и следа.

Но тот же Михаил Юрьевич показывает пример борьбы, изживания, преодоления демона пустоты и распада – как вектор от «Никто» к Богу, к восстановлению святынь в его знаковом стихотворении «Нет, я не Байрон» и других произведениях.

Нашим современникам так же трудно и мучительно приходится искать себя, вырываться из «толпы угрюмой», о которой пророчествовал поэт. Но как сделать это, если радио, телевидение, вездесущая реклама нацеливают на бездумное и безумное потребительство, следуя главному девизу, который прививался людям смутного времени – бери от жизни всё. Нет перспектив, нет цели в жизни, что автоматически запускает в действие программу самоистребления. Человек превращается в лермонтовский парус, парящий в пустоте и несущийся навстречу убийственной буре.

В начале нулевых я услышал от Захара Прилепина интересное определение – «поколение БМП». Аббревиатура расшифровывается довольно просто: «без меня победили» (в другой редакции – «поделили»). Это поколение, выросшее на обломках некогда великой страны. Период первоначального накопления капитала прошел, всё разобрано и прибрано к рукам. Молодым людям остается в лучшем случае делать карьеру какого-нибудь менеджера среднего звена или винтика в бюрократическом аппарате.

Если говорить штампованным языком, целый пласт полных энергии молодых людей оказался на обочине жизни, но это отнюдь не аутсайдеры, не безликие, уныло бредущие тени. Общество их отторгло, оформившаяся элита навязывает свою систему ценностей, свое мировоззрение. Уже сама попытка вырваться из этого тотального смога, очнуться от непрекращающегося гипнотического сеанса – шаг решительный и смелый, говорящий о большом достоинстве личности. Личности нового формата, зарождающейся на сломе эпох, гибели и зарождении цивилизаций, пробивающейся сквозь хаос и анархию безвременья. Это период, как писал Герман Гессе в «Степном волке», «когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность!»

После этому самому поколению пришлось ездить на БМП в Чечне, когда вслед за Союзом хотели добить Россию, и на Украине, где был зажжен новый пожар разделения.

* * *

«Мы живем в переходную эпоху», – пишет Рюрик Ивнев в «выстреле», направленном в Кусикова. И продолжает: «Старое здание разрушено, и на его развалинах закладывается фундамент новой жизни. Камни и осколки мира умирающего смешиваются с кирпичами мира нарождающегося. Подобно миру социальному перестраивается мир моральный. На развалинах старой морали созидается новая. Всё, что вчера было “преступным”, сегодня является морально приемлемым, и наоборот. Литература разрушена. Нет никакой традиции».

Свое время Ивнев считал переходной эпохой: «Протечет вслед за всем уже протекшим и наша переходная эпоха. Новое общество очистится от мутных осадков».

Схожее переживание рубежа, рубежности, промежутка (почти по Тынянову) было и в начале литературных «нулевых». Литературный критик Евгений Ермолин, долгое время опекавший молодых литераторов, считал, что предыдущее поколение, которое уже состоялось в литературе, выполнило роль «могильщика тоталитаризма». И это была не просто роль, а «великое историческое дело русской интеллигенции», ее «героическая миссия» («Новая литература на рубеже веков»).

«Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…»

А затем, после отбытия похоронной команды могильщиков, должно начаться «новое». «Сидим в зале ожидания, а вылет всё откладывается. Да и не понять, куда, собственно, мы собирались, зачем паковали багаж» – еще в 2003 году писал Ермолин, который сам причислял себя к «могильщикам». Героические усилия по низвержению старого мира реализованы и теперь «героям» остается лишь ждать да гадать, зачем всё это было нужно. Ни сил, ни способности что-то создать на руинах у них не было, единственно доступной им стихией оказалось разрушение.

Тот же Ермолин пишет: «Получив в 90-х годах ресурсы литературной коммуникации, многие представители пост-андеграундной словесности явили миру лишь полную неспособность показать что-то важное, что-то насущное. То, чего ждал от них человек, который попал в новую реальность». То есть восприятие рубежа было не только в контексте смены исторических и социокультурных вех, но и в плане смены роли, перезагрузки целей и задач. Нужно было новое поколение, обладающее иными качествами, чем предшествующее. Как минимум на смену деструктивному должен был прийти созидательный вектор, ну и, конечно, способность к ориентированию, адаптации в этой самой «новой реальности». В конечном счете способность к ее преображению.

«Новая реальность», вызванная к жизни героическими усилиями могильщиков, сама несла в себе энергию разрушения, разбивала вдребезги судьбы и жизни многих. Еще в знаковом 1993 году 22-летний Роман Сенчин написал небольшой рассказ «В новых реалиях». Его герой по фамилии Егоров делал отличную карьеру в реалиях старых, последние пять лет был замначальника цеха завода, у него были квартира, жена, две дочки. Но вот работа завода остановилась, семья отправлена в деревню к теще – «там легче прокормиться». Жизнь потекла по руслу, которое можно обозначить словом «хреновенько».

Однажды Егорова пригласил в гости на небольшое торжество давний друг, с которым пару лет как не виделись. Друг этот как раз «приспособился в новых реалиях», окунулся в них, как рыба в воду. Он «пополнел, порозовел», живет в достатке, женат, но детьми не обременен. Во время этого дружеского выпивания он показал Егорову видеокассету, которую раздобыл у немецкого репортера. На ней – перестроечная демонстрация 1989 года, и в рядах демонстрантов несколько раз можно было разглядеть Егорова с женой. У него в руках плакат с надписью «Прошу слова! Гражданин», у жены – картонка на груди «Долой 6-ю статью!» Вокруг такие же люди, развевается триколор. Там у Егорова «глаза были большие, светящиеся». Уже тогда он был замначальника, ему было что терять. Теперь, через четыре года, он как будто потух и терять ему особенно нечего – все отобрали «новые реалии», в которые он уже совершенно не вписывается. Относительно политики – теперь ему все «фиолетово»: «слова» не просит, о «гражданине» не памятует. Осталось главное: чтобы дочки «человеком считали».

В спешке Егоров ушел от приспособившегося друга, от недавних воспоминаний и «в ту же ночь повесился». Причем подобный финал вовсе не литературный – он типичен для того времени, для многих нестарых, неглупых, работящих мужчин, которых вихрь «новых реалий» буквально растоптал, сбил с толку, лишил смысла жизни.

Эти «новые реалии» принесли с собой ощущение тотального позора. Его описал Александр Солженицын в одной из своих «крохоток», где он говорит о «неотступном гнете… позора за свою Родину». «Новые реалии», чтобы притупить чувства человека, лишить его нравственных ориентиров, еще больше сгущали это ощущение, которое стало восприниматься как проклятие всей отечественной истории. Тот же Солженицын хоть и пишет о своей надежде на прорыв «черты обреченности» – ведь он, поездив по стране, «видел и чистоту помыслов, и неубитый поиск, и живых, щедродушных, родных людей», – все-таки завершает свою «крохотку» тем, что позор за Родину не убрать из истории. Это ощущение он описывает так: «В чьих Она равнодушных или скользких руках, безмысло или корыстно правящих Ее жизнь. В каких заносчивых, или коварных, или стертых лицах видится Она миру. Какое тленное пойло вливают Ей вместо здравой духовной пищи. До какого разора и нищеты доведена народная жизнь, не в силах взняться».

Чувство равнодушных и скользких рук, в которые попала страна, – общее ощущение времени «Смуты Третьей», как его назвал тот же Солженицын.

* * *

Окультуривание, преображение этих «новых реалий» должно было выпасть на долю новых писателей, которые, в отличие от предыдущего поколения, не были ни обольщены, ни оглушены ими, а если и сбиты с толку, то в меньшей мере. Вообще эпитет «новый» в самом зачине XXI века был в ходу. После того как «новые реалии» несколько приелись, стали говорить о «новых писателях», «новом реализме». Если «новые писатели» не переросли в литературоведческий термин, то «новый реализм» вполне им стал, и это оправдывает регулярные волны дискуссий по его поводу. В статье «Литература и свобода» уже упоминавшийся Евгений Ермолин заметил, что лучшие новые писатели пришли «с новым видением мира». Это видение и должно стать средством преодоления того тупика, в который уткнулся ХХ век.

Были и попытки эпатажа, обычные в таких случаях возгласы в стиле «до нас не было ничего», литература началась с чистого листа. Так рассуждал Максим Свириденков, родившийся в 1984 году, в своей статье «Ура, нас переехал бульдозер!» (http://magazines.russ.ru/continent/2005/125/sv25.html) Это даже не позиция литератора, а поза поколения, для которого «Рим пал. Но возникла новая цивилизация. Мне не жалко павшего Рима». Как писал Свириденков, о котором уже многие годы ни слуху ни духу: «Возможно, новое поколение литераторов – варвары на пепелище Рима» (как тут не вспомнить лимоновское «СССР – наш древний Рим»).

Кстати, высокомерные литдеятели, прибравшие к рукам должности и премии, долгое время именовали варварами всё новое писательское поколение. Хотя оно ничего не разрушило – скорее наоборот, пришло с иной миссией. Но варваром, «диким гунном» был и Маяковский.

Тот же Свириденков констатировал, что «в наступившем веке большинство устало от виртуальности. Авангардом тоже теперь не удивишь. Надоело. Жить стало тяжелее и интересней. Реализм снова оказался востребован». Рассуждая, он приходит к выводу, что «новое поколение сумеет выжить в том мире, который есть. Главное, ни за какие сникерсы не идеализировать сегодняшнюю реальность. Мрачность честной прозы – закономерный итог того, что мир перестал быть искренним».

В нулевые началась эпопея форумов молодых писателей в Липках. Там мы узнавали друг друга, находили единомышленников. Преодолевали личное ощущение одиночества, что было особенно важно для ребят из провинции. В 2005 году на одном из этих форумов, когда я только осваивался, постепенно присматривался к современной литературе, мне довелось выступить на открытии. По прошествии времени выступление кажется несколько наивным, но тогда оно было для меня как «столп и утверждение истины» – по крайней мере какие-то важные ощущения на тот момент я отметил. Причем сравнил современную ситуацию с описанной в «Декамероне» Джованни Боккаччо. У многих тогда было сильное искушение бежать из зачумленного города:

«Ситуация у нас сейчас сходна с обрисованной Боккаччо в “Декамероне”. Многие говорят: какой кошмар! Мир во зле лежит. Кругом мерзость, смрад и грязь. Разложение. Аномалия, порок, различного рода атавизмы стали предметом литературы, этим пытаются удивить, заинтриговать. Что делать? Куда идти? Бегом, бегом из болеющей Флоренции на загородную виллу, где можно создать круг единомышленников вдали от смертельной инфекции.

Задача искусства сменилась. На 180 градусов изменила угол зрения со времен Толстого, Достоевского. Теперь говорить о нравственности это то же, что ходить среди смертельно больных, зараженных чумой и пытаться облегчить их страдания. Зачем? Ведь так рано или поздно заболеешь сам. Зачем? Ведь уже придумали эвтаназию. Сострадание только увеличивает количество страданий.

Существует серьезная опасность, когда писатель не ставит высших задач. Он заранее выставляет усредненную планку и на ней упражняется в версификаторстве и словесной эквилибристике. Разве кто-нибудь рискнет сейчас серьезно рассуждать о добре, чистоте, красоте и, отринув стереотипы политкорректности, осуждать разврат, который становится нормой, отправной точкой всей системы мер и весов? Едва ли! Есть планка, есть знание того, что там чума и всем управляет инстинкт самосохранения, подчиняющий себе всё.

Ощущается сильное размывание этической составляющей. Все соглашаются: да, мол, этика есть, присутствует в мире как некий эталон (как Царство Небесное) – но воспринимается это как нечто архивное, как достояние запасников музея.

Отечественная культура сейчас дробна, разрозненна. В ней нет единства, и, быть может, потому она провинциальна. Провинциализм – это диагноз, а не определение характера местоположения. Сейчас мы духовная провинция мира, так как при всей “открытости” общества, мы все более замкнуты. В то время как коренное свойство отечественной культуры – предельная открытость, стремление к синтезу, ансамблевому, храмовому целому.

Сейчас же наша культура, литература, что называется “на любителя”, для поклонников экзотики. Почему? А потому как сама в себе отечественная культура сейчас провинциальна. Нет на самом деле единого общекультурного пространства. Смещены акценты, многие понятия, значение которых вызревало веками, становятся ничего не значащими метафорами.

Художник сейчас должен быть предельно, жестко максималистичен. Нужно говорить о значении слова, его ценности, о колоссальной ответственности автора за свое высказывание. И всегда с оглядкой на то, что мы наследники величайшей тысячелетней культуры.

Если вам говорят, что литература – игра, не верьте. Литература – дело серьезное. Это не интеллектуальная забава, не словесная эквилибристика, не шутка. Святой Иоанн Златоуст говорил, что “сквернословие и шутки ведут к распутству”. Сейчас постепенно, малыми шагами литература выбирается из состояния распутья, беспутства, обретает некогда потерянные пути.

К месту можно вспомнить Гоголя, его удивительно трепетное отношение к слову, к значению слова. Гоголя, о котором Лотман писал, будто тот верил, что не “изображает”, а творит мир и “возложил на себя ответственность за существование зла, ибо изображение было, с его точки зрения, созданием”. Вот этот-то путь намечается и сейчас: через преодоление ситуации всеобщего страха и омертвения к осознанию собственной ответственности за происходящее. Думают ли о подобной ответственности современные наши литераторы? Вот вопрос.

Быть может, хватит производить на свет чичиковых и хлестаковых? Полный нуль, ни то ни се. Что называется – открыли и забыли. Слово, высказывание, книга должны вновь обрести смысл. А это возможно сделать, лишь обратившись к традиции, всё к той же тысячелетней истории.

Думается, что с полным основанием можно говорить о духовно-культурном единстве, своеобразной интеллектуальной ноосфере, которая держится на таком понятии как “культурная память”. Относительно России эта память имеет преимущественно религиозное основание.

Нужно вновь понять, например, такие простые вещи, как “инстинкт веры”, который высвечивается в любом достойном тексте, и не важно, кто его автор: верующий человек или убежденный атеист. Святые Отцы (в частности Климент Александрийский) говорили о врожденном, естественном знании о Боге. Взять, к примеру, Маяковского, его стихотворение “Улица провалилась”, внимательно прочитав которое мы легко увидим, что через маску буффонады, шутовства, своеобразного юродства просвечивается глубочайшая трагедия автора.

На мой взгляд, без сомнения важные разговоры о поэтике текста, о литературных направлениях, различного рода манифесты, к которым сейчас многие призывают, – вторичны. Главное – элементарно определиться, что же есть такое литература и какова она должна быть с учетом национальной, отечественной специфики. И критерии этого определения могут быть следующими:

– правдивость, реалистичность. В средневековье реализм понимался как направленность на реалии, высшие ценности. Творчество не может быть только посюсторонним. Не дело художника заниматься только тем, что отвечать на актуальные вопросы современности, отражать и кодифицировать современность. Сам акт художественного творчества – сложный и многоаспектный процесс. Лермонтов в стихотворении “Пока Рафаэль вдохновенный” представил нам его грани: это чувственный, эмоциональный процесс, интеллектуальный и еще непременно присутствует момент вдохновения свыше – печать трансцендентного;

– традиционалистичность. Восстановление, возрождение традиционной аксиологии, ценностного стержня русской культуры;

– утверждение в качестве ценностной категории и предмета – человека, собственно человека, внутреннего человека. А не человека как набор инстинктов, страстей и механических действий. Ведь сейчас часто вместо человека мы можем наблюдать некую модель, манекен, штамп, человек становится фоном литературы. Как в криминальных сводках важно лишь действие, факт, событие – кто кого убил, что украл;

– возвращение слову его первоначальной ценности и смысла. Преодоление искусственной метафоричности, ложной красивости;

– открытость литературы миру, вхождение ее в мир, активная миссионерская деятельность. Научиться снова видеть перед собой не потребителя, а именно читателя – сподвижника, соработника.

И тогда мы все вместе, купно преодолеем тягучую пелену литературы под знаком “лайт” – обезьяны, пародии настоящего искусства».

* * *

Тут надо сказать несколько слов о самих форумах в Липках.

Что такое Липки? Для каждого свое. Нет какого-то четкого определения, готовой формулы. Это не какое-то арифметическое понятие, отвлеченный умозрительный дискурс – это личное, воспринятое всеми органами чувств и прошедшее десятилетним рубцом по жизни.

Это своеобразная литературная киновия, общежитие, где проходила свой универ наша литература, точка, в которую стекается русское пространство, причем это не исчерпывается неделей пребывания здесь.

Липки перехватили эстафету лицейского братства. Здесь можно только воскликнуть, как Пушкин Дельвигу: хватит спать, здесь круг твоих друзей! Символична и параллель с пушкинским 19 октября – днем открытия Лицея, отмечавшимся лицеистами еще много лет спустя.

Помимо личного, эмоционального, чувственного Липки сделали большое дело: они обратили внимание на современную литературу, вплоть до того, что сейчас нельзя называться компетентным читателем (и уж тем более критиком), не ориентируясь в творениях своих современников. В свое время в вузе, когда я сдавал литературу, преподаватель, не скрывая удивления, воскликнула: неужели вы это читали? Тогда я занимался тем, что по микрофильмам работал с гимнографическими произведениями, по полочкам раскладывал жития святых, штудировал творения Отцов Церкви. Современная литература, которая в моем восприятии начиналась со второй половины ХХ века, воспринималась через фильтры снисходительности. Ну разве может приличный писатель носить фамилию «Воробьев», разве может появиться высокохудожественное произведение с заголовком «Вот пришел великан»?

Тогда эпитет «современная» применительно к литературе казался мне чудовищным моветоном, а всё, что появляется ныне, – лишь бледным отсветом, скупой эманацией былого величия. Что они могут сейчас? Разве что интуитивно, неосознанно уловить что-то из хора вышних, литературных златоустов былого…

Мучительно, со скрипом, с постоянным желанием вернуться в бронежилет прошлого, через непонимание, преодолевая остаточную снисходительность восприятия произведений Сергея Шаргунова, Романа Сенчина, Захара Прилепина, подходил я к пониманию того, что происходящее сейчас – прекрасно и крайне важно, что взлеты русской литературы вовсе не остались где-то позади, в землянке протопопа Аввакума.

Это было мое личное преодоление раскола, избавление от старообрядческой односторонности, осознание единого пути тысячелетней русской литературы, который мостится и сегодня.

Схожие ощущения я прочел у саратовского критика Алексея Колобродова. Он в книге «Захар», посвященной Захару Прилепину, пишет, что в начале века решил завязать с литературной критикой, но потом открытие Прилепина буквально втащило его в современный литпроцесс. Вхождение в современность – дело крайне сложное. Всегда возникают высокомерные вопросы: зачем заниматься тенью великого, зачем размениваться на малосущественное? Тем более что ставки в настоящем совершенно не застрахованы от полного провала. Можно поставить всю жизнь на псевдолитературную имитацию, доказывая себе, что и в настоящем есть литература, имеющая шансы перекочевать в разряд классики.

Было сильно искушение не то чтобы завязать, а подстраховаться. Десятки раз внутренний голос предательски твердил: зачем тебе эта современная словесность? Беги, кролик, беги в свою нору, раскрой ожерелье классики, чиркай карандашом, выводи диаграммы и графики, анализируй. Чем глубже нора, тем надежнее. Она ведь тоже как матрешка: Шолохов, Маяковский – Гоголь, Лермонтов – Ломоносов, Аввакум – Нил Сорский, Кирилл Туровский, митрополит Илларион – Григорий Нисский, Роман Сладкопевец… Эти искушения мучительно и постепенно, но преодолевались, и вместе с этим раскрылось понимание самоценности настоящего, которое является не случайным и нелепым дичком на стволе отечественной словесности, но естественным и достойным ее продолжением.

Каждый сам сочиняет свою историю, в том числе историю литературы. В тысячелетней истории нашей культуры ставок можно делать много. Можно даже полностью перечеркнуть ее, как это делали некоторые горячие головы, сказав, что на русской почве не было Ренессанса, а потому она ущербна. Но здесь не рулетка, одно предпочтение не отрицает все остальные. Аввакум или безвестный автор «Слова о полку Игореве» не перечеркивают Пушкина. Если мне ближе Достоевский, то я не перечеркиваю Льва Толстого и, конечно же, всегда с трепетом помню о Тургеневе и Гончарове. И если я говорю, что главные книги нового века в русской литературе – это «Санькя» Захара Прилепина, «Я – чеченец» Германа Садулаева, «Елтышевы» Романа Сенчина, а также «Ура!» Сергея Шаргунова, то это вовсе не значит, что все прочие – макулатура. Просто опять же, на мой взгляд, эти книги сейчас наиболее органично вписаны в линию отечественной литературы, без них наше сегодня было бы иным.

Пора отходить от вульгарного «горизонтального» компаративистского сравнения настоящего с классикой. Оно разрывает литературу, которая есть единый процесс и где, если хотите, полюса прошлого и настоящего подпитываются друг от друга. Нужно преодолеть раскол, избавиться от навязчивой односторонности «или – или» и подойти к осознанию, что единый путь тысячелетней отечественной литературы мостится здесь и сейчас через живой диалог автора с читателем.

«Напрасно после этого говорить, что высота была только в прошлом. Если мы не видим ее в настоящем, то не увидим и в прошлом» – так писал блестящий отечественный филолог Владимир Бибихин в работе «Возвращение отцов».

* * *

Одна из главных претензий к новому поколению, не имеющая ничего общего с действительностью, гласит: оно возникло в пустоте и считает, что до него ничего и никого не было. Любую дискуссию оппоненты любили сводить к этому тезису. Так, например, в свое время Олега Павлова возмутило высказывание Сенчина в интервью о «новом реализме»: «Это словосочетание я стал употреблять в начале 2000-х. Тогда вовсю еще гремели постмодернисты, авангардисты и т. д., а собственно реализма почти не было. Не кондового, а именно нового – свежего, свободного, яркого, предельно достоверного. Потом появилась статья Сергея Шаргунова “Отрицание траура”, где тоже было о новом реализме. И как раз во многом благодаря форумам молодых писателей, первый из которых состоялся осенью 2001 года, в литературу пришло немало тех, кто писал именно в духе нового реализма – Денис Гуцко, Дмитрий Новиков, Илья Кочергин, Василина Орлова, Александр Карасев, Ирина Мамаева, Захар Прилепин, Аркадий Бабченко, Антон Тихолоз…»

Павлов ему ответил в заметке «Обнуление»: «Пусть приходит кто угодно и пишет в духе реализма – но я хочу задать в общем-то тот же вопрос… Значит, всё-таки, никого не было? И на этом фундаменте строите вы свои биографии, то есть банальное благополучие?

Не было “Дурочки” Светланы Василенко?

Не было “Острова” Василия Голованова?

Не было “Рождения” Алексея Варламова?

Не было “Извести” и “Свободы” Михаила Бутова?

Не было “Знака Зверя” и “Афганских рассказов” Олега Ермакова?

Не было “Замороженного времени” Михаила Тарковского?

Не было “Хорька” Петра Алешковского?

Не было “Двора прадеда Гриши” Владислава Отрошенко?

Не было “Синдрома Фрица” Дмитрия Бортникова?

Не было реализма Андрея Дмитриева, Андрей Волоса, Владимира Шарова, Юрия Петкевича, Марины Палей, Александра Терехова, Антона Уткина, Валерия Былинского, Владимира Березина, Ирины Полянской…

Не было Астафьева, Распутина, Владимова, Маканина, Петрушевской, Фазиля Искандера, Леонида Бородина…

Не было всей русской прозы, бывшей до вас?

Но и главное: почему же должно-то не быть?»

Только всё это претензии не по сути. Новое приходило, не перечеркивая прежних достижений.

В то же время приходу нового литературного поколения радовались, его ждали. Предполагалось, что свежая кровь вольется в старые мехи, и они будут дальше поддерживать свое монопольное право на литературу и создадут поколение своих почитателей.

«Я думаю, что в начале нулевых годов либералы как люди, желающие владеть всем пространством литературы, радостно восприняли приход нового поколения. Не скажу, что совсем радостно, потому что была критика и против Сенчина, и против Шаргунова, тем не менее, они желали это поколение принять и адаптировать. Но конфликты начались буквально тут же», – говорил Захар Прилепин во время своего выступления в 2013 году в Армавире на Кожиновских чтениях. Он привел пример Шаргунова, который отдал свою премию «Дебют» Эдуарду Лимонову, находившемуся в саратовской тюрьме. Вспомнил Михаила Елизарова, которому немцы за повесть «Ногти» дали грант, а когда появился антилиберальный «Pasternak», отправили обратно в Россию. Окончательно иллюзии разрушил сам Прилепин своим «Письмом товарищу Сталину». После этого Михаил Швыдкой, тогдашний «законодатель мод» в нашей культуре, дошел до того, что отказал ему в праве называться русским писателем.

В этом же выступлении Захар отметил, что он и его собратья по перу демонстрируют «нечто хозяйское». Они пришли не просто так, не приживалками, не побирушками, не для того, чтобы сесть на иждивение власти или оппозиции. Появились «хозяева» не в плане приватизации всего и вся, а потому, что они несут в себе традиционное, свойственное тысячелетней отечественной культуре. Поэтому они за «победительное поведение», против катакомбного образа мысли и выморочной игры в литературщину.

…Итак, «Четыре выстрела». Хотя скорее это не выстрелы, а объятия. «Четыре выстрела» – это не выстрелы в кого-то. Каждый из них выстрелил собой.

Глава первая

Светлый писатель Роман Сенчин

Избавиться от чужого

Первое узнавание Романа Сенчина произошло на том же Форуме молодых писателей в Липках. Руководитель критического семинара Евгений Ермолин предложил нам практическую работу: написать рецензию на рассказ Романа Сенчина «Чужой». По рядам семинаристов пронесся едкий смешок, который и определил тональность дальнейшего разговора о рассказе. Каждый написал по небольшой реплике, они потом подборкой были опубликованы в журнале «Континент» (http://magazines.russ.ru/continent/2005/125/kr27.html), где Ермолин состоял заместителем главреда. Тональность подборки была предельно критическая. Юная Валерия Пустовая написала, поставив автора перед выбором-ультиматумом, что «после “Чужого” необходимо писать по-новому – но как? Если Роман Сенчин не ответит на этот вопрос в новом самобытном произведении – его рассказ из хитрой сатиры превратится в неумелую автопародию».

В подборке была и моя заметка, позволю себе привести ее целиком:

«Коллаж на фоне будущего / О неправильно прошедшей молодости.

Молодая литература пытается доказать целесообразность своего существования беспафосно, не криком, а всхлипом, как будто она сама в себе не уверена и постоянно колеблется перед перспективой смены рода деятельности. Рассказ “Чужой” Романа Сенчина тому пример.

Автор и герой неотличимы. Автор – декоратор, он декорирует перед читателем сцену, расставляет картонные манекены, чтобы на этом фоне и произнести свой уныло-тоскливый монолог. Герой двигается по пути формулирования концептуальной идеи: все – быдла, обреченные на деградацию. Эту мысль читатель, видимо, должен хорошо осознать, увидев, что ровесники-земляки “в растянутых трениках” – дебилы и голытьба, а если девушки, то непременно “мясистые клавы”. Всё это не более чем материал, предмет для бывших и будущих повестей и рассказов.

Именно на этом фоне наиболее ярко и выпукло предстает авторская инаковость, позволяющая сделать снисходительное заключение “как-то наивно-смешно”. Видимо, и взаправду всё, что происходит в этом мире, не стоит выеденного яйца, ведь любой трагизм можно свести до фарса, просто лишив его смысла.

Слушая историю почтальонши, герой ее не слышит, ставит себя поодаль, отстраняясь от искреннего переживания. Он сам признаётся: “…смотрю на нее, а на самом деле почти что мимо”. Оттого и сложно понять, серьезен он или ироничен в своих высказываниях, изредка прерывающих поток бесконечной, как жвачка, рефлексии. Включая в повествование интригующую “денежную” историю, не совсем правдоподобную и где-то уже читанную, автор ни в коей мере не порывает с собственной самозамкнутостью, обозначенной определением себя как “чужого”.

Город – деревня, провинция, малая родина – столица. Герой так и не может решить, что лучше: открывшиеся горизонты литературной деятельности или “землячка-Наташка”, “избушка в родном городке”. Вот и получается некое подобие плача из разряда: провинция мне ничего не даст, а Москва меня раздавит. Автор-герой потерял ощущение радости жизни, постепенно погружается в атмосферу безудержной тоски, тотального негативизма. Рассказ представляет собой попурри классических сюжетов, мотивов, образов, связанных с попытками определения человеком своего места в жизни, которые, так уж, видимо, заведено, окрашиваются в печальные тона. Тоска от осознания того, что жизнь может пройти незаметно, как по пословице “что с возу упало, то пропало”. Претенциозный заголовок и само повествование вроде бы должны создать ощущение сопричастности великим примерам из истории литературы: вспоминается неприкаянный романтический герой Лермонтова с его противостоянием всему миру, некрасовский корнет, промчавшийся мимо на тройке, и попутно, как Кассандра, рисующий мрачные картины будущего. В памяти всплывают строчки из стихотворения Мережковского “Я людям чужд” и тут же зловещие образы из голливудского фильма “Чужой”. Чужой – инфекция, зараза, извне попавшая в организм, для которой человек всего лишь временная капсула, откуда со временем появится отнюдь не бабочка… А пока “чужой” объясняется просто: мы люди творческие, и этим всё сказано.

Мышление героя-автора конъюнктурно, он делает только то, что требует от него “злоба” дня: потреблять “Клинское” с “Кириешками”, писать римейки и т. д., и т. п. Автор и не пытается изобрести что-то новое, но упражняется по прописям. Часто это необходимый этап на пути, шкурка банана. Нужно перешагнуть, но можно поскользнуться».

Завершил ту самую подборку другой соруководитель критического мастер-класса Игорь Шайтанов: «У меня при чтении рассказа Романа Сенчина было ощущение dejа vu, однако восходящее не к более или менее высоким образцам прозы, а к чему-то, напротив, сниженному до почти графомании (и Сенчина на семинаре ловили на ученических ошибках против грамматики и стиля). Этот стиль напомнил мне не доходившие до печатного станка писания дилетантов или журналистов, ошеломленных лет тридцать назад успехом деревенской прозы, вспомнивших собственный сходный опыт и взявшихся за писательское перо. Читая Сенчина, я как будто снова видел ту бледную машинопись или листочки, переписанные от руки.

Внешне очень похоже. Но по сути (по функции) то любительское писание и это современное письмо принципиально различны. Они писали так, как умели. Это был их собственный стиль. Для Романа Сенчина это – чужой стиль. Стиль его героя, который не есть автор, при всем их внешне биографическом сходстве. Так что тогда же на семинаре не без основания прозвучало: это метапроза с характерным для нее (что также было отмечено) отстранением от стиля и ситуации, уже бывших, известных в литературе, и размышлением о том, как же теперь писать (и стоит ли?), как быть писателем.

Автор то ли оценивает литературное прошлое, то ли пробует перо перед тем, как оставить попытку серьезного письма и разогнать стиль в безъязыкую повествовательность телевизионного сериала. Не случайно при чтении рассказа все время хочется крикнуть: “Включите звук”».

Роман Сенчин тогда на самом деле ходил по грани, отделяющей настоящую живую литературу от ее имитации, подделки. В его мире было крайне неуютно, из него хотелось бежать. Все эти ощущения переносились и на самого автора, грозились стать несводимым штампом, который будет преследовать его всю писательскую жизнь. От Сенчина всегда хотелось чего-то иного, преодоления, отторжения этапа того «чужого». Чуть промедлишь, сделаешь неверный шаг, и он сожрет тебя.

Сейчас же понимаешь, что автор сознательно пошел на это, в том числе и на стиль, напоминающий графоманский, – ради правды. Его писательский путь можно сравнить разве что с лествицей христианского подвижника, ушедшего от мира в пустынь, затворившегося в келье и ведущего непрестанную брань с многочисленными искушениями, с кознями врага рода человеческого. Иногда этот подвижник выходит в мир и уже там совершает подвиг юродства, говоря этому миру прямое и нелицеприятное.

«Честность выше притворства не только в жизни, но и в словесности», – говорит в сенчинском рассказе «Дедушка» поэт Александр Иванович Тиняков. Сенчин сознательно идет и на предельно честное изображение себя – столичного жителя Романа Валерьевича, который всё больше отдаляется от людей, среди которых вырос, а теперь снисходительно, с примесью жалости, на них смотрит: жалеет парней, вслед девушке «соболезнующе качает головой». Через отстранение от этого мира происходит и отчуждение, уход от реализма, от настоящего. Через этот разлом и появляется «чужой», полуграфоманский стиль письма. Апофеоз отчуждения и разобщенности выражен во фразе, которой герой рассказа «Чужой» заключил обстоятельный и трогательный рассказ своей соседки: «Наглости хоть отбавляй, а мозгов… Обыдлился народ до предела». Так он посочувствовал ее ситуации, которая грозилась вылиться в человеческую драму. После при встрече женщина лишь кивала и не поворачивала к нему лицо, а ведь герой так и не понял, что он такого сказал.

В этом рассказе Сенчин продемонстрировал и свою перспективу оторванности, чуждости, обозначил собственную проблему. Он не боится быть отталкивающим, он даже нарочито играет на этом отталкивании и этим обводит вокруг пальца окружающих. Это его тест для них: пересилишь внешнее, не ухватишься за поверхностного «чужого», тогда есть смысл с тобой о чем-то дальше разговаривать, тогда у тебя есть перспективы на свой собственный путь. Может быть поэтому Сенчин любит зубодробительную критику своих текстов, когда на него обрушиваются со всей страстью и, пылая праведным гневом, не оставляют камня на камне. Это для тех, кто не готов сделать шаг и идти вперед…

В рассказе «За сюжетами» о молодом писателе Романе говорится, что «в шестнадцать-семнадцать лет он уже ненавидел свой городок. Из этого мира мечтал вырваться. Ненавидел, но и изучил до последнего переулка». С другой стороны, было отчуждение и от Москвы, ее Роман «не понимал». Было несколько обжитых им мест: учеба – работа – дом, а «остальная территория опасна, враждебна». Поездки по заграницам также «почти ничего в душе не оставляли». Это осознание себя как чужого стало важным этапом на творческом пути Сенчина. С этого момента началось преодоление его авторского эгоцентризма, его чуждости миру, через которое из-под его пера стали выходить такие произведения, как «Елтышевы» и «Зона затопления».

«Писать надо так, чтоб сердце не выдерживало», – говорит герой рассказа «За сюжетами». В том числе должны быть предельная требовательность к себе и искренность с самим собой. Сенчин этого в полной мере добивается. «Не стать насекомым» – так называется одна из программных статей писателя. «Убить в себе насекомое» – так можно сформулировать и личный его девиз. Пусть и через падения, как, например, устроенный им дебош на школьной дискотеке («За сюжетами»). Через стыд от тех воспоминаний, не припрятанных, а, наоборот, выставленных наружу: «Это афиширование писательства, угрозы, махание удостоверением, хватание школьниц…» Сенчин нарочно изображает себя предельно, даже карикатурно-неприятным: ему необходимо исторгнуть то самое внутреннее насекомое.

Насекомое – это некто чужой для реальности, для жизни, нереализованный, свыкшийся с настоящим положением дел, с тем, что «сегодня как завтра», и это непреодолимо. Чужой – внутренний паразит-присоска, который лишает человека возможности полета, поднятия ввысь, делает его другим, не тем, каким он воспринимал себя в мечтах.

Роман – педант. Он педантично относится и к реальности. Эта педантичность делает его негнущейся железякой, которая своей стойкостью и последовательностью и совершает чудо. О невозможности появления такого писателя, как Роман Сенчин, писал критик Павел Басинский. По его словам, такого писателя «не должно было бы быть» («Невозможный Сенчин», http://rg.ru/2016/05/22/paved-basinskij-sovremennogo-pisatelia-senchina-ne-dolzhno-bylo-byt.html). Басинский называет чудом, что смогли пробиться такие писатели, как Сенчин, Прилепин, Шаргунов, Алексей Иванов. Они сумели не только выйти на главные литературные роли, но и снова сделать реализм мейнстримом. Пытаясь разобраться в этом «чуде», Басинский пишет про особый код русской литературы, «который ее заставляет возвращаться к своей первооснове». Он считает Сенчина, с одной стороны, более авангардным писателем, чем даже Сорокин и Пелевин, а с другой – говорит, что он весь укоренен в отечественной прозе, в «литературной старине».

Возможно, разгадка сенчинского «чуда» состоит в том, что «Сенчин – писатель честный. Проза у него честная. Как, знаете, говорят, “честный продукт”. Без химии и стимуляторов выращенный. И стиль у него честный. Без щегольства, без метафор почти. Сколько слов нужно, столько и пишет».

Честность является его писательским методом и стратегией, и эта честность совершает чудо – выводит «невозможного» Сенчина в лидеры.

Рассуждая о современных критиках в статье «Критика: забег по эпатажу», Сергей Шаргунов также особо выделяет Сенчина. Характеризует его в качестве единственного «честного критического автора», который не выпячивает в критике свои пристрастия: «умудрялся не быть назойливым, как бы устранять присутствие своего “субъекта” из размышлений, не нависал над читателем. Это прозаик Роман Сенчин. Он пишет статьи аскетично, скромно, по существу. Без личных пристрастий. При очевидном предпочтении в своей прозе “правды жизни” – “словесным красотам”. Сенчин применительно к чужим вещам являет простой стиль изложения и внятного анализа. Здесь польза для читателя».

В какой-то момент у Романа произошел перелом, и он действительно по завету Валерии Пустовой стал писать по-другому. Уже в 2011 году екатеринбургский критик Сергей Беляков признается в своей нелюбви к прежнему Сенчину, который был для него «трудолюбивый, но небрежный писатель, работающий как будто без черновиков и без корзины для мусора» («Роман Сенчин: неоконченный портрет в сумерках», http://uraljournal.ru/work-2011-10-218). Но после романов «Лед под ногами» и «Елтышевы» отношение переменилось, что заставило критика заново перечитывать его произведения, выявляя ранее упущенное.

Романа, на самом деле, легко не любить. Всегда в черном, внешне нелюдимый, замкнутый. Этакий вестник несчастий, каким его и воспринимают в рассказе «Новый реализм». Понять и полюбить его труднее. Но полюбить всегда труднее – здесь надо признаваться в своих прежних ошибках и заблуждениях, но это необходимо. Сенчин умеет удивлять. Как отметил Беляков, Сенчин всегда движется «вперед и вверх».

Один из первых его рецензентов Майя Кучерская в рецензии на сборник «Афинские ночи» довольно быстро раскусила его: «Перед нами только маска, поза, роль, сыгранная всё же не слишком убедительно. Сквозь все эти “бля”, “звиздато”, отчаянье, холод, цинизм, беспросветность, сквозь прорези черного чулка, натянутого самому себе на голову, на нас глядят растерянные, удивленные глаза автора – неужели все и в самом деле так, как я написал? Безлюбие, безвоздушность, пустота. Разве для этого люди родятся на свет? Этого просто не может быть. Чем страшнее мир в “Афинских ночах”, тем сильнее почти детское изумление автора». Подобное изумление испытала и дочка писателя, когда прочла его рассказы в повести «Чего вы хотите?». Кучерская отмечает, что «погружение на дно уже состоялось» – впереди всплытие. Свою статью она озаглавила «Погружение в пустоту» (http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2001/10/sench.html) и этим очень точно подметила основную доминанту сенчинского творчества. Автор спускается в свой личный ад, «сознательно отстраняется» от самых близких людей, от семьи, выставляет себя в неблаговидном свете – всё ради этого схождения, чтобы потом посмотреть, кто такой этот Сенчин, на что способен, насекомое он или в силах подняться после любого падения, преодолеть даже самого себя. Это особая форма подвижничества – не бегство от мира, а, наоборот, погружение на дно, чтобы оттуда, из человеческой «зоны затопления», начать свой новый путь.

Роман отмечает свою близость к Валентину Распутину, которого регулярно перечитывает. С томиком его произведений из семейной библиотеки Сенчин отправился когда-то поступать в Литинститут. Валентин Григорьевич для него «своего рода камертон, да и поддержка в жизни. Распутин – грустный писатель, но эта грусть, горечь все-таки очень живительны» (http://zerkalokryma.ru/lenta/people/interview/roman_senchin_my_svoimi_rukami_unichtozhaem_rossiyu/).

Аналогичным образом можно высказаться и по поводу Сенчина. Внешне он тоже не самый жизнерадостный писатель. Но в его кажущейся беспросветности много света, иначе в ней не было бы никакого смысла. Кстати, по его собственному признанию, до знакомства с произведениями Распутина он считал, что «в книжках всё не так, как на самом деле». Валентин Григорьевич показал ему, что может быть всё иначе и совершенно правдиво. Распутин – это завет «писать по правде».

Для русской литературы вообще характерно это напряженное искание правды. В статье «О сегодняшнем и современном» в 1924 году Евгений Замятин писал: «Правды – вот чего в первую голову не хватает сегодняшней литературе. Писатель изолгался, слишком привык говорить с оглядкой и опаской», поэтому она плохо выполняет свою миссию: «записать эту эпоху такой, какая она есть», со всем прекрасным и отвратительным.

За правду и против подделок, подобий ее Сенчин выступал регулярно и последовательно. В статье 2000 года «Куда исчезли герои?» он пишет, что в современной русской литературе нет героя, нет настоящего сюжета: «Создаются схемы, макеты ситуаций, подобие психологичности, муляжи героев, но сразу видно, что они вышли из головы автора, они существуют лишь тот отрезок времени, пока автор, словно кукловод, шевелит марионетку». Сам Роман старается избежать этой поддельной марионеточности – и ему это вполне удается.

В том же интервью сайту «Зеркало Крыма» Сенчин говорит: «Я очень люблю каждый проживаемый день и почти всегда жалею, что он проживается и мной, и очень многими людьми пусто, вроде бы напрасно. Горько, что жизнь и природный талант большинства растрачивается на мелочи, на преодоление совершенно пустяковых преград. С этим я, по существу, и борюсь своими повестями и рассказами». Цель Сенчина-писателя – борение с пустотой, с искусом имитаций, с размениванием на пустяки, мелочи, которые не дают возможности человеку поднять голову и выпрямиться в полный рост. Он четко осознаёт свою миссию и поэтому предельно последователен, можно даже сказать «уперт».

В одном из интервью на вопрос, старается ли он менять мир или просто описывает его, Роман ответил: «По секрету скажу: надеюсь, что меняю. Я чувствую, что мир устроен не совсем правильно, что жизнь не совсем правильно протекает. Хочется на этом заострить внимание, показать, какие ямы можно обойти, не упасть в них» (http://novayagazeta.ee/articles/3862/?usemobile=0&noredir=1). Там же он говорит, что постоянно возвращается к «Анне Карениной» – «частной истории, которая разрослась до эпопеи».

Простая жизнь – главный стимул и вдохновение для творчества. Нельзя пренебрегать ничем, даже рассказом соседки, иначе откроется твой личный путь к «чужому»: «Если бы я знал, что движет мной, я бы, может, и не писал. Просто жизнь постоянно выкладывает передо мной истории или ситуации, которые потом не дают покоя, требуют, чтобы я попытался их написать» (https://openrussia.org/mobile/media/703921).

Как-то на одной из научных конференций я проводил мысль, что новое литературное поколение вовсе не занимается очернением действительности, что «новый реализм» направлен именно на ее преображение, структурирование, обретение смысла, чтобы она выбралась из затяжного периода блуждания и топтания на одном месте. Мне запальчиво возразили: а как же Сенчин, где у него свет?

Но Сенчин на самом деле очень светлый, жизнеутверждающий писатель джек-лондонского плана. Его раскусил Сергей Шаргунов, который в эссе о липкинском Форуме молодых писателей, сказал пару слов и о Романе: «Насупленный, нелюдимый. Я познакомился с ним до Липок и был удручен его черствостью. Но когда в Липках мы наконец-то раздавили по сто, передо мной сидел остроумный чуткий человек с открытым разгладившимся лицом».

Для кого-то Клондайк, а для других – безнадега, кто-то адаптируется, а кого-то исторгает жизнь. Но главное – «жить, жить…» В одноименном рассказе в душной подвальной рюмочной двум друзьям, мечтающим о суициде, случайный знакомец рассказал историю. Испытывающий непреодолимое отвращение к жизни, человек вдруг заблудился в тайге: «Семнадцать дней я бродил по тайге. Этих семнадцати дней мне хватило, чтобы полюбить жизнь». Появилась воля к жизни, он «шел и шептал: “Жить, жить…” Отрезал от себя куски, чтобы жить». Сам Роман похож на этого мужчину из рюмочной «Второе дыхание»: это о своем блуждании он рассказывает, это от себя он отрезает куски, чтобы выжить и идти дальше. Показывает низины человеческого падения, чтобы встать и жить. Демонстрирует движение по черной лестнице в пустоту, чтобы потом выбраться из нее.

С другой стороны, его персонажи часто отстраняются от реальности и возвращаются в мечты, погружаются в сон. Так герой рассказа «На черной лестнице» во сне видел деревеньку – родину отца, где были бабушка, дед, а также дедовы сказки. Он «часто видел во сне и хмельной дремоте ту деревню, тянуло туда, казалось, что там-то и найдет он некую крепость в мире, смысл и приложение сил». Через эту деревню также входит свет, через мечту – Обломовку незабвенного Ильи Ильича: «Освободясь от деловых забот, Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире».

«Политические взгляды у меня традиционны для писателя – мне всё время не нравится то, что есть», – отметил Сенчин в интервью Прилепину (http://www.zaharprilepin.ru/ru/litprocess/intervju-o-literature/roman-senchin-esli-slushat-pisatelei-vse-razvalitsya.html). Эта неудовлетворенность существующим порядком вещей – важная и вполне естественная мета дарования. Успокоенность, отказ от борьбы тут же ставят на тебе крест – это Сенчин в разных вариантах повторяет с занудной дотошностью.

В том же рассказе «Чужой» Роман выдал о себе краткую биографическую справку, в которой литературное творчество формулируется как попытка «вырваться» (возможно, оно в какой-то мере и делает его «чужим», отрывает от прошлого и не дает прижиться в Москве, это особый искус, с которым также необходимо бороться): «После школы я рванул в Новосибирск (ближайший к нам миллионный город с метро), провалился на экзаменах в универ, поехал дальше – в Питер, маленько поучился на штукатура, а потом загремел в армию. Отслужив, измотанный, уставший, вернулся домой. Через три года предпринял новую попытку вырваться: послал свои рассказы в Литературный институт, прошел творческий конкурс и поступил. Теперь, получив диплом, перебрался в аспирантуру; говорят, затем оставят в институте преподавать… За семь московских лет я написал несколько повестей, довольно много рассказов; состоялись публикации в журналах, вышло три книги, я побывал на Днях русской литературы в Берлине, работаю редактором в крупном издательстве. В общем, стал более-менее известным, материально обеспеченным. Времена ожидания родительских переводов в триста – пятьсот рублей, посланных через проводницу сумок с картошкой и крепкосоленым (все-таки трое суток езды) салом превратились в воспоминания о студенческом прошлом…»

Сам Роман в шутку высказывается о себе, как о графомане. Он вовсе не шутит: пишет он всегда. Это многописание пошло с детства. Как всё это началось? Тут лучше дать слово ему самому, тем более что в интервью Захару Прилепину, которое потом вошло в сборник «Именины сердца», он подробно и обстоятельно ответил на этот вопрос. Оказывается, всё началось со Стивенсона и Вальтера Скотта, но самый главный толчок – повесть «Деньги для Марии» Валентина Распутина (ее отзвуки есть и в рассказе «Чужой»). Кстати, в повести «Вперед и вверх на севших батарейках» в качестве любимых книг помимо сборника Распутина, он называет шеститомник Леонида Андреева, «Тропик Рака» Генри Миллера, «Воспоминания террориста» Бориса Савинкова, «Тихий Дон» Михаила Шолохова и «Житие» Аввакума.

«Мечтать – не особо мечтал, но писать начал в детстве. Сначала подражая своим любимым Стивенсону, Жюлю Верну, Вальтеру Скотту. Постоянно сочинял в голове всякие приключения, совершал путешествия. О современном читать не любил – видел, что в книжках всё не так, как на самом деле. Сам пытался писать то, что видел, но не получалось. Открыть настоящую литературу мне помог отец – однажды, когда мне было лет двенадцать-тринадцать, он прочитал вслух “Деньги для Марии” Распутина. И тогда я понял, что о современной жизни можно писать по правде… Году в 86-м отправил один из своих рассказов в радиопередачу “Пионерская зорька”. Рассказ был о том, что пионеры вешают в школьном коридоре плакат, что-то вроде: “Все на борьбу с кличками!”, – а сами, включая учительницу, называют друг друга по кличкам. Рассказ подредактировали, учительницу сделали полностью положительной и передали по радио. Даже гонорар прислали солидный – рублей двадцать пять. Но охоту еще куда-то что-то посылать этой переделкой отбили надолго.

Писал я много, в основном вместо выполнения домашних заданий – сидел тихо за столом, и родители были спокойны, думали, что делаю биологию или химию… Писал про дворовых ребят, про школу, про старушек. Были и рассказы, и огромные повести… Долго выбирал, как называть героя, когда повествование велось от первого лица, и решил назвать его своим именем. Называть “Сережа” или “Андрюша” и писать при этом “я” казалось совершенно лживым… От писанины не отвлекла даже армия. Однажды у меня под матрасом офицеры нашли тетрадку с первоначальным вариантом повести “Сутки” (она вошла потом в мою первую книжку, недавно переведена на английский), долго ругались, но в итоге тетрадку вернули, велели спрятать подальше.

Приехав домой, я долго переписывал свои полудетские вещи, но ничего не нравилось, я понял, что увязаю в этих бесплодных попытках улучшить изначально слабое, к тому же это понимание совпало с переездом. И я почти всё уничтожил, начал с чистого листа, как говорится. Начал с очень коротких рассказов-зарисовок, осенью 1995 года стал носить их по минусинским и абаканским газетам, неожиданно для меня их принимали и печатали, платили пачки двухсоток, пятисоток, которых хватало обмыть публикацию… Вот так началась моя писательская жизнь», – рассказал Сенчин Прилепину (http://www.zaharprilepin.ru/ru/litprocess/intervju-o-literature/roman-senchin-esli-slushat-pisatelei-vse-razvalitsya.html).

Герой повести «Минус», вспоминая о своем подростковом периоде, говорит, что его не «тянуло на улицу» и вместо этого: «читал книги, дурацкие, лживые книги. Этих Жюль Вернов, Вальтер Скоттов, Майн Ридов. Я, обомлев, смотрел “Клуб путешествий”, собирал журналы “Вокруг света”. А в реальной жизни не умел драться и был для дворовых ребят “чмырем, ссыкуном”. В 16 лет попытался себя изменить: попробовал подраться, привлечь к себе внимание девушки. Но в драке был бит, а симпатичная девушка посмотрела на меня, как на заговорившую обезьяну».

Был период, когда герой «Минуса» серьезно относился к жизни, но после понял, что «это просто поток бессмысленных дней, и барахтайся, не барахтайся, а в итоге будет одно…» Идет только смена масок, которой люди прикрывают это знание, пытаются придать своей жизни майнридовскую интригу.

Маски – страховка от реальности, в которой, по мнению одного из эпизодических героев «Минуса» Решетова, невозможно жить: «Лучше сумасшедшим быть на все четыре головы, чем абсолютно, постоянно трезвым…». Человек всегда пытается спрятаться от реальности, занимается собственным мифотворчеством, не замечает очевидное или, как в юности, уходит в миры Жюль Вернов, Вальтер Скоттов. Сенчин же, отдавая себе отчет в этом, проговаривает это через героя-двойника, отстраняется от подобного искушения бегства, мимикрии и, наоборот, погружается в эту реальность. Впрочем, до него это делал и Валентин Распутин.

Упомянутая уже Валерия Пустовая в одной из статей назвала Сенчина «пастухом поколения» («Теория малых книг», Новый мир, № 8, 2015, http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2015_8/Content/Publication6_4641/Default.aspx). На самом деле никаким пастухом кого-либо Сенчин вовсе не является (это больше по части Прилепина, который, так или иначе, собирает, объединяет вокруг себя людей). Роман – предельно последователен. Он идет своей узкой пастушьей тропой, становясь Дон-Кихотом наоборот, срывает любые маски иллюзий, в которые прячется, камуфлируется реальность. Схожий подход демонстрирует в своей прозе и публицистике Герман Садулаев.

«У меня часто возникает желание как-нибудь разрушить этот мирок, этот обман», сбить «ход фанерной игры», – пишет Роман в повести «Минус». Ее герой, будучи работником сцены провинциального театра, размышляет о придуманном двухчасовом действе, которое развертывается на сцене. Актеры этим живут, в это вживляются, пытаются заразить своей игрой зрителей, чтобы поддержать, распространить обман разворачивающегося сценического действа. А дальше, за пределами этих двух часов, – реальность. Она и есть узкая тропа Сенчина, по которой он настойчиво карабкается вперед и вверх. Его задача состоит в том, чтобы выбраться из личной норы, ведь каждый норовит стать декоратором и заретушировать реальность, подверстать ее видимость под себя.

Людям, как зрителям в театре, преподносят лишь «аппетитное блюдо на праздничном столе». Их будто бы не должно интересовать происходящее за сценой, долгий и грязноватый процесс подготовки этого «блюда». Человек свыкается с этим, привыкает к роли покупателя в супермаркете, только в свою тележку он накладывает не продукты, а красиво упакованные чужие мысли, представления, суждения, образы, поведенческие формы. Так он постепенно теряет себя. Так он попадает в систему обманок, имитаций, теряет способность адекватно воспринимать происходящее и постоянно жаждет новой порции «фанерной игры», которую перед ним разыграют. Через это и происходит отчуждение от реальности, начинаются игры в прятки. Человек становится односторонним, зацикленным на чем-либо, да и сама жизнь его превращается в движение по кругу дурной повторяемости, где «сегодня как завтра».

Поэтому необходимо преодолеть личную зону комфорта, в которой правят привычки. Услышать от своей девушки – «ты, Сенчин, чмо». Показать себя со стороны и нелицеприятно. В этом заключено большое мужество. Далеко не каждый способен на это, как и на последовательное пребывание в реальности, без масок и игры в прятки.

В повести «Малая жизнь» появляется персонаж Роман Сенчин, который с ходу соглашается с репликой, что он является «неважным, плохоньким» писателем. Именно этот персонаж приводит сравнение писателя с глистом, который «сидит в пищеводе жизни, пасть раскрыл, и в него все сыплется. А он перерабатывает и выдает ложь. Ненавижу я писателей».

Сенчин – неформатный автор, неформатный человек. В альбоме «Форшмак» группы «Плохая примета», где он солирует, есть трек «Крайний неформат», слова которого написаны им же. Альбом записан в июне 2008 года в Питере. На коробке с диском, который мне подарил Роман, значится: «Годен до 07.10.2010». Припев песни: «Я неадаптирован, мне не ништяк; / Я полный идиот; / Я крайний неформат». За этим следует восклицание: «Как существовать такому чму?!»

Неадаптирован, не приспособлен, не готов капитулировать перед миром и обставить для комфорта свою жизнь привычками. Так заявляет о себе писатель. Чтобы подняться вперед и вверх, необходимо услышать и осмыслить и это, вычленить в себе «чмо», чтобы его, насекомоподобного, исторгнуть. Представить себя голого, без картонных декораций. Сенчин преодолевает страх не только увидеть, осознать, но и выставить на всеобщее обозрение мелкого, подленького себя. Себя чужого, который разменивается на «псевдожизнь» и не находит в себе волевого порыва изменить инерцию.

А ведь на самом деле всё так просто: заскочить в автобус «Минусинск – Абакан», через полчаса выйти в другом городе, там собрать группу, записать альбом, начать его раскручивать и раскрутиться самому. Хоть какая-то альтернатива вместо «псевдожизни» рядом с «фанерной игрой» на сцене: «Ведь так убого можно и всю жизнь прожить» («Минус»). Портал, открывающий возможность иного пути, иного выбора лишь на секунду приоткрывается и тут же захлопывается. «Тащимся дальше». Рядом – постоянно ноющий сосед. Он тоже иногда будто просыпается и начинает твердить, что пора действовать, но тут же всё сходит на нет. Писатель-рассказчик констатирует свою личную слабость, неготовность что-либо изменить, да и про общее слабоволие не забывает: «Самое обидное – вокруг все слабы. Все, кого знаю. Нету ни вождей, ни настоящих героев. Шулупонь».

Вот и получается, что и сам «чмо» и вокруг «шулупонь». Тотальный пессимизм, полное отсутствие смысла? Безнадега, чернуха?

Герой «Минуса» рассуждает о том, что на разных этапах жизни человек придумывает себе увлечения – своеобразную «защиту от растворения внешним миром». Через какое-то время прежние твои увлечения кажутся смешными, нелепыми и несущественными. То, что на самом деле может затянуть – это когда «из насущных проблем делают себе защиту». Причем так поступают многие. Так ты попадаешь в вечный «самозабвенный» круговорот, где всё подчинено одному – «добыванию пищи». Сам герой приходит к выводу, что именно в этом и состоит смысл жизни, а всё остальное – «привилегия несмышленых подростков и исправно кушающих». «Беситься» можно только по юности, после человек созревает и понимает всю правду жизни. Под задачи добывания пропитания человек и подверстывает свою жизнь. Поэтому и сложно соскочить, что-то изменить, когда ты худо-бедно что-то добыл. В конце концов голод не тетка. Все мы намертво зажаты в «крепком обруче». Из него «не выбраться, но можно с большим трудом, правда, делать одни и те же движения, можно видеть одно и то же, думать об одном и том же. Так мы и будем жить».

Эту идеологию, которую проповедует его герой-двойник, сам Сенчин позже обличил в своей статье «Не стать насекомым». Тут вспоминается герой романа Кнута Гамсуна «Голод», который целыми днями слонялся в полуобморочном голодном состоянии по городу. Из этого положения он не мог выбраться, пока на пристани не увидел барк под русским флагом и не устроился туда юнгой. Он разогнул спину, только когда корабль вошел во фьорд, и можно было взглядом проститься с городом.

В финале повести «Вперед и вверх» Сенчин прощается с тем этапом своей жизни, когда ему реально угрожала полная трансформация в «чужого» со всеми вытекающими. Рано утром он едет на такси в аэропорт, чтобы отправиться на книжную ярмарку во Франкфурт. Машина несется по пустому городу, минуя дорогие для героя места, «чтоб попрощаться», в том числе и окрестности общаги, где есть и «моя норка». Теперь он преодолел свое былое норное существование, поднялся над круговоротом однообразной жизни. Перешел на новую ступень, обрел новые возможности. Поэтому он и заключает: «Да, кажется, всё идет правильно. Постепенно, но всё же вперед и вверх. Как ступени пологой лестницы. Нужно просто не теряться, иногда прилагать усилия, чтобы шагнуть».

Периодически возникают периоды, когда создается ощущение, будто в тебя «вставили новую батарейку». Появляется чувство «всё смогу». Главное – его не упустить, не растратить. Не превратиться окончательно в сомнамбулу. Так у героя «Минуса» после возвращения от родителей появился энергетический всплеск, воля что-то сделать, он начинает действовать: «Вот я воскресал, поднимался из омута беспрерывного полусна-полубреда, я, казалось, победил свою гибель, вычистил гниль; я был уверен – дерьмо позади…» Но как всегда: чуть высунешься из норы, как внешний мир «тебе как следует надает по башке, чтоб не обольщался». И здесь всё зависит от тебя: перенесешь этот удар или впадешь в «состояние зимы», из которого уже не выбраться.

Герою повести «Зима», жителю приморского городка 36 лет, он нигде не работает, живет тем, что несколько месяцев в году сдает приезжим квартиру да протирает шезлонги на пляже. Сезон отпусков заканчивается, и начинается время пустоты, безделья – зима. Все и всё в этом городе впадают в спячку.

Чтобы как-то восполнить жизненный вакуум, герой повести каждый день совершает «традиционно бесплодный обход города», уныло бредет по городскому кругу в поисках неизвестно чего. Собственно, поисков никаких и нет, движение абсолютно бесцельно, каждый круг всё больше погружает в топь пустоты. Всё, что имеет признаки новизны, пугает: те же книги на полке давно перечитаны, а покупать новые «страшновато – неизвестно, что там найдешь, под обложкой». Нового, а значит, настоящего практически не существует.

В повести в наиболее законченном виде представлена дурная неизменяемая бесконечность «зимнего» жизненного круга. В замерзшем городе ничего не происходит, так же подморожена и человеческая жизнь в нем. В своих фантазиях герой думает: «Как провести этот день, чтобы не получился один в один как прошлый», но это лишь на минуту. Дни, месяцы сливаются и все становятся похожими на предыдущие, выстраивая «вереницу бесцветных дней», складывающихся в «пустой год», который тут же отправляется в топку небытия. Даже летняя курортная суета – обман; когда она проходит, моментально растворяются миражи девушек в купальниках, пляжные радости. Лето – иллюзорное время, особый стероид, который создает внешнее ощущение жизни.

Вслед за минутными фантазиями голова персонажа Сенчина заполняется «кислотой тоски». От тоски, которая «ледяной судорогой сводит грудь», он таращится в экран телевизора, давит в пепельнице окурок, «тащится в туалет», позевывает – постоянно пребывает в инерционной полудреме. Это сомнамбулическое состояние как раз и чередуется с накатывающими «приступами тоски».

Сам город и его обитатели представляются командой затонувшей подлодки. Люди «знают, что не спастись и убивать друг друга бессмысленно. Так вот бродят по кварталам-отсекам. Чего-то ищут, на что-то надеются. Очередное лето дает очередную надежду, пусть слабую, иллюзорную, а очередная зима добивает». «Зима» – типично сенчинское состояние, зарисовка, исполненная в его индивидуальной манере.

Герой бродит кругами по пустому городу, который представляется «застывшим, умершим миром», готовящимся к старению и смерти. В городской газете на передовице «пустая информация», интервью с замом мэра под заголовком «Работаем в штатном режиме», напоминающим название песни Егора Летова «Всё идет по плану»…

Если в этом городе мертвых и происходило что-то достойное внимания и памяти, то только в прошлом. Это славное прошлое сохранилось в преданиях, в экспонатах краеведческого музея да рассказах экскурсовода (недаром Роман после пенял «новым реалистам», что они уходят в историю – там легче спрятаться). Самые ценные экспонаты давно уже осели в столичных музеях. Раньше здесь был богатый город, были сражения, бунты, эпидемии. Жизнь уходила отсюда, чтобы вскипеть вновь. Настоящее же задыхается пустотой, от себя оно оставит разве что «обломки, осколки, мелочи». В советские времена рядом с городом были ракетные шахты – элемент «щита Родины», потом их забросили, оружие ржавеет, люди «глотают радиацию». Хотя и это всё, вполне возможно, – обман, с которым люди попросту свыклись. Ни во что доподлинно верить нельзя: тотальная пустота стерла границы реального и мнимого.

В рассказе появляется одноклассница героя Ирина, работающая официанткой в местном заведении, где даже меню отражает своей типичностью скуку и пустоту: салат «Столичный», солянка, котлеты, пельмени, водка. Ирина тоже иногда впадает в мечты, хочет что-то изменить, хотя бы работу, но остаются лишь призраки этих изменений, которые дразнят, намекают на надежду. Но «лучше бы уж полная безнадега, которая подобна кипящему маслу на лицо» – заключает автор. Этой «Ассоль» не дождаться капитана Грея, вместо него в ее заведение нахлынет гопота, а Ирина и ей будет рада…

Или директор краеведческого музея Ольга Борисовна. В девяностые годы она была «известнейшим искусствоведом нашего города» и довольно деятельным, но сейчас, «судя по всему, получила она то, что хотела, и успокоилась. Или устала». Наташа также работает в этом музее. Она «хрупкая, возвышенная девушка», а через некоторое время станет той же Ольгой Борисовной, превратится в карикатуру на себя настоящую – «весны для Наташи не наступит».

Всё идет по плану… Это и есть план жизни, из холодеющих объятий которого не вырваться.

Разговоры у людей здесь тоже не клеятся, говорить между собой не о чем. Любые изменения возможны только через ложь и в фантазиях: герой представил, что мог бы наговорить Ире, будто разбогател, мог признаться в любви, предложить увезти отсюда. Но всё это вслух он не в силах произнести. Воля парализована.

Единственная мысль, которой герой заставляет себя радоваться, – раньше было хуже: ГУЛАГ, война, тотальный дефицит… Это немного успокаивает, помогает хоть как-то свыкнуться с безнадегой.

После бесцельного, пустого городского круга, после всех этих мыслей, с которыми в душу лезет тоска, герой забивается в свою нору-квартиру, запирается в ней, чтобы «влипнуть в кресло. И отлипнуть, когда всё кончится».

Эстетика Сенчина, особенно на раннем этапе, может вызвать отторжение. Она и призвана к этому. К тому, чтобы внушить отвращение к определенной поведенческой модели жизни, превращающей человека в механическую сомнамбулу, в насекомое. Это было и своеобразной авторской терапией: избавиться от себя – чужого, примирившегося с жизнью, прохладного, у которого всё вошло в привычку. В этом его двойничество. Главное слово этого чужого – «напряг». Он всё воспринимает через это понятие. Всё что выбивается из привычного, предсказуемого: «Как ни крути – а напряг».

Застрельщик «нового реализма»

Сенчина всегда называли одним из главных застрельщиков так называемого «нового реализма» в русской литературе начала XXI века. Захар Прилепин аттестовал его единственным последовательным «новым реалистом». В интервью газете «Культура» (30 декабря 2005 года) Роман так выразил свое восприятие «нового реализма»: «На мой взгляд, новый реализм – это крайняя форма реализма, тяготеющая к документалистике, к очерку, в ней очень прочна связь автора и героя. Здесь очень важна достоверность, вплоть до мелочей, до незаметных вроде бы деталей, необходим жизненный опыт автора. После десятилетия, когда термин “реализм” был в нашей литературе чуть ли не ругательным, когда писатели, так сказать, “отрывались” после времен несвободы, новый реализм, мне кажется, был просто необходим».

В одном из своих интервью Сенчин отметил, что не пытается словом повлиять на ситуацию: «Главная задача литературы – не морализаторство, а честное отображение происходящего. Для меня литература – прежде всего документ. Художественность, талант автора делает этот документ бесценным. Если начинать специально выстраивать повесть с учетом нравственности, обязательно влить туда дозу духовности, то ничего хорошего не получится. Такие попытки бывали не раз, и все они (отсчет от героических од времен Ломоносова) терпели неудачу» (http://portal-kultura.ru/articles/books/95604-roman-senchin-rasputinskaya-proza-posledniy-vsplesk-bolshoy-literatury/). В какой-то мере он придерживается той же стратегии, что и Хемингуэй, который в «Празднике, который всегда с тобой» рассказал о своем решении написать «по рассказу обо всем, что знаю» и «старался придерживаться этого всегда, когда писал, и это очень дисциплинировало».

Но погружение в новореалистическую стихию грозит большой опасностью: «Выплеснув то, что его по-настоящему мучило, заставило сесть и написать, человек затем или замолкает, или пишет, как правило, хуже. Здесь очень легко начать повторяться, сбиться на журналистику или так называемый междусобойчик. И я сам всё сильнее чувствую, что мне трудно достоверно писать о сегодняшнем. Я остался в середине – конце 90-х годов, в типажах, ситуациях, сленге того времени. Но вспоминать о том, что было десять лет назад, уже не хочется. Написать о том, что сейчас происходит, какие сегодня люди, какая атмосфера, так, чтобы это меня удовлетворило самого, я считаю для себя теперь главной задачей». Таким образом, «новый реалист» рискует стать узким специалистом в литературе, к примеру, иллюстратором-историографом России девяностых годов. Совершенно закономерно в этой связи возникает вопрос, которым задается Сергей Беляков («Дракон в лабиринте: к тупику нового реализма», «Урал», № 10, 2003): будут ли Сенчина читать лет через двадцать – тридцать? И сам же на него отвечает: «Честно говоря, сомневаюсь. Разве что этнографы. Для них проза Сенчина станет отличным источником. Даже среди новых реалистов Сенчин выделяется вниманием к деталям, интересом к бытописательству».

Здесь нет желания подробно останавливаться на «новом реализме», доказывать, был они или нет и с чем его едят. Уже много копий было сломано на этот счет, да и сам Сенчин кое-что сказал о нем в одноименном рассказе. В рассказе «Новый реализм» издатель пригласила Романа Валерьевича, у которого был «яркий дебют», на встречу с зарубежными читателями в московской квартире. Спрашивали о мрачности жизни в России, о его творческом методе, «новом реализме» – всё как обычно. Автор-герой заявил, что его внимание привлекает то, что обычно обходят стороной: «нереализованность идей, мечтаний», череда мелких неприятностей, из которых состоит жизнь. Героя он старается показать без утайки, в том числе тот его внутренний гной, неспособность подняться над собой, о чем много в свое время писал еще Чехов. Отсюда, по мнению Романа, «возникает ощущение мрачности» его произведений.

Можно вообще открыть статью отца Сергия Булгакова «Чехов как мыслитель», и все ее основные тезисы будут применимы к Сенчину. Это касается и вопросов «не о силе человека, а об его бессилии, не о подвигах героизма, а о могуществе пошлости, не о напряжениях и подъемах человеческого духа, а об его загнивающих низинах и болотах». И о «нравственной слабости, бессилии добра в душе среднего человека», который гнется без борьбы. Лень и пошлость вытравливают всё самое сокровенное, все надежды и мечты. Поэтому человеку остается лишь страдать о своей нереализованности.

В своей статье Булгаков приводит слова Иванова из одноименной пьесы Чехова: «Выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше». Жизнь, которая постепенно начинает укладываться в шаблон, детерминирует человека, вписывает его в галерею серых заурядных личностей, также интересует Сенчина.

Отсутствие героического, которое подмечает Сергий Булгаков у персонажей Чехова, также является характеризующим признаком героев Сенчина, который представляет современные инкарнации Ионычей – бескрылых, не способных воплотить в жизнь свои мечты и идеалы.

Критик Лев Данилкин со своей высоты дал вообще предельно простой диагноз: сенчинские рассказы (имелся в виду сборник «День без числа») – «просто бытовые эпизоды, будни люмпенов, в чьи двери постучался капитализм». Эти «люмпены»-отверженные, по мнению критика, на обочине жизни, они обречены, но при этом не понимают, что «правда никому не нужна, что их бросили всерьез».

«Капитализм порождает сюжет довольно мрачный и, наверное, даже беспросветный. Странный капитализм, в котором мы живем, без нормальных капиталистов», – говорит сам Роман в одном из интервью. (http://www.krsk.aif.ru/culture/na_zlobu_dna_pisatel_roman_senchin_o_zatoplennii_sel_o_vlasti_i_podvige). В рецензии на фильм Василия Сигарева «Страна ОЗ» он пишет: «Подобных Лен очень много нынче. Впрочем, их наверняка всегда было много, но раньше они были не так заметны. Лет тридцать назад их судьбы всё же более или менее устраивались – получали так называемые рабочие профессии, затем квартирки или комнаты в общежитиях, их принимали на фабрики, заводы, где не надо было думать за станком, выполняя однообразные операции; находили мужей из таких же “простых”… Теперь же они бродят по непонятному, сложному миру, пытаясь куда-нибудь приткнуться» (http://svpressa.ru/culture/article/139583). Люди, выброшенные из привычного строя жизни, блуждающие по ней в бессмысленном движении, особенно часто становятся объектами сенчинского внимания.

Но вернемся к рассказу. Словосочетание «новый реализм», которое стало термином, было услышано Романом Валерьевичем на скромной литтусовке. Он уловил фразу, которая его поразила: что именно «новый реализм способен спасти русскую литературу». Так получилось, что через эту подловленную фразу он стал «основателем нового литературного течения». Вернувшись домой с фуршета, на боевом раздражении написал статью «Новый реализм – литература нового века» (настоящее название статьи: «Новый реализм – направление нового века» http://www.ijp.ru/razd/pr.php?failp=00104600067). Вскоре в «Новом мире» появился манифест Сергея Шаргунова «Отрицание траура», о котором еще пойдет речь.

В рассказе герой Сенчина так растолковывал собравшимся дамам смысл течения: «Это не какая-то группа писателей. У нас нет правил, четкой программы. Но нельзя не согласиться, что на стыке девяностых и нулевых годов, то есть на стыке столетий, даже тысячелетий, в литературу пришло новое поколение писателей со своим языком, своим миропониманием. Это вообще оказалось первое по-настоящему свободное поколение. Его почти не затронул советский тоталитаризм, оно не знало идеологических рамок. И это поколение бесспорно оживило русскую литературу». Высказался он и относительно упреков «нового реализма» в мрачности: «Проза новых реалистов не мрачная, не чернушная, а предельно объективная. Мы показываем реальность во всем ее многообразии. Среди новых реалистов есть писатели бодрые, жизнеутверждающие, как, например, Сергей Шаргунов…»

«Будет правда жизни, будет и художественная правда», – воодушевленно заключил Роман Валерьевич. После его рассуждений в рассказе произошло два происшествия, которые заставили «очнуться от полусна однообразности»: у одной из слушательниц, румынки, случился обморок, а затем выкидыш и в завершение всех злоключений в гостиной с потолка хлынула вода. Вот такая гротескная объективация «нового реализма», после которой хозяйка квартиры изгнала мрачного героя с его «новым реализмом», сочтя его виновником всех бед. В завершение рассказа автор-герой заключает: «Описать – не поверят, скажут: сгустил». Схожее суждение высказала и соседка-почтальонша в рассказе «Чужой»: «Вот какие, Роман Валерьевич, сюжеты жизнь-то выдает»…

«Какая бы ни была литература жесткая и жестокая, в жизни бывает куда страшнее», – отметил Сенчин в интервью (http://vppress.ru/stories/Roman-Sechin-V-zhizni-kuda-strashnee-chem-v-literature-23774). Аналогичным образом и со сгущением. В качестве примера он обычно приводит свой роман «Елтышевы» и отмечает, что в реальности всё было намного трагичнее…

Сенчин не прост

Ныне маститый критик Валерия Пустовая в начале нулевых заявила о себе статьей «Новое “я” современной прозы: об очищении писательской личности», напечатанной в «Новом мире». В ней она буквально выпорола Сенчина так, что в предисловии к статье Ирина Роднянская заступалась за него и писала, что Сенчин «раздражает далеко не только одну Пустовую» и «он как заразы боится литературной лжи». Сенчин на самом деле выбрал такой путь – раздражать, отторгать. Поэтому все и опасаются, что от него то ли выкидыш произойдет, то ли вода с потолка потечет.

Тогда, в 2004 году, Пустовая считала, что «Сенчин получил признание благодаря современным ноткам и основательному охаиванию окружающей действительности», при этом «доля новизны, свежести в мироощущении Сенчина очень невелика». Далее, по мере разговора, критик всё больше распалялась. Возмущенная Сенчиным, она начала обвинять его в карьеризме: «Сенчин может стать поучительным экспонатом в музее истории литературы. К нему будут подводить юных писателей и говорить: смотрите, дети, что бывает с теми, кто выбирает литературу не как духовный путь, а как карьерную тропку. Он агрессивно сопротивляется всему оригинальному, безумному, дерзающему, восставая, по сути, против самого творческого начала».

Вслед за карьеристом Пустовая тогда разглядела в Романе еще и бюрократа: «По своей литературной стратегии Сенчин – реалист-бюрократ, следующий правдоподобию, как букве закона. Тупая сверка сюжета с ходом реальности ставит его как писателя в зависимость от деталей. Ни мысль, ни образность, ни идея, ни красота, ни, в конце концов, необходимость произведения его не беспокоят». Сенчин, по мнению критика, лишь с маниакальной настойчивостью собирает детальки, в силу чего от его текстов отдает магазином секонд-хенд или лавкой старьевщика, с соответствующим ароматом: «Детальки для сборки текста Сенчин достает не из бездонного колодца жизни, а из коробки вторсырья, как из набора юнписа». В итоге критик вообще отказывает ему в эстетическом чутье: «У Сенчина очень натянутые отношения с эстетикой. Художественное в литературе остается вне его понимания».

Однако позже, в рецензии на роман «Елтышевы» («Иск маленькому человеку»), Валерия Пустовая признала, что «автор научился делать из рефлексии литературу». Если раньше он только изучал, то теперь стал изображать и «маленького человека» увидел целиком, а не односторонне. Как считает критик, автор не прирос мастерством, а совершил «духовный прорыв, до которого Сенчин, в силу особенности своего дара, додумался». Получается, что собирание «коробки вторсырья» все-таки принесло свои плоды. В первой своей статье критик сосредоточилась на Сенчине-чужом, на том авторском двойнике, которого он сам старался изгнать. Поэтому критическая реакция была вполне объяснима и полностью вписывалась в его стратегию – значит, он добился желаемого результата.

Позже Пустовая поняла, что Сенчина, работающего на отторжении, от противного, следует воспринимать не внешне. Главное он всегда старательно прячет: «Отрицательное, от противного высказанное христианство – вот что меня поражает в прозе Сенчина. Религиозное жизнеощущение, действующее в литературе не как культурный след, ни тем паче как осознанная позиция – а своего рода духовный инстинкт. Откуда-то закрадывается в его произведения конфликт между внутренним и внешним зрениями. Автор видит только вещное и любит подчеркивать эту суженность взгляда, нарываясь на обвинения в цинизме, дурном глазе. Но динамика этого вещного в его прозе может быть понята только при опоре на законы незримой жизни: души. Эффект двойного зрения в романе “Елтышевы” выразился с новой силой».

Валерия пишет о «вывернутом религиозном инстинкте» Сенчина, «который наделен истовым отторжением от тленного, видимого, скоромимоходящего – и при этом лишен веры в его вечную незримую альтернативу. Отсюда зависшая между небом и землей, беспочвенная, отрицательная духовность его прозы, преодолевшей вещь, но не взыскавшей Бога».

С верой всё не так просто. Сенчин изучает ее, как бы проверяет крепость со всех сторон, действует от противного. Он боится обольщения миражом, а потому ведет своеобразную разведку боем. По сути, следуя известному рецепту Федора Достоевского, «вера моя через горнило сомнений прошла».

О личной вере Сенчин вкратце говорит в повести «Вперед и вверх». В ноябре 1984 года в родном Кызыле он крестился. Ему было 13 лет, обряд произошел втайне от родителей. Что подтолкнуло к этому? Размышления о смысле жизни (это позже герой «Минуса» приходит к выводу, что смысл один – борьба за пропитание): «Я тогда много думал о смысле жизни и вот додумался до того, что необходимо верить, а веру начать с крещения (чтоб всё как положено)». Пишет, что после обряда почувствовал легкость. Когда церковь вошла в моду – «я превратился в воинствующего атеиста», выбросил крестик, стал выводить героев нигилистов и богоборцев, но вскоре стал завидовать верующим, так как у них была опора в жизни, стержень. По нему выходило, что верующий отличается от неверующего тем, что у первого был “календарь жизни”, а у второго вместо него – набор одинаковых дней».

Прочитав этот кусок, я накидал в письме к Роману вопросы:

– Какие у тебя отношения с верой?

– Твой мир без Бога? Он богопокинут? Допускаешь ли возможность божественного вмешательства в мир? Может быть, через ощущение богопокинутости человек и скатывается, превращается в насекомое?

– В повести «Вперед и вверх» ты пишешь про крещение, как стал «воинствующим атеистом», выбросил крестик, а после стал завидовать верующим и читал жизнеописание Серафима Саровского. Таков и был твой путь? Как сейчас?

Роман ответил кратко: «Сложные вопросы ты задаешь. Целый роман надо писать, чтобы на них ответить. И то вряд ли. Грубо говоря, в последнее время ощущаю близость к тому пониманию веры и Бога, какую выражал в своих статьях и трактатах Лев Толстой. Хотя понимаю, что следовать его советам смертному почти невозможно. Про Серафима Саровского что-то не помню. Кажется, не писал про него. А может, и писал… Извини, что ничего не ответил по существу. Может быть, позже». Но и в этой краткости виден процесс, горнило сомнений еще не пройдено. Он всё еще задает вопросы в духе: «Чего вы хотите?»

Если Пустовая после повести «Конец сезона» и романа «Елтышевы» увидела нового Сенчина, то уфимец Игорь Фролов, наоборот, именно тогда окрестил его «люмпен-литератором» («Деревянные солдаты Романа Сенчина»), которого «не отпускает его прошлая судьба, а новая, которую он пытается строить, – не его». Фролов, как первоначально и Пустовая, категорически отказывает Сенчину в писательском даре, говоря, что его творчество «является абсолютным нулем художественности».

По мнению уфимского зоила, тайна Сенчина состоит в том, что он сам знает, что пишет очень плохо, у «него нет литературного слуха» (если знать только Сенчина-чужого, то в это вполне можно поверить). Его несчастье будто бы состоит в том, что он сам знает, что занимается не своим делом, становясь литературным чернорабочим, действующим по поговорке «терпение и труд всё перетрут»: «Он пишет, словно копает землю, – там не до творчества, там главное – продвинуться в длину, там считают вынутыми ведрами. И там не до радости, потому что копает человек не на свободу, а куда-то вглубь…» Куда?.. Фролов так и не понял. Сенчин достаточно скрытен, он не каждому открывается. Многим он подкидывает всевозможные обманки, а потом наблюдает, как те мечут громы и молнии по его поводу. В этом проявляется человеческая страстность, растапливающая прохладность и безразличие. Сенчин это как раз и провоцирует.

Здесь есть еще один момент, как писала Ирина Роднянская: «Для бойкого чтения Сенчин тягостен, обременителен, безутешителен» («Род атридов»). У него другой ритм, он не бежит с общим потоком, не пытается поспеть за инерцией. Возможно, в этом проявляется закваска историка, которым Роман всегда хотел стать. Он не обрел историческую профессию, но стал литератором-историком нашего настоящего, а может быть и его археологом. Здесь для него большой простор, ведь сейчас «маски, явный вымысел отходят на второй план» – сказал он в 2003 году в интервью Сергею Шаргунову (http://www.ng.ru/tendenc/2003-11-20/5_sechin.html), добавив, что этими мнимостями и имитациями все пресытились до тошноты.

С другой стороны, в этом также реализуется и другая потенциальная его ипостась – художника. В круг этих людей он был вхож в Минусинске, много о них пишет. Сам он очень похож на героя повести «Малая жизнь» Сергея, в котором всегда «жил наблюдатель». В чем-то Сенчин такой же художник с мольбертом, у которого «появилась идея сделать серию картин: одно и то же место, зафиксированное с определенной точки на протяжении нескольких месяцев». Эти одни и те же места в разное время и с разных ракурсов часто появляются в его прозе.

Да и кто сказал, что у Сенчина совсем нет художественности и только одна сплошная депрессуха? В той же «Малой жизни»: «И когда стоял, смотрел – кажется, ощущал, как земля тянется, шевелится. Словно очнувшаяся после долгой, глубокой спячки великанша; воздух наполнен ароматом ее дыхания, легкий дымок пара поднимается от ее разомлевшего тела. А вокруг – лучи молодого солнца, оттаявшие березки на склоне ближней сопки, и даже мох на крыше сарая, кажется, ожил, засветился малахитовыми камушками, рассыпанными по изъеденным дождями плахам… Да, сейчас бы сюда холст, палитру, и он сделает те несколько верных мазков…»

Опять же внешне Сенчин – это беспросветный «мрачняк». За ним закрепился такой имидж, и нельзя сказать, что Роман его не поддерживает. Человек в черном, вечно хмурый, кислый (как он сам о себе пишет). «С писателем Романом Сенчиным я познакомился на литературном семинаре в Липках в 2005 году. В составе небольшой группы литераторов я пришел к нему в номер, где Роман очень страдал с бодуна и лежал лицом вниз. Я сидел на подоконнике, разливал и тостовал. На третьем тосте Роман неожиданно засмеялся в подушку моей нехитрой остроте, поднялся с кровати и сипло сказал: “Я тоже выпью”. Он был в свитере и в черных брюках, в них, замечу, Сенчин ходит по сей день. При том что он безупречно аккуратен и вообще не имеет человеческих запахов. По-моему, Сенчин мумия», – написал Захар Прилепин в статье «Новейшая история. Новый реализм», как раз описывая свое первое впечатление от Романа (http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/11567). Роман и сам не скрывает своей мрачности: «Я человек, к своему сожалению, неразговорчивый, мрачноватый. Любые призывы растормошиться, войти в коллектив заставляют меня еще глубже зарыться в себя» («Свечение на болоте»).

У его героев практически отсутствуют волевые качества, они не способны на действие, поступок и вечно страдают от своей нереализованности и деградируют, забиваясь всё глубже и глубже в свою нору. Скатываются всё ниже и ниже по лестнице. Быт, обстоятельства заедают, привычки облепляют и становятся кожей героя, и из-за них он практически перестает чувствовать.

Всё так, да не так. Сенчин не так-то прост, иначе его действительно можно было бы обвинить в примитивизме, графомании и навсегда забыть. Он хмурится, чтобы начать улыбаться. Чтобы вслед за незабвенным БГ сказать: «Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы».

Не верите? Вот одна из относительно ранних его повестей «Малая жизнь». Сергей, молодой художник из Минусинска, приезжает жить в деревню Малая Коя в заброшенном доме. Постепенно обживается, пишет картины, у него завязываются романтические отношения с соседкой Надей, которая одна без мужа, погибшего по пьяни, воспитывает двоих детей. Иногда Сергей выбирается в город, но там попадает в прежний однотипный круговорот – напивается несколько дней с художниками и сильно помятый едет обратно в деревню.

В какой-то момент у него возникают сомнения в выбранном пути. Он представляет, что отношения с Надей – это исключительно удовлетворение животных потребностей, что вскоре он ее возненавидит, что нельзя разменивать свою жизнь на ежедневные мелочи, из которых состоит деревенский быт. Сергей преисполнен решимости бросить всё здесь, забить окна ставнями и бежать. Наверное, это было бы вполне ожидаемо. Читая Сенчина, действительно привыкаешь к подобным поступкам героев, которые становятся вполне предсказуемыми. Собственно, такова и наша реальность. И, скорее всего, Сергей сбежал бы, но его остановил ребенок. Старший сын Нади, который был всегда угрюм с ним, но тут попросил перетащить тяжеленные мешки, а потом показал кроликов. Дети часто появляются в финале произведений Сенчина – в «Елтышевых», в «Зоне затопления». И это всегда указание на возможность исправления всего, на преображение, которое в перспективе может случиться, на возможность иного пути, шанс будущего.

Сергей остается, и повесть превращается в одно из самых сильных и светлых произведений автора, которое завершается совершенно чудесным абзацем: «Он чувствовал, что снова приблизился к пропасти, и вот делает широкий, последний шаг… но вдруг оказалось, что там, впереди, – тоже опора, и он не падает, не летит вниз, а стоит на чем-то, его что-то держит. И пропасть исчезла, появилась дорога. Дорога – дальше и дальше, и по ней надо идти… Он оглядывается, он смотрит по сторонам, и там тоже дороги, петляющие, разбитые, со спусками и подъемами. Такие же, как и его… И Сергей толкнулся, готовясь сделать следующий шаг».

Один этот абзац перечеркивает всё наше знание о Сенчине. Он говорит, что впереди лишь иллюзия пропасти. Там опора. Нужно идти настойчиво, и тогда впереди появится дорога – пусть трудная, ухабистая, но только она может вывести вперед из дурной бесконечности круга, в который сам себя инерционно загоняет человек. Так малая жизнь маленького человека преображается в большую дорогу, на которой всегда что-то держит и не дает сорваться (кстати, подобный посыл присутствует и в финале повести «Вперед и вверх»).

Сергей, как герой, обретающий свой путь, у Сенчина не одинок. Таков же и начальник заброшенного аэропорта Шулин из повести «Полоса». В основу повести положен реальный случай, который чуть не обернулся катастрофой: 7 сентября 2010 года самолет Ту-154 совершил аварийную посадку в бывшем аэропорту поселка Ижма Республики Коми, который теперь, в годы тотальной оптимизации, свернулся до полузаброшенной вертолетной площадки. Прототипом героя повести Сергея Шулина стал реальный человек – Сергей Сотников, который все годы по своей инициативе следил за взлетно-посадочной полосой.

Шулин – последний начальник аэропорта, как и многие люди того времени, застрявший между двумя эпохами. Он приехал в поселок Временный по распределению в начале восьмидесятых, когда там всё развивалось, «всё было отлажено, отстроено, и казалось, что так и будет течь жизнь». Временный был основан в тридцатые годы, своим возникновением он обязан этапам заключенных. Постепенно поселок развивался, приобретал цивилизованный вид, здесь был открыт аэропорт. Временный почти дотянул до статуса города, и тут разверзлись девяностые…

Кстати, вопрос о своем будущем у Шулина не стоял еще в детстве. Это потом люди перестали понимать и воспринимать будущее, строить на него планы. Он знал, что станет летчиком, но медкомиссия стала на пути его небесной карьеры, поэтому он пошел в техники. Со временем Шулин превратился в своеобразного чудика «с пунктиком в голове». Он продолжал следить за своим хозяйством, даже когда оно, по сути, умерло.

Через год после переезда во Временный Шулину выделили квартиру. Женился, вскоре родилась дочь, потом сын. Жил «обыкновенной жизнью обыкновенных, как тогда говорили, советских людей. Без роскоши, но и без ощущения припертости к стене». Было понятное и прогнозируемое будущее, четкие ориентиры. Он знал, что так будет и впредь. В его воспоминаниях это время так и осталось светлым и счастливым.

Потом вся эта отлаженная и отстроенная жизнь разлетелась, «бахнула», всё стало проваливаться в «яму разрухи», хотя и было ощущение, что всё это временные трудности, которые пройдут, что всё восстановится и катастрофа не произойдет.

Но временные трудности становились постоянными. Бросить всё и уехать к детям не позволяло чувство стыда, поэтому и остался. Все годы разрухи Шулин защищал взлетную полосу, очищал ее от кустарника, даже когда аэропорт закрыли и оставили только вертолетную площадку, даже когда его самого перевели на договор. Пустое здание аэропорта наполнили призраки былых воспоминаний. Шулин считал, что «пусть уж могила, но не пустое место». За этой могилой он и ухаживал все годы. Пустота страшнее всего, она не дает шанса…

Позже, когда здесь приземлился пассажирский лайнер и была предотвращена большая трагедия, спасены десятки жизней, стали говорить про Шулина – «как знал». И действительно, через знание внерациональное, интуитивное, через твердую уверенность в необходимости стать на пути распада, катастрофы – произошло настоящее чудо.

Разруха – морок, то, что кажется реальностью, – на самом деле является иллюзией, которая обступает человека. Преодоление этого состояния – особое испытание на крепость, задача которого – не изменить предназначению, не попасть в сети пустоты.

«Разные времена родина наша переживала, и оказывалось, что прав тот был, кто сберегал», – сказал начальник авиаотряда на своих про́водах на пенсию собравшимся коллегам, которые в годы, когда шло развитие, осваивали пространство, делали его «не медвежьим» (к слову, упоминание об этих «медвежьих углах» появляется и в романе «Зона затопления»). Вот и теперь остается только надежда на возрождение.

«Цели у людей никакой. Одна цель – охранять свою ограду, пополнять припасы в погребе и холодильнике, а что вокруг, – никого не волнует», – рассуждал Шулин, отправляясь на встречу с премьер-министром. Он вышел за пределы своей личной ограды. Ему повезло – как, собственно, везет и альтер эго Сенчина в других его произведениях, когда им удается выбраться из норы, из замкнутости.

«Что будет с территорией, на которой никто не останется?» – задается Шулин вопросом во время поездки в Москву. Ведь пустота разрастается повсеместно, в том числе потому, что люди не видят цели, не видят смысла во всем, что делается не из прагматических соображений. Но страна тоже продолжает жить во многом в той логике, которая была навязана ей в девяностые: смотреть на всё с точки зрения выгоды, рентабельности. А ведь в рамках этой логики такая страна, как Россия, попросту неконкурентоспособна. В этой логике ее необходимо оптимизировать: аэропорт свести к вертолетной площадке, которая тоже вскоре будет не нужна, ведь рано или поздно в поселке Временный иссякнет жизнь.

Шулин наблюдает исход людей (такой же насильственный исход идет и в «Зоне затопления»). Пока они прибывают во Временный из северных поселений, но вскоре начнут уходить и отсюда, а место поселений займут вахтовые поселки. Этот процесс не остановить действиями одного человека. Нужна общая воля общества, которое должно преодолеть пустоту, обрести цель, выйти, как Шулин, за пределы своей ограды или в пределах ограды и останется, пока не ляжет в ней под землю.

Что бы ни говорили о мрачной прозе Сенчина, наполненной безнадегой, но в ней всегда есть свет. Он оставляет возможность чуда. Это как в пасмурную погоду с беспросветно темным небом надо сохранять знание о том, что над тучами – солнце. Погружаясь в глубины безнадеги и увлекая за собой читателя, Сенчин, так или иначе, намечает выход: преодолевать пустоту, упрямо карабкаться из ее ямы. Сталкиваясь с ситуацией обреченности, он пытается спровоцировать крик протеста, ведь здесь всё просто: либо ты борешься, либо свыкаешься с обстоятельствами и начинаешь влачить существование тени. Показывая обволакивающую современного человека пустоту, писатель надеется мобилизовать его на борьбу с ней, встряхнуть, растормошить.

Повесть «Полоса» во многом перекликается с рассказом Федора Абрамова «Сказание о великом коммунаре», который был написан в 1979 году.

Третий год во всей округе августовские утренние холода убивают урожаи. Только в одном сельсовете нет с этим проблем – там еще до революции крестьянин по имени Сила Иванович сорок лет осушал болото, поэтому сейчас до деревни не доходят заморозки. Его считали чудо-богатырем, колдуном, чокнутым. Но этот человек, упорно проделывавший совершенно не понятный окружающим труд, в итоге своими малыми делами, у которых имелась большая цель, совершил чудо – «север от деревни отогнал». Сменил ход времен года, и после, через много десятилетий, вокруг его деревни всё цветет и зеленеет, когда в других местах после утренников наступила практически осень. Раньше через это болото шел холод, по нему, «как по трубе хлынет стужа на деревню. Всё сжигало, всё убивало». Вот поэтому крестьянин и сооружал сорок лет преграду на пути этой смертоносной разрушительной силы. Это было его библейское хождение по пустыне.

Абрамовский Сила Игнатьевич совершал добровольный подвиг в миру, для которого он, как в былые времена христианский анахорет, чужой, изгой. Каждый день подвижник проделывал свое восхождение на Голгофу: «Как грешник, по деревне-то идет». Его труд превращается в определенное литургическое действо, совершаемое праведником, становится его актом коммуникации с Богом. «Лопатой крещусь каждый день с утра до вечера. Вот моя молитва Богу», – говорил Сила. Его малые дела сродни подвигам святого. Да и сам крестьянин воспринимал свое дело жизни не как простую механистическую работу, смысл которой в настоящем совершенно неочевиден. Для него это сражение, брань с чертями, война с болотом. Когда этот воин выходил на свою битву, стихали бои между красными и белыми, все ждали, когда он пройдет, – потому как его личное малое дело становилось более глобальным и важным, чем их распря. Его лопата становилась многим больше и важнее, чем их меч.

Умер он тоже на болоте в своем труде-подвиге, с которым сросся. Стал легендарной личностью, богатырем, поднявшимся на грандиозное дело, «всем богам и всем чертям вызов бросил». В этом и есть русское богатырство: через малое совершающее большое дело. Чудо, которое создается из обычных, но не вписанных в общую логику поступков, и в итоге производит дело космических масштабов.

Это дело и нужно для русского мира, про который Федор Абрамов пишет, что его «бульдозером не своротишь». Ведь как ни бросал клич по деревне крестьянин Сила, никто на него не откликнулся, не помог. Почитание также приходит к нему лишь после смерти, когда стали являться его чудеса: «Не любили, не любили его при жизни, это уж после его стали добрым словом вспоминать».

Шулин и Сила Игнатьевич – это один и тот же тип отечественного героя, презревшего настоящее, не боявшегося стать для окружающих чудаковатым фриком ради будущего, которое он бессознательно ощущает и приход которого подготавливает. Этот герой исправляет мир, преображает его, подготавливает для принятия чуда. Подобная перспектива вполне может открыться и для художника Сергея из «Малой жизни».

Пластмассовый мир победил

В 2005 году Сенчин написал очерк «Среди зараженной логикой мира…» о событиях десятилетней давности – вернее, о герое потерянного поколения, его поколения. В названии читается строчка из песни «Гражданской обороны» – кого же еще? Аллюзиями песен этой группы наполнен и роман «Лед под ногами», который сам автор особенно ценит. Главный герой «Льда» Чащин – это, по сути, Ваня Бурковский, Мышь, которому посвящен очерк. О нем Роман рассказывает с особой нежностью.

Но вначале о поколении, ведь Ваня-Мышь всё время повторял, что его время уже прошло. Роман Сенчин пишет: «Вообще с годами я заметил, что люди, родившиеся в начале 70-х годов, которым в переломный 91-й было семнадцать – двадцать лет, очень редко встречаются среди успешных творческих фигур. Даже “поколение пепси” обогнало нынешних тридцатилетних в литературе, и в кино, и в живописи, и в театре. Да и среди бизнесменов, политиков тридцатилетних очень немного в отличие от тех, кому лет двадцать пять (т. е. сформировавшихся уже после 91-го года, в другом мире). Чем это объяснить? Помните шквал фильмов конца 80-х о молодежи? “Курьер”, “Маленькая Вера”, “Ночной экипаж”, “Роковая ошибка”, “Соблазн”, “Взломщик”, “Трагедия в стиле рок”. Во всех этих фильмах молодежь показана безвольной, неприкаянной, без будущего, редкие попытки героев (антигероев?) что-то сделать заканчивались неудачей или гибелью их или их близких. Эти фильмы отражали происходящее в жизни, они создали портрет поколения, и одним из таких типажей для меня был и остается Иван Бурковский».

Поколение с большой энергией, жаждой дела оказалось в трудном положении. Вхождение его в большую взрослую жизнь совпало с тем моментом, когда в этой самой жизни произошел трагический разлом. Отсюда нереализованность, падение в провал. Тот же Иван довел до конца единственное дело, от которого он не отступился и не испугался, – задушил себя телефонным проводом, сидя в кресле. Мышь забился в свою нору-кресло и накинул на шею телефонный провод. А перед тем, заявив, что мог бы стать великим художником, начал крушить свои картины. Иван-Мышь протестует против навязанной логики мира и говорит, что «в дерьмо мы все превращаемся».

Как пишет Сенчин, в свои двадцать лет Бурковский умер стариком: он «устал видеть жизнь, не умея закрывать глаз, обманываться; он не видел на горизонте спасительных миражей, что помогают (заставляют) двигаться дальше, преодолевая день за днем… Он чувствовал в себе громадные силы, но ничего стоящего сделать не мог», «ничего у него не было впереди».

В этом заключается квинтэссенция реализма самого Сенчина – в неумении закрывать глаза, обманываться, цепляться за миражи. В этом реализме сам автор как будто сохраняет свою подростковость, не поддается логике мира, не погружается в тенета привычки, не становится насекомым.

Поколение Ивана попало в ситуацию неопределенности, что сделало их неудачниками. Но они подорвали логику пресного мира: «Без таких людей мир был бы совершенно одноцветен и пресен. Слишком логичен». Аутсайдеры приносят себя в жертву, раскрашивая мир (иногда своей кровью). «Поколение БМП» (без меня победили или без меня поделили)? В этом есть что-то от Чацкого…

Буквально перед выходом в свет «Льда под ногами» Роман Сенчин опубликовал уже упомянутую статью «Не стать насекомым». В ней он изложил центральное настроение и своего романа: «Еще два-три года назад я был уверен: вот пришло в литературу новое поколение – поколение двадцатилетних, – и сейчас начнется. Эти ребята писали мощно, ярко, откровенно, в хорошем смысле нелитературно; казалось, их вещи способны вернуть слову вес и ценность, подарят нам новых героев, героев активных, живых, стремящихся изменить мир. Повеяло новыми шестидесятниками…»

Однако период больших ожиданий быстро сошел на нет: «Перелома всё не наступает. И, кажется, благоприятный момент упущен. После череды громких дебютов двадцатилетние или замолчали, или, что хуже, стали писать традиционно».

Это явление Сенчин обозначил как «привыкание к жизни». То, что мы еще недавно обозначали эпитетом «новый», уже вошло в привычку, еще немного – и станет дряхлым, ветхим, каким-то заскорузлым недоразумением. Как Бурковский стал в свои двадцать умирающим ветхим стариком.

Схожим образом рассуждал гончаровский Обломов о Судьбинском: «Увяз, любезный друг, по уши увяз, – думал Обломов, провожая его глазами. – И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства – зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелиться в нем многое, многое…» Привыкание к жизни равносильно увязанию в ней, когда атрофируются органы чувств, когда вместо живой жизни человек начинает подчинять себя всевозможным обманкам.

«Люди, из поколения в поколение, проходят период бунта, а затем становятся теми, против кого направлен бунт следующих», – пишет Роман. Вместо прорыва, бунта, протеста – «привыкание к жизни». Вместо удивления и радости, страсти и тоски по жизни начнется унылое инерционно-конъюнктурное движение, приспособление к ритму механистического существования. Восторженные романтики постепенно эволюционируют в Ионычей: ведь они не просто привыкают, но и соглашаются во всем с жизнью, не прикладывают никаких сил для противодействия ее течению.

Юношеский максимализм естественным образом сменяется пониманием, что ты сам ничем не отличаешься от всех прочих, кого еще недавно называл «зомби». Бунт, клокочущий внутри, но так и не вырвавшийся наружу, затухает, оставляя колоссальную внутреннюю травму, которая рано или поздно вырвется наружу. Начинается вялотекущая «обычная жизнь обычных людей», увязание в «уютной тине». Без больших задач и наивно-романтических мечтаний пропадает вдохновение, а «без чего-то большого даже самая обустроенная жизнь очень быстро превратится в отвратительную преснятину» и начинается «охлаждение». Наступает тотальная «зима». Под ногами оказывается лед, а в финале одноименного рассказа вырастает сугроб. Причем дыхание холода ощущает не только Сенчин. У Германа Садулаева много говорится о возвращении ледникового периода, а настоящее воспринимается как катящийся снежный ком, к которому всё прилипает. Проекции дантовского ледяного озера Коцит…

Главный герой романа Денис Валерьевич Чащин некогда считал себя рок-музыкантом, с рок-культурой собирался связать свою жизнь. Приехал из Сибири, жил в двух столицах. После стал работать в редакции журнала своего друга. Журнал предназначался в качестве площадки для раскрутки одаренных музыкантов, но со временем превратился исключительно в бизнес. Повествование ведется от третьего лица, автора с героем роднит только отчество. Эпизодически, в стиле Эльдара Рязанова, в романе появляется молодой прозаик Роман Сенчин.

Большое разочарование постигло Чащина, когда он в выборную кампанию Ельцина увидел навязчивые концерты в стиле «Голосуй или проиграешь», в которых участвовали его кумиры. Тогда для него стало очевидно, что «рок-музыканты меняют протест на присягу. Клеймят одну форму власти, славя другую… Рок окончательно покидал подполье и становился государственной музыкой». Редкое исключение последних стойких адептов этой культуры – группа «Гражданская оборона».

Чувство злости, что «рок погиб», дало герою на какое-то время творческий импульс, «заряд злости», мысль о возможной альтернативе: «Доказать, что есть другие люди с другими песнями; что он, рок-музыкант Дэн Чащин, другой – не из “Голосуй или проиграешь”. Настоящий». Заряда ему хватило на два года, потом началась «пустота». Разочарованный, он собрался уехать к себе восвояси в Красноярский край, но случайно встретил друга, бывшего музыкального обозревателя Игоря, который и пригласил на работу в редакцию.

Работая в его фирме, Денис зажил спокойной, размеренной жизнью: «Шесть лет жил почти без воспоминаний, без ностальгии». Утром на работу, вечером с работы, поспешая, дабы не пропустить «Лучшие бои Майка Тайсона» по ящику. Пиво, телевизор, компьютер – эти предметы в календаре приобретают практически мистический смысл, культовое значение, на них завязаны многие обряды, ритуалы, которые изо дня в день совершает герой. Создав вокруг себя скорлупу, где любые жизненные проявления черствеют, вакуум без воспоминаний, он, как чеховский Ионыч, включился в автоматическую механистическую жизнь, где всё по расписанию, все действия заранее спрогнозированы и не приносят какой-то радости и восторга. Подробное описание этого инерционного бытия героя особенно удается Сенчину, он его будто смакует.

Размеренная жизнь «без божества, без вдохновенья» меняет до неузнаваемости, ломает людей, производит штампованные судьбы. К примеру, еще один друг Чащина – Макс. В строительном училище он был «симпатичный, тонкокостный, культурный; матерился неумело и мало». Но с того времени с ним произошли радикальные изменения. Внешне он «полысел, пополнел, стал словно бы ниже ростом». Да и судьба, типичная для девяностых, не оставила и налета культурности: бизнес купи-продай, терки с бандитами, два года отсидел за мошенничество.

Разительные перемены повсюду: парень, певший песню Егора Летова «Моя оборона» в переходе, был прикидом похож на Чащина в прежние годы, но пел «по-эстрадному». Девушка рядом с ним в доли секунды меняет «приветливую улыбку на жадную». Человек, не сопротивляясь, превращается в насекомое.

Всё изменилось, когда приехал с гитарой Димыч, друг детства, с которым они открыли рок, вместе мечтали, боролись, пробивались. Его приезд взорвал привычный календарь Чащина, вместе с ним обозначилась попытка протеста против скорлупы благополучного пластмассового мира. Благодаря Димычу на Чащина хлынул поток воспоминаний, от которых он долгое время старательно оборонялся. Вспомнил свою прошлую жизнь, которая была отдана совсем иной системе ценностей.

Димыч – фотоснимок из того прошлого, с которым Денис практически полностью завязал, курьез, напомнивший о «глупом, бесполезном, опасном вчера». Друг из прошлого предлагает альтернативу – «давай возродимся». Уговаривает реанимировать группу. Постепенно непроницаемый кокон стал терять герметичность, давать течь. Одеяло жизни встряхнулось, сбросив с себя излишнюю пыль.

Димыч говорит об иллюзорности этого пластмассового мира. По его словам, снова вернулась мода на панк, на протест, «снова бурление, недовольство» после девяностых годов, превративших жизнь в болото. Он знакомит Дениса с Патриотическим союзом молодежи, организацией, близкой к партии «Родина», когда она еще была в фаворе. Целями Союза объявлялись «революционные перемены путем объединения молодой протестной интеллигенции». В руководителе легко угадывается Сергей Шаргунов.

Однако чуть позже выясняется, что к революции серьезно никто и не призывает, а всё это просто агитационно-пропагандистская риторика. Единственная цель – имитация протеста, политические дивиденды на модных настроениях. Патриотический союз всё более бюрократизировался, собирал для массовки на демонстрацию студентов по 300 рублей.

Романтика, справедливость, протест – только внешний покров. Настоящие же цели всего этого довольно прагматичны: преодоление маргинального существования, стремление найти и занять свое место в элите. Вписаться в жизнь, привыкнуть к ней. Всё, так или иначе, движется в сторону постыдной акции «Голосуй или проиграешь».

Послесловием к финалу романа могли бы стать строки из песни Виктора Цоя: «Ты мог быть героем, но…». После чего можно под занавес произнести всё тот же самый диагноз: «Пластмассовый мир победил».

Денис призывает своего друга повзрослеть, отказавшись от всех романтических детских представлений: «В двадцать лет это нормально. Игры… Но мы-то взрослые люди с тобой, над нами смеются просто…» В его словах обозначается резкая оппозиция между жизнью «по-настоящему» и «нормально». Юношеский максимализм «или – или» преодолен, человек становится прохладным ко всему и погружается в стихию компромиссов, чичиковского «ни то ни сё». Хочет жить нормальной жизнью, как большинство, и это желание затмевает всё остальное.

Уходя на ночь глядя, Димыч бросил сакраментальную фразу: «Честно скажу, тяжело мне было с тобой. Как, знаешь… ну, ощущение, что с мертвым рядом. Как с зомби… Ведь ты другим был совсем. Горел, примером был… А стал…» Ушел, пообещав: «Я вам всем буду лед под ногами!»

С уходом прошлого вместе с Димычем, с погасшей надеждой на возрождение в Чащина проникла «мертвая тишина и бездвижность». Он превратился в полный ноль, переставший осознавать ситуацию, а то и жить: «Пытался понять, что случилось, но уже не успел». Стал сугробом.

Мысль «не так живем» возникает практически у всех героев романа. Вязкое желе затянуло их, оно заволакивает весь мир. Полумаргинальное существование, которое встряхнул своим приездом Димыч, тоже превращается в обыденность. Это «не так» очень наглядно раскрыто в незатейливой песне Димыча:

За весною – лето, за осенью – зима,

А голова пустая, ни капли в ней ума.

Теку я вдоль по жизни, и мне всё равно,

Сажусь на унитаз, валю в него дерьмо.

А ведь тридцатничек подоспел,

Но я не обалдел.

Пускай тридцатничек приплыл,

Я буду, есть и был.

Работа как работа, и отдых ничего —

Музон, девчонки, пиво для счастья моего.

Я всем доволен, я всех благодарю,

Я хорошо питаюсь и хорошо сплю.

Приметы этого «не настоящего» существования: предсказуемость, запрограммированность (человек-зомби), безразличие ко всему, охлаждение (например, злободневная тема монетизации, периодически возникающая в романе, героя совершенно не трогает, только раздражает своей навязчивостью), физиологизм (состояние радости достигается посредством удовлетворения простейших физиологических потребностей, воспринимается как насыщение) невозможность продуктивной деятельности, фатализм («тридцатничек подоспел»).

Два месяца, что гостил Димыч у Чащина, проводился особый тест на восприимчивость человека к живой жизни, делалась проверка, осталась ли в нем надежда на возрождение к жизни бурлящей, непредсказуемой, искрящейся восторгами и огорчениями. Но и в то же время вычерчивался вывод, что любой огонь, любой восторг, какой бы силы он ни был, рано или поздно затухает. Бурления превращаются в болото – так было в девяностые, так происходит и сейчас.

Рок, вызов конъюнктуре, сам становится конъюнктурным в стиле «Голосуй или проиграешь», попсоватым или агитационным в угоду какой-либо политической платформе. Патриотический союз молодежи трансформируется в бюрократическую структуру. Революции всегда противостоит контрреволюция. Демократия, по мысли Димыча, погружает человека в вязкое желе. Писатели начинают писать традиционно, бывшие рок-музыканты – жить обычной жизнью, как все. Привычка к жизни побеждает. Начинается инерция.

Димыч – это не то чтобы совесть Чащина, но определенная его ипостась. В этом и двойничество самого автора, которое проявляется во многих его текстах. Денис-Димыч – два облика одного человека, только один окончательно стал «чужим», «зомби», а другой так и не поддался искушению стать насекомым, при всей своей неустроенности остался настоящим.

Сенчин в очередной раз проговаривает, что человек слаб, бессилен что-то радикально изменить. Он выбирает серенькое, однообразное, не способен на риск, на жертву, на подвиг. Всё это для той же борьбы с «чужим», которую автор ведет. Постановка подобного вопроса крайне важна именно в наше время, когда само общество вяло, флегматично, а молодое поколение превращается в пенсионеров по духу чуть ли не в 30 лет. Таков по преимуществу портрет поколения, которое кто-то называет погубленным, кто-то – заброшенным, потерянным, проигравшим. Это поколение, у которого было украдено время: его лишили и прошлого, и будущего, погрузив в дремотный раствор сиюминутности. Такая вот сказка об украденном времени. Школьники стали стариками.

«Лед под ногами» – особый укор за инерцию летаргического сна, за скатывание в унылый застой и состояние безразличия. Само название – цитата из того же харизматичного рокера Егора Летова. С его портретом на толстовке и надписью «Гражданская Оборона» Димыч приехал в Москву.

У рок-группы «Плохая примета», фронтмэном которой состоял Сенчин, есть песня «Если ты не слякоть» с припевом: «Если ты не слякоть – защищайся, / Если ты не слякоть – нападай!» У Чащина был шанс преодолеть в себе эту слякоть, но в итоге он навечно уснул на диване, так и не смог оторвать голову от подушки. Он «попытался понять, что случилось, но уже не успел». Сам себя перечеркнул, став молодым стариком.

Алиби из темного угла

Герой другого сенчинского романа «Информация» – вполне преуспевающий человек, по крайней мере способный сам себя обеспечить, да еще и бороться с чередой нахлынувших на него довольно обыденных злоключений. Он решил рассказать о своем погружении в «трясину».

В прошлом, еще до Москвы, обычная размеренная жизнь, «ежедневность» казалась герою недоразумением, потому что сам он ощущал печать избранности. Тина повседневности, как он считал, годится для «безликого большинства». Но с годами «мутация прогрессировала»: «Грязь и животность переполняли меня, и сил, чтобы бороться с ними, становилось все меньше и меньше». В конце концов, «мутация», как пластмассовый мир, победила, и герой стал таким же, как всё: «Я помчался по жизни, жадно вынюхивая, кого бы куснуть, где бы отхватить кусок повкусней». Он смирился, полностью погрузился в пресный «мутантовский мир», забыв о том, что раньше у него был выбор…

Вообще «мутационного», то есть изменения личности человека под влиянием среды, много в нашей современной литературе. Так, у Андрея Рубанова в романе «Хлорофилия» происходит мутация людей в растения, у Захара Прилепина в «Черной обезьяне» мутационному излучению подвергаются как внутренняя сущность человека, так и окружающий его мир, у Ильдара Абузярова в «Агроблении по-олбански» весь мир отдается в рабство и мутирует вместе с распутно-глобализационной Большой Женщиной.

В «Информации» же Сенчин показывает, что «мутация» настолько сильна, что никакая шоковая терапия, никакие «пограничные ситуации», в которые то и дело попадает герой, не могут вырвать его из этих мутационных тенет.

Вроде бы через муки, страдания героя у него должна начаться другая жизнь. Ушел от неверной жены, сам чуть не стал инвалидом, было время, чтобы поразмыслить, сделать ревизию жизни, возжелать изменить ее или хотя бы отношение к ней, но ничего не получается. Не дает сила тяготения привычки, инерция. Вместо преображения получается засасывание в трясину житейских проблем, тянущих одну за другой.

Когда привычка рушится, человек съезжает с проложенных рельсов и получает один за другим удары судьбы. Она то ли проверяет его на прочность, то ли силится доказать, что сам по себе, без ниточек кукловода, он ничего не стоит. Мораль этого сочинения из темного угла: «Не надо куда-то лезть, что вообще всё тщетно, любое движение только ускоряет засасывание в тину».

Герой «Информации» – Иов современного мегаполиса. Им Сенчин продолжает галерею своих новых изводов этого библейского персонажа. «Оказавшись на грани», герой решил «записать» последние четыре года жизни, которые отметились цепью нескончаемых ударов судьбы. «Записать» он старается нейтрально, «будто человек со стороны, то, как разламывалась моя, первая и единственная жизнь», чтобы «попытаться самому себе объяснить». Начинает писать, забившись в темный угол, куда его привела «тысяча мелочей недавнего прошлого», в которых теперь он силится расшифровать знаки судьбы. Он пытается перенести на бумагу все мельчайшие подробности, но получается лишь краткое содержание.

Один день человека дает бесконечное количество материала для писательства – это хорошо знает «бытописатель» Сенчин, – «но как трудно фиксировать эти дни! Как трудно связывать их!». В этом одном-единственном дне, который следует «раскопать из-под насыпи тлеющего прошлого», заложена формула будущего человека. День выстраивает причинно-следственную цепь его жизни. В романе таким отправным моментом стала практически анекдотичная ситуация: автор-герой увидел в телефоне жены эсэмэску, рассказавшую ему об измене. Но это был не анекдот, а реальность. С этого момента жизнь сошла с рельсов. В итоге получился объемный текст – «Информация о том, что со мной произошло».

Герой романа – типичный человек, не способный реализовать мечту, поднимающую над житейской горизонталью. Он мечтал о литературном журнале, в то время как его знакомцы замутили панк-группу, нашел девушку своей мечты Ольгу, но и от нее забился в угол (как Илья Обломов от своей Ольги). Текст, который он стал записывать в этом углу, стал единственным его алиби, через которое он может, как Мюнхаузен, вытащить себя за волосы из трясины. Написание текста, изложение героем истории своих четырехлетних мытарств может стать избавлением его от оков этой его дурной судьбы, печати проклятия. С этого и начинается экзегеза самого себя, лекарство от мутации.

Важно еще и то, что в романе Сенчин рефлексирует по поводу своей писательской стратегии, проводит инвентаризацию своего творчества. Словами героя он говорит: «Я пришел к выводу, что все-таки невозможно перенести реальность на бумагу». День во всей полноте «невозможно вернуть никакими способами». Разве что предаться фаустовской мистике по принципу «остановись, мгновенье, ты прекрасно», но в этом случае придется продать душу…

В романе появляется образ писателя-журналиста Свечина, в котором легко угадывается автор (Роман в очередной раз в своей писательской практике взглянул на себя со стороны). Свечин – журналист, работающий в «малозаметной газете», хотя сам себя журналистом не считает, написал три книги. Его литературное кредо – «фиксация в прозе окружающей реальности, типов людей. Реальность и типы получались малосимпатичными. Жил в полунищете, однако не пытался из нее выбраться, не был доволен окружающим миром. Такое состояние было необходимо для писания его текстов». Он жил «жизнью своих героев».

Свечин заявляет, что «любой яркий человек, пожив немного, покрывается серостью» и эта ситуация необратима. Да и само человечество, по его мнению, «неизбежно сползает в скотство». Творчество – в этой ситуации единственное алиби человека, единственная возможность выжить, не подвергаясь «мутации». Это его информация о попытке возрождения, его подобие жития неистового Аввакума.

Человек мутирует, мимикрирует, деградирует, всё для того, чтобы выжить. Но, зная хотя бы о Сергее из «Малой жизни», о Шулине из «Полосы», понимаешь, что это вовсе не приговор, обязательный для всех. В статье 2003 года «Разбор разбора» Сенчин говорит, что считал свое поколение «самым потерянным, смертельно раненным». Но позже он понял, что излом 1991 года сказался на них по-разному: «Одни раскрылись, как огромные цветы (пусть и ядовитые, плотоядные), другие же повяли, засохли». Яркий пример этих двух вариантов – ранний рассказ «В новых реалиях».

Девяностые

В середине сентября 2015 года в соцсетях был запущен своеобразный флешмоб «Покажи свое фото в девяностых». Люди стали активно размещать фотографии, вспоминать это время. Акция была инициирована фондом Ельцина и изданием «Кольта» для исправления негативного имиджа «лихих» лет. На фото улыбчивые люди – молодость, детство, приятные личные воспоминания. Так запускалась мысль, что то десятилетие было не таким уж и плохим, как его малюют. Пошли веером статьи, рассказывающие о якобы чудесном и свободном периоде бесконечных возможностей.

«Все-таки, черт возьми, было в тех временах что-то безумно свободное, что-то осмысленное, нацеленное вперед. Казалось, что всё это – бандюки, нищета, инфляция, война, нувориши на “мерседесах” у казино в нищей стране, старики-пенсионеры, талоны, стрелки, перестрелки, бандитский беспредел, ментовский беспредел – всё это остаточные явления. Всё это не фундамент новой жизни, а осколки старой. Острые, конечно же, осколки, которые еще больно режутся, которые еще мешают жить, ходить и радоваться жизни, но мы их подметем, очистим и построим все-таки новую нормальную жизнь и страну. Было ощущение того, что что-то главное уже сделано, что-то главное уже произошло, и теперь осталось только доделать, довести до ума, докрутить, еще немного дотерпеть – и всё будет нормально. Но самое главное… Люди перестали бояться других людей – вот что. Люди перестали бояться выражать себя» – так передал ощущение того времени журналист и блогер Аркадий Бабченко. В своей ностальгии он почему-то упустил две чеченские кампании, в которых он принимал участие: в первой солдатом-срочником, во второй – контрактником. В своей книге «Алхан-юрт» Бабченко был правдив и ничего не упустил.

Профессор ВШЭ Сергей Медведев, который однажды прославился своим предложением отдать Арктику под международную юрисдикцию, написал о девяностых в духе луча света в темном царстве российской истории: «Девяностые в России были той самой лампочкой, которая на минуту осветила наше убожество и заставила некоторых поклеить обои, побелить стены и выкинуть диван с клопами. Но теперь провода перерезали и Россия снова сидит в полутьме, при мерцании телеэкрана» (http://www.forbes.ru/mneniya-column/tsennosti/300525-travmaticheskii-opyt-svobody-pochemu-u-nas-tak-nenavidyat-90-e).

«Свобода, Достоинство, Креативность – основные постулаты эпохи 90-х», – отметила издатель Ирина Прохорова. О всплеске энергии творческой, политической, экономической вспомнил писатель Глеб Шульпяков. Он считает, что девяностые давали шанс каждому, что это был «ренессанс, видимый всё ярче на фоне современной серости». Журналист Александр Архангельский в Фейсбуке отметился записью, что в этом флэшмобе понравилось «напоминание о том, что время оболгано». Как он считает, «лживая мифология “лихих” должна быть преодолена».

Далекий от либеральных восторгов публицист Виктор Милитарев на «Свободной прессе» (http://svpressa.ru/society/article/132265) тоже раскритиковал расхожую метафору «лихие 90-е». Он считает, что она была запущена для того, чтобы «закрыть возможность беспристрастного и жесткого разговора о 90-х. Смысл этой метафоры в том, чтобы выдать процессы, происходившие тогда в нашем обществе, за естественные и стихийные. То есть закрыть возможность обсуждения того, что эти процессы были прямым следствием проводимой Ельциным и Гайдаром политики». Милитарев предлагает другой эпитет – «подлые 90-е». Близкое восприятие и у Захара Прилепина: «Время было омерзительное и червивое. Я знаю это навсегда».

Если Бабченко ссылается на острые осколки старой советской жизни, которые по недоразумению подменяют в нашем сознании всё прекрасное, что было в то десятилетие, то, к примеру, экономист Михаил Делягин отмечает, что «это был ветер свободы, несущий гибель миллионам, ибо это была “свобода от” обязательств перед обществом, а не “свобода для” созидания общего счастья». По его мнению, была создана госмашина, служащая «инструментом разграбления советского наследства».

«В Освенциме было хорошо. По крайней мере, обслуживающему персоналу» – так начал свою реплику о девяностых публицист Дмитрий Ольшанский на своей странице в соцсети: «Вообще, когда одним плохо – другим хорошо, таков закон жизни. И, больше того, когда плохо почти всем – другим очень-очень хорошо, и чем больше страдает равновесие, тем слаще жить меньшинству. Тому самому обслуживающему персоналу.

Но есть во всем этом стогу радости – маленькая неприятная иголка. И она колет.

Поэтому я, пожалуй, не буду рассказывать о том, какие были прекрасные, свободные девяностые годы и как мы тогда чудесно жили. Не получается у меня.

У меня получается только думать о том, что когда одним хорошо – другим надо стоять на морозе, чтобы хватило на еду. Просто им не досталось свободы. Просто им не повезло».

Близок к Ольшанскому и писатель Дмитрий Данилов, который употребил шокирующее сравнение с 1937 годом и отметил, что в нравственном смысле это одно и то же: «По идее, следующим логическим шагом должен быть флэшмоб “Вспоминаем 37-й”. С призывом покопаться в пыльных альбомах бабушек/дедушек, сканировать фотографии соответствующего периода и выкладывать их в ФБ». Также практически сразу стали раздаваться голоса, что эта сетевая акция стала своеобразной пародией на шествие, приуроченное к Дню Победы – «Бессмертный полк».

Через личные воспоминания вызывается ностальгия, которая лакирует прошлое. Хотя, без сомнения, разговор об этом времени крайне необходим и желателен без навязывания штампов и ярлыков. Тогда ведь на самом деле было ощущение скорого преображения и улучшения жизни. Советский романтик считал, что раз коммунизм отменили, то ему на замену должно прийти что-то не менее прекрасное. Вначале это «прекрасное недалеко» обещали уже через 500 дней, потом – через несколько лет плюс совсем немного шоковой терапии. Астролог Глоба вещал, что через десятилетие Россия войдет в эру Водолея и тогда вообще у нее всё будет чудесно и замечательно, что лучше и желать невозможно.

Возможно, главный остаток после того десятилетия – ощущение упущенного, казавшегося таким близким и реальным. Еще вот-вот, и сказочная рыбка должна быть в руке, но она блеснула на глубине и даже хвостом не махнула. Отсюда и переживание несправедливости: ведь ради чего-то с азартом крушили, ломали до основания прежний мир, ведь должно же быть какое-то возмещение за эту жертву. Бескрайняя свобода, всплеск энергии, креатива, который многие вспоминают, – это всё болотным пузырем ухнуло и растворилось в пустоте. Никакой компенсации не приключилось, история лишь ухмыльнулась своей удавшейся шутке. Из ящика Пандоры вырвались энергии распада, разрушения, пустоты и устроили свой буйный хоровод. 500 дней не приключились, эра Водолея забыта, так пропади всё пропадом! Но тоска от несбывшегося осталась, как и блеск глубинной рыбки в глазах. Всё было так близко, но хором все обманулись, не винить же себя за это…

Вот и Захар Прилепин оставил в своем Фейсбуке запись об этой «надежде»: «Еще про 90-е вспомнил. Мне очень нравится эта фраза “зато была надежда”.

Ну, у кого что бывало. У кого алевтина, у кого нюра, у кого анжелика.

Вот у некоторых надежда.

Тут каждый за себя отвечает, у меня была надежда только на одно: что когда-нибудь всё это закончится, наконец. Борис Николаевич, новогодние огоньки, группа мираж, весь этот грёбаный шоу-биз, непрестанная война чеченская, с непрестанным предательством военных, которых плюс ко всему еще поливали с экранов ТВ (условное Эхо Москвы тогда в целом владело 95 % всей эфирной сетки), непрестанный антисоветизм и веселая русофобия в телевизоре, очередные разоблачения Николая Карловича Сванидзе на 7 ноября, а также в остальные 364 дня, непрестанные юмористы, непрестанная Регина Дубовицкая и, конечно же, все эти славные ребята во власти и около, кохообразные.

Настрой в омоновской среде, к примеру, был, не побоюсь сказать, крайне революционный. Помню, в 96 примерно году, сидели в автобусе (зарплаты тогда что-то долго не платили, а брать взятки и грабить население в нашем кругу было западло), и веселия для, пацаны называли имена крупнейших “молодых управленцев” призыва 90-х (имена их вы все знаете) – и потом в красках раписывали, что бы с ними сделали, если б они попались в руки. Вот на это была надежда, скрывать не стану».

За этой внушенной надеждой пошел стыд. Гребаный стыд.

На мой вопрос о том периоде Роман Сенчин ответил кратко: «Девяностые – это время моей молодости, когда я надеялся переделать мироустройство. А оценить однозначно девяностые не могу. Лучше всего мое сложное отношение к ним можно увидеть в моих повестях и рассказах того времени». Художественные тексты на самом деле говорят лучше всего.

В одном из своих интервью Роман высказался на этот счет более конкретно: «То, что произошло на рубеже восьмидесятых и девяностых, вообще сломало наш народ. Его ломали долго и упорно и при царях и в советское время, и, в конце концов, сломали. Может, он еще оклемается и поднимется, а может, будет агонизировать, и эту агонию станут воспринимать как попытки подняться…» (http://zerkalokryma.ru/lenta/people/interview/roman_senchin_my_svoimi_rukami_unichtozhaem_rossiyu). Посттравматических людей, переживших этот слом, Роман и пытается показать в своих текстах.

К вопросу об иллюзиях, свободе и шансах каждому. В какой-то мере девяностые и запустили тенденцию тотальной обреченности, нереализованности, когда человек оказался сдвинут на обочину жизни и никому не нужен. Когда человек человеку стал волком. На передний план вышли ситуации разобщенности и отчуждения. По-прежнему проявлялась людская энергия, чесались руки, чтобы что-то начать делать, но в ситуации блужданий всё это уходило в пустоту. Всё становилось имитацией, смешным и трагическим одновременно. Один из персонажей сенчинской повести «Минус» мечтал уехать в Ирландию, чтобы воевать за ее освобождение в рядах ИРА. Эта мечта стала идеей фикс, практически манией.

Беспросветность, мрачняк, заброшенный и потерянный герой – всё это вышло из девяностых, когда страна и люди, вначале с азартом, а после обреченно скатывались в пустоту. Это было то самое наступление «новых реалий», которые встречались с надеждой, сменяемой отчаянием. Так для героя рассказа Сенчина «Тоже история» памятен период с 1986 по 1996-й год: происходящее в стране заводило, включало в свой круговорот. Люди участвовали в многочисленных митингах, сидели перед «ящиком» и самые рейтинговые передачи были тогда политические – трансляции съездов, заседаний Верховного Совета, как горячие пирожки, скупалась пресса. Люди чувствовали свою включенность в происходящее, подсаживались на политику, которая становилась для них наркотиком. Они получили ощущение, что сами могут влиять на происходящие политические процессы, но эта иллюзия была вскоре размазана черной копотью на фасаде Белого дома. Всё это отлично описано Сергеем Шаргуновым в романе «1993».

После президентских выборов 1996 года наступило полное «охлаждение». Сенчин говорит об этом времени и в романе «Лед под ногами», где участие в акции «Голосуй или проиграешь» стало очень показательным для многих рок-музыкантов. После этих выборов герой рассказа Николай Дмитриевич стал очень остро воспринимать несправедливость всего происходящего, что большинство принимало как должное. Стало наступать время реализма. Он понял, что десятилетие политического азарта было на самом деле временем пустоты и блуждания, временем отстранения от настоящего. Временем тотального обмана. Герой «увидел, что за это десятилетие совершенно не занимался тем, что считал с юности делом жизни».

Это общее место того времени: не только обычная рутина, рядовые жизненные обстоятельства размалывают жизнь человека на мелочи, но в первую очередь раскрывшаяся воронка пустоты, торжество несправедливости.

Молодой человек с отличными, но нереализованными задатками футболиста попадает на «черную лестницу», где пьет горькую, тоскует, набравшись, надеется что-то еще изменить, но время ушло («На черной лестнице»). Другие спускаются в «душный подвальчик» – тошниловку «Второе дыхание», воспринимаемую как могила, и строят там суицидальные планы («Жить, жить…»). «Грань пропасти» для этих молодых людей – угроза сокращения с работы, где они «вдруг стали лишними».

Мир новых реалий агрессивен, он втягивает в себя людей, а потом исторгает. Если герой рассказа «Тоже история» потратил впустую десять лет жизни на политические сублимации, то персонаж рассказа «Жить, жить…» пребывает практически в рабстве у этих реалий: «Пять лет учился на специалиста по рекламе, пятнадцать лет проработал, и хорошо отработал». Говорили, что за рекламой – будущее, и в это будущее «по инерции, по общему плану» ринулся герой. Теперь же он отработанный материал с одной перспективой – в петлю. Потеря работы равносильна попаданию в небытие, вечным мучениям. Избавление от них, причащение «блаженной пустоте», возможно через самоубийство, ведь всё в этом мире «фигня», в том числе жена, дети, родители. Суицид – логический конец порабощения пустотным миром «новых реалий». Его Сенчин описал еще в раннем рассказе «В новых реалиях». В них у человека происходит отторжение от всего, в том числе от себя, от близких, от самой жизни. В них он натыкается на тупик, внушающий ему, что нет выхода. Жизнь катилась по пологому склону сама собой и закатилась в экзистенциальную душную и нечистую рюмочную, где либо открывается второе дыхание – либо могила. Такая вот современная достоевщина. Что тут скажешь: шанс был дан каждому. «Русская рулетка» решает всё.

Девяностые детерминировали, форматировали жизнь и будущее человека, погружали его в яму, из которой невозможно было выбраться: «Тяжелое начало девяностых Лена, тогда девочка десяти-двенадцати лет, часто переживала в памяти. Тогда голод, казалось, бродил совсем рядом с их домом и готов был ворваться. Папу сократили, он искал новое место, мама часто плакала; варили пшеничную кашу, от которой потом пекла изжога, ходили на Коломенский мясокомбинат за дешевой “некондицией”; вечера были тяжелые и тревожные, а утра нервные, почти злые. Собирая Лену в школу, мама умоляюще говорила: “Поешь там хорошо, ясно? На ужин не знаю что будет”. И тогда, наверное, в те дни, Лена и решила всерьез стать продавщицей. Но ела совсем немного – и в детстве, и сейчас к пище не испытывала жадности. Ей нравилось ощущение, что вокруг вдоволь продуктов. Они были самой надежной вещью, самой верной защитой» («Пусть этот вечер не останется…»).

Новые реалии кого-то ломали, изменяли до неузнаваемости, кого-то вообще выбрасывали за борт жизни. Они сломали успешную прежде жизнь героя того же рассказа-миниатюры «В новых реалиях» – замначальника цеха Егорова. Они, «новые реалии», нахлынули, как системный сбой в ровной и предсказуемой жизни Николая Михайловича Елтышева, когда он «проспал» и не вписался в них. С этого момента стала развертываться трагедия семьи, которая была выкорчевана с корнем.

Приход этих «новых реалий» показан и в рассказе «Дядя Вася», вошедшем в сборник «Напрямик». Странный огромный старик огородил часть двора колючей проволокой и устроил там «лесок». Ухаживал, неусыпно охранял его с прутиком от любых поползновений. Охранял внутренний лес. На груди у дяди Васи был знак заслуженного работника НКВД. Сенчин описывает эпизод, произошедший в 1985 году, когда ветераны не приняли его в свой круг, сказав, что «не твоя она, победа!». Он ответил, что тоже бил врагов, которых хватало и здесь, и после озвучил свое пророчество: «Вот увидите еще, как они поднимутся, недобитые. Они еще такое устроят! Вспомните!»

Дальше пошло известное: «Всё рушилось и разваливалось. И что-то, словно их чем-то отравили, происходило с людьми». Узнали, что такое «цинк» – цинковый гроб, всё больше становилось похоронных процессий. Пустые магазины, очереди. На улицах города стало небезопасно. Засох «лесок» дяди Васи, изменился и его взгляд на людей: уже не хмурый, а печальный, жалеющий. Пророческие слова дяди Васи автор-рассказчик вспомнил под занавес 1991-го, когда по телевизору смотрел, «как спускают в Кремле флаг СССР». «Тут тоже врагов хватало», которые в спину… «Они еще такое устроят!» – звучали слова хмурого старика. Дядя Вася умер незадолго до того, как спустили флаг. Была целая история вытащить огромное тело этого старика из квартиры, а потом из подъезда.

«Немного позже нам объяснили, что Советский Союз был давно обречен, что социализм является нежизнеспособной формой, что почти все подвиги – миф, великие стройки – блеф… Но кто объяснил? Не те ли враги, с которыми боролся и из-за чего стал презираемым окружающими сумрачный дядя Вася?» – так завершается рассказ.

«Новые реалии» начинаются с предательства, с выверта, с обмана.

Сегодня как завтра

По собственному признанию Романа, его любимая книга – «Лед под ногами», на которую критики обратили крайне мало внимания и которая осталась в тени разговоров по поводу «Елтышевых». Из своей же малой прозы он особо отмечает небольшой рассказ «Сегодня как завтра», написанный в 1997 году, когда уже все иллюзии о духе свободного времени окончательно и бесповоротно развеялись. Годом раньше в стране провально завершилась первая чеченская кампания, прошли президентские выборы с теми самыми «Голосуй или проиграешь!», о которых Роман пишет в книге «Лед под ногами». На следующий год будет знаменитый дефолт – апофеоз кризиса девяностых.

Этот рассказ Сенчина вполне можно назвать зеркалом сложнейшего периода в истории страны. Здесь появляются и производственная тематика, и герой, простой рабочий человек – то есть всё то, о чем сейчас взыскуют многие. Ну и, конечно же, вокруг тотальная ситуация безнадеги, из которой не вырваться. Сегодня как завтра. Время загнало человека в такую ситуацию, или он сам себе ее искусственно создал.

Кстати, еще в повести «Вперед и вверх на севших батарейках» Роман проговорил, что в современной литературе не находит «героев с обычными, распространенными в нормальной жизни профессиями». Это через десять лет о необходимости возрождения производственного романа, об обращении взгляда на людей труда стали говорить многие – и рабочие «Уралвагонзавода» здесь ни при чем. В начале нулевых профессиональная принадлежность, если она не придавала дополнительного загадочного шарма герою, была скорее факультативной, вовсе не обязательной чертой. Вот и вымерли в литературе целые слои общества (чего же сокрушаться о падении интереса к чтению?): водители, продавцы, сантехники, комбайнеры, сталевары. «Судя по литературе, эти профессии исчезли бесследнее динозавров – даже костей не отыщешь». А ведь это крайне сложно – погружение в профессию. Здесь не додумаешь, не дофантазируешь – ложь будет моментально видна. Герой повести задумал написать повесть «ИНН», но что он знает о работе сотрудников налоговой, все придумки воспринимаются как выморочные…

В рассказе «Сегодня как завтра» писатель развивает свою излюбленную тему: человек, попавший в инерцию системы бесконечных повторов, неизменяемости. Это не формула Экклезиаста, а именно что безнадега, оформленная приметами безнадежного времени: «Впереди всё известно, всё столько раз пережито, что заглядывать туда нет никакого желания». Прошлое отрезано, предано забвению, будущего нет в том плане, что оно ничем не будет отличаться от настоящего, а соответственно, не имеет никакого смысла. Сегодня как вчера… Это «как» подчеркивает непреодолимую тождественность времени, его бес-переменность – «пластмассовый мир победил».

Рассказ – описание одного дня из жизни молодого человека Александра Ганина. Ему нет еще и 25 лет, двое детей, жена на седьмом месяце. Женились, потому что «нужно было жениться», с женой жили также по инерции в безлюбовном союзе. Работает Ганин на заводе, занимается изготовлением железобетонных изделий. Устроился туда в семнадцать лет, а до этого еще в школе проходил там практику. Сам он уже ни на что не надеется, живет как двадцатилетний безвольный старик.

Само время становится серой неразличимой полосой. Тут уже никто не воскликнет: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Нет смысла останавливать время, оно давно уже замерло, стало вязким, погрузилось в зиму. То, как оно пролетает, отмечается только по росту детей – всё остальное «будто во сне». Ганин каждое утро перед пробуждением детей смотрит на них и пытается ухватить, зафиксировать эту минуту, но «она уходит, плавно и безвозвратно, и на смену ей приходит другая, тоже проскальзывает, теряется в тумане прожитых часов, дней, лет; и мелькают они, как точки на электронных часах. И ничего не остается, не отмечается». Всё растворяется в общей серости. В обреченности, когда понимаешь, что всё неизменяемо и жизнь не изменится к лучшему. Может быть только еще хуже.

Время останавливается, теряет свой смысл. Какая разница, сколько приходится ждать на остановке утренний автобус? Время перечеркивается могильной плитой «всё равно». Время обретает смысл, когда есть надежда на новизну, на изменения. Но вместо этого – привычка, смешанная с отвращением. Этот коктейль вызывает и работа, дело. То, что должно быть важно для мужчины, становится отвратным: «Отвращение к однообразной, ежедневной работе и привычка находиться здесь и делать эту однообразную, ежедневную… Она, работа, съедает остальную жизнь».

Время превращается в пустыню, где нет ориентиров. Мало того, любой поворот сулит опасность, и пустыня становится лабиринтом Минотавра.

Из примет серого времени, наверное, одна из главных состоит в том, что «на заводе про зарплату совсем забыли». Жили на заработки жены, которая торговала всякой всячиной на улице, но она заболела и к тому же беременна. На заводе – «комплексные обеды под запись», огород с картошкой, который спасал. Народ с завода бежит (вот она, социальная мобильность населения): кто-то уходит в бизнес, кто-то в грузчики, охранники или еще на какие-нибудь подсобные работы, где платят хоть какие-то деньги. Отношение к детям, как у молодого коллеги по работе, формулируется типичной фразой того времени: «Зачем плодить нищету?» У самого же практически отчаявшегося и уже не верующего ни во что Ганина единственные бессознательные надежды связаны именно с третьим ребенком. Относительно всех трудностей, связанных с ним, он заключает: «Как-нибудь…»

«Переживем как-нибудь», – говорит на работе пожилой Дугин, который вслух надеется, что всё еще может наладиться. Кстати, тогда много говорили про русское авось, но, возможно, оно и выводило периодически из состояния обреченности: «Как-нибудь, как-нибудь… Все спасаются этим “как-нибудь”». Что еще остается? В этом есть надежда на малое чудо, которое когда-нибудь да случается.

Люди потеряли ориентацию в пространстве и времени, растеряли знание «как жить», заблудились. Ворчит еще постоянно недовольный парень Сергеев, который «не знает, как быть, что делать; ерепенится, злится, грозится уйти с завода, но этим пытается скрыть свою беспомощность и растерянность». Это также очень показательное самоощущение людей того времени. Но и Сергееву недолго остается проявлять свое недовольство, скоро и он смирится и у него всё войдет в привычку – женится, «подруга вот забеременела, а денег нет на аборт этот…»

Сегодня как завтра. Коктейль из привычки с отвращением. В этом заброшенном туманном мире даже надежда, если она еще и теплится, становится механической. Потерявший знание о жизни человек, время для которого становится неразличимым, обречен на дурную бесконечность движения по кругу.

В мире безнадеги надежды у Сенчина связаны, как правило, с ребенком. Пусть даже если он будет оторван от корней, от рода, но у него есть еще шанс на обретение знания, на возможность прорыва, шанс вырваться из мира обреченности, а значит, и каким-то образом изменить и сам этот мир. Это прослеживается в романах «Елтышевы», «Зона затопления», да и в повести «Чего вы хотите?».

Сам Ганин – герой уже не оглушенный «новыми реалиями», а привыкший к ним, чувствующий свою обреченность. Поэтому в финале он вздыхает, но идет по магазинам в поиске того, где примут заклеенные скотчем купюры, чтобы можно было купить рис. В свои неполные двадцать пять он свыкся и уже не готов на протест, его воля атрофирована.

Быть может, причина нынешнего положения героя – его личностные качества? Едва ли, он не один такой, он типичен. На завод пришел в перестроечные времена, тогда же и женился. Жизнь была понятной, обустроенной и предсказуемой. А потом произошло то же самое, что в «Зоне затопления». Людей вырвали из привычного строя жизни и забросили в новые необустроенные, зыбкие, сомнительные условия. В условия того мира, в котором они изначально обречены, в котором они будут лишними и чужими, вот поэтому время для них и остановилось. Не жизнь, а выживание – как любили повторять в те годы. Люди попали в зону затопления и уже погружены в ее тухлые воды. Сенчин исследует обстоятельства, которые гнут человека, пришибают его, не дают распрямиться в полный рост.

1997 год – это уже следствия новых реалий. Отцы семейства, такие как Ганин, находятся в крайней степени унижения. Что мешает соскочить с привычного, изменить жизнь? Но вот он кроме своей работы на заводе ничего не умеет. Иные альтернативы – стать охранником или грузчиком, но это тоже всё временно и крайне шатко. В конце нулевых, по сути, мало что меняется, кроме внешних декораций, призванных заретушировать реальность. А в ней те же люди, которых насильно выгоняют из одной привычной вековой реальности во что-то временное, непостоянное, как в «Зоне затопления». Они также оказываются за бортом, становятся ненужными, чуждыми новому миру после потопа, плохо адаптированными к нему. Такие люди всегда находятся, и завтра подобным аутсайдером может стать любой.

Еще один возможный вариант – уйти, забиться в нору. Практически монашеское бегство от мира, погрязшего в кривде. Ганин вспоминает своего одноклассника, который уехал в деревню и живет там на подножном корме. В рассказе «В норе» молодой парень Игорь забился в нору еще основательней. Уехал из города. Живет в деревне картошкой, растит кур да пописывает рассказы в местные журналы. Отпустил бороду, стал как дед. Здесь ему нехорошо, но в городе еще хуже. В этом бегстве нет никаких руссоистских мотивов, желания слиться с природой. Своей институтской подруге, которая приехала на день, чтобы вытащить Игоря, тот говорит: «У меня нет иммунитета, чтоб в вашем мире жить». Там новостной шум, в котором нет честности, а здесь он живет без радио и телевизора. Друзья изменились, стали другими. Один, который писал картины, теперь над ними смеется, торгует и собирается идти в милиционеры. Другой из гитариста превратился в охранника. В Новосибирске доцент, когда-то важный, торгует в электричке газетой «Спид-инфо». Чтобы не свыкнуться с этими реалиями, не раствориться в них, не стать насекомым, Игорь и бежит в деревню, забивается там в нору.

Такие люди, как Ганин, выросли с ощущением предопределенности жизни, ее расписанности, понятности. Но с приходом новых реалий всё это начало приобретать дурную коннотацию. В жизненной стабильности стала усматриваться механистичность, отсутствие свободы. Новые реалии дали альтернативу привычному строю жизни. «Цех – отдельный мир» вполне может быть покинут, вместо работы от звонка до звонка предлагается непредсказуемая, но самостоятельная гребля по волнам рынка. Вырваться в эту альтернативу жаждет Сергеев, совершенно не зная, что его ждет впереди. Любой ценой вырваться, так как настоящее вызывает только отвращение.

К работягам тогда относились презрительно, называли их «совками». Представляли совершенно потерянными и ни на что не способными людьми. Даже скорее недочеловеками – роботами, реликтами прошлого, выведенными в неких тайных лабораториях франкенштейнами. Все они отойдут вместе с этим прошлым, жалеть их не стоит, через жалость это постылое прошлое лишь цепляется за жизнь и отравляет собой настоящее. Причем всё это подавалось как личная неспособность этих людей к развитию, к новому. Утверждалось, что они ленивы и нелюбопытны, завистливы и злобны. Их выплевывал рынок-избавитель, и это казалось совершенно естественным. Печальное, зомбированное поколение «совка»… Также совершенно естественным представлялось и не платить им зарплату. Зачем? Так они гуманнее, быстрее отойдут на свою законную обочину, да и зачем плодить нищету? Зачем? Теперь у нас новые гегемоны, всё для них.

Двумя годами ранее, в 1995 году, Сенчин написал рассказ «День без числа». Он также про серую слитность времени, отсутствие его идентификации, каких-то характерных признаков, лица. Здесь также пунктирной линией обозначен один день человека (схожую технику позже использует Дмитрий Данилов в своем романе «Горизонтальное положение»), который разменивает его на пустоту – листание телевизионных каналов и бросает любое начатое дело. Вокруг мир, из которого полностью выхолощена возможность чуда: «Только есть испепеляющая, ежедневная реальность. Без двери…» Это «без двери» становится приговором, и человек не в состоянии что-либо совершить, он переходит в пассивную позицию даже не наблюдателя, а тени.

«Жизнь идет напрасно и пусто» и «день этот опять был без числа» – этой фразой завершается рассказ. Есть только иллюзии, имитации реальности, как телевизор, к которому прилипает герой. В действительности же кругом пустота, и от переживания этой преследующей пустоты-обманки Сенчин никак не может отделаться. Он будто идет по ее следам, выявляет различные формы мимикрии, чтобы изобличить их, вывести на чистую воду.

Свою писательскую стратегию и в то же время восприятие времени Сенчин изложил в интервью Захару Прилепину: «Жизнь большинства складывается из череды дней-близнецов, которые не запоминаются, не радуют и не огорчаются, почти не отмечаются. Настоящие события – хорошие или плохие, здесь нет существенной разницы – происходят очень редко. И вот эти бесцветные, лишние дни я и беру для описания» (http://www.zaharprilepin.ru/ru/litprocess/intervju-o-literature/roman-senchin-esli-slushat-pisatelei-vse-razvalitsya.html). «Дни-близнецы» – это и есть «день без числа», «сегодня как завтра». Инерция жизни, с которой свыкается человек.

В этом же интервью Сенчин говорит: «Меня с детства удивляло, что люди живут свою единственную жизнь так, словно это одна из многих их жизней. Распыляют и распыляют безрадостные дни. Но кто-то и в них находит удовольствие, внушает себе, что живет нормально. Мне же, подобно Обломову, самому живущему еще бездеятельней, хотелось кричать: «И это жизнь?!» Да и до сих пор хочется. И может, чтобы зафиксировать эти свои и других людей безрадостные дни, я и занимаюсь литературой». В Сенчине на самом деле много от Ильи Ильича.

«Нет, это не жизнь, а искажение нормы, идеала жизни, который указала природа целью человеку!» – воскликнул однажды Обломов. Это искажение нормы, которое выдается за норму, и пытается описать Роман. С другой стороны, он предостерегает от опасности, как Обломов, прирасти к «яме больным местом», так что не оторвать.

Ощущение неизменяемого времени, времени проклятия есть и в рассказе «На черной лестнице», написанном в 2009 году. Сюжет, как и водится, банален – троица приятелей собралась на черной лестнице, чтобы выпить накоротке. В финале появляется мысль о возможности прорыва этого движения по кругу, только вот «крутись-вертись, пытайся всех обмануть, но тридцать восемь впустую прожитых лет не спрячешь. Ну, пусть не все тридцать восемь впустую, но двадцать – точно. Отпечатались они на лицах, ничем эти отпечатки не смоешь, не соскоблишь. И от новых таких же пустых не спасешься. Вот так всё и будет еще очень долго – очень долго, тяжело и пусто». Тупик и никакого просвета. Света нет, и только черная лестница вниз, на которой совершенно идентичные ступеньки – дни, свидетельствующие о том, что сегодня как завтра».

Но эта ситуация кажущейся обреченности «сегодня как завтра» – вовсе не приговор, и Сенчин настаивает на этом, показывает эту обусловленность, чтобы ее преодолеть. Чтобы не пустить на самотек настоящее, пребывающее в очевидном несовершенном состоянии, но при этом формирующее будущее, передавая ему свое несовершенство. Эту связь и следует преодолеть. Сенчин не погружает в нее читателя, а от нее отталкивает.

В заметке «Если завтра… Все-таки…», написанной в 2012 году, Роман размышляет о проекте возможной революции в стране и приходит всё к тому же выводу – «лучше не думать, что там завтра», вытягивая себя из проекта гипотетического будущего. Он отказывается от заманчивого предложения написать мини-рассказ о революции в России и берется за повесть о сегодняшней действительности, которую он видит, пусть и фрагментарно. По его мнению, «лучше уж тихо и приятно тревожиться, ощущая некое предвестие революции, чем угадывать, что там будет после нее». Ведь то, что будет после, тоже детерминировано настоящим и, пропустив это настоящее, мы упускаем и «завтра», которое становится инерционным, зависимым. Вот и в проекте жизни после возможной революции писатель приходит к выводу, что лично для него после будет всё, «как и раньше», и лишь «иллюзия появится, что не так пуста ежедневность».

Это «сегодня» пожирает будущее, травмирует его, загоняет в жесткие рамки и практически перечеркивает. Получается бесконечно длящееся вязкое настоящее без импульса прорыва в будущее. Так у Сенчина в «Елтышевых» это агрессивное настоящее, развернувшееся из-за череды ошибок, разросшихся до преступления, ставит точку на судьбе рода, фамилии, для которой будущего нет. Остается только внук, который не знает своих предков, и напоминание о роде заложено разве что в его имени – Родион.

Это общая проблема нашего времени, которое зеркально отражает постреволюционные годы ХХ века. Но если тогда произошла революция, которая преобразила и перевернула весь мир, то мы пережили контрреволюцию. Если тогда был силен революционный вектор и посыл в будущее, то теперь через откат назад мы вязнем в различных формах восприятия прошлого, которое либо разрываем на части, либо отрицаем. Настоящее не оформлено, оно сиюминутно, хаотизировано. Поэтому и будущее практически невозможно, это нечто трансцендентное, о котором завязнувшим в эмпирии даже мечтать нет смысла.

Показательный пример: как-то по местному ТВ услышал, как волонтер, рассказывающий о совершенных им добрых делах, сказал: «Мы не можем заселить Луну, поэтому прибьем гвоздь». От этого повеяло обреченностью. У страны и ее людей, ориентированных на свершения, на прорыв, логика все-таки другая: сегодня мы прибьем гвоздь, а завтра полетим на Луну и заселим ее. Собственно, гвоздь и прибивается для того, чтобы заселить Луну. Гвоздь сам по себе не имеет никакого смысла. Это просто гвоздь. А гвоздь как ступень к заселению Луны – это уже национальная идея. В этом смысл и цель.

Сейчас же, зациклившись на этом гвозде, мы даже перестаем мечтать обо всем, что не затрагивает нашего благосостояния. Ведь люди, которые не мечтают о Луне, никогда не поймут на самом деле, зачем нужен Крым – ведь столько еще гвоздей не приколочено. Да и вообще, зачем такая огромная страна с бесконечным количеством «медвежьих углов», почему бы ее не оптимизировать?

Но ведь в свое время был совершенно иной вектор. Взять, к примеру, повесть Аркадия Гайдара «Дальние страны», написанную в 1931 году. В ней развертывается кардинальная метаморфоза, преодолевающая ту обреченность, что описана в самом зачине повести: «Зимой очень скучно. Разъезд маленький. Кругом лес. Заметет зимой, завалит снегом – и высунуться некуда». Вестник преображения мира, его революции – «серебряная точка», которая сверкнула в небе на глазах у ребят – «могучий и красивый» аэроплан. Главные герои повести, подростки Петька с Васькой, провожали его глазами и заключили, что аэропланы летают только в дальние страны, о которых они мечтают, чтобы вырваться из мира, где царит скука и ничего нет. Такова инерция обреченности.

Однако дальше «стальная птица» стала возвращаться, кружить, и откровением повис вопрос: «Разве у нас дальние?» Счастье не за горами?

Вскоре из газеты выяснилось, что рядом собрались строить огромный алюминиевый завод. Внешне пустые места оказались богатыми, и скоро раскроется их мощный потенциал. Оказалось, что его попросту не знали, а потому здесь царили тоска и зима. С преображением пространства увеличивается и чувство собственной гордости, уверенности в своих силах у ребят. «А вырасту – будет еще лучше… Все дальние страны проскачу и облетаю», – мечтал Петька. Причем всё это не в дальней перспективе. Уже сейчас они стали помогать на строительстве и даже раскрыли убийство.

Всё в гайдаровской повести начинает жить новой жизнью. Безликий разъезд № 216 переименовали в станцию «Крылья самолета». Жизнь обрела стремительность, пришла в движение. Прежний мир неотвратимо менялся. Раньше было пусто, изредка гоготали гуси, а теперь – грохот, звон, треск работы, жизни: «Дальние страны, те, о которых так часто мечтали ребятишки, туже и туже смыкали кольцо, надвигались на безыменный разъезд № 216. Дальние страны с большими вокзалами, с огромными заводами, с высокими зданиями были теперь где-то уже не очень далеко».

Раньше здесь царили скука и пустота. Уезжала молодежь, так как не было работы, перспектив, как это в свое время сделал брат Павел. Он работал слесарем где-то «очень далеко», но теперь возвращается с семьей, узнав, что здесь кипит работа, новая жизнь. Дальние страны возвращаются. Мать, которая когда-то жалела о посаженных огурцах, которые пришлось бросить из-за переезда, теперь радуется возвращению старшего сына.

В финале произошла трансформация и таких фундаментальных понятий, как жизнь и смерть. Параллельно происходят праздник закладки корпуса нового завода и похороны убитого председателя. И на этих похоронах были выступления о том, что без усилий, без борьбы, без жертв «новую жизнь не создашь и не построишь». Эта устремленность в будущее у Гайдара преображала и саму смерть, которая казалась преодоленной, вместо нее – новая жизнь, и на похоронах говорили о новом заводе.

Будто слышится пасхальный возглас: «Смерти больше нет!»

Важно еще и то, что в итоге этого глобального преображения создавалось ощущение единого целого: «Всё это частицы одного огромного и сильного целого, того, что зовется Советской страной». В финале ребята наблюдают скорый поезд, который через преображенный переезд пролетел в далекую Сибирь, осваивать и дальние страны.

Движущая сила преображения – устремленность в будущее, на разрыв пространства, в дальние страны, которые становятся ближними и изменяют всё окружающее.

По сути, эта преображающая сила стала в те годы общим делом. Это вовсе не удел одиноких маргиналов, таких как Сила Игнатьевич или Шулин, чудо которого вполне может быть сведено на нет общей инерцией, когда всё ближнее, наоборот, превращается в дальнее. Это касается и людей, в отношения которых вторгается вирус отчужденности. И территорий, которые из обжитых вновь становятся «медвежьими углами».

Гайдар со своими дальними странами был не одинок. Он передавал общее настроение времени, которое жило будущим, бредило о нем с бесконечным энтузиазмом. «Рваться в завтра, вперед», – призывал Маяковский. Он говорил, что будущее надо «выволакивать», иначе будет только пыль и моль.

«Живая литература живет не по вчерашним часам и не по сегодняшним, а по завтрашним», – писал в свое время Евгений Замятин в статье «О литературе, революции и энтропии». Такую литературу он сравнивал с матросом, посланным на мачту в бурю. По его словам, «сейчас в литературе нужны огромные, мачтовые, аэропланные, философские кругозоры, нужны самые последние, самые страшные, самые бесстрашные “зачем?” и “а что дальше?”. Так спрашивают дети…».

В своем небольшом эссе «Завтра» Замятин обратился «не к тем, кто оглушен и сегодняшним днем, наше обращение к тем, кто видит далекое завтра, и во имя завтра, во имя человека судит сегодня». В эссе он пишет, что «завтра – непременная ересь для сегодня, обращенного в соляной столп, для вчера, рассыпавшегося в пыль. Сегодня отрицает вчера, но является отрицанием отрицания – завтра: всё это диалектически путь, грандиозной параболой уносящий мир в бесконечность. Тезис – вчера, антитезис – сегодня и синтез – завтра».

Рассуждая в статье «Пророк в своем отечестве» о рассказе Валентина Распутина «Новая профессия», Сенчин пишет, что у героя рассказа «нет толчка, чтобы взглянуть в будущее. Он живет настоящим, пользуется моментом». Будущее пугает, оно может принести только что-то худшее, чем есть сейчас. Потому как само время сюрреалистично, готово к реализации любого кошмарного сценария.

В этой же статье Роман приводит слова Распутина, написанные им в самом конце 1990-х, где Валентин Григорьевич говорит о торжестве временного в наши дни: «Мир оказался в сдвинутом положении. Где вчера и где завтра, показать нельзя; что есть сегодня – никто не ответит. Сбилась, перепуталась череда дней – точно разыгранные и неразыгранные карты, сбрасываемые в одну кучу. Всё способное выжить и неспособное имеет одинаково жалкий и неуместный вид; что нарождается и что умирает – одно от другого не отличить. Вечное приспустило свой полог, временное подняло свои стяги». Из-за всего этого и наше время в истории попросту может остаться «белым пятном», белым парусом – белой точкой, подвешенной в пустоте на белом листе бумаги.

Но как быть, если нет проекции будущего? Появляется мир пустоты, крутящейся в дурной бесконечности. Вот и у Сенчина будущее на грани перечеркнутости. Оно под большим вопросом из-за пустоты настоящего. Свирепствует только антитезис, перемоловший прошлое и доходящий до отрицания самого себя. Спасти будущее могут только дети, у которых появляются вопросы.

В романе «Елтышевы» произошел поколенческий провал – настоящее полностью перечеркнуло прошлое. В итоге за один год ушли трое мужчин из рода, два поколения: «Нет больше семьи Елтышевых». Остался лишь внук Родион, хотя даже его бабушка не могла сердцем принять, что он – родня. Но ведь не зря в имени ребенка отражается этот род, родня, родной. Хотя он и не знает ни своего деда, ни отца, ни фамилии, но в этом пятилетнем мальчике присутствует его род и есть надежда на его исправление, на перелом гнетущей инерции. В финале бабушка заметила, что глазами ребенок похож на его дядю Дениса, который был лидером и верховодил сверстниками. Поколение этого пятилетнего Родиона – открытая история, многовариантная. Можно вспомнить шукшинских «Любавиных». С этим романом при желании можно найти много параллелей. Так вот, Ивану Любавину, который в младенчестве потерял родителей, по возвращении на малую родину, говорят: «Ведь вы совсем другие стали… Совсем непохожие!» Непохожие – в лучшем смысле, произошло исправление породы. Такой вариант нельзя отрицать и в семейной истории, рассказанной Сенчиным.

«Чего вам всем надо? Чего вы хотите?» – завершает повесть Сенчина «Чего вы хотите?» крик 14-летней Даши, старшей дочери писателя, пишущего о «сегодняшней жизни в России». Девочка-подросток соприкоснулась с пустотой. Взрослые говорят, что «нету России… Точнее, людей, народа. Жизни нет…» (здесь вспоминаются беседы Саши Тишина с Безлетовым в романе Прилепина «Санькя»). Весь этот строй пустоты, мировоззренческого нигилизма взрывает ее крик в финале повести. В этом крике – не только тоска и гнев, но и надежда на преодоление инерции.

Шесть глав повести рассказывают о шести днях с декабря 2011 года по декабрь 2012-го, когда протестная активность в Москве достигла точки кипения. Тогда споры, разговоры, иногда переходящие в ссоры, о политике были перенесены родителями девочки домой, на кухню, практически как в романе Сергея Шаргунова «1993», повествующем о жизни обычной семьи на фоне известных октябрьских событий.

Даша занимается в музыкальной школе, после занятий на пианино перешла в класс фагота, так как, по словам мамы, это перспективнее – фаготисток наперечет. Профессор как-то сказал, что в ее возрасте идет построение, моделирование будущей жизни, «потом будет поздно, всё закладывается сейчас». Может так случиться, что придется всю оставшуюся жизнь заниматься нелюбимым делом, а «это – страшно». Но как начинать строить свою жизнь, свое будущее, когда всё происходящее вокруг задает массу вопросов, а то и просто пугает?

Даша переживает постоянное состояние тревоги. Кругом разговоры, что всё рухнет, что Россия погибнет. Отовсюду на девочку выливается сплошной негатив, смакуются трагедии, вырастает ощущение повседневной угрозы. «Россия гибнет, народ вымирает», русский народ «почти исчез как единое целое», у него нет никакой цели, ориентиров, происходит «покорение России» жадными иноземцами. Возникает ощущение, что герои повести «Зима», обретшие голос, поют-завывают вьюге в унисон. При этом внешне всё благополучно, да и Дашина семья стала жить лучше.

Девочка замечает, что о стране говорят так, «будто Россия ничто». Экзистенциальное переживание пустоты, личной потерянности переносится многими на страну. При этом та же Даша считает, что «География России», которую сейчас проходит в школе, – это скучно. Раньше было наоборот – тогда изучали неизвестные, далекие земли. Папа утверждает, что в русских людях иссякла пассионарность, преображающая деятельная энергия. Люди чувствуют бесконечную усталость, отчужденность. Место реальной, настоящей жизни, как и в начале 1990-х, заняла сплошная политика, которая разъединяет: «Все поносят друг друга, все друг другу враги».

Даша тоже наблюдала за протестными акциями, политическими сюжетами по компьютеру, но ее от этого клонило в сон. Вроде бы кипение жизни, ее апофеоз, но это такая же иллюзия, как летнее подобие жизни в курортном городке «Зимы». Героиня повести периодически получает грустные письма от своей подружки Алины, которая живет в «дыре», в провинциальном городке Сапожок, в двух часах езды от Рязани. На фото, которые она присылает, «облупленные дома, почти руины, парни с тупыми мордами, лужи во всю улицу». Алине из ее города кажется, что в Москве бурлит жизнь, и она мечтает переехать туда, надеется на тот самый алый парус, который изменит ее жизнь.

Но и в Москве все вокруг мыслят, как Алина, – что они пребывают в дыре или на краю какой-то гигантской ямы, в которую вот-вот всё скатится. Или это последствия «скрытой войны», новой революции, которая приключилась в начале девяностых? По словам папы Даши, «ничего еще не закончено и в любой момент может случиться новый смерч». Разлитый хаос лишь набирает силы.

Однажды Даша наткнулась на рассказы папы про «цепь одинаково мертвых дней», «черные мысли героя», где «в каждом предложении тоска и безысходность. И обреченность». Отец попытался объяснить ей, что это для того, чтобы народ пришел в себя – разряд электричества для сердца, которое вот-вот должно остановиться. Или просто все люди уже привыкли так мыслить, все попали в цепь этих дней, вписаны в их унылый строй?

Можно ли в этой ситуации следовать словам профессора, что всё ее будущее закладывается в подростковом возрасте, возможно ли в состоянии хаоса что-то закладывать, что-то планировать? Как относиться к словам о нелюбимом деле, если даже мама говорит, что никогда бы не стала националисткой, но всё вокруг ее толкает к этому? Да и что ей закладывать, если всё вокруг только критикуют, но не говорят, как надо, – ни папа, ни дядя Сережа, который тоже считает, что главная беда в отсутствии «внятной программы будущего». Дядя Сережа выступал на митинге, но в то же время не видит в этих акциях смысла. Собрался народ, поговорили, покричали, «но – как в пустоту». Свои действия он оправдывает тем, что «надо же что-то делать». Про необходимость дела Даша тоже уже много раз слышала, но и это слово уходило в какой-то провал, так как не наполнялось содержанием.

И вообще – будет ли это самое будущее? Ведь это должно быть нечто иное, чем настоящее. Или будущее – это только инерция настоящего, длящееся неизменяемое настоящее, с вопросами, которые никогда не будут разрешены? Завтра как сегодня? Может быть, проблема просто в том, что люди впустили холод зимы себе в грудь и уже сами не верят в возможность изменений? Или беда в том, что все живут в выдуманном мире, прикрытом покрывалом внешнего благополучия, с одной стороны, а с другой – погружают себя в поток негативистского восприятия, нигилизма? И тот и другой подход лишает человека чувства реальности, свидетельствуя о его растерянности и потерянности, о том, что он попросту блуждает впотьмах.

Повесть завершает крик Даши от соприкосновения с пустотой. Она напросилась с родителями на протестную акцию, чтобы самой всё увидеть и понять. Но и там всё тот же шум, те же бесплодные и бесцельные эмоции, только умножающие ощущение пустоты, что и в Интернете, и в телевизоре, и на кухне. Кругом – система подобий, часто достаточно мнимых. «Временное подняло свои стяги», как писал Валентин Распутин. Сплошные вопросы и ни одного ответа.

Мертвые воды современного потопа

В одном из своих интервью Роман Сенчин говорит: «Людей переселяли, разбрасывали по разным городам, поселкам, туда, где есть квартиры. Землю не давали практически никому, только санитарные 18 квадратных метров на человека. А у деревенских жителей, знаете сами, какие бывают дворы огромные. Стояло две-три избы, баня, сарай, всё построено очень добротно, на века, срубы настоящие. Всё это погибло, сгорело. Некоторые просили, чтобы помогли перенести сруб, другие говорили, что сами перенесут, только выделите землю. Им отвечали: не положено. Это большая трагедия. И с кем бы я ни встречался, когда уже сюжет выстроился, хотелось найти человека, который был бы рад переселению, у которого всё хорошо. Но не нашел такого. Сложилась из нескольких историй книга. Сюжет там есть, стержень – судьбы нескольких людей» (http://www.krsk.aif.ru/culture/na_zlobu_dna_pisatel_roman_senchin_o_zatoplennii_sel_o_vlasti_i_podvige).

В уже упоминавшейся повести Сенчина «Полоса», написанной на основе реальных событий, начальник бывшего аэропорта в заброшенном поселке Временный на севере страны Алексей Шулин совершает многолетний личный подвиг, ведет брань с наступлением пустоты, распада и в итоге совершает чудо – спасает самолет с людьми.

Но что впереди, дальше за этим чудом? Разверстая пустота и туман, как в финале повести Валентина Распутина «Прощание с Матёрой»? После подвига у Шулина возникает «ощущение, что огромная страна сползает в пропасть, а ее украшают блестяшками», чтобы «сползание не было так заметно». Его личное малое дело не в состоянии переломить общую тенденцию, изменить типичную картину современного яркого фасада, под которым прячутся следы разложения. Это примерно то же самое, что было в начале девяностых: ржавые прохудившиеся коммуникации, которые под землей латал герой романа Сергея Шаргунова «1993». А сверху – люди, которые упивались свободой и предвкушали наступление нового дивного мира.

Эту картину антитезы внутреннего и внешнего, истинного и ложного описывает Сенчин в своей книге «Зона затопления», повествующей о трагедии, вызванной завершением строительства Богучанской ГЭС. Писатель раскрывает ощущение приближающегося великого потопа, который грядет ради пиара власти и для принесения дополнительных барышей олигархам. Потопа, который вполне может перечеркнуть всё будущее. Подобный потоп произошел через десятилетие после распутинской повести, провидческие предупреждения которой мало кто расслышал.

Написать что-либо по мотивам произведений Валентина Распутина Сенчин планировал еще в начале нулевых. В 2004 году вышел его рассказ «Чужой», где во время обстоятельного и долгого рассказа соседки герою-автору пришла идея написать современную версию распутинской повести «Деньги для Марии»: «С учетом сегодняшнего времени. Та-ак… И показать, что через тридцать с лишним лет ничего не изменилось, а скорее, страшнее стало, бесчеловечнее… И хорошо, хорошо, что будет похоже на повесть Распутина – сейчас римейки в большой моде, на них лучше клюют, чем на полную, стопроцентную оригинальность». Через десять лет эта идея была реализована, только на другом материале. Бесчеловечная реальность подкинула свежую пищу – новый извод «Прощания с Матёрой», который стал совершенно самостоятельным, неподражательным произведением.

В интервью газете «Культура» Сенчин рассказал, как его «благословил» на написание книги сам Валентин Распутин, который уже разуверился хоть как-то изменить ситуацию: «На одном литературном мероприятии год назад я спросил Валентина Григорьевича, можно ли сегодня писать о новых ГЭС и переселении из деревень. Не секрет, что в литературе есть закрытые темы – после великого произведения глупо говорить о том же самом. “Прощание с Матёрой” – как раз такой текст. Вроде бы всё сказано, поставлена точка. Но жизнь продолжается, появляются новые грани… Я, конечно, с ним об этом не рассуждал. Только спросил – можно ли. Распутин, как-то воспрянув, ответил: “Конечно. Нужно. Нужно бить в набат”. И добавил, что у него сил уже нет, и веры нет, что его слово что-то изменит. В 2009 году он и еще несколько человек совершили поездку по Ангаре от Иркутска до плотины Богучанской ГЭС. Это и стало основой для фильма “Река жизни”. Тяжелая картина, горькие слова говорят пожилые люди. И от Ангары-то почти ничего не осталось – цепь водохранилищ» (http://portal-kultura.ru/articles/books/95604-roman-senchin-rasputinskaya-proza-posledniy-vsplesk-bolshoy-literatury/).

То, как «мы своими руками уничтожаем свою родину», и стало основной темой книги Сенчина (http://zerkalokryma.ru/lenta/people/interview/roman_senchin_my_svoimi_rukami_unichtozhaem_rossiyu/). В той же повести «Полоса» некогда обжитое пространство всё более превращается в пустынное место, откуда идет человеческий исход. В романе «Зона затопления» обширные территории уходят под воду, а людей насильно сгоняют с земли, где жили их отцы и деды. Всё это в перспективе может спровоцировать и большой исход, и гигантский распад…

ГЭС в «Зоне затопления» – «имиджевый плюс» для власти, то есть временный сиюминутный дивиденд. Об эхе этого проекта в будущем никто не задумывается. Через это строительство власть «отбивается от упреков, что ничего в стране не строится, не производится». Эти упреки сыпались все постсоветские десятилетия. Новое государство, возникшее на обломках империи, многими воспринималось паразитическим, живущим лишь наследием той большой страны, высасывающим из нее последние соки.

В «Зоне затопления» наследство советского времени – гроб, обтянутый кумачом, хранившийся в сельском клубе. Очень знаковый символ. Некогда привезенная для флагов материя всё последнее постсоветское время идет на обтяжку гробов…

Здесь и возникает проблема подменного, ложного, неискреннего, которую «новый реалист» Сенчин неизменно фиксирует в «новых реалиях». В них пустота лишь заретуширована системой имитаций. Она приспосабливается, мимикрирует под востребованную повестку дня, транслирует ту риторику и те образы, которые ждут от нее в данный момент массы. Так они погружаются в иллюзорную реальность, лишаются такта действительности и не могут ответить на вопрос «Чего вы хотите?».

Эта имитация приходит на смену основательного, векового фундамента будущего. Те же избы в затапливаемых селах были, как крепости, готовые простоять хоть вечно. Теперь их сжигают бригады зеков – чужих, временных людей на этой древней земле, ставшей вдруг временной и чужой для дня завтрашнего.

Имитация – это и генплан развития Большаковского сельсовета до 2030 года. Ссылку на него журналистка краевой газеты «Голос рабочего» Ольга получила по почте. Там и про «рациональное использование территорий», и про «создание оптимальных условий для жизни» – всё под копирку. «Генплан развития переставших существовать сел», которые станут дном водохранилища. Всё это за десять миллионов рублей – это типично по нынешним временам и давно уже никого не удивляет. «Миражи на дне» – такое Ольга придумала название статьи. Миражное видит и Сенчин во всех современных реалиях.

Миражным является блеск и внешнее благополучие города-миллионника Красноярска, где из-за яркого современного внешнего облика «трудно было поверить, что покрытые декоративной обшивкой стены гнилы, под фасадом – ржавые трубы», ну а люди находятся в «трясине долгов по кредитам». И «никто по-настоящему не застрахован, не защищен».

Миражной стала и глухая, недоступная даже для журналистов власть. Если раньше «акул пера» боялись, реагировали на их сигналы, разбирались, то сейчас всё растворяется в пустоте, так же как попытка журналистки вывести аферу с халтурным генпланом на чистую воду.

В то же время, по мнению местных представителей власти, «район, где реализуются столь масштабные проекты», – будущее России. Система имитаций, умножающих пустоту, герметичная вещь-в-себе власть, плодородная земля, которую зальет тухлая вода и превратит ее в нежилое место, в дно – это будущее? Будущее России – халтурный генплан развития Большаковского поселения?

«Вам надо, чтоб нас не было, а мы – будем! – сказал герой романа Дмитрий Масляков важным шишкам из дирекции строительства ГЭС (в этом так и слышатся нотки диалога прилепинского Саши Тишина с Безлетовым). Автор фиксирует отношение власти к простым людям, «как к чему-то лишнему, путающемуся под ногами, мешающему двигать важное, значительное вперед». Это ведь тоже отчуждение, разобщение.

Миражная реальность разносит вирусы распада, разложения. Разметаются люди, которые раньше жили вместе. Происходит отчуждение и среди близких людей, как у четы Масляковых. У них «словно разорвалось то, что их связывало, заставляло быть одним целым». Они больше не могли жить вместе. В семье Брюхановых «тоже трещина за трещиной. Без криков, скандалов, медленно, но явно разваливалась семья». Супруги постепенно становились чужими друг другу.

«А почему вы не стали сопротивляться, когда сказали, чтоб уезжать?» – спросила у родителей дочка в стиле сенчинской повести «Чего вы хотите?». Вопрос об этом сопротивлении часто возникает в романе. Но и тут выясняется, что корень всех проблем в «разобщенности людей». В «цивилизованном обществе» в такой ситуации люди бы объединились и потребовали бы весомой компенсации, а «так – каждый поодиночке стремится выцарапать условия получше, но в итоге все чувствуют себя обделенными, обиженными, обманутыми».

Об этой разрастающейся разобщенности писал и Валентин Распутин в «Прощании с Матёрой»: «Люди забыли, что каждый из них не один, потеряли друг друга, и не было сейчас в друг друге надобности». Происходит разрушение того, что казалось вечным, что связывало людей, объединяло их, – привычного уклада, заведенного порядка. Всё это замещается непрочным, чужим, временным. Никто не готов объединиться, подняться против несправедливости, даже при том, что эта несправедливость переживается крайне остро (в романе Виктора Ремизова «Воля вольная» бунт происходит спонтанно, случайно, странным стечением обстоятельств). Все «порастворились в этой жизни гадостной, приспособились» – пишет Сенчин. Эта тема приспособления к жизни, привычки – вообще крайне важна для его творчества. Приспособившийся человек становится насекомым. Своеобразный отзвук фамусовского круга, кристаллической решеткой которого как раз и является привычка. «Нам не надо больше перемен» – крутили на музыкальных каналах песню молодого человека, посвященную 15-летию пребывания президента у власти.

А где же и что же тогда будущее? Пустота и туман?

Книга Сенчина начинается со смерти. Смерть становится стихией всего романа, ее несут мертвые воды предстоящего потопа. Будущее – пустота, в которой разгуливает ветер («Впереди уже погуливал в пустоте ветер», – писал Распутин).

«Только вот не будет будущего года. Даже снега утром она не увидит»; «теперь не до весны – теперь никогда»; «не будет весны тут. Вот они – одна, другая, третья – надписи на воротах: “Прощай, отчий дом”, “Не забудем Родину!”, “Плачем и рыдаем”… Кладбище, кладбище. Погост» – ощущение жизни в тупике, давящей, гнетущей пустоты создает апокалиптическую картину. Люди, которых обрекли на переселение, «не представляли свою жизнь не здесь – не здесь была черная пустота…». Поэтому и книга начинается со смерти. С описания того, как вода начинает заливать кладбище, она завершается. Черная пустота наступает…

На месте села Пылево, основанного в 1667 году, будет «дикое мертвое место над мертвой стоящей водой». А раньше «знал народ, как жить, чем жить, для чего» и было крепко всё, основательно, на века. Сильный запах «запустения и гнили» ощущался и в распутинской Матёре. Сейчас народ растерял это знание того, как жить. Сам запутался, не знает, что делать. Не скажет теперь ему никто. И этих людей жаль.

Теперь «новые времена» для села Большакова – это ожившее после развала и гибели государство, решившее строить ГЭС. В свое время люди приспособились, научились жить без надежды на его помощь, «стали сами себе хозяева», и вот государство их принялось выкорчевывать. Перечеркивать их жизнь, прошлое, чтобы сделать из всего этого электричество, которое можно было бы продавать в Китай. Бизнес и ничего личного…

В селе на месте клуба раньше стояла деревянная церковь. Ее помнили «закрытой, пустой, черной». В свое время, когда «стали строить новую жизнь», – «церковь решено было снести». Причем «снесли без сожаления… Будто гнилой коровник убрали». Каждый раз «новая жизнь» начинается с выкорчевки прошлой. В финале книги вода «щупальцами» через кладбищенские холмики проникает на кладбище и делает землю черной. Земля исчезает, превращаясь в дно. Черное разъединяет, это дыра, провал. После того как в центре Матёры сожгли избы, образовалась «черная дымящаяся яма», она разделила деревню, и та распалась на две половины.

«Пропа-ала река… Про-ала всё-о» – этот гул звучал в голове Алексея Брюханова. После участия в переносе могил из родного села Пылёво Брюханов заболел сибирской язвой, а бывший глава сельсовета Ткачук и вообще не пережил это. Всё пропитано мертвенностью, пустотой, и это заразно.

«Цивилизация требует жертв», – в шутку сказал в Большакове один молодой парень. На месте веками обжитого пространства разверзнется дно водохранилища. Сама вода в Енисее становится «злая, избитая турбинами, очищенная от всего живого». Этой водой будет «погублена лучшая земля». «Самая лучшая, веками ухоженная и удобренная дедами и прадедами и вскормившая не одно поколение» земля затоплена и в Матёре. Лучшая земля в миражном мире разрастающейся пустоты, несущей смерть и разложение, превращается в «зону затопления» – неэффективную, не вписывающуюся в новые реалии. Это один из удаленных от цивилизации «медвежьих углов», которых много в России.

«Человечество стремится к оптимизации, экономии, а вот эти деревушки с сотней-другой упорных жителей тормозят прогресс. Ведь они не просто живут отдельно от большого мира, но и требуют, чтобы им привозили в магазин городские товары, был у них врач, клуб с киносеансами, школа, детский сад, рабочие места, которые по сути-то государству не нужны, убыточны» – так думала журналистка Ольга из краевой газеты «Голос рабочего» до знакомства с этими самыми деревнями. Увиденное в зоне напоминает Ольге фильм «Иди и смотри», который она смотрела в школьные годы: «Огонь, плач, крики, метание людей, лошадей, кур. Мужики с канистрами… Чудом каким-то обошлось без погибших…» Оставленное село видится, как «недавно освобожденное от захватчиков место».

Схожие мысли высказывал у Валентина Распутина младший сын Павла Андрей: «Когда-то, наверное, и на нашу Матёру, казалось, зачем идти? Земли, что ли, без нее не хватало? А кто-то пришел и остался – и вышло, что без земли, без Матёры и, правда, не хватало. А сын его пошел дальше – не все же тут задерживались. А сын сына еще дальше. Это закон жизни, и его не остановить, и их, молодых, тоже не остановить. На то они и молодые».

По словам Андрея, молодые стремятся к новому, а пожилые должны оставаться на обжитых местах. Однако в действительности всё немного иначе: люди обживают дикие места, те самые «медвежьи углы», но когда в них отпадает необходимость – «кончился деловой лес, иссякло золото, не нужен стал асбест», то и «городок становился лишним. И прекращал существовать».

Алексей Брюханов в книге Сенчина устроился в лесоперерабатывающий комплекс в Колпинске, но оказалось, что его создали только для того, чтобы чем-то занять переселенцев, и всё производство было убыточным. «Пустоту делать поставили, чтоб чем-нибудь занимались», – говорили мужики.

В повести «Полоса» пустота разрасталась после ухода человека, после того, как он сам всё забросил, а место было признано неэффективным. Здесь же, наоборот, сам человек несет эту убийственную пустоту. Власть, олигархи – частно-государственное партнерство – странная новая реальность, скрывающая свою настоящую суть и воспринимающаяся оккупационной, чуждой.

В книге появляется и нечто левиафанное – сравнение государства с механизмом, стальным мутантом, производящим пустоту: «Огромный стальной мутант с сотнями шестеренок, пил, наждаков, поршней, отверток, кувалд… Пыхтит, скрежещет и лезет, лезет на людей, не желающих сойти с дороги. Кувалды, наждаки, пилы бьют, долбят, скребут, режут…»

Того же Алексея Брюханова мучил вопрос: «Разве нет других способов создавать электроэнергию, кроме как строить плотины, затапливать тысячи гектаров земли? Атомные станции ругают, но ведь они все-таки разумней, чем вот это – то, что сделали у них. И их ГЭС не последняя, не доделка советского времени – собираются новую строить ниже по реке. И снова, значит, будут топить огромные территории, переселять людей, вырубать, жечь, бросать, судиться. Но большинство не заглядывает в причину – большинство ругает следствие коренной ошибки. Или как это назвать? Как назвать уничтожение части страны?»

Другой мучительный для него вопрос касается того, о чем писал Валентин Распутин, рассказывая о гибели Матёры. Власть привечала писателя, давала награды и в то же время делала то, от чего в свое время Валентин Григорьевич, как совесть нации, предостерегал. Что это – властное лицемерие? Почему сейчас никто дружно всем миром не сплотился и не заявил: «Нельзя!» Видимо, ситуация такая же, как и с журналистикой: все вдруг стали слепоглухонемыми.

От всех этих неразрешенных вопросов Алексей Брюханов «ощущал в себе пустоту», проживал, будто в пустоте или во сне, ощущал приступы нутряной пустоты.

В системе миражей и обманок человек теряет ориентацию в пространстве и времени. Становится подобием лермонтовского «Паруса», который, с одной стороны, сам ищет бурю и смерть, а с другой – становится «летучим голландцем», несущим бедствия для других. Об этом герое, попавшем в дурную бесконечность, в ситуацию безнадеги, из которой он может вырваться только через личную смерть, Сенчин всегда много и подробно пишет.

К примеру, герой повести «Конец сезона» Никита Сергеев мучительно страдает от осознания собственного бесконечного опоздания в жизни: «Многое ему уже поздно. И с каждым годом этих “поздно” становилось всё больше, больше. Скоро и совсем что-нибудь элементарное совершить станет поздно». Линия жизни уже прочно прочерчена: семья, работа. Что-то менять – чудовищно поздно, можно лишь только обо всем этом сожалеть и мучительно страдать от осознания того, что жизнь сложилась инерционно, не так, как представляется в фантазиях. Это тотальное опоздание преследует Сергеева. Еще в юном возрасте, когда казалось, что всё еще «настоящее впереди», в частности, воплощение мечты о карьере хоккеиста, его не приняли в хоккейную школу: сказали, что уже поздно учиться кататься на коньках.

Все эти рассуждения – временное явление, хандра. Привычка к сложившейся жизни побеждает, что-то ломать нет сил и возможности, время революций и героических личностей прошло, настал период нового фатализма – нужно слиться с фоном и всецело предаться неумолимой воле обстоятельств.

Человек уже не хозяин себе, «подхватило всех их и несет, несет куда-то, не давая оглянуться… своим шагом мало кто ходит», – рассуждает у Распутина старуха Дарья. По ее мнению, «окаменел человек», стал «дик», да и сердце его «выстудилось». Но ведь должно же быть какое-то за всем этим пробуждение?

Всё больше появляется подобий распутинского Петрухи. Они вначале сжигают свои избы, потом нанимаются на работу по уничтожению-зачистке других, а после на азарте зачищают и всю страну. Тема мельчания мужчины – важная для литературы «деревенщиков» (можно вспомнить, например, мини-рассказ Федора Абрамова «А война еще не кончилась»), развивает ее и Сенчин. В период нашей новейшей истории она проявилась наиболее остро.

В финале «Зоны затопления» тоже появляется ребенок – шестилетний Никитка, которого родители отправили погостить к дедушке – переселенцу из зоны Игнатию Улаеву. Игнатий Андреевич, который в деревне никогда не сидел сложа рук, отчего и возникло его деревенское прозвище «Молоточек», теперь мается в пустой квартире, как квартирант. Никитка оказался совершенно оторванным от корневой системы рода – будто выкорчеванный, крутивший в руках айфон. Именно об этой оторванности, незащищенности говорил на кухне Улаева Генка. По его словам, в деревне он «томился по чему-то такому, по другому. И вот попал в другое, и чувствую – потерял защиту».

В «Зоне затопления» есть глава «Миражи на дне». Мы уже достигли этого дна и уже живем в окружении этих самых миражей, или всё это наша ближайшая перспектива, о которой он предупреждает? Повесть «Полоса» у Сенчина завершается фразой, что остается ждать изменений «в одну из двух сторон». Стать насекомым, свыкнуться и спокойно достигать дна. Или преодолеть эти самые миражи и увидеть реальность, как она есть.

Тенденцию ухода от выявления и обличения этой миражной реальности Сенчин видит у своих соратников по литературному поколению. А здесь недалеко и до привыкания, до инерции, которая может довести до того, что возможно всё и даже превратиться в насекомое. Как тут не вспомнить пример кафковского Грегора Замзы? Свой упрек Роман сформулировал в статье «Новые реалисты уходят в историю» (http://www.litrossia.ru/archive/item/7191-oldarchive). В ней он приводил цитату Варлама Шаламова о новой прозе, которая есть «событие, бой, а не его описание. То есть – документ, прямое участие автора в событиях жизни». По мнению Сенчина, его литературное поколение как раз и начинало в традициях шаламовской «новой прозы», но потом «пресловутое писательское развитие очень скоро повело их от себя на поиски других, другого. Других людей, другого времени. С одной стороны, это понятно и неизбежно. А с другой…» Сам же Сенчин с завидным упорством нападает всё на те же мельницы, которые на самом деле являются чудовищными великанами.

Посреди голых стен, опустевшего, будто чучело, дома в «Зоне затопления» – старая карта мира, где можно увидеть названия уже давно исчезнувших государств: СССР, ГДР, Югославия. Разруха, распад начинаются постепенно, с малой избы, а после разъедают целые империи. Если в повести «Полоса» Роман рассказывает о чуде, созданном подвижническими многолетними трудами одного реального человека, то в «Зоне затопления» уже нет места и надежды на чудо. Здесь – катастрофа и трагедия.

Сенчин – пессимист? Нет, он реалист. Человек, находящийся в самом центре события, боя. В этом есть что-то подвижническое и даже монашеское. «Литературный монах» – назвал его Шаргунов в статье «Сенчин: смурной охотник». Не зря многие, рассуждая о нем, утверждают, что он всё время пишет одну и ту же книгу. Таков подвиг, на который он подвизался. В этом деле он максималист. Пытается сорвать покровы блестяшек, чтобы понять, куда движется страна. А здесь выбор невелик: всего два варианта. Вопрос: кто будет на дне – страна, которая становится всё менее обжитой, чужой, или те самые миражи, оккупирующие ее? Останется ли один величественный непокорный распутинский «царский листвень», через который «крепится остров к речному дну, одной матери земле», а вокруг него – пустота?..

Он такой же реалист, как и Распутин, научивший его писать «по правде», и через эту правду начинает ощущать и предвидеть будущее. В повести «Деньги для Марии» Валентин Григорьевич предвидел, что тема денег, их поисков станет главной для людей. В «Прощании с Матёрой» «предсказал то, что вскоре случится с нашей страной и людьми. Подобно матёринцам, миллионы русских будут вынуждены сняться с родных мест и куда-то переселяться, спасаясь от великого потопа, что захлестнул «одну шестую часть суши» в начале 90-х». Это писал Сенчин в 2001 году в очерке о творчестве Распутина «Пророк в своем отечестве». Сам он будто развертывает распутинские предчувствия-предсказания.

Критик Сергей Беляков, давая ссылку на свою рецензию на «Зону затопления», написал в Фейсбуке очень важное замечание: «Сенчин возвращает нам литературу, которую читали миллионы, о которой спорили, за которую давали ордена и сажали в тюрьмы».

А вот интересные размышления Ильи Кочергина в форме диалога с женой в Фейсбуке:

«Наше село стоит на дне древнего моря, в ручейке рядом с домом полно окаменевших аммонитов и белемнитов – морской фауны. И мы читаем “Зону затопления” Романа Сенчина.

– Я рад, что Сенчин добивает миф о русской деревне. Чем дольше я живу в деревне, тем больше убеждаюсь, что ее давно уже нет. И русская общинность, по-моему, чья-то устаревшая выдумка. Индивидуалисты до мозга костей, которых сплочает страх, стыд или привычка. Хотя стыд сейчас – уже не так актуально.

– Только “Левиафана” посмотрела, тут Сенчин с той же темой. Похоже, да?

– Не, у Сенчина жестче, глобальнее. У него даже Левиафан обречен утонуть или солитерным плавать от гнилой воды. В повести “Вперед и вверх на севших батарейках” он себя “монахом литературы” называл, но тут выступает скорее как раскольник, отмечающий признаки начинающегося светопреставления. Старый мир вместе со своими мифами гибнет, нового пока не видно. Спасения и воскрешения мертвых тоже не будет.

– Я думала, что хоть в конце книги, когда внук с дедушкой Пасху хотят отмечать, что-нибудь хорошее произойдет.

– Еще заметил, что ни разу за весь роман секса не случилось, даже неудачного, даже по пьянке. Был один момент, но персонажи, видимо, уже потеряли охоту не только сопротивляться, но и размножаться.

– А все равно – радость от хорошей книжки, даже когда всё так в ней ужасно. Она большая, настоящая, спокойная. Не придуманная.

– Чтение хорошо перемежается с последними деревенскими работами перед зимой. Привез дров, напилил, наколол. Там подбил, там утеплил, разбросал навоз, перепахал под зиму. И после каждого дела, после каждой странички большое облегчение – нас пока не трогают, не топят, не жгут.

– Ага, почему-то от книжки хочется улучшать свой дом, свое хозяйство, завести полный двор живности. Наверное, это любовь.

– Только я вот помимо радости всегда чувствую и какое-то слабое раздражение от сенчинской прозы, как будто зуб потихоньку ноет. Такое впечатление иногда, как будто автор пытается меня отвадить от чтения своих книг. Делает что-то, чтобы до конца только избранные и продвинутые дочитали, чтобы шелуху отсеять.

– А мне, наоборот, спокойно так. Сенчин добрый и хороший. Просто он работает, как психотерапевт для нашего общества. Он не пытается заинтересовать, не успокаивает, не подбадривает. Он видит, что всё хреново, и может это вынести, может принять тебя таким и просто побыть рядом. Это очень важно, что он рядом. Вот случись голод, чума, война – я знаю, что Сенчин будет рядом с нами, в России, и будет описывать всё это.

– Да уж, представить Сенчина эмигрантом невозможно.

– И он не пытается лечить или быть для читателя умным папой, это тоже мне очень нравится. Это и правда психотерапия, то есть литература для осознающих, вернее, для взрослых. Он просто отражает тебя, помогает тебе себя увидеть, а ты сам делаешь выводы. Выводит тебя “на стадию плодотворного смятения”, чтобы “пришёл поиск новых путей”.

– То есть если я чувствую это слабое раздражение, то я не дорос немного?

– Может, просто хочешь, чтобы тебя поутешали?

– А по-твоему, есть еще хорошие писатели, похожие на хороших психотерапевтов?

– Из недавно прочитанных – Джонатан Франзен.

– Его с Сенчиным недавно в “Коммерсанте” сравнили. Писали, что Сенчин создал настоящий американский роман.

– И словарик из языка исчезающих индейских племен в конце книги».

Параллельные прямые

На премии «Букер» в майданном 2014 году я накоротке спросил Захара Прилепина о Романе. Тот сказал, что сейчас они крайне разошлись и далеки друг от друга. Там же подошел к Роману, и он мне на этот счет ответил, что в литературе нет друзей. До этого Роман неоднократно возмущался, что Прилепин в соцсетях якобы призывает идти на войну.

Недавние трагические события на Украине явились лакмусовой бумажкой для многих. Стали водоразделом, который снова, как и в далекие уже девяностые, разделил общество, разбросал по разным лагерям близких друзей. Такой же развилкой они стали и для писателей – условно назовем их «новыми реалистами», ведь они имеют дело с новой реальностью. Если с позицией Прилепина, Шаргунова, Садулаева всё более-менее понятно, то Роман Сенчин здесь стоит особняком. Внешне даже может показаться, что он вступает в жесткое противоречие с собратьями по перу. Но так ли это?

«Я по-прежнему убежден, что в феврале 2014-го на Украине произошла революция. Ее делали вместе и националисты, и анархисты, и либералы, и социалисты», – обозначил Сенчин свою позицию в статье «Рассуждения недопонявшего», опубликованной в «Литературной России» ((http://www.litrossia.ru/item/7623-rassuzhdeniya-nedoponyavshego).

По его мнению, пена революции – языковые инициативы, с которыми выступил в Раде Тягнибок. Они стали поводом для событий в Крыму и после на Донбассе. В итоге «теперь для большинства украинцев Россия – враг, откусывающий куски их страны. Проклинающие Порошенко, Тимошенко, Яроша и прочих, всё же воюют с ополченцами и добровольцами на Юго-Востоке. И еще долго-долго будут воевать, истреблять друг друга славяне».

Важно то, что, по мнению Сенчина, «Евромайдан вполне мог перерасти в социалистическую революцию». Подобная перспектива пугала власть в России, и поэтому майдан был окрещен «нацистским переворотом». Сенчин же в Майдане увидел искреннюю низовую энергию масс, которая в идеале могла бы привести к настоящему переделу собственности, то есть национализации. Подобный пример никак не устраивал власть имущих в России, грозя аналогичным сценарием и для нашей страны.

Сенчин сохранил сильное недоверие к власти. В личном разговоре со мной он как-то отметил, что поддерживал Путина до той поры, пока тот не заявил, что не намерен пересматривать итоги приватизации. Всё остальное – мимикрия власти, попытки ее понравиться, заигрывание с массами. Главное же для нее – борьба за выживание, за установленный в свое время «новыми реалиями» статус-кво, за сохранение собственности. Ради этого она и перенаправляет энергию масс на поиск внешних врагов, ради этого выступила с позиций удушений украинской «революции», которая вполне могла бы перерасти в социалистическую. Олигархический передел власти и всплеск националистических настроений – всё это следствия задавленной революции.

«Я за Крым, за ополченцев, за Интербригады, но пока не известно, как тот же Крым нам аукнется. Его никогда не примут в мире и при малейшей нашей слабости могут предъявить», – сказал мне Роман во время кухонной беседы. По его мнению, буржуазная власть России, которая родом из девяностых и совершенно не порвала с ними, использует Украину для отвлечения от внутренних проблем. Это не примитивно-юмористический призыв «защитите русскоязычное население Вологодской, Архангельской, Ярославской области», который звучал в Интернете во время «русской весны». Сенчин подозревает власть в искусственном доведении ситуации на Украине до кровавого противостояния, чтобы не решать внутренние вопросы, которые давно назрели. Это и пересмотр итогов приватизации, и коренное изменение действующей экономической модели.

Хоть в той же статье Сенчин и пишет, что «в общем-то события на Украине и стали той развилкой, когда новые реалисты пошли разными путями», но если и можно говорить о развилке, то эти пути не диаметрально противоположны. Позиция писателя крайне далека от той, которую транслирует либеральная общественность. По мысли Сенчина, «российская власть переключила внимание с внутренних проблем на внешние» (http://russ.ru/pole/K-rasovoj-teorii-Zahara-Prilepina). Это на самом деле так, чего уж греха таить. Но произошло это по злому умыслу или по необходимости, потому как так сложились обстоятельства?

Действительно, сложилась полушизофреническая ситуация: с одной стороны, декларируется независимая суверенная внешняя политика, что было с энтузиазмом воспринято обществом и подняло уровень доверия к власти. Но с другой – мало что меняется во внутренней политике, где всё еще правят бал персонажи и законы девяностых («Самые влиятельные и самые богатые люди – это по-прежнему они, а не похожие на нас», – писал Прилепин в колонке «Гонимые, палимые, самые любимые» http://svpressa.ru/society/article/132676/). Не поднимается вопрос восстановления справедливости – пересмотра итогов преступной приватизации. И здесь Сенчин прав, эта проблема – лакмусовая бумажка всего.

«В России сохранились те институты и тот строй, которые создали Чубайс с Гайдаром. Причем институты эти усложняются, строй твердеет. Государство это не укрепляет, жизнь людей не улучшает. Если у руководства страны возникают идеи создать нечто новое, большое, то дело двигается тяжело, со скрипом, сопровождается массой скандалов, уголовных дел, отставок. Не думаю, что у нас так много вороватых людей – по-моему, сама система устроена так, что невозможно что-нибудь не нарушить, не попасть на крючок», – пишет Сенчин в статье «К расовой теории Захара Прилепина» (http://russ.ru/pole/K-rasovoj-teorii-Zahara-Prilepina). И здесь же он задается вопросами: «Что нынешняя, такая вот Россия принесет в Крым? Игорную зону?» «Юго-Восток бомбят. А многие города России без бомбежек лежат в руинах. Жители гибнут не от снарядов, а от кипятка, рухнувшей остановки, развалившегося дома, проваливаются в ямы на тротуаре, и их уносят канализационные потоки…»

В романе «Зона затопления» журналистка районной газеты Ольга ходила по остаткам села, которое готовят под затопление, и «не могла отделаться от ощущения, что находится в недавно освобожденном от захватчиков месте». Это ощущение пребывания в оккупации описал и Герман Садулаев в рассказе «Блокада». То есть, по мнению Сенчина, нужна коренная социально-экономическая переделка общества. В этом нет ничего от пресловутой «перестройки», а скорее – восстановление справедливости. Иначе всё будет восприниматься подделкой, красивым фасадом на публику, за которым действуют и правят бал совершенно другие процессы: пиара, выгоды, как в «Зоне затопления», самосохранения и сохранения собственности, а истовый патриотизм и «русский мир» – это лишь на публику.

«После четверти века томления и почти бесплодной борьбы, чувства униженности и тошноты наконец появилось настоящее дело», – считает Роман Сенчин, и многие (как тот же Захар Прилепин) бросились с азартом к этому делу. Но, как заключает Роман, это обманка, ведь власть до сих пор осталась антинародной, она не в силах преодолеть пустоту, пустыню, а только увеличивает ее под благими лозунгами, как в «Зоне затопления», уводя энергию масс, то есть растрачивая ее впустую, уничтожая на Донбассе людей, в которых проснулась пассионарность.

Поэтому и совершенно естественно появляется призыв Сенчина «перевести взгляд с западного направления обратно на Россию», иначе здесь ничего не останется. Менять внутреннюю экономическую модель и политику, по которой получается, что сама большая страна невыгодна и неэффективна. Остается ждать изменений, а они будут «в одну из двух сторон». Этими словами завершается у Сенчина повесть «Полоса».

Принципиальное расхождение с собратьями по перу еще и в том, что, по мнению Романа, его коллеги демонстрируют привыкание к жизни, отход от реализма. Собственно, этому и была посвящена его статья с говорящим названием «Новые реалисты уходят в историю» (http://www.litrossia.ru/archive/item/7191-oldarchive), где Роман сетует, что «настоящий художник занят хоть и непреодоленным нами всеми, но уже отдаленным, прошлым». И здесь же формулирует свое писательское кредо: «Есть правила для литераторов: не стоит писать на злобу дня, по горячим следам, не нужно тащить в прозу публицистичность, необходимо дать событиям отстояться. Неправда – нужно хватать настоящее, пока оно живое, пока сопротивляется, кусает».

Кстати, эту тему он проговаривал в одной из своих ранних повестей «Малая жизнь». Молодой художник Сергей решил перебраться из города в деревню, где побывал на концерте, приуроченном к 9 мая. «И вот пришел День победы в когда-то выигранной войне, и его нужно достойно отпраздновать. А говорить, на самом деле, нужно сейчас о другом, и именно в этот день, именно сейчас. Не о почти мифическом ныне немецко-фашистском нашествии, не о героизме советских бойцов, а… Вот бы собрали подписи за прекращение войны, послали телеграмму президенту…» – рассуждает про себя Сергей после мероприятия. История заменяет настоящее. Новая война – очередная чеченская кампания, которая развернулась в то время. В сопоставлении с этой реальностью действо в сельском клубе, на котором побывал Сергей, воспринимается как «грандиозный обман», чтобы отвлечь «внимание от зрелища другого»: от новой войны, которая «более страшная, потому что она сегодня, сейчас, потому что воюем не с каким-то явным агрессором, а, если честно, с маленьким народцем, который оказался внутри нашей страны…».

Памятуя об этом, понимаешь, что в своем нынешнем взгляде на украинские события Сенчин последователен. Он точно так же видит обман и отвлечение внимания от ближнего на дальнее. Вот только для Прилепина тот же Донбасс – это не дальнее, там его родня, и это не патетический речевой прием.

Что не должен делать писатель, по мнению Сенчина, так это призывать, агитировать идти на войну, подливать масло в конфликт. В той же статье «К расовой теории Захара Прилепина» Роман пишет: «Одни отправились сражаться, как Григорий Тишин, другие, как Захар Прилепин, стали жечь глаголом и собирать гуманитарную помощь… Всё бы правильно, но действуют они не в России, гибнут не за Россию и, по существу, не на благо России». Этот тезис был развит Сенчиным в рассказе «Помощь», опубликованном в журнале «Знамя» (http://magazines.russ.ru/znamia/2015/5/5s.html). Кстати, в нем он поставил Захара на место «чужого», что проделал в свое время с собой в одноименном рассказе.

Герой рассказа «Помощь», писатель Трофим Гущин, в котором без труда угадывается Захар Прилепин, беседует со своим соратником по партии Ясиром, скрывающимся от правоохранительных органов. Тот спросил у Гущина: «Мы сколько лет бились за революцию… Произошла революция на Украине, и мы бросились ее душить». Дальше разговор заходит про смену существующего строя в России, про национализацию, заявленных в программе партии. Как заключает Ясир: «война там – отвлечение от внутренних наших проблем.

– А может, первый реальный шаг к переменам в самой России, – добавил Трофим. – Тебе такой вариант не приходил в голову?

– Да ну, брось. Так и про тех, кто в Афгане воевал, говорили, и про тех, кто в Чечне… А возвращались они в жизнь и растворялись в ней. Приспосабливались, кто как мог».

Ответ про удушение революции можно найти, например, у того же Прилепина в юбилейном интервью газете «Труд» (http://www.trud.ru/article/03-07-2015/1326592_rodinu_nado_znat_v_litso.html): «Нет никакого интернационала революций, как остроумно заметил один человек. С чего мне принимать социальную революцию на Украине – откровенно западническую и русофобскую? Я же не мазохист. Я патриот своей страны и за чужие революции не болею».

По его мнению, присоединение Крыма и Донбасс – это тоже революции, только свои: «Микро-революция, национальная, имперская, дипломатическая, международная и внутренняя – как раз такая, о которой мы говорили и мечтали. И намечтали себе. И Донбасс – тоже революция, хоть и не удавшаяся пока в полной мере. И эти революции – мои. А майдан – не моя».

На упреки Романа о призывах воевать Захар также ответил в одном из своих интервью: «Я никогда и никого не призывал отправляться в качестве добровольцев, ополченцев или кого угодно, не призывал к участию в войне против Украины. Я занимаюсь сугубо гуманитарной деятельностью, помогаю гражданам Донбасса в сложившейся ситуации» (http://www.mk.ru/culture/2015/07/06/zakhar-prilepin-ya-nikogda-ne-prizyval-otpravlyatsya-voevat-na-ukrainu.html).

Там же он сказал, что «такое пугливое существование – из-под полы, из подземелья – русской литературе не было свойственно никогда. Ей была свойственна другая традиция. Тогда на все войны и Ломоносов, и Державин откликались одами, славящими величие русского оружия». Об этом он позже написал свою книгу «Взвод».

Если Прилепин фразой будто рубит сплеча, то Сенчин сомневается, он за многим подозревает подвох, он размышляет, будто с миноискателем идет.

Валерия Пустовая однажды сравнивала Прилепина и Сенчина на основе противопоставления «“рахметовщины” и “обломовщины” – разрушительного действия и разрушительного недеяния». Внешне всё выглядит именно так, особенно если отбросить эпитет «разрушительный». Сенчин из текста в текст выводит галерею персонажей обломовского типа. Но это всё очередной сенчинский обман, тупик лабиринта его произведений. Каждый его герой потенциально деятельный человек, он до поры прощупывает почву, чтобы прорвать покрывало инертного мира. Тот же Шулин – герой повести «Полоса». Далеко не каждому это удается, крест этот – тяжкий.

Сенчин жаждет «брожения умов», нынешнее же поколение, современные люди «закостенелы, неразвиты, ленивы» – пишет он в статье о Виссарионе Белинском «Конгревова ракета». И здесь, конечно же, проблема в поколении, которое «в самом начале пути оказалось словно бы перед глубоким оврагом, который нужно или перепрыгнуть или скатиться на дно. «Всё или ничего» – эта формула определяет российскую действительность последних десяти-пятнадцати лет» («Новые реалисты», 2003).

Кстати, о проекте гипотетической революции Сенчин писал в упоминавшейся уже колонке «Если завтра… Все-таки…». Повод – предложение написать небольшой рассказ за десять тысяч рублей о революции в России в ближайшее время. По большому счету, будет всё «как и раньше». Полумиллионный митинг, берут Кремль, несколько сотен погибших. А наутро – перестановка мест слагаемых: нынешние политические аутсайдеры распределяют власть, проходит некоторое время, «но улучшения не наблюдается – механизм сломать не удается». Да и новые отцы государства станут говорить, что его «невозможно изменить за сутки»…

По большому счету персонажи Сенчина тяготеют к прилепинскому Саше Тишину, просто они знают заранее итог – исякание прекрасных и губительных порывов, привыкание к жизни. Это знание часто мешает им наслаждаться чудом жизни. Герой Прилепина всегда остается самим собой, не свыкается с существующим порядком вещей, обретает волю, способность к действию. Он готов на внерациональные, абсурдные поступки.

А ведь тот же Саша Тишин при первом своем появлении в прилепинском романе не предпринимает активных действий, он довольно пассивен. Его «подтолкнули в спину стоящие позади», он еще пытается анализировать, размышлять, выступает как наблюдатель. Однако затем и сам обретает действие, его заражает окружающая стихия: «Саша уже держал в руках оградку и тянул ее на себя». Тишин до поры ведом, он действует по инструкциям, которые ему спускают, часто втемную. Он будто марионетка в руках неведомых сил, пока сам не возьмет всё в свои руки и не поведет за собой, обретая тем самым и свою самостоятельность.

«Наше имя – Эдуард Лимонов!» – одно время скандировал хмельной Роман во время общих посиделок в каком-нибудь питейном заведении. Он сам очень близок к Тишину. Возможно, в какой-то мере Сенчин воспринимает его за вариант своей потенциальной, но неслучившейся судьбы.

Кстати, на волне полемики с российским либерализмом Сенчин критикует и «расовую теорию Захара Прилепина» (http://russ.ru/pole/K-rasovoj-teorii-Zahara-Prilepina) – название «Две расы» дала колонке Прилепина «Их депрессия» газета «День литературы». Позже по поводу этой расовой теории Прилепин вскользь упомянет в колонке «Здравствуйте, мы ваши зомби», где говорит, что деятели прогрессивного толка вовсю подразделяют народ на два разряда и им никто слова не говорит. Однако сам Сенчин еще в 2003 году в статье «Разбор разбора» (посвященной реплике Анны Козловой по поводу повести Сергея Шаргунова «Ура!») писал о том, что сейчас появилось много интеллектуалов, для которых народ «жадная гадина», «безбожник», «зверь». Позицию подобных «антинародников» он сравнивал с фашизмом: «Это течение интеллектуалов-антинародников превращается в реальную идеологическую силу. Их позицию можно сравнить с фашистской, только у антинародников во главе угла стоит не национальность, а класс. Они делят население на два класса: народ (быдло, низовой слой) и оставшееся меньшинство, которое мыслит, безустанно духовно совершенствуясь… Дай им волю, они бы собрали низовой слой в резервации, огородили бы его высокой глухой стеной с редкими воротами для вывоза материальных ценностей». Не две расы, а два класса…

Позже сам Роман прокомментировал мне это свое высказывание: «Я именно против деления. И это хорошо видно вроде бы. Но люди не видят. В нулевые были интеллигенты-антинародники, теперь – некая новая элита, которая снова стала делить…» Это очень важное замечание, отлично характеризующее Сенчина, который выступает против любого навязанного разделения народа. Ведь именно с него начинается разлом общества.

Мы сидели у него на кухне, рассуждали, в частности, о том, что у нас на глазах довольно большое число талантливых и перспективных писателей сошли с дистанции и совсем прекратили писать или стали это делать заметно хуже. Они заходили с эпатажа, с того, что начинали «мочить» всех и всё и в итоге бумерангом разрушали сами себя, запускали в себя эту рознь.

«Люблю Прилепина, считаю его, возможно, самым талантливым современным писателем, но не понимаю, к чему он призывает. В стране ничего не меняется, а он как будто обуржуазился и поддерживает путинский капитализм. Я человек другой расы, а вот у него даже квартирник с пометкой “только для своих”», – сказал Роман.

Если уж на то пошло, то про две расы, два народа говорили задолго до Прилепина. К примеру, отечественный философ Георгий Федотов в статье «Трагедия интеллигенции» писал, что еще Петру удалось «расколоть Россию на два общества, два народа, переставших понимать друг друга». Собственно, сейчас мало что изменилось, разве что вместо петровского дворянства выступает либеральная интеллигенция, которая силится выпестовать вокруг себя новую элиту, которая бы противостояла народу.

Так что я не стал бы говорить о принципиальном расхождении позиций. Просто они идут параллельными путями. Рано или поздно эти параллельные прямые снова пересекутся. Это неизбежно.

Сенчин постоянно меняет угол обзора. Периодически проводит ревизию собственных взглядов от противного, проверяет их на живучесть, чтобы самому не погрузиться в миражную реальность. Его путь – путь сапера, борца с соблазнами и искушениями. Он пробил толщу реальности, и мир раскрылся ему своими смыслами.

Сенчин – наше настоящее, в которое никто не любит вглядываться. Это персонифицированный страх перед реальностью. Лучше убрать взгляд, потупить взор, пройти ускоренным шагом и начать рассуждать о чем-то другом, а иначе это настоящее поглотит. Это именно та пропасть, которая начинает вглядываться в тебя. Любопытный и показательный казус был с романом «Елтышевы», когда он был номинирован на все основные литературные премии. На «Нацбесте» почти все члены жюри расхваливали эту книгу, но голосовали, как правило, за другие. Перед «Букером» многие считали, что Роман гарантированно идет на премию, но в итоге ее дали полной серости. Лучше потупить взор?..

С Сенчиным часто так. Для многих он мрачен, замкнут, непонятен. Никто не знает, что от него можно ожидать. Ну, показывал бы беспросветный мрачняк современной России – можно бы на либеральные знамена поднять. Но мрачняк-то у него всегда внешний, для скользящего по поверхности взгляда. В реальности же у него всегда за тучами свет, потому что Сенчин очень светлый писатель, хотя и воспринимается как постоянный укор нам, погрязшим в серости в одном шаге от превращения в насекомое подобно Грегору Замзе.

Это писатель, который не может поступиться правдой, не может закрыть на нее глаза и идет против всего мира, против его логики, где у каждого есть своя хата, которая с краю. У него есть много общего с героем фильма Юрия Быкова «Дурак» – подвижника, совершающего часто внерациональные поступки, расходящиеся с общепринятыми стереотипами, чтобы встать на пути разлада, разобщенности, разрастающейся трещины. А если идти вглубь отечественной культуры, то Сенчин – это наш неистовый Аввакум.

К силе, смелости и наглости призывает он молодых, чтобы прервать инерцию: «Молодым, нынешним двадцатилетним, нужно поверить в свою силу, стать смелыми и наглыми. Не зевать, не примериваться к тяжести той или иной темы. Нужно схватить ее и ворваться», – пишет Роман в 2015 году в эссе «Не зевать».

Глава вторая

Айсберг «Сергей Шаргунов»

Русские мальчики

Шаргунов шел первым. Конечно, Роман Сенчин писал и публиковался еще в девяностые, но первым о себе, о новой литературе заявил Сергей.

Это была заявка на свой путь. Он не впал в инерцию, не пошел по проторенному пути. Всякий раз бросался на амбразуру, и неудачи, синяки не пресекали этих его попыток, не ломали его бесстрашие. Он стал первым в литературе человеком формации XXI века.

Помню дерзкого двадцатилетнего парня, который в начале нулевых с экрана телевизора заявил, что свою премию «Дебют», полученную за повесть «Малыш наказан», отдаст Эдуарду Лимонову, находившемуся тогда в саратовском СИЗО. Параллельно я наткнулся на манифесты Шаргунова, на его колонку в «Независимой газете» под знаковым заглавием «Свежая кровь», слушал его яростные выступления с трибуны. Ладно бы Серебряный век, но сейчас, в наше время увядшей литературы гербариев, разве возможно такое! Профанация! Выскочка и мажор – поставил тогда я, бесхитростный провинциальный парень, клеймо и с этим априорным кистенем набросился на его повесть «Ура!», полностью соединив автора с героем и сделав предсказуемые выводы. Он умеет раздражать. Он сам – раздражитель.

Уже заявление о передаче премии Лимонову, прозвучавшее в передаче «Графоман» на канале «Культура», которую вел Александр Шаталов, вызвало раздражение у многих. Вот как, например, в журнале «Знамя» комментировала этот поступок Шаргунова критик Мария Ремизова: «На вручении Шаргунов произнес прочувствованный спич о писателях, томящихся в застенках, и объявил о передаче причитающихся ему денег Эдуарду Лимонову (опередив, таким образом, на этой стезе г-на Проханова на целый корпус, хотя шума, естественно, было гораздо меньше). Стоит отметить, что у Шаргунова оснований к подобному жесту было, пожалуй, все-таки больше, чем у автора “Гексогена”: Проханов только манифестировал свою и так известную оппозиционность, Шаргунов же (помимо любых иных мотивов) в прямом смысле отдавал долг. Поскольку “Малыш” – вещь в существе своем эпигонская и автор ее отчетливо (хотя нельзя исключать, что и безотчетно) изо всех сил стремился подражать конкретно Эдуарду Лимонову» (http://magazines.russ.ru/znamia/2003/12/remizova.html). Для Ремизовой проза «молодого дарования» – «вялая» и «мало чем примечательная». Она делает акцент на подражательности, не замечая преемственности, а это совершенно разные вещи.

Сам Сергей этот свой премиальный поступок описывает в повести «Ура!»: «Когда я получил однажды премию, общенациональную, и, не взяв ее, деньги отдал сидящему в тюрьме детскому писателю Савенко… Тогда все реагировали по-разному. Но никто мой шаг не одобрил. Буржуйка с волосами-паклей прозудела: “Я бы платье себе купила, я уже присмотрела одно в магазине!” (Далее последовало неизвестное мне имя магазина.) А студентик с обкусанными ногтями вытаращил глаза. “Ну и дурак, – знойно болтала пенсионерка над сковородкой подгорелых блинков. – Такой капитал…” Вот была реакция разных слоев общества». Откровенно мещанская реакция.

Сразу скажем, что определение Лимонова-Савенко детским писателем – это, конечно же, не снижение его планки, не сатира-юмор. «Детский» – это высший комплимент Шаргунова. С одной стороны, писатель, достигший чистого, детского, чувственного восприятия жизни. А с другой – пишущий для таких же, как Шаргунов, «детей» с широко открытыми дерзкими пытливыми глазами, для поколения нового мира, избавленного от пороков старчества.

Дурак. Совершенно другой, не такой, как все. А между тем поступок молодого парня был на тот момент уникальным, на него мало кто был способен из литсообщества, которое давно утратило волю к смелому жесту. Мало того: поступок был искренний и совершенно естественный, в нем не было потуг самопиара, в котором его упрекают незатейливые умы. Кстати, через пятнадцать лет, придя в Госдуму, Шаргунов начал совершать аналогичные поступки: заступаться за конкретных людей, живущих в глуши и никому, казалось бы, не нужных..

Сергей всегда противопоставляет себя любой инерции, любому шаблону. Он не двинулся по проторенному пути. В какой-то момент нарочито практически повторил притчу о блудном сыне. Не пошел за отцом-священнослужителем, чтобы прийти в жизнь самому, с собственным уникальным опытом.

«Его усилия были в основном молитвенные. Конечно, я в детстве алтарничал, ходил со свечой впереди крестного хода. Взаимоотношения у нас таковы, какие и должны быть у любящих друг друга родных людей. Отец помогает мне с моим сыном Ваней. Но я же не отпрыск пекаря или ювелира. Стать священником – глубокий и серьезный выбор. На всю жизнь. Отец шел к этому долго, через опыты. Он достаточно мудр, чтобы знать простое и сложное: каждому своя дорога», – рассказал Сергей о взаимоотношениях с отцом Александром Шаргуновым в интервью «Политическому журналу».

В интервью журналу «Фома» он говорил о своей детской уверенности, что станет священником: «Я уже с четырех лет начал прислуживать в алтаре. Помню, как владыка Киприан (Зернов; архиепископ Берлинский и Среднеевропейский, почетный настоятель Московского Скорбященского храма на Ордынке. – А. Р.) вверял мне старинное окованное Евангелие размером с мое туловище, и я его держал. Я был уверен, что стану священником, когда вырасту, и даже играл в священника. Из-за этого тоже возникали всякие коллизии. Как-то раз папа очень на меня рассердился: к нам пришел какой-то гость, а я вдруг начал бегать, размахивая часами на цепочке, как кадилом, а потом взял мамин платок и стал трясти им, как платом над чашей. Папа, конечно, выставил меня вон» (http://foma.ru/litsemerie-huzhe-lyuboy-brani.html).

В России литература тесно связана с церковной кафедрой, вышла из храма. Сам Сергей шел к Церкви через свои личные опыты. Он сознательно как бы отходил в сторону от нее, чтобы потом прийти, подчиняясь внутреннему неизбывному зову и притяжению.

В свое время у меня самого было что-то подобное: в студенческие годы я буквально бежал с обряда крещения, потому что пришел на него не сам, привели родственники, записали без моего ведома. Бежал, чтобы через несколько лет прийти уже самому, к тому же батюшке и в тот же храм.

Сергей не разливает в своих произведениях чрезмерного елея. Наоборот, пытается проверить веру «на зубок». Ваня Соколов – герой шаргуновской повести «Чародей» – «скучал всякий раз, едва заходил в церковь», «про Бога он не знал ничего». В «Книге без фотографий» слесарь, пришедший чинить что-то в ванной, увидев, как маленький Сергей играет, сказал: «В попа играешь!» Слесарь рассказал, что раньше тоже ходил в церковь вместе с матерью, но потом посмотрел передачу и стал присматриваться, «что за люди там, старые и глупые, да те, кто с них деньги тянет, и до свидания. Спасибо, наелся!».

Слова эти напугали героя. Абзацем выше он писал, что любил торжественность храма, где служил его отец, и дома продолжал играть в священника. После сам стал служить алтарником. Далее пишет, что к «двенадцати мне стало скучно в храме». Хотелось приключений, например, нападения сатанистов, от которых он всех спасет. Описывает случай, когда неизвестный человек украл в храме икону и с ней убежал, за ним Сергей. Догнал, но ничего не мог поделать со взрослым мужчиной, тот просто побежал дальше. Так героического поступка не получилось, вместо этого возвращался с чувством стыда, будто это он вор.

За скукой пришло равнодушие. Это чувство он уловил, когда вместе со всеми стал прикладываться к мироточащей иконе святителя Николая. Потом были многочисленные поездки по монастырям, святым местам, но при этом сам «оставался безучастен». Это равнодушие могло бы закрепиться окончательно, так довольно часто бывает, но…

В самые бунтарские годы, в семнадцать лет, Сергей участвовал в пасхальном крестном ходе. Он шел и думал: «Похристосуюсь пару раз, потом выйду и покурю». Но никуда не вышел и слился с общей радостью празднования, «как будто притянуло к оголенному проводу». Он не устраивал «опыты» по принципу Достоевского – «вера моя через горнило сомнений прошла», – но всегда чувствовал реальность этого «оголенного провода».

В раннем рассказе «По дороге в Пермь» храм соседствует с колонией заключенных: «Храм не простой, одна из стен его ограды – кирпичная стена зоны, сверху увитая колючей проволокой». Зона ограничивает храм: нельзя подниматься на колокольню, чтобы с нее не увидеть, что делается в том мире. Так совмещаются посю– и потусторонний миры. Два мира, у которых одна общая стена. Там вертухай на вышке и зеки, идущие строем. Здесь – мальчик-дурачок, который из-за храма «приносит полную лопату темного жидкого дерьма». Автору-рассказчику четырнадцать. Вся эта картина вполне могла бы стать поводом для гневного обличения Церкви, на нее и за меньшее набрасываются, но не стала. А ведь такие большие искушения зацепиться за эту лопату дерьма, за колючку, за запрещенную колокольню и сделать из этого обобщающий символ… Но даже в четырнадцать лет понятно, что всё это соблазны-искушения, которые своей очевидностью норовят заслонить истинную суть, оболгать. Сергей учится отделять настоящее от ложного, подменного.

В рассказе «Скандал» герой приезжает на родину предков. У самых стен монастыря мужичок тараторит: «Бога нет, Бога нет, Бога нет». Сергей пишет: «Хула на Бога заменяла ему радость солнечного света». Смысл, свет может быть даже и в отрицании. Этот «круглый ухмылистый мужичок» – типичный пример рассуждений многих о Церкви. По его словам, попы в церкви картоху хранят, а деревянная часовенка – сауна. Так и у нас считают многие просвещенные головы.

Внешне этот путь через опыты может восприниматься совершенно непонятным. Можно выхватить лопату с дерьмом и сделать на ее основе далеко идущие выводы. Или другой случай: после подписания Сергеем обращения в защиту «Пусси Райот» протоиерей Владимир Переслегин обвинил его в «личном атеизме». Переслегин писал, что «для верующего совершенное Pussy Riot духовное преступление хуже убийства».

Свое открытое письмо Сергею он заключил словами: «Только публичный отзыв своей подписи до суда над кощунницами выкинул бы тебя из идущего в ад поезда. Бежать же вслед за ним и кричать: я там не еду – нечестно и глупо. В этом поезде тебе продали место, и ты в нем едешь: на боковой полке или в отдельном купе – не имеет значения. Пока ты не сделаешь этого – ты мой личный враг».

Напомним: летом 2012 года появилось обращение деятелей культуры по поводу суда над девицами из группы «Пусси Райот», решившими поплясать на алтаре в главном московском храме. Подписавшиеся считали, что девушки не совершили уголовного преступления, что их действия не подпадают под статьи Уголовного кодекса, поэтому их процесс компрометирует российскую судебную систему. В письме обращалось внимание и на то, что две девушки – молодые мамы. Подписал его и Сергей Шаргунов. После ему пришлось объясниться, излагая свою точку зрения на этот счет. Выходку в храме он назвал «свинством», причем «конформистским, вписанным в модный тренд наездов исключительно на Православие. Это такое дозированное богоборчество с оглядкой на “международное мнение” и оставлением за скобками любых других религий». При этом уголовное преследование девиц и заключение их в тюрьму он назвал неадекватной мерой, которая переводит их в разряд мучениц.

«Их поступок мне отвратителен, но он не для тюрьмы», – писал Сергей. По его мнению, «неадекватная репрессивность нынешнего государства – угроза для всех». Поэтому он и перечисляет в своем ответе всех неадекватно преследуемых, за кого он был бы готов подписаться.

В этом случае Шаргунов вновь продемонстрировал свою особую неконъюнктурную позицию – свой путь, который не вписывается в шаблонную логику. При этом и тогда, и позже он выступал против не выходивших из моды атак на Православие. К примеру, Ксения Собчак рядится для передового журнала в облачения православного священника и делает зверское выражение лица. Она не чувствует свою сопричастность с тысячелетней отечественной культурой, ей до этого дела нет. В ней она ощущает себя хозяйкой по праву приватизации – и по этому праву готова переоборудовать в ней всё на своей вкус. Ее так и тянет выкинуть в отношении Церкви какой-нибудь прикол в духе похабных карикатур французского журнала.

«Одна мишень – вера русского большинства», – написал по этому поводу Сергей. Он пишет о том, что сейчас Церковь – «мощный аллерген», отсюда и многочисленные нападки на нее.

Аналогичный свой путь у него и в политике, но об этом чуть позже и подробнее.

Сергей – симфоническая личность, бегающая крайностей и односторонностей, узости и неполноты. Он изначально стал совмещать в себе идеализм и реализм. Он говорит о совершенно простых и понятных вещах, о которых во «взрослом» обществе вроде как и говорить уже не принято. В Госдуму он шел, чтобы «милость к падшим призывать». Часто говорит, например, о добротолюбии, отзывчивости, совести, которые вполне, по его мнению, могут стать национальной облагораживающей идеей. Причем всё это вовсе не поток пафосных славословий. В своем сборнике «Битва за воздух свободы» он пишет: «Я призываю к смягчению нравов. И утверждаю: смягчение нравов в современной России – и есть национальная идея. Смягчение нравов вызовет смысловой рывок, преодолевающий тщетность бытия и дискриминацию людей».

Это не то «смягчение нравов», к которому призывает прогрессивная общественность. По Шаргунову, оно необходимо, чтобы преодолеть процессы отчуждения, разобщенности, которыми преисполнено общество. Внутренняя идеология страны, по его мнению, должна формулироваться как «добро, человечность, “теплые ценности”, человек человеку – друг, товарищ, брат». Возвращение человеческого братства вместо хаотизированных индивидуумов, впитавших идеологию «человек человеку – волк». Необходимо преодолевать вирус отчуждения между людьми.

Он за перерождение народа, за смену элит, за всероссийский кадровый призыв. Всё для того, чтобы «преодолеть отчуждение человека, народа от государства».

Его позиция – правда, «по чеснаку»: «Оставь надежду всяк сюда входящий – “по чеснаку” так должен звучать лозунг входящего в сей бренный мир. А литература живет “по чеснаку”, подлинно и глубоко, отчаянно, без иллюзий и компромисса. Но есть и другая, быть может, более локальная правда. Правда выживания, коли уж родился. Правда воспитания детишек. Правда строительства своей личности. Правда, скажу резко, косметологии, приукрашивания мира, той романтики, без которой жизнь – дрянной полусон в полумгле. Искусство имеет право быть искусственным и не может не быть таковым, иначе – скучно. Сегодня негативизм попросту скучен. От скуки надо двигаться к интересному. Героическое – заводит! Литература бесконечна, но и зависима от времени. Высший дух – презреть время. Если героя нет, его надо придумать», – рассуждали мы с Сергеем о предчувствии героя на страницах «Литературной России» (http://www.litrossia.ru/archive/item/4118-oldarchive). Это «по чеснаку» – вообще поколенческий лозунг, он – признак новой формации XXI века.

В свое время Валерия Пустовая сравнивала юного Шаргунова с самим Освальдом Шпенглером. Сравнение напрашивающееся: один известил всех о «Закате Европы», другой – выступил трибуном нового в России, насыщения ее свежей кровью. «В Сергее Шаргунове пишет молодость, а не литература», – писала Пустовая («Манифест новой жизни»). Его повесть «Ура!» она характеризует не литературным произведением, а «манифестом жизни». Это «голос крови», «зов будущего». Он «культивирует жизнеспособность и жизнь-деятельность». Говоря о Сергее, критик тоже переходит на лозунговость: «Шаргунов, новая русская кровь, уже чувствует в себе новую русскую душу». Вопрос даже не в текстах, а в личности, которая делается первичной, которая сама становится персонифицированным художественным произведением.

Он стал первым вестником нового: «Станет ли Шаргунов первым среди писателей новой культуры – неизвестно, однако он уже стал первым – вестником этой культуры, ее предощутителем», – пишет Роман Сенчин. Он называет Шаргунова «литературной конницей, за которой идет, взрыхляя почву, тяжелая техника». Пустовая писала, что и «новый реализм», который открывает Шаргунов, – это «дорога, а не граница» («Пораженцы и преображенцы»). Этой литературе свойственно преодоление любой ограниченности. Шаргунов – «воплощение поколенческой энергии преодоления. Он взрывает, опротестовывает современные реалии – возможностью их преображения». Он – сгусток этой энергии.

«Шаргунов, я считаю, создан для того, чтобы рубить сплеча, стилистические же изыски и эзопов язык не для него», – писал Сенчин, также подчеркивая его энергичность. По этой своей энергетике Сергей во многом родственен Захару Прилепину, который также являет собой концентрированную энергию действия.

С другой стороны, осторожный критик Сергей Беляков называл Шаргунова фантомом, миражом: «Проза раннего Шаргунова – это проза впечатления, impression. Попытка схватить реальность за фалды и показать ее читателю. Посмотрите, что я увидел/вспомнил. Повествование дробится на эпизоды, переходы между которыми обычно “проглатываются”. Такой способ организации текста не лишен смысла, он отсылает к свойству человеческой памяти – запоминать разрозненное, не сплошную ленту событий, а эпизоды, фрагменты. Интеллект потом может попытаться соединить эти осколки, создать мозаику.

Но мозаика у Шаргунова складывалась плохо. Кроме того, избранный путь был все-таки самым легким из возможных. Трудно создать интересный сюжет, трудно населить повесть самобытными и колоритными героями. А записывать собственные мысли и впечатления, пусть даже и приправляя их соусом экзотических метафор, и приятней, и легче» («А был ли мальчик?», http://www.vz.ru/culture/2008/9/4/204037.html).

Эта шаргуновская импрессионистичность, на которой делает акцент Беляков, – следствие авторского мировидения, в котором за внешними объективированными образами, воспринимающимися так или иначе, всегда присутствует неявное, сокрытое. Сергей сознательно, особенно на ранней стадии, писал мазками, как бы дробил реальность, оставляя между ее проявлениями зазоры, через которые мог бы проглядывать, проявляться сокровенный план – мистическая суть. Он нарочито оставлял подобные просветы, в которые мог погрузиться вдумчивый читатель, которому мало лишь внешнего повествовательного плана. Иногда он даже как будто отваживает от него, нарочито выставляя напоказ собственное «я».

Многие силятся разглядеть в Шаргунове искусственность, проектность. Марк Липовецкий применительно к Сергею говорит о «невянущем обаянии фигуры романтического художника, “агитатора, горлана, главаря”» («Пламенный революционер: случай Шаргунова»). Ольга Лебедушкина отмечает, что это был идеальный автор для «Нового мира» и его стоило бы выдумать. По ее мнению, Олег Павлов не смог стать лицом «нового реализма», и тут как нельзя лучше подошел Шаргунов («Новое поколение в поисках утраченной простоты, или Децл как прием»). Вот якобы и вывели литературные селекционеры особый формат глашатая «Нового мира»…

«Герой, он же автор, разумеется, с раннего детства “выламывается” из своей среды. В семье, антисоветской и православной, он остается безразличным к религии. В школе не вступает в октябрята («первым за историю школы») и в пионеры тоже не вступил (хотя в 1990 году это не такой уж и подвиг). Во времена перестройки, когда все глумятся над Лениным, защищает вождя. В 93-м, 13-летним ребенком, отправляется на баррикады защищать Белый дом. Знаки избранности преследуют героя», – пишет Липовецкий в своей язвительной колонке.

Критик также бросается на внешнее, на то, за что, как правило, цепляются все критики Сергея. Он заявляет, что в писателе проявляется лишь «имитация душевной сложности. Вернее, поза романтического героя, раздираемого душевными муками. Приглядевшись к жизнеописанию Шаргунова, нетрудно заметить, что он постоянно позирует перед невидимой фотокамерой». То есть опять же мы имеем полное отождествление автора и его героя. В то же время эта невидимая фотокамера, если она и на самом деле присутствует, вполне могла бы быть, например, оком совести, с которым автор постоянно соотносит свои поступки. Тут есть что-то и от сенчинского раздвоения, от попыток посмотреть на себя со стороны, провести эксперимент с самим собой.

В этом мнимом нарциссизме писателя Липовецкий обрел благодатную почву для обличения: «Он позер, ему позарез нужно, чтобы на него непрерывно смотрели, восхищались, жалели». По мнению поверхностного критика, «романтическая поза великолепно освобождает от рефлексии». Что, если важен не взгляд других, а собственный? Что, если он не рассылает другим собственные фотографии, постеры, а сам отпечатывает их для себя, чтобы всмотреться в них, проанализировать, понять? И это тоже важное послание и пример: не быть позой перед взором других, а настоящим перед самим собой. Так он тренирует свое внутреннее, интериорное зрение.

На упреки о том, что писатель пишет только о том, что видит, Шаргунов ответил в статье «Быть беспокойным и упрямым», где говорит о том, что «персонаж из книги – лицо собирательное, озерцо, отражающее чьи-то лица». И приводит в пример свои повести «Как меня зовут?» и «Малыш наказан», героев которых стали соотносить с реальными людьми.

Свой принцип он формулирует, как и Сенчин: «Надо писать либо о том, что очень хорошо знаешь, либо о том, чего не знает никто». Проза должна «нагло и жалобно перекликаться сиюминутным», «хвататься за ускользающее «сейчас». Проза должны быть актуальная и провокационная.

При этом он сказал мне в одном из интервью: «Я не бунтарь, не эксцентрик, а живой здравомыслящий человек, который хотел бы не только писать, но и своими знаниями и способностями послужить обществу и Родине. Но надо разделять художника и деятеля. Да, как автор наедине с текстом я одинок, мятежен и ищу бури. Мои взгляды не в прозе и стихах, где вымышленный мир, огнь экзистенциальных вопросов и нагота сердец, а, разумеется, в публицистике и в выступлениях». Он все тот же романтик и реалист в одном.

Его ранняя проза – не нарциссизм, не гипертрофированное самолюбование, а скорее особое воспитание чувств, проверка, испытание своей личности. Он подвижнически закаливает собственную сталь. «Нельзя просто обижаться, и точка, тогда на тебе будут воду возить. Надо вставать снова и снова и двигаться дальше, не слабея, а делаясь прочнее. Уязвленность личности – отправная точка для свершений», – сказал Сергей в интервью изданию «На Невском» (http://shargunov.com/intervyu/sergey-shargunov-hotelos-postroit-gorod.html).

В так называемом «Романе 16 авторов», который был опубликован в журнале «Урал», Сергей пишет главку «Совесть». В ней ставит вопрос о совместимости совести и публичности. Возможна ли жизнь по совести для политика, предпринимателя, журналиста?

Свой принцип Сергей формулирует как «ситуационизм»: «Ты должен всеми силами приближаться к честности в каждой конкретной ситуации». Чтобы окончательно не превратиться в куклу (сенчинского «чужого»), можно найти выход в самолюбии, которое возвышается над выгодой и совсем не противоречит совести. Самолюбие – это «любовь к себе перед четким зеркалом, а не в глазах других», особое «внутреннее знание». Честность – «кусок чистого пространства» для личности, это совершенно иное, нежели механические поступки куклы. Совестливость вполне может переломить исход борьбы личности и куклы в каждом человеке.

Наша жизнь – дом, заваленный мусором. Давление этого мусора настолько велико, что он самого человека превращает в куклу, загоняет его в «формат». Не мусор в нем – только настоящее, человеческое, то что возвышает: «Минуты, озаренные влюбленностью, обжигавшие гордостью великодушного завоевателя, минуты нежности с ребенком, минуты, когда переживал за других, когда писал увлеченно, когда перечитывал, видя, что написал хорошо, когда бросал боевые кличи от чистого сердца. Остальное как-то бессовестно, суетливая скверна».

Помочь освободиться от этой личной форматности, от пут мусора, может личная честность, личное «я» перед зеркалом – и в этом нет никакого нарциссизма. Это и есть личное внутреннее делание. Погружение вовнутрь, в себя. Наполнение светом себя внутреннего, после чего ты начинаешь светиться и для внешнего мира, освещать его. Практически исихастский круг. Отсюда и шаргуновский мистицизм – вполне умеренный, без сектантства и эзотеризма. Мистицизм этот является проявлением его гражданской позиции. Таким был и его святой покровитель Сергий Радонежский.

В интервью «Политическому журналу» Сергей как раз и отвечает на вопрос о сочетаемости в нем мистика и гражданской активности: «Всё, что происходит с нами, – мистично, как и то, что происходит в общественной жизни. Я надеюсь на промысел, жизнь человеческая и написана, и пишется одновременно. Очень многое происходит неспроста. Я часто предчувствовал, когда что-то должно было стрястись со мной. Жизнь всё время подбрасывает выбор. А где этот выбор, где эта невидимая брань, ее же вроде как и нет. На самом деле – есть! У всякого были и будут колючие часы, когда ты этот выбор обязан совершить. И существует мистика страны, истории, а с другой стороны – социальная логика, потому что мистика по-своему логична. Это, прости Господи, программная заданность. То есть мистика имеет свою механику».

Еще Сергий Булгаков в своем труде «Православие» писал о мистическом реализме, который заключается во всем православном богослужении. Это возможность «видения миров иных». Проявления этих миров и есть чудо. По Булгакову, «мистика есть воздух Православия», ею преисполнена вся окружающая действительность, она переносит человека из видимой плоскости в многомерное пространство, где становятся четко осязаемы истинные причинно-следственные связи.

Мистика – это в первую очередь возможность чуда, которое преображает «карту будня». Солнце, которое прорывается сквозь тучи непогоды.

Возьмем для примера небольшой рассказ Сергея «Полоса». История, которая в нем излагается, идентична сенчинской повести с одноименным названием: сюжет спасения пассажирского лайнера в Коми благодаря заброшенной взлетно-посадочной полосе, за которой следил всего один человек. У Сенчина это Шулин. У Шаргунова – Алексей Петрович Соков с «яркими, как у маньяка», глазами.

«Гребаная полоса», которая упиралась в болото, стала последним смыслом жизни героя. Его даже дочь воспринимает чокнутым. За идиота Сокова принимала и ныне покойная жена. Он следит за этой всеми забытой бетонкой, как за кладбищем с родными могилами (подобное сравнение есть и у Сенчина). Его дом разрушался, а он всего себя отдал полосе – потенциальному пути вверх и к спасению. Боролся с грибниками и их машинами, приходилось общаться и с бандитами. Всё для того момента, когда он услышал знакомый шум в небе, отчего «сжало сердце». Тогда и произошло чудо спасения лайнера, которому из «мрака деревьев» мелькнула спасительная полоса.

Так вот получается, что это чудо детерминировало всю жизнь Сокова, он был подчинен, запрограммирован на выполнение этого провиденциального задания. Это был его крест. Сенчин во всей этой истории также видит чудо, но это чудо подвижничества, которое ежедневно совершает Шулин. Оно в полной мере зависит от его воли и сил. Сенчинский Шулин преображает реальность, но вовсе не подчиняется изначальному заданию, своему предназначению.

«Порядок нужен! А то мало ли…» – говорит шаргуновский Соков. Этот порядок – эманация космоса, противостояние хаосу и разладу. В этом разница подходов: человек вписан в развертывающуюся книгу реальности, это элемент узора в огромном орнаментальном полотне, у него есть свое особое место, свое задание, предназначение, которое он должен понять и реализовать, иначе весь строй постепенно может распасться, весь орнамент превратиться в бессмысленную мазню. В этом мистика Шаргунова, который видит за человеком его долг, его крест. Именно поэтому так важен ответ на вопрос: «Как меня зовут?» Иначе ты потеряешь себя, не обретешь свою миссию и вместо строя ты умножишь хаос вокруг себя.

В повести «Ура!» Сергей пишет, что «жизнь дана целиком, с самого рождения. Отсюда возможность заглянуть вперед, узнать будущее». И в рождении, детстве – квинтэссенция будущности.

Поэтому так и важен для него образ детства, все мельчайшие воспоминания, детали оттуда. В них отгадки, ключи тайн. Там содержится чистое «я» в развитии, становлении. Детство – то зеркало, которое можно поднести к себе настоящему, взрослому. В детстве содержится квинтэссенция, мистический смысл настоящего и будущего. Детство – зерно, которое дальше будет прорастать, во многом обуславливая все последующие процессы. Но эта детерминация свободна – ты можешь потерять связь, забыть, лишиться зеркала, через которое мог бы воспринимать себя, мог бы стать одиноким. Детство постоянно идет параллельно настоящему развитию событий, это твой двойник, это подтекст жизни, его фундамент, который далеко не завершен и не перечеркнут временем. В нем есть промыслительное. Это чародейство, через него можно узреть мистические просветы. Понять истинный смысл настоящего, который постоянно ускользает.

Сергей пытается вспомнить, нащупать моменты мистического чувства, видения, связанные с детством. Такой он приводит в повести «Ура!», когда на войне погиб его дед, а отец «вдруг зарыдал, бросился к матери на кухню. “Что, что такое?” – “Папку убили, папку убили!” – кричал… Был больно бит, но, заходясь в отчаянном плаче, повторял: “А я же не виноват! Папку убили!”».

Дети «эстетичны, видят мир, как цветную летнюю кинопленку», пишет Сергей в эссе «ААП!» В повести «Ура!» он говорит о своей цели: «вновь увидеть мир надежным и ясным – закрыть глаза, протереть глаза, вернуть детское чувственное восприятие жизни». Побывав в Чечне, он пишет, что «эта земля населена детьми» и «дети здесь главное». Нохчи – «дети Ноя».

Для Сергея важен образ отрока Варфоломея, который через чудесное преображение, научение грамоте, а после через подвижнические труды стал святым Сергием Радонежским. Образ этого святого в свое время ему подарила Анастасия Ивановна Цветаева. Момент этого перерождения он и пытается ухватить.

В картине мира Шаргунова детство противоположно, но в то же время родственно смерти – всё это квинтэссенция жизни. Тема смерти – одна из основных у Шаргунова, она неизменно присутствует в его текстах, будучи связана с этим самым перерождением.

Это сильнейшее впечатление Андрея Худякова – героя повести «Как меня зовут?» – от увиденного мертвого тела в гробу во время отпевания в храме: «Черная кусачая дыра, над которой вьется дымок. Умиравшая желала кусаться, так понял». Этот труп отпечатался в памяти, при воспоминании он «наплывал, кусался» (собаки, которые набросились на героя в повести «Вась-Вась»). «Помешанный на смерти, он искал любви», – пишет автор о Худякове. Тот же Худяков в своем дневнике задается вопросом: «А если я возьму и напишу книгу о смерти, о сути суеты…» И через абзац приходит к выводу, что никого не жалко и нельзя жалеть, ведь смерть не пожалеет.

Важнейшая для Шаргунова дата – 1993 год – время похорон и рождения нового. Год окончательного прощания с прежней страной и установление новых порядков. Это касается и его самого. Автор рассказывает, как юную Таню Брянцеву, героиню романа «1993», посетил «вирус смерти». Мысль о ней стала ее преследовать, она думала о ней, «засыпая и просыпаясь, потому что со смертью ассоциировалась крапинка» на потолке.

В романе «Птичий грипп» главный герой рассуждает о членах лимоновской Национал-большевистской партии, как о последних идеалистах (в повести «Как меня зовут?» аббревиатура НБП расшифровывается как «Ненавижу Большую Политику». На этой ниве подвязался двоюродный брат героя из Екатеринбурга Игорь – один из тех самых русских мальчиков, ставших предметом пристального наблюдения автора). Они не забывают в отличие от многих, что «смерть правит миром», и хотят «высечь искру безумную между смертью и любовью» и запустить вечный двигатель сопротивления. Любовь – главный антипод смерти. Сергей знает, что «смертию смерть поправ» возможно только через силу любви.

Важно еще и то, что сама «Россия – территория между жизнью и смертью, волшебная земля, место смыслов и необычайных свобод», как сказал Сергей в интервью «Книжной витрине». Эта «волшебная земля» наполняет его светом и витальными силами: «Родина радует всегда. Радуют родные люди. При любой исторической погоде. Жить здесь – кайф. Особенно на фоне того, что факт человеческой жизни, просто существования на белом свете – награда это или наказание – до конца осмыслить не суждено никому».

Россия – свет миру. Через этот свет и рождается жизнеутверждающая философия Сергея. В интервью изданию «На Невском» (http://shargunov.com/intervyu/sergey-shargunov-hotelos-postroit-gorod.html) Сергей проговорил: «О глобальном контексте глубоко задумывался еще Достоевский, призывавший писателя к “всемирной отзывчивости”. Думаю, русскому человеку – в его лучших проявлениях – эта отзывчивость всегда была свойственна, поэтому Россию называли “светом миру”. “Спасись сам – и тысячи вокруг спасутся”, – говорил святой Серафим Саровский. То есть озаботься Байкалом, накорми голодных, собери беспризорников, дай квартиры молодоженам, усиль “фактор культуры” на ТВ – начни с себя, Россия». Это позиция жизни, а есть другая – смерти. Анна из мамлеевских «Шатунов» выводила: «Какое наслаждение считать себя не просто центром мира, но и единственно существующим. А всего остального нет. Тень. И даже не тень… А как бы нет». Шаргуновская формула другая: узнать себя, вести внутреннюю брань ради мира, в какой-то мере стать светом для него.

Начало пути

С чего всё начиналось? Со стихотворения, сочиненного в четыре года. С того, что в шесть лет стал делать книгу, о которой пишет в «Книге без фотографий». В этом возрасте его манила запретность, ведь у отца был подпольный типографский станок, а ему самому часто в руки попадали книги, отпечатанные на принтере. В своей первой книге шестилетний Сергей рисовал пострадавших за годы советской власти священников, рисунки сопровождал детскими каракулями. Цензура в лице родителей изъяла эту первую книгу, которая была сожжена. После этого он сам ушел в подполье и «продолжал рисовать и писать протестные памфлеты и запретные жития».

Лет с четырнадцати стали копиться рассказы. Писались и стихи: параллельно с журфаком МГУ он поступил и в Литинститут на семинар Олеси Николаевой. Но в 17 лет стихи «прекратились». То, что они вернутся, Сергей надеется до сих пор.

«Я с детства хотел писать. И даже писать научился раньше, чем читать. Брал книги и копировал слова, и для чего-то каждое обводил в рамочку. Потом было взросление, и в девятнадцать лет взял свои рассказы и пошел в журнал “Новый мир” – знал, что это самый главный литературный журнал. Чуть позже случилась премия “Дебют”. Я отправил туда в большом желтом конверте свою повесть про любовь и неожиданно получил премию в номинации “Крупная проза”, обыграв сорок тысяч соперников. Вышло пять книг. А всё началось – с инстинкта писательства. В два года я вскочил на постели и продекламировал: “В моем окне живет луна. Какая твердая она!” Вот – уже тогда эпитет применил: “твердая”», – рассказал Сергей в одном из интервью.

Мало того, писательство он воспринимает не просто как инстинкт, но в качестве личной судьбы (аналогичные ощущения, к примеру, у Германа Садулаева). Он ставит опыты, пишет свою судьбу, через которую естественным образом выходят и книги: «По мне, писатель – судьба. Всегда есть подстрочный гул личности. За строчки платят жизнью. С детства было чувство какой-то важной отдельной задачи, пытаюсь понять, в чем она, а пока живу как нравится, сочиняя книжки и не уклоняясь от вызовов. И воспитание любимого сына Вани, и прорыв на думские выборы, закончившийся паникой власти, и поездки на войну – часть художественного опыта. Да, это вызовы самой жизни, в экзистенциальном смысле, и дразнящие манки истории…» (интервью газете «Книжная витрина»).

Литература имеет особое значение, через нее можно прикоснуться к сути явления. Жизнь в литературе сродни подвижническому пути: «Литература – нечто литургическое. Это огромный и тяжелый крест – идти к тому, чтобы писать хорошо, и просиять. Нужна безоглядность. Здесь надо жертвовать успехом у “мира”, карьерой, комфортом», – говорится в интервью Шаргунова «Политическому журналу».

Писание предшествует у него не только чтению, но и его личности. Он сам – медиатор, проводник текста, который всегда первичен, ведь соприкасается с тайными мистическими пластами, чудом, составляющим границу жизни и смерти. «Литература двинулась раньше, чем фигура, книги маршируют впереди, возле носков башмаков», – отметил он в том же интервью «Книжной витрине», отвечая на вопрос о жизненном проекте, о самопиаре. Писательство для Сергея – это не просто личностная прихоть, это проекция того, что многим больше и первичнее его. Это такое же его предназначение, как у отрока Варфоломея, который кричал еще в утробе матери, когда она посещала церковь. Те крики стали началом нового взлета русской святости. Стихотворение про луну двухлетнего Сергея в чем-то сродни этим крикам. Всё это не фатализм, а служение, крест.

Новое литературное время Сергей Шаргунов открыл через манифестацию своего «я», через утверждение необходимости прорыва – нового литературного направления. В 2000 году в третьем номере «Нового мира» выходит подборка из четырех его рассказов «Как там ведет себя Шаргунов?..» Такое название предложил заведующий отделом прозы журнала Руслан Киреев. Оно мало соответствует содержанию, но, возможно, было важно для журнала в качестве алиби, объясняющего причину ставки на юное дарование. Под занавес 2001 года в том же «Новом мире» был напечатан его манифест «Отрицание траура». В следующем году – повесть «Ура!» («Новый мир» № 6, 2002).

Первые рассказы повествуют о русских мальчиках – одержимцах идеей, которая извращает их настоящую суть, становится фатумом, ведущим в смерти.

В рассказе «Бедный Рязанов» «девятнадцатилетний Андрей Рязанов возлюбил ближнего своего как самого себя». Дело было в том, что отождествление себя с посторонним миром вело к обесцениванию и обессмысливанию для Рязанова понятия «я» до такой степени, что к нему автор в финале применил эпитет «стеклянный». Он растворился в окружающем, так как сам стал прозрачным, потерял свое «я». Личность незакаленная, неиспытанная, а потому мнимая. В этих ранних рассказах было очевидно влияние Юрия Мамлеева, к которому Сергей всегда относился с величайшим почтением.

Рязанов вместе со своей подругой только и делал, что думал о смерти. Постепенно он стал незримой тенью, прозрачным недоразумением, которое никак не проявляет себя в жизни. В рассказе появляется и Шаргунов, с которым Рязанов недавно стал приятельствовать, так как они «сразу поняли друг друга». Шаргунов был «всё понимающий».

Герой рассказа «Молодой патриот» – Иванов, которому неумные родители, журналисты-международники, дали имя Иван (кстати, глава с аналогичным названием есть и в повести «Как меня зовут?»). Вся история состоит из того, что парень «нажрался в брутальной компании» и умер. Иванов числил себя за патриота, причем «был почвенником не в каких-то театральных значениях, а в том смысле, что любил просто почву». Так вот в той самой брутальной компании в пьяном угаре он стал есть землю, запивая водкой, а после «бежал по пустынному городу, ощущая себя русским». Бежал, пока не был сбит автомобилем и его не отбросило на газон. До этой нелепой смерти в метро была «живая ситуация»: мужичок лет шестидесяти с бабенкой отплясывали и пели частушки в центре вагона, не требуя за это никаких денег. Как пишет автор, «Иванов любил этих плясунов всем сердцем, но они занимали молодого героя не более, чем наглые лягушки дождливейшим летом или русский укроп и петрушка на прополотой грядке…» Патриот любил почву – абстрактный образ, мало связанный с реальностью. Всё в нем было искусственное, неживое, он и с подругой-то «спал для порядку». В какой-то мере перехватил эстафету от родителей-журналистов, которые в новых реалиях занимались бизнесом.

Иванов недалеко ушел от Рязанова. Тот стал стеклянным, окончательно незаметным, этот – слился с газоном, ставшим материализацией безжизненной абстракции, засевшей в его голове: «“Ыван, гордис! ЫВАНГАРДИСТ!” – гудело в юношеской головушке, полной водки и почвы». Какая-то кафкианско-пелевинская интонация улавливается в этих ранних рассказах Сергея. Она будто оформляет лозунг Маяковского: «Ненавижу всяческую мертвечину! Обожаю всяческую жизнь!»

В рассказе «LOVE STORY» 21-летний Ермаков лежал с тяжелой простудой, но тут его маленький брат сказал, что умер Ленин. Рано утром Ермаков пошел в мраморный зал прощаться с вождем. Через сутки молодой парень скончался, матери предложили написать на могильной плите «Любовь побеждает смерть», но она отказалась. Чем был прощальный поцелуй в ленинский голый лоб – реальностью или горячечным бредом – сложно сказать. Реальность иногда совершает странные выверты: Иванов по пьяни наелся любимой земли и погиб под колесами, на газоне. Больной Ермаков пошел прощаться с Лениным – и это тоже любовь.

Так ранний Шаргунов устраивал особые опыты с реальностью. У тех же мамлеевских «шатунов» «жить значило пропитать своим потусторонним видимую жизнь». Русские мальчики Шаргунова, попавшие в сети идеи, пропитывают свою жизнь искусственными формулами, идейными мнимостями, и потому сами становятся симулякрами, отчужденными друг от друга. Крайняя их степень – нежить мамлеевских «шатунов».

Рассказ «Таланты и Поклонова» первоначально мыслился в качестве первой главы романа идей о русских мальчиках в смутное время. Странные современные молодые люди, которые бродят по земле в поиске себя. Бессмысленные люди, все дороги которых идут в клуб, где звучат странные песни про «ненависть в наших сердцах». Кидающие снежки в пожилую дворничиху Поклонову на каком-то пьяном азарте. Они демонстрируют оторванность, они, как взвесь, как этот снег, который раскидали, а Поклонова пытается собрать. Они не являются приятелями, просто случайно собрались по дороге в клуб, с которым соседствует дворницкая Поклоновой. В финале троица случайных приятелей так же быстро рассыпалась, как и собралась: «Разъехались в разные стороны не просто незнакомцами, но как бы врагами».

Конечно, в этой первой новомирской подборке еще сложно предугадать скорый манифест «Отрицание траура» и повесть «Ура!». Собственно, она была довольно обычной для начинающего писателя. Смесь реальности, сдобренная специями фантасмагории, постмодерна, обаянием прозы Мамлеева. Но именно через эту подборку, через осознание скуки писать по проторенной, ставшей типичной колее и произошла манифестация автором своего «я». Осознание необходимости своего голоса, и не только голоса одиночки, но и голоса поколения, осознание необходимости манифеста.

Сергей сымитировал тот траур, который он после призвал отрицать. «Как там ведет себя Шаргунов?» – на этот вопрос автор сознательно не отвечает, да и вообще сам он почти здесь не проявляется, если не считать себя четырнадцатилетнего да эпизодического персонажа, о котором только и известно, что он «качественный» и «всё понимающий» пацан. Вопрос «как там ведет?» он здесь только формулирует, задает себе, чтобы ответить на него позже.

В ранних рассказах Сергей еще только изучал людей, оттачивал стиль. Применял на практике свое особое зрение, о котором писал Прилепин в рассказе «Ботинки, полные горячей водкой»: «Зрение он имел непонятное мне, видел редкие цвета и удивительные полутона». Это была его рекогносцировка. Видящий редкие цветы Сергей в манифесте «Отрицание траура» говорил уже совсем о других цветах.

Шаргунов взыскует широты, он категорически против односторонности, в которую впадают русские мальчики. Еще в повести «Как меня зовут?» Андрей Худяков в своем дневнике жаловался на отсутствие широты у людей. Одни зациклены на «доброй погодке и купюрах», другие – «одержимцы» со своей однобокой правдой: «А широта где? Чтобы не мещанство, не маньячество, не штамп, а широта…»

«Миру идей и миру действительности несвойственны застылость и определенность», – писал в свое время Дмитрий Лихачев о Федоре Достоевском («Достоевский в поисках реального и достоверного»). По этому же принципу действует и Шаргунов, отлично понимающий, что любая ограниченность, односторонность ведет к закостенелости и смерти. Мы ведь отлично помним, что и на убийство Раскольникова подтолкнула маниакальная подчиненность идее. Чтобы стать человеком, необходимо быть свободным от этого, поэтому Сергей и зовет к свободе от идеологических шор.

Идеология – искусственна, жизнь – мистична, непредсказуема, часто нелогична для тех, кто не может понять ее сокрытую логику. Одержимец идеей становится стеклянным и исчезает. Подчиненный высшему предназначению-кресту отрок преображается в святого Сергия. Русские мальчики с «детскими ручками» и «детскими личиками», насмотревшиеся «Бригады», пошли кошмарить лавку с «мобилами» (эссе «Это веселое имя – “Бригада”»).

Русские мальчики стекленеют, превращаются в кукол, умирают. И это неправильно. Сергей призывает исправить это и «вернуть всему на свете соль, кровь, силу» – это наш общий долг – пишет он в том же эссе.

Его русские мальчики – многоточие. «Что ждет нашего героя?» – вопрошает автор в самом финале повести «Как меня зовут?». Сергей ждет от него вестей, чтобы понять, кем он был, кем будет, ведь уже завтра «может стать совершенно другим». Пока же Андрей устроился почтальоном и разносит чужие письма и газеты, чтобы через какое-то время сформулировать и свою весточку. Сергей после неудачной попытки в 2007 году взять штурмом политический олимп, устраивается дворником. На стальном листе лопаты он отпечатал фотографию своего одиночества, но в то же время получил и уверенность. Помним: «Уязвленность личности – отправная точка для свершений»…

«Если доживу – то лучшие книги случатся в тридцать и позже», – заявил Сергей в интервью «Книжной витрине». Тридцать уже давно исполнилось. Шаргунов вполне готов к тому, чтобы раскрыться новыми книгами.

В уже упоминавшемся рассказе «Ботинки, полные горячей водкой» Захар Прилепин отмечает «насмешливые и всё понимающие глаза» Саши-Сергея («всё понимающим» предстает эпизодически автор-герой Шаргунов и в рассказе «Бедный Рязанов»). После описания глаз Захар переходит на лицо: «Мимика его лица играла марш. Он, обладающий идеальным слухом на слово, умел пользоваться пафосным словарем, мог себе позволить». Шаргуновский марш, играющий клич «Ура!».

Дальше описываются повадки Саши, который «был яркий, звенел голосом, нес себя гордо, и вся повадка его была такой, словно у него в руках – невидимое знамя. Младшему давалось многое, но он хотел еще больше». Он любил политику, «ему нравилось находиться внутри нее и делать резкие движения».

Дадим еще слово Захару, который особенно отмечает шаргуновскую энергетику и оптимизм. Перед первым интервью с Сергеем «Будет ярко и жарко!» (такой же заголовок в 2012 году дали своему новогоднему поздравлению новые редакторы сайта «Свободная пресса» http://svpressa.ru/society/article/62763), которое позже вошло в сборник «Именины сердца», Прилепин так пишет о нем: «Эмоциональный, взрывной, яркий Шаргунов либо сразу очаровывает, либо отталкивает раз и… если не навсегда, то надолго.

Я отношусь к числу первых, очарованных, чего и не скрываю.

Сергея я не раз встречал на литературных семинарах, и, право слово, его черную башку, с наглыми, веселыми глазами просто невозможно не заметить в любой толпе, на любой вечеринке, за любыми пьяными писательскими столами, где каждый третий непризнанный гений, а каждый десятый и вправду талантлив.

Но талант одно, а человеческая энергетика – другое; бывают таланты неприметные и тихие. А от Сергея замечательная человеческая энергетика просто прет: упрямо, жестко, уверенно, страстными рывками. Он словно вгоняет себя – в историю, в литературу, в политику, в жизнь. У него получается: и лишь потому он и раздражает многих.

Вышли три его романа – “Малыш наказан”, “Ура!”, “Как меня зовут?”. Восклицательный и вопросительный знаки в названиях двух романов Шаргунова тоже, мне кажется, говорят о его эмоциональности, о его вопросах к миру, о его ответах миру.

Сам Сергей более всего ценит свой первый большой текст – “Малыш наказан”. Я же более всего люблю другую вещь – “Ура!” и всерьез, самоуверенно называю эту книгу классической.

Особенно дорог мне в ней тот оптимистический человеческий заряд, который так редко встречается в русской литературе».

Летом 2015 года, представляя гостей своего первого пикника «Традиция», Захар в своем Фейсбуке набросал портрет Сергея:

«Он словно вгоняет себя – в историю, в литературу, в политику, в жизнь. У него получается, и лишь потому он раздражает многих.

Но и восхищает многих.

Недавно патриотическая общественность, старые солдаты консервативного фронта, сидящие на позициях с конца 80-х, с горбачевских, с ельцинских времен провели целый круглый стол, где обсуждали в первую голову Сергея.

“Ох, почему ж ему столько внимания?!” “Ах, отчего же ему столько почестей?” “Эх, отчего ж на его месте не я?”

Знаете, всякий находится на своем месте.

Сергей меня всегда удивлял чем: тонкая, казалось бы, кость (но всегда очень крепкое рукопожатие), тонкие, да что там, почти изысканные, черты лица (при этом насупленный, дерзкий, весь насквозь мужской вид), умышленно рафинированная, игровая, ломкая ранняя проза – с таким набором обычно существуют юноши, склонные к меланхолии, к созерцанию, к неспешности.

А в Сереге всегда клокочет бешеная энергия.

Человеческие страсти, неуемный талант, влюбленность в свою Родину, глубокий интеллект, ну и немного тщеславия – куда без него? – всё это движет им, в итоге Сергей действительно всюду: гроздь отличных романов на книжных полках, а вот он уже на Донбассе с Моторолой в обстреливаемом доме, а вот он в большой политике, а вот он на любых каналах ТВ – званый и желанный гость, прекрасный полемист, а вот у него свои программы на радио (Сергей работает как часы, как железная машина с тонкими железными костями), а вот у него – у нас! – “Свободная пресса”, лучший патриотический сайт.

Главный демократ среди патриотов, главный патриот в среде демократов. Как и положено русскому писателю, как завещал нам великий Пушкин.

Кто тут смеет сказать, что Шаргунов занимает слишком много места? Иди и займи его место, дядя, – и у тебя через сутки сломаются все механизмы, вылетит пружина изо лба, ролики покатятся по полу, шестеренки задымятся.

При том, что вы видите только верхнюю часть айсберга “Сергей Шаргунов”. Я знаю о нем втрое больше. И никому не скажу.

Удивительный и загадочный человек».

Антиисповедь страсти

За эту повесть-«поэму» он получил свою первую премию. Ее он отдал «детскому писателю» Савенко. Этот жест прозвучал.

По словам самого автора, «“Малыш наказан”, прежде чем получить “Дебют” и многим полюбиться, был отвергнут и журналами, и издательствами». Скептически отнеслись к «поэме» и критики. «Дробью юного барабанщика» назвала «поэму» Лиза Новикова. Наверное, потому, что уже на первой странице «барабанщиком» называет своего героя сам Сергей, когда тот стучался в алую дверь своей будущей возлюбленной. «Написано ясно и отчетливо. Автор, лауреат молодежной литературной премии “Дебют”, бравирует молодостью, словно Максим Галкин, воинственно заявляющий с плаката: “Мне – 26”. Но, как это бывало и в прошлые времена, в тексте начинающего автора – а Сергей Шаргунов зарекомендовал себя тем, что отдал премию заключенному Эдуарду Лимонову и публикуется в газете “Завтра”, – уже проглядывает тоска вечного комсомольского лидера», – пишет критикесса (http://www.kommersant.ru/doc/341546).

Другой критик, Мария Ремизова, героя «Малыша» назвала «маленьким инфантильным ребенком» с комплексами нарциссизма. Причем этот комплекс «у него самого инфантильного свойства, любит-то он себя совершенно по-детски, замечая лишь внешние, отражающиеся в зеркале, качества своей натуры» (http://magazines.russ.ru/znamia/2003/12/remizova.html). По мнению критика, и в повести «Ура!» «всё тот же тинейджер, примеряющий разные прикиды – вот это мне пойдет? А это? А в этом я как смотрюсь?.. Собственно личностного здесь почти и нету – так, дешевенький маскарад. Впрочем, еще одно осталось неизменным – отношение к окружающим. Любой, кто попадает в поле зрения Шаргунова, сильно проигрывает в сравнении с ним – в его, естественно, интерпретации». Ремизова сделала вывод, что Сергей «просто-напросто вновь красуется в очередной своей роли, наслаждаясь сознанием того, что ни на кого не похож». Дальше критик пророчествует, что Шаргунов «выглядит гораздо более прагматичным. Еще лет десять, и он станет наверняка очень солидным человеком. В молодые годы шалить непредосудительно».

Логика понятна: целеустремленный комсомольский лидер со временем выбьется в партийные бонзы и станет большим начальником. Критики, по всей видимости, буквально поняли откровения главного героя книги Локоткова о духе вождизма, который был присущ ему в детстве, а также о его снисходительном отношении к людям. Литературные конспирологи изначально стали подозревать в самом Сергее потенциал начальника-вождя, через этот свой образ и воспринимали его, намекая, что в литературе он не всерьез и не надолго. Но намекали осторожно, без откровенных нападок, а то мало ли что в перспективе… Так удобно и так легко всё объясняется, стереотипно: не писатель, а политик, вожак, функционер. Поэтому можно поставить его за литературные скобки, ведь литература для него якобы лишь часть стратегии. Поиграется и дальше полетит.

А может всё проще? Сергей не стайный. Его сложно объяснить с точки зрения мировоззренческого схематизма. Поэтому его и стараются не принимать, как не приняли в свое время Катаева после публикации «Вертера». «Он вломился на системное поле, ни с кем не считаясь, не по свистку, когда еще было нельзя, и оставил позади официально-прогрессивную команду, которая с еще большим негодованием принялась швырять в его старческую спину проклятья… За эту смелую свободу многие – по стайной цепочке – по сию пору не могут его простить», – пишет Шаргунов в биографии своего любимого писателя. Это в полной мере можно отнести и к нему самому. Сергею также не прощают его свободу, отсутствие схематизма и предсказуемости.

Если отстраниться от конспирологических предположений некоторых, от попыток увидеть везде подвох и попытаться беспристрастно вчитаться в текст, то всё будет выглядеть совершенно иначе. Дебютная «поэма», через которую Сергея узнали, говорит о любви, безудержной страсти на грани смерти. Это испытание себя на возможность пройти по этой грани.

«Малыш» начинается с признания: «Локотков – а это я, я, и никто другой!» Это его локоть. Автор как бы сознательно приносит в жертву себя, свой статус, который вполне мог бы быть поднят и над схваткой и доводит свое положение практически до анекдотического.

Локоткову семнадцать лет. Он – «диджей», то есть человек без определенного рода занятий, из неопределившихся в жизни. Таких сейчас называют хипстерами. Он одет в «темно-синее английское пальто зловещего покроя», и этот его прикид можно вполне воспринять за игру на публику.

Поэма – «“сакральная история” моей ненормальной страсти» к роковой и многоопытной Полине. Они делали любовь, они делали «возню». Возились. Причем вовсе не безобидно. Один партнер должен был полностью поглотить другого. Ей нужна была жертва, жертвочка.

Она разыскивала куклу, игрушку. Подобную собачонке с бледно-розовым языком, которую герой посадил к себе на колени, придя к Полине на встречу за сто долларов. У самого Севы Локоткова был «длинный красный язык, который он иногда высовывает». Напомним, дверь ее квартиры, в которую ему приходится барабанить, алая. Этот цвет в «Малыше» играет важную роль. Кровь, которая бурлит и грозится взорваться фонтанами. Цвет подчеркивает именно ту границу жизни-смерти, по которой решился пройтись автор вместе со своим героем.

Полина – звериная опасность. Модная, в нее все влюблены, ее обступали толпы кавалеров. Полина – солнечная, посвященная Аполлону. Освобожденная, освобождающая. Кстати, имя ее происходит от французского «Поль», которое переводится как «маленький», «малыш». Ведь недаром Сергей пишет о ее родственности для героя, зеркальности. В них много похожестей. Так Сева был «поражен одинаковостью его с Полиной поведения», когда втайне наблюдал за тем, как она принимает душ.

Первая «возня» была продолжительной, и они уснули, «как Гензель и Грета в избушке Бабы-яги». Утром она захотела развести его на любовь – посадить на лопату и в печь. Так развертывалась «темная история» с темной Полиной. Она была готова к расстрелу, он отплясывал на «могильных плитах» – ступенях подъезда. Локотков сам подыгрывает Полине, прекращаясь в ее игрушку. Он будто решил проделать над собой эксперимент и полностью потерять себя, стать другим, куском глины, который настырно разминают в руках. Ему любопытно посмотреть, что из него насильственно вылепят и сможет ли при этом он сам остаться собой.

«Я давно уже не в ответе, я маршевая кукла, арлекин я», – бормотал Локотков Сева, сбегая за Полиной по черному эскалатору». Взлетает вверх к алой двери, погружается вниз – в черноту. Сам летит к ее дому-башне, стучит барабанщиком в алую дверь, и «в эту мелодию руки и двери вплелась судьба героя». Дверь отворилась, и он увидел ямочку левой щеки, которая летела к нему, «как пуля». Этакое подобие «русской рулетки»…

Первое знакомство со своей будущей хищницей произошло холодным мартом 1993-го. Это пограничный год для новейшей российской истории. Тогда юный Сева прочел в газете о задержании наркодилерши, преступницы. Совпадение, но тут же он наткнулся у подъезда на сверстника с бульдогом. Парень предупредил, что собака может наброситься, если смотреть ей в глаза. Если смотреть в глаза Полины, то можно окаменеть от любви…

В «Малыше» критик Валерия Пустовая выделяет именно образ Полины. Она пишет, что не может вспомнить ни одного «современного произведения, в котором писатель сумел бы так убедительно высветить в женщине объект поклонения и источник страданий (чаще она вялый статист в повести о мужских слабостях)» («Пораженцы и преображенцы»). Чем убедительнее этот образ, тем показательнее испытание, которое претерпевает герой. Он с первой строчки произведения знал, как его зовут, но дальше пошел процесс забывания себя, трансформация в малыша-игрушку.

При этом сам семнадцатилетний Локотков не был наивно-романтическим плюшевым персонажем. Он пылал духом вождизма. Автор пишет, что «он никогда не рассчитывал на людей и на людскую приязнь. Не ждал понимания. Убил в себе милого беллетриста – повалив, затоптал ногами». Он понимал о несовместимости идеала и реальности, знал, что все «черешни червивы».

Он – разный: «хамоватый и благовоспитанный, безопасный и опасный, бедный, богатый, нелепый, искусный…» Его вид «агрессивно-покорный». Он – «цветок зла, очарованный царевич».

Сам Локотков воспринимает отношения с Полиной, как войну. Ему также нужна была власть. Он также поцелуями коллекционировал девочек, «сажал на булавки». Еще в шесть лет он «патрулировал» со своей подружкой Аней дачный поселок, обклеивая его рукописными листовками «Вся власть нам!», «Мы утроим войну!», «Мы вас взорвем!». Он пылал «волей к насилию», ощущал себя в окружении врагов, с которыми нужно вести войну за власть в стране.

С другой же стороны – подчинение, бессознательная готовность бежать за ней, по любому зову, слушать и выполнять ее приказы. Вот в нем и боролись эти две стороны до необходимого ощущения равновесия акробата, до личного преображения. Скинуть с себя одежду, «кожу, мясо. А скелет выбросить на солнцепек». Похоронить себя прежнего, стать новым – Нелокотковым. Избавиться от восковой фигуры, от декадентской одежды. Он не становится мертвым, он умирает прежний, чтобы преобразиться. Это был его обряд инициации, так он становился новым, мужчиной. Возможно, страсть к Полине и заключалась в жажде узнать себя иного, преодолеть вождя, ведущего бой, и ощутить себя чуть ли не рабом, исполняющим любые приказы.

Когда Локотков ощутил себя куклой-арлекином, в первый раз появляется авторское «я», которое было лишь обозначено в первой строчке произведения. Это он – Сергей – чувствует, что его волосы стали как у куклы. Ему во сне мнится, что он «марширует во мраке, в постели». Он балансирует на грани перевоплощения.

Утром грызет яблочки, выкидывая огрызки в окно, и печатает «невинные стихи». Он пишет о себе: я «злобно вонзаю зубы в яблочную мякоть» – таков его марш за Полиной, за ее яблоком, в черную пустоту.

«Эй, Серега! Ты тут еще?» – в поэму и дальше периодически вторгается голос автора, его «я». Жив ли, не уснул, не потерял ли себя окончательно, перевоплотившись в навязанную роль…

Уже в финале, когда Сева Локотков отделался от своей страсти – взорвался и прежний превратился «в ничто, в воспоминание», – авторское «я» сливается с новым «волчьим Локотковым». Он перестал быть подростком, он вырос, прошел опасный обряд инициации. Перестал своей молодостью привлекать хищную Полину. Теперь ему надо из мертвого мальчика воскресать в мужчину. Так он обретает себя, свое имя, перестает быть подобием плюшевой игрушки с повадками полководца.

В повести «Как меня зовут?» во время записи телевизионного ток-шоу появляется молодой литератор Шаргунов. На галерке он сел выше всех, «прямил спину, выпячивал ура-плечи и мистично потирал брови». Он произнес пафосную и обрывчатую речь, начавшуюся с местоименного возгласа «Я!» и завершившуюся «революцией!» – и прыжком ушел. У того же Романа Сенчина хмурый литератор Роман Сенчин довольно часто эпизодически присутствует в произведениях. Мало авторского «я» – необходимо личное присутствие в тексте. Автор иронизирует над самим собой, нарочито выставляя себя в комичном свете.

На день рождения Локотков подарил Полине черный пистолет – «мартовский аксессуар стреляет громко и с хрипотцой». Подобный пистолет тогда был «моден в адских кругах». Подаренный, он по всем законам жанра должен бы выстрелить, но больше он не появляется, остается всего лишь аксессуаром. О нем напоминает лишь шутка, обман: в финале повести Локоткову позвонил знакомый и сказал, что Полину застрелил поклонник. И дальше – Полинин смех в трубку: «Ее смерть – розыгрыш».

«Может, застрелить?..» – повисает вопрос.

Или вот предыдущий фаворит Полины Илюша Двоечкин – «мертвый мальчик». Его она призвала в свое время, приказав: «Мне нужны подростки!» – и он был «приведен в полон». Позже реального Илюшу Шаргунов видел в гробу и описывает его, ставшего куклой, в эссе «Это веселое имя – “Бригада”». Этот «мертвый мальчик» – будущая перспектива и для Локоткова. Он также попал в этот процесс «умерщвления», и над ним уже «топор занесен».

В повести «Ура!» вместо Полины фигурирует наркодилерша Алиса. Это имя – «липкий клочок помидорины из горячего борща». После того как Алиса бросила героя, он «был мертв».

Полина – ведьма, баба-яга в образе молодой девушки, она пытается выпить молодость без остатка, сделать мертвым, как Жозефина Пастернак в повести «Вась-Вась». Когда Локотков наблюдал за ней в ду́ше, то увидел ее настоящей и поразился ее лицом-мордой, «как у вола»: «Чудовищное, ненавидящее, враждебное».

В Полине есть что-то от Инги Лазаревой – героини повести Валентина Катаева «Уже написан Вертер», которая чуть не довела главного героя до гибели и погибла сама. У Шаргунова смерть оказалась ненастоящей, лишь шуткой. Да и герой прошел испытания, выжил, стал закаленней.

Полина была «психопатка», хищная, «настоящая скотина», кошка, которая запустила свои когти в героя. Она – китайская пытка, когда человеку на макушку методично падают капли холодной воды. И эта пытка – также одно из уязвлений личности. Пока любовью, впереди будет политика и много еще чем будет.

В Крыму, куда Локотков уехал с родителями, на одиннадцатый день отдыха он «отрекся от Полины» и тут же, заболев, почувствовал «дыхание смерти», ему привиделась рычащая пьяная баба. Так уходили чары, обольщение. Но после юга был опять телефонный звонок и голос, предлагающий рабство. Он ответил совсем по-детски «угу». И всё пошло по старому кругу. Она проверяла его пригодность и делала шелковым, пока он сам не ощутил вокруг пустыню, возненавидел ее, а после окончательно разлюбил.

Можно сказать, что в «Малыше» Шаргунов показывает особый кенотический путь самоумаления, смирения. Он укрощает в себе вождя, уязвляет себя. Сергей отождествил себя с Локотковым, тот сравнялся с плюшевой игрушкой. Принижает себя до малыша, до совершенно неромантической и небрутальной фамилии героя, который сознательно выставляет себя нелепым. Где здесь выстраивание стратегии комсомольского лидера?

Схожая тактика была и у его любимого Валентина Катаева. Тот «не пытался выглядеть лучше, чем есть. Наоборот. Как бы нарочно выставлял себя бо́льшим грешником, чем другие. И даже как бы примеривал палаческий фартук… Мне кажется, в этом был исповедальный эпатаж потомка священнического рода… Своего рода – антиисповедь» – пишет Сергей в своей биографии писателя, и эту тактику вполне можно применить и к нему самому. «Малыш наказан» – чем не антиисповедь?

Локотков – акт смирения. Остановка на краю русского мальчика, несущегося к смерти, как лермонтовский парус.

Да и еще: после отношений с Полиной, после движения по грани следовало похмелье, опустошенность, она заполнялась тем, что автор сел за компьютер и стал на одном дыхании набивать текст, где слова – «как черные трещинки во льдах Москвы-реки». Из пекла страсти появляется новый Нелокотков. Из этого же мощного чувства возникает и текст.

Тропа воина

В шаргуновском рассказе «Утекай» старик, похожий на Сартра, выпил в забегаловке водки, спустился в метро. На станции «Маяковская» при выходе из вагона его стошнило. Через несколько станций в вагон зашел подвыпивший человек, напоминавший Камю. Он наступил в лужу, простоял в ней. Получил эстафету тошноты и также сблевал. Автор сидит напротив и наблюдает за этой распространявшейся атмосферой экзистенциальной тошноты. Он также, войдя в вагон, чуть не наступил в лужу и широко шагнул. Свои наблюдения предварил оговоркой: «Я, любитель здорового, не стал бы рисовать блевотину, которой и без меня хватает в чужих текстах, как и кала». Для него проявление тошноты – лишь «индикатор» поведения пассажиров.

Придя домой, герой умыл руки, смывая городскую грязь, которая в раковине образовывала «причудливую воронку».

«Утекай! В подворотне нас ждет маньяк» – как поет известная группа родом из Владивостока. Беги от всего этого! Так христианские подвижники бежали от грехов и соблазнов мира сего, чтобы начать его преображение.

Любитель здорового, широким шагом форсирующий блевотину, на которую все прочие пассажиры хотя и смотрят с отвращением, но уже почти к ней привыкли, – таков заглавный мотив ударной повести Шаргунова «Ура!».

Это произведение – попытка преодоления хаоса, обретения человека, мытье рук, которые сильно пострадали от городской грязи. Это и художественный марш-бросок к «отрицанию траура». С этим возгласом Сергей всегда будет ассоциироваться. В нем – жизнь, смелость, ярость, свобода.

В биографии Валентина Катаева Сергей приводит историю о том, что в детстве Валя с двоюродным братом «надевали на шею кресты предков, воображая себя героями-священниками, идущими в бой вместе со славным русским воинством». Что-то подобное есть и у самого Шаргунова. Он воин и священник одновременно. Присутствует в нем и комиссарство, которое, однако, его критики путают с конъюнктурным комсомольским задором.

«Есть в Православии нечто, берущее за душу. Стиль одновременно юный и древний. То же самое у красных было. Белоруссия. Желтоглазый комиссар, грязная тужурка. Штаб в подпалинах и выбоинах. Глина двора в следах подошв. А это сельский настоятель наших дней спешит к храму, размашисто крестя старух. Церковь его восстанавливается, кирпичи торчат. Скрипучие сапоги у обоих. И у комиссара, и у батюшки голоса похожи – истовые, обветренные голоса», – рассуждает его герой в повести.

В статье «Посольский приказ», включенной в сборник «Битва за воздух свободы», Сергей говорит о необходимости «института комиссарства», который бы дал молодежи образ героя и в то же время подтолкнул к созданию новых элит. Комиссар, по мнению Шаргунова, «наместник Центра», в нем живет «дух самодержавья». Именно он должен быть призван, чтобы своим примером «преодолеть отчуждение человека от человека, народа от государства». Он как бы связывает страну, преодолевает разобщенность. И в этом его миссия действительно схожа со священством.

Сергей сам в себе ощущает этот дух комиссарства – через «тягу к правильному», через священническую основу. Кстати, в разговоре с Аркадием Малером Сергей в принципе не исключил возможности принятия священства. Но в настоящее время не готов для этого, нужна особая глубина веры, ответственность.

«Ура!» – не просто какой-то дидактический текст, не инструкция по применению, а скорее особая мистическая медитация. В ней автор пытается проникнуть за пределы эмпирического и нащупать сокровенные механизмы происходящего.

«Ура!» – повесть действия, повесть-путь.

«Я иногда называю “Ура!” повестью-проектом. Потому что очень много кругом распада. Отсюда и возникла идея нарисовать привлекательный, здоровый тип героя. Впрочем, мне кажется, что “Ура!” не только о том, что надо совершать пробежки, упражняться с гантелями, выплюнуть пиво и сломать сигарету – это еще и книжка о страданиях человека, о том, что выбор алой и трезвой зорьки, правильного ритма жизни тоже мучителен и сладок», – говорил Сергей в интервью питерской газете «Gaudeamus». Если в «Малыше» была алая дверь самоумаления, проверки себя на чужой зубок, то здесь – «алая зорька» правильного. На этот путь он готов встать, преодолев искушения, пройдя по краю. Мало того, к нему он предназначен от рождения.

В другом интервью, «Политическому журналу», Сергей назвал повесть книжкой-энергетиком, которая подстегивает на «быстрый шаг, переходящий в бег». Это вызов, брошенная перчатка. «Написав ее, испытаниям уже не огорчаюсь. Если ты зачем-то выбираешь тропу воина, а не отшельника, следует ждать ударов. Иначе это какая-то гламурная, приторная героика – из пирожных и синтетики, а не из плоти и книг», – заявил Сергей.

Повесть впервые опубликована в шестом номере журнала «Новый мир» в 2002 году. Главный ее посыл – противостояние разложению, распаду, который обрел уже практически монопольный статус в мире. Хотя могут быть и совершенно противоположные концепции восприятия, в рамках которых эта брань с распадом будет выглядеть лишь декларативным дидактизмом.

На Шаргунова легко наброситься. Он и сам будто напрашивается на это. Дразнит. «Как там ведет себя Шаргунов?» Можно ухватить то, что на поверхности, можно упрекнуть его в нарциссизме, самолюбовании. Через это очень легко и комфортно выстраивается вся линия его восприятия. Но ведь так и неистового Аввакума можно было обвинить в подобии фанфаронства.

Пиар, сплошная самопрезентация, зацикливание на себе. Всё прочее лишь фон, работающий на главную цель – «я». Велик соблазн полностью отождествить героя с автором и через это вести разговор, в этом русле можно и в психоанализе поупражняться.

Через матрицу этой простой логики в свое время и мне приходилось воспринимать его творчество. Вот что я писал во времена своего первого знакомства с текстами Сергея о повести «Ура!»:

«Неоромантическая позиция героя повести Сергея Шаргунова “Ура!” вовсе не подвигает его на переустройство несовершенного мира, а, наоборот, провоцирует паралич воли. Он не может и не хочет ничего делать, т. к. между ним и прочим миром натягивается подобие пленки. “Жизнь, – говорит автор повести, – как грубый сапог, в солнце, сырой глине”. Главное не выходить за пределы этого сапога. Всё, что тебе нужно, вплоть до поэзии находится внутри, там твое внутреннее пространство. Там “родная природа”, которая “меня окружила, и никуда от нее не деться. Я весь в природе погряз с удовольствием”. Мир, как и у романтиков – призрачен, со всех сторон точно слизь облепляет фальшь, обман. За личиной красоты таится уродство. Через всю повесть проходит линия соединения красоты и уродства (как в образе Лены Мясниковой: “Слишком красивая, почти уродец. Зверская красота”). Поэтому и всё происходящее он воспринимает отстраненно, как некий кинофильм, зная при этом, что все декорации здесь искусственны, как, впрочем, чувства и роли каждого из действующих лиц. Все они, встречающиеся на пути главного героя, и существуют и не существуют одновременно. У Шаргунова мы можем наблюдать особую разновидность регламентации творчества. Внешне автор и, соответственно, его повествование, главным героем которого также является он, предельно свободен. Он ничем не ограничен в своих действиях, поступках, суждениях. Пишет борзо, с энергией, которая способна заразить. Заразить, но поразить едва ли, т. к. всё те же действия, поступки, мысли совершенно не самостоятельны, всё подвержено особому этикету, норме, за рамки которой он не может шагнуть. Автор-герой будто находится в шеренге, в строю, из которого он не выбивается, с которым он идет четко нога в ногу. Его мышление декларативно. Ни слова о свободе, вместо нее обозначение границ, рамок, гимн силе и ее естественной самореализации – насилию. Можно предположить, что ни окружающий мир, ни общество, ни люди по-настоящему не волнуют нашего автора-героя. На самом деле ему мало интересны причины и пути устранения тех пороков, которые он вскользь задевает в своем повествовании. Его морализаторство смотрится грубой подделкой, призванной дискредитировать то, к чему он призывает. Вопрос, почему жизнь становится смертью, добро – злом, а красота – уродством, также едва ли найдет здесь свой ответ. Все проблемы, так или иначе поднятые в повести, искусственны, они лишь декорации, не имеющие никакого самостоятельного значения и служащие особым фоном, на котором проявляется со всех сторон, высвечивается, как рекламный щит, главная тема, главный предмет повести – Сергей Шаргунов. Цель автора манифестация себя. Ты – это рекламный щит у оживленной автострады, твое имя, фамилия – зазывный слоган».

Тогда мне чудилась неискренность, нарочитость, игра. «Ура!» воспринималось не криком, а раздуванием щек под фанеру. За всей внешней напыщенностью – пустота. Объяснение очень удобное. Для его манифестации не обязательно понимать, достаточно выхватить несколько фраз и сделать нужные выводы.

Позже я понял, что подозрительность была неуместна. То, что казалось искусственным, нарочитым, на самом деле было предельно искренним, выстраданным. Плюс попало в самую точку и вовремя.

Сергей будто вбирает в себя окружающий мир и через призму своего сердца вглядывается на него, отсюда и появляется иллюзия нарциссизма. Он смотрит на мир через внутреннее зрение, помещает его в свой личный микроскоп. Это мистический путь воина – христианского подвижника.

Герой повести вовсе не отторгает этот мир, а пытается исследовать и понять его, чтобы излечить. В этом «Ура!» продолжение «Малыша». Он не отталкивает окружающее, а, наоборот, принимает близко к сердцу, помещает его туда. Так герой романа «1993» искренне переживает, волнуется за людей, потому что любит. Локотковское знание, что «все вишни червивы» уже не для него. Поэтому кажущаяся шаргуновская зацикленность на себе на самом деле таковой не является.

Его путь – «мистика простоты, заряд энергии», штурм ложного и фальшивого мира с криком «Ура!». В атаку! Это тот же бег, о котором он позже будет писать в «Книге без фотографий». Этот крик – вождь, проводник к цели, он направляет («Бежали слепо, цепляясь за свой же крик…»). С ним он спускается в пучину порока, после поднимается и выстраивает альтернативу.

Возглас «Ура!» слышит тринадцатилетний Ваня Соколов (повесть «Чародей») в гуще толпы у Белого дома в историческом октябре 1993-го. Это был возглас победы, который автор не забыл и идет с ним по жизни.

Крик рождается на грани полюсов оппозиций: от давящей смерти, ненависти, уродства, постоянной брани, ощущения ирреальности происходящего и вечно ускользающей жизни, любви, красоты, ощущения единства, гармонии с миром. В легких создается избыточное давление, которое практически сразу перерастает в крик. Иначе если не крикнуть – разорвет изнутри.

Этому сакрально-мистическому «ура!» посвящена вторая, после описания любви «к одной красивой крымской девочке», глава повести – «Происхождение крика». Здесь автор создает «новый Миф. Миф о Древе Ура. Золотистая крона гудит и шепчется над полями войн» (помните пушкинскую легенду о древе яда, анчаре?). «Ура!» спасает, как преподавательницу музыкальной школы, на которую «в подъезде набросился насильник, придавил к стене, расстегивая ширинку. Потрясенная, она вдруг выкрикнула: “Ура-а-а!” И… самца как ветром сдуло, только дверь подъезда хлопнула». И с этим же криком убивают.

Это спасительно-убийственное «ура!» – лодка Харона, перевозящая в территорию адских кругов, которая начинается с предложения поразвлечься, стояния на эскалаторе, ожидания дозы героина. У памятника Лермонтову его вход, охраняемый барельефом с демоном. Спастись от всего этого возможно, лишь сохранив «детское чувственное восприятие жизни».

Его Беатриче – крымская девушка Лена Мясникова – порхающая по лезвию девственная блудница. Сам герой повести Шаргунов – развращенный праведник, сжимающий кулаки, – знак мужества, ярости, борьбы, движения вперед. Она движется к греховному болоту, он – к правильной жизни. Зверская красота Лены, деградирующий день за днем ее брат Славик, засаленная брошюрка «Сад и огород», люди, работающие на криминал, – только деревце алычи здесь имеет безусловно положительное значение. Что может ожидать в этом мире героиню? Само время – огонь, который обжигает ее красоту, развращает, загоняет в рамки судьбы, из которых невозможно вырваться, отсюда предобусловленность, предсказуемость жизни: «Что в наше время может ждать ее тоненькую дочку?» Уже написана вся ее будущность, совершенно понятно, что с ней станет. Эту предопределенность может изменить только герой, преобразив мир, дав ему новый вектор движения.

Герой выходит на битву с этой инерцией распада, пытается дать жизни другое направление, переломить фатальную обреченность, которая красоту превращает в безобразное: «У меня планы серьезные. Я хочу защитить чувства от шин черных джипов. Не хочу отдавать вам ливадийскую девочку, рыхлые вы скоты с холодными членами. Хочу влюбиться, чтобы и Лена в меня влюбилась. Раньше у меня была мучительная любовь к задастой Алисе. Потом я надолго разуверился во всем и теперь жду реабилитации чувств. Любовь надо мной надругалась, а нужны мне были чувства горячие и сильные. Я был кинут в грязь лицом и долго, где-то два года, не мог оправиться, уползал по грязи. Клонился к луже и узнавал свой набрякший лик. Помню, в апрельский денек я шаркаю по Манежу, правую руку придерживая левой. Левая парализована, чугунная, после неудачной вчерашней колки. Если засучить рукав, под курткой и под свитером – на вене красненькие следы уколов. После всех этих надругательств жизни я хочу заорать: дайте мне любовь! И теперь, оказавшись в курортном Крыму, я волочился за ускользающей Леночкой Мясниковой, заставлял себя ее преследовать… Я алчный, очень алчный, жажду любви. И вопль мой – о любви. У нас будут красивые дети. Образцовая семья. И сгинет наваждение алкоголя, наркотиков, распад остановится. Я ведь наступательная железная личность, буду качать мышцы. Курить я уже бросил. Я смогу работать, как весело и исправно работал лет в семнадцать. Так и вижу нас: Шаргунов, Мясникова».

Герой повести нарочито моделирует погружение в ставшую уже обыденной пучину порока, приобщается ко греху во всех или почти во всех его проявлениях. Пассивная позиция, погружение в ничто начинается от памятника демону. И дальше: «Принялись меня травить» героином, который есть – «материально воплощенное Ничто, Небытие». Но постепенно в нем рождается крик, прорывающий сети общей инерции: «Я проклинаю фальшь», «Ненавижу эту чушь», «Отвергаю твой стиль». Так же и в «Малыше» Локотков трансформируется совершенно в другого человека, преображается.

Герой «Ура!» совершает подобие сошествия в ад, проходит сквозь «сорняки зла», которые не в состоянии проникнуть в его душу, заглушить ее. На одном круге – гей-клуб, где был «ад в прямых, средневековых его изображениях». На другом – похотливый доктор, «сырой, грузный, с запахом болота, вздрагивающий трясинами своего тела. Он уже сдох как человек». Герой-автор идет прочь от всего этого, бежит от всех этих людей, на глазах превращающихся в нежить. Бежит к жизни, к настоящему, без фальши. Преодолевает «ночь небытия».

Но мало всего этого избежать, следует еще убить «в себе зверя». Вызвать отвращение к нему, к тому, кто пил пиво и ощущал себя «свиньей у корыта». Поэтому: долой пиво, привычку к нему! Долой всё, что делает несвободным! Отсюда и дидактизм – рецепты этой борьбы. Так средневековые подвижники выстраивали лествицу своего восхождения в борьбе с греховным.

Вслед за историями про наркоманов и ментов, за главой «Пидоры» тянутся главки-лозунги, название которых говорят сами за себя: «Выплюнь пиво, сломай сигарету!», «Утро – гантели – пробежка!!!». Далее «Мой положительный герой» с формулированием программных тезисов: «Я проникся красотой положительного», «моя правда простая и поверхностная», «люблю нормальное». Положительное, нормальное, простое по Шаргунову – это некое естественное состояние человека, всепоглощающая природа, первобытный крик «ура!», посюсторонняя мистика, возбужденный фаллос.

Если герой «Малыша» говорит о духе вождизма, который пробудился в нем еще в детстве, то в «Ура!» он уже многим ближе к автору и говорит о том, что «с раннего детства ощущал в себе тягу к правильному. Имел внутри стержень. Я героически сжимался весь, каменел мышцами, кожа лица натягивалась, и он, мой внутренний Шаргунов, проступал. Я – это он. И я им впредь хочу быть!» Движение вперед, к которому он призывает, – обретение этого внутреннего Шаргунова, себя настоящего, проявление своего отчетливого портрета.

Рецепты этого обретения – вполне реалистические: «Моя правда простая и поверхностная. Семья – это добро. И народ – добро. Бытие, оно своим овальным пузом навалилось. И навязало людям: укрываться стенами; строить государство; собираться в семьи и давать приплод. Огороды возделывать. Станками грохотать. Слава труду!»

Смысл «в гудящих соках жизни, в подъеме». Всё просто: человек сдувается, если «не продирается сквозь заросли жизни». Через эту борьбу становишься героем и преодолеваешь страх смерти, поднимаешься над ней: «Лучше умереть – отключиться сознанием и сгнить в земле, – чем гнить заживо и разную чушь гнать. Героям же смерть не страшна. За тело свое не тревожусь. Разъедание трупа червями – это явление недолгое. Будет опрятный, складный такой скелет. Плоть распадется, зазеленеют кладбищенские растения. Скелет останется. Аристократично, белая кость».

Полнота жизни достигается ощущением, созерцанием смерти. Отсюда всё чаще момент встречи героя с миром обретает кладбищенские оттенки. Этим объясняется и интерес Шаргунова к образу кладбища, к специфической лексике, связанной с танатологической тематикой, ведь могильные плиты не что иное, как застывшие воспоминания, мгновения улетевшего прошлого. Кладбище – укрощенная реальность. Кладбище – это эмоции, впечатления, мысли героя.

От вида кладбища в душе растекается тепло. Он пишет: «Я всей душою с кладбищем. Над кладбищем витает мужицкий дух», «сегодня я испытываю к кладбищу всё большую симпатию». Он представляет и свое погребение. Так через прочувствованное знание о смерти достигается апофеоз жизни.

Путь воина с криком «Ура!» проходит и через воспоминания детства, ведь именно тогда начинается первое преодоление «ночи небытия», проявляются картины, возникающие из пустоты. Так от младенческих воспоминаний, фрагментов, вспышек, оборванных кадров он пробирается вперед, исследует свою генеалогию, вспоминает стариков, умерших родственников, своих сверстников. Всё, что есть, – память, именно она смысл жизни, именно в ней таится тайна личного существования.

Отстранившись от мира похоти и греха, он уходит в детство, в воспоминания, ведь он, как и Анастасия Ивановна Цветаева, чувствует преимущество детей перед взрослыми. После рассказывает о стариках из детства, ведь «два пути у меня в смерть – молодость и старость».

В главе «Поздний совок» он пишет: «У всех людей есть свои детства, но наше поколение если и обращает внимание на минувшее детство, то с явным недоумением. А ведь никто за нас наше детство не полюбит. Сами должны вспомнить и оценить. Убого поколение, детством обделенное».

Проблема нашего настоящего – в покореженном детстве.

«Восьмидесятый год. Советские танки утюжат афганские перевалы. Москву сотрясает Олимпиада. Месяц назад, в мае, рожден наш герой. И вот теперь в деревне спешно снят дом. Младенец не плачет. “Агу-агу-агуга-гуа-гу-ооо-уу”, – заливается младенец на изысканном наречии. Отец наклоняется. Плетет такую же речь. И младенец отвечает. Они говорят осмысленно». Рождение героя – мир встретил его обстрелом камней, пока он спал в коляске. Встав на путь – жди удара.

Воспоминания детства, как кадры, проявляющиеся из «ночи небытия». Картины, чередующиеся с пустотой. Впереди также «пустая тьма». Это окружение дает понимание того, что «я себе не принадлежу, укрыт от себя завесой ночи. Страшная раздвоенность». Картины и тьма, неизвестность. Раздвоенность, над которой ты не властен.

Так знаменитая «Лествица» святого Иоанна Синайского начинается с главы «Об отречении от мира». Нужно бежать своего нынешнего положения, обрести твердое основание. Самих подвижников святой называет «младенцами во Христе». Человек как бы совершает перезагрузку. Возвращается в непорочное детство, чтобы начать свой жизненный путь заново. Переписывает жизнь на ином основании, с иными ориентирами.

Герой повести вбирает в себя весь мир. Так он сам становится фокусом этого мира. Мир, нарождающийся из пепла мира прежнего, архитектон которого – молодой человек Сережа Шаргунов. Судьба Шаргунова – судьба этого мира.

Сергей показывает процесс личного домостроения, сходного с медитативной монашеской практикой погружения внутрь и выхода вовне. Свой стержень он несет миру для его укрепления.

«Жизнь дана целиком, с самого рождения», тяга к положительному и внутренний стержень герой ощущает с детства, и это он должен распространить на весь мир, в этом его долг. Он – комиссар-священник, обутый в сапоги и избегающий односторонностей. На нем миссия преодоления разъединенности и передача импульса к движению, ведь «жизнь, как грубый сапог, в солнце, сырой глине» (что это как не воплощение тезисов будущего «Отрицания траура»?)

Сапог – движение, путь. В нем энергия действия.

Герой должен, как вождь, придать соединительное движение, ведь «народ не выходит за пределы жизни, не вылезает из сапога. Внутри сапога – лучшая поэзия». И всё от того же комиссара зависит, куда он направится, и попадет ли грязь во внутрь этого сапога, или он будет надежно защищен.

Повесть перенасыщена выражениями, которые вполне могут стать крылатыми, имеет лозунговую стилистику. Но это не пустые риторические узоры, а поиск средства и формы, чтобы достучаться, выйти на волну народной мистики.

В рецензии «Зверская красота положительного» Валерия Пустовая писала о том, что «Шаргунову чужда мистика потустороннего». Едва ли это так – просто, приблизившись к пониманию этого потустороннего мистического замысла, Сергей пытается проецировать его во вне. Старается преодолеть гигантскую пропасть между тайным и явным, связать потустороннюю и «суровую мистику жизни», придав ей осмысленность и порядок. Нужно уловить эту связь, и тогда будет достигнута ясность взгляда на жизнь, детская чувственность и непосредственность, ведь именно дети отлично ее видят.

Потусторонняя мистика пробивается через реальность, и через эти ростки проявляются цветы чудес. Как в истории семьи Поклоновых, на которых напала череда неприятностей. Оказалось, что, по словам знахарки, источник несчастий – в черном пиджаке покойника и затоптанном белом блюдце. Предметы вещного мира становятся носителями тайного смысла, они, как фотографии, имеют свой бэкграунд, отражают его в реальности настоящего.

И после восклицание: «Читатель, какая магия в природе!» Всё в мире преисполнено смыслами, часто неявными, связано нитями причинно-следственных связей.

Нужна особая зоркость, чтобы заметить «новый почерк»: «По всей нашей территории меж трех океанов вьются граффити-змейки. Выведены маркерами на фасаде учреждения, по кафелю туалета, на гулком боку подводной лодки. Каляки-маляки… Это отдельные английские слова или названия хип-хоп-групп, но – арабской вязью. Вся громадина страны повита яркой вязью. Вот что интересно и на что надо бы обращать внимание историкам разным – на эту вязь…

Человек кинут на произвол борьбы, рожден на отмороженные просторы. По городам и весям пацанская система бурно переваривает миллионы душ, в миллионы ртов запихивает лай. Можно, правда, ходить сгорбленно и немо, отгородившись от мира наушниками… Короче, лох».

Ты подключаешься к этой вязи, становишься включенным в ее строй и начинаешь понимать, читать этот глобальный текст. Становишься шифровальщиком, который понимает прямую взаимосвязь вселенского, макрокосмоса с частным, микрокосмосом, межличностными взаимоотношениями: «Что мне шары вселенной, небесные тела, все эти пустоты, миллиарды световых лет! Всё мироздание – чушь по сравнению со мной и с тобой. С нами! Человек Сережа Шаргунов под чахлым деревцем алычи встретил Мясникову Лену…»

Это судьба Шаргунова – обретшего свою мощную волю, осознавшего внутренний стержень, увидевшего свой путь. В этом состоянии он готов встретить под эдемской алычой Мясникову – девственную блудницу, которая будет искушать, испытывать его.

Причем это не только обретение себя, своего эго Сергеем Шаргуновым, но и причастие к этому знанию поколения, которое было практически лишено детства в силу развала колыбели-Родины, избавление его от несвободы, от мира Ничто, в который оно свалилось. Осознание высочайшей ценности человеческой личности, нивелированной до предела, начавшей терять человеческий облик. Это путь христианского преображения. Путь бегства от Ничто, преодоление разверзшейся пустыни.

Это даже не бегство, а атака с криком «Ура!».

Вонзать в читателя новое

Шаргунов – это наш Маяковский. Он призывает и слышит музыку революции нового времени (у него даже «спирт пахнет революцией» – в статье «Кого клевал Оруэлл?»), ищет новый стиль. Он говорит о самоценности настоящего, которое неразрывно связано с прошлым, но обретшим новый язык, новый ритм, новые скорости. И зовет вперед. Поэтому для него «предпочтительнее утопия. Образ будущего. Позитив…» («Кого клевал Оруэлл?»). Особый стиль, язык, чувствительность к времени, к его скорости – всё это вслед за Маяковским проговаривает и Сергей.

Шаргунов часто повторяет призыв к «новому реализму». Эпитет «новый», конечно же, не указание на то, что грядет нечто, совершенно ранее невиданное. «Новый реализм» – не что-то преходящее, не группа или течение, не формула, а постоянно обновляющийся процесс отечественной культурной традиции. Через него мир – и литература в частности – делает заявку на свое преображение, изменение.

Именно в начале нового века было особенно сильно вожделение о новом, измененном, исправленном мире, пришедшем на смену пустыне девяностых. О новом человеке, который бы заменил блуждающего, крайне индивидуализированного субъекта с лозунгом «человек человеку волк». О новом реализме, который должен сменить искусственную пластмассовую литературу, выродившуюся в глум, пародию. Этот запрос на новое силен и сейчас. На преображение погрузившейся было в сон реальности, на поиск целеполагания, что подменяют иллюзией модернизации. Пути преображения реальности была посвящена и шаргуновская повесть «Ура!», которая звучит, как музыка революции.

В связи с этим можно вспомнить «Манифест футуризма», в котором Филиппо Маринетти постулировал: «До сих пор литература восхваляла задумчивую неподвижность, экстаз и сон. Мы намерены воспеть агрессивное действие, лихорадочную бессонницу, бег гонщика, смертельный прыжок, удар кулаком и пощечину».

Симфония нового была гимном объявленной после 1917 года новой эры, пришедшей на смену мира старого. Когда была основной не только оппозиция прошлого-настоящего и будущего, но и противопоставление ветхого и нового человека. Обо всем этом говорил Владимир Маяковский, которого с полным основанием можно отнести к «новым реалистам» в современном их понимании.

В своем «Втором приказе по армии искусств» Маяковский просит: «Дайте новое искусство», способное «выволочь республику из грязи». Этого «нового искусства» в противоположность трясине «мелехлюндии» и «розовым кустам» требовало и наше время, когда заговорили о «новом реализме» в литературе, о необходимости прочесть на «чешуе жестяной рыбы» «зовы новых губ». Всё это можно увидеть и в ставшем уже классическим манифесте Шаргунова «Отрицание траура».

Вполне в духе «нового реализма» читается и квинтэссенция поэта: «Ненавижу всяческую мертвечину! / Обожаю всяческую жизнь!» Именно этот лозунг подхватило новое поколение литераторов, пришедших в литературу в начале нового века. Заявившее, что не имеет ничего общего с той когортой имитаторов, которые денно и нощно «жгли сердца неповинных людей глаголами», пока совсем чуть не отвратили людей от литературы.

Реализм Маяковского отличает устремленность в «завтрашний мир». В поэтическом «Письме Алексею Максимовичу Горькому» он пишет: «И мы реалисты, но не на подножном корму, не с мордой, упершейся вниз, – мы в новом, грядущем быту, помноженном на электричество и коммунизм». Принято считать, что реализм – это зависимость от эмпирии, но при этом забывается, что главное в нем – вектор преображения окружающей действительности, ее омоложения. Об этом и говорил поэт.

«Мы переменим жизни лик» – это один из лозунгов «нового реализма», который озвучил Маяковский. Это призыв к изменению пустотного, надломленного лика общества девяностых, общества безвременья, а с ним и всего обывательского, мещанского мира.

Жизненно важно для нас звучит призыв Маяковского «рваться в завтра, вперед», ведь мы крайне плохо понимаем настоящее или воспринимаем его как сплошную пустыню. О будущем же вообще ничего не знаем, не хотим знать, боимся его, для нас его будто нет. Тот же Маяковский отлично понимал, что «будущее не придет само, если не примем мер». Будущее надо «выволакивать», иначе будет только пыль и моль.

Пока же создается ощущение, что время остановилось. Мы будто застыли, находимся в дреме. Нет цели – нет и развития, движения. Мы идем с повернутой назад головой, наше общество обращено в прошлое. У города, у которого «нету “сегодня”, а только – “завтра” и “вчера”», рядом будет всегда находиться «гриб, черная дыра, преисподняя» (стихотворение «Екатеринбург – Свердловск»), в которую он рискует свалиться. И рано или поздно это произойдет.

Сейчас нам остро нужен голос «нового реализма», который бросил бы обществу: «А вы могли бы?» Встряхнул его от спячки. Запустил время вперед. Нужен голос, призвавший к преодолению застоя: «Довольно сонной, расслабленной праздности! Довольно козырянья в тысячи рук! Республика искусства в смертельной опасности – в опасности краска, слово, звук». Нужен призыв к новому.

Нужен стих – обращение к широким массам, а не к локальной аудитории в сотню друзей и поклонников: «Понимает ведущий класс / и искусство не хуже нас. / Культуру высокую в массы двигай!» Этот императив сейчас подменяется отчуждением масс от высокой культуры, которая им якобы совершенно не нужна и к которой они не готовы. Эта последовательная отстраненность ведет к тому, что «разговорчики» у литераторов «заменяют знание масс». Тот же Сергей Шаргунов напомнил, что «искусство действительно принадлежит народу» и сам «народ не утрачивает ярких стихийных талантов и сил».

Обществу нужен дух новизны, оно должно быть переориентировано на новое, а эпитет «новый» должен возглавить первые строчки нашего словаря.

О необходимости нового, обращения к новой реальности регулярно пишет и Эдуард Лимонов. Он тоже «новый реалист», ненавидящий всяческую мертвечину. Он не просто держит руку на пульсе общества, но практически впаян в этот пульс. Например, в одном из своих ЖЖ-постов Лимонов рассуждает о том, что «Россия живет скучно. Мы могли бы жить много веселее». Писатель-политик приводит примеры того, что развеселило бы, встряхнуло нашу жизнь: «Отъезжают в Южную Сибирь, в Забайкалье добровольцы закладывать новую столицу России. Опять цветы, аплодисменты, оркестры, красные флаги, потому что красные самые красивые. Все оживлены, возбуждены, потому что новая эра пришла. А мы живем скучно».

Новая эра – это то, что нам необходимо. Это то, о чем мы совершенно забыли, практически удалив из нашей жизни эпитет «новый». Но без него не будет ничего. Ни литературы, ни человека, ни настоящего деятельного общества, а только гнусавый храп да ряска тоски и зевоты. И здесь придется сокрушаться вслед за поэтом: «О, до чего же всего у нас много, / И до чего же ж мало умеют!»

Мы не должны забывать о «новом реализме». Без него мы превратимся в обыкновенных литературных мещан, которых по большому счету необходимо гнать за сто первый километр от литературы. «Новый реализм» – это всегда пульс живой жизни. Снимем руку с этого пульса, и вновь станут почковаться «мелехлюндии» и разрастаться пустыня.

Манифест Шаргунова «Отрицание траура» Шаргунова появился не из ниоткуда и не на пустом месте. Его появление предваряли высказывания Сергея в рубрике «Свежая кровь», которая выходила в рамках приложения к «Независимой газете» «Экслибрис НГ». Кстати, по мнению критика Натальи Ивановой, само появление этой рублики говорило об «игре с тоталитарно-фашизоидными понятиями» (сборник «Либерализм: взгляд из литературы»).

Вот, к примеру, одна из ударных колонок Сергея – «Ярость и пустынность». В отличие от манифеста, здесь как раз есть нотка траурности. Автор пишет про «уходящую Русь», про «приближение к кладбищу» исчезающей эпохи. Она не оставляет после себя последователей и пребывает в состоянии расплывчатости: «смерть размывает всё. Как весенний паводок».

В небольшой статье Шаргунов пишет про смену исторического контекста, про «фиаско идеологем», про «отставных гладиаторов», которые теперь всё больше походят на шутов. На смену им заступает «дико свободное» и однородное поколение. «Полная свобода обезличивает, впрыскивает в вены эссенцию “Ничто”. Поколение чрезвычайно сближено нигилизмом», – отмечает Сергей. Поколение возникло в ситуации размывания, в ситуации пустынности, когда нивелированы любые ориентиры – эту картину он прекрасно живописует в повести «Ура!». Чтобы окончательно не скатиться в черную воронку «Ничто», поколение должно обрести смысл, преодолеть обезличенность и нигилизм. Должно обрести свое «я» или окончательно распылиться в «ничто».

Поэтому Сергей пишет о «новом лагере», о «новом стиле», который он формулирует как «тотальное вольнодумство, обращение к “подлинности” и “первозданности”, а главное – произвол».

В статье он писал об ожиданиях авторов «ренессансного типа, которые будут браться за все жанры и, презирая околицы, помчат по магистрали». Но он также отмечал проблему нового яростного лагеря, состоящую в его «пустынности», малочисленности: «Есть гром. А где ливень? Пока редкие капельки…» Он призывал этот очищающий ливень.

«Настоящее, живое, чего так я желаю. Национальная культура прирастает, и искусство вселенское полнится чуткими, с бесчинным запахом садами. Плоды сочно кислят. Жаль не “графоманов”, а книжников, фарисеев и аккуратных садовников», – писал Сергей в другой своей статье «Быть беспокойным и упрямым». Кстати, об этих садовниках и садах пойдет речь и в «Отрицании траура».

Чтобы прорвать пелену «Никто», чтобы вызвать ливень, Шаргунов призывает к активному действию, деятельности, которая была бы открыта и понятна обществу, массам: «Надо быть беспокойным и упрямым. Понятным народу и человеку. Разбитый в кровь кулак». Но пока «кулак бьет в тупик». Стену надо пробить. Слышится практически сенчинское «не стать насекомым».

Пробить стену к открытости в литературе можно через отсечение чрезмерных рефлексий, «гнилых подробностей». При этом писатель призывает: «Свято блюдите и вычищайте детали! Прозе надобны рифмы – логика сюжета и изложения. И жажда Смысла, способность охватить сердцем многие пути, собрать их в клубок, клубок расплести…» Нужны социальность, «актуальный историзм». Нужна вспышка, взрыв, который прорвет нигилистическое оцепенение. В сборнике публицистики Сергея «Битва за воздух свободы» «литературный» раздел так и называется: «Культура движется взрывами». В то же время он пишет, что «против ниспровержения чьих-то основ», а за вспышкой должна установиться «созидательная умиротворяющая культура – то, чего так не хватает сбрендившим родным толпам, оставленным наедине с фильмом “Бригада”». Шаргунов чертит вектор вперед, в будущее, ведь «настоящее искусство рвется навстречу Утопии».

«В хлюпающую распаренную Россию ударил метеорит». «Случился ледник». «Россию обнимает лед». Чтобы согреться и согреть общество, писатели должны разойтись по своим кельям и барабанить по клавишам. Начинать преображать ледниковую реальность своим словом, которое тоже должно соответствовать, быть горячим (о наступлении ледниковой реальности пишут и Герман Садулаев, и Роман Сенчин).

На упреки о том, что писатель пишет лишь о том, что видит, Шаргунов ответил в той же статье «Быть беспокойным и упрямым», где говорит о том, что «персонаж из книги – лицо собирательное, озерцо, отражающее чьи-то лица». И приводит в пример свои повести «Как меня зовут?» и «Малыш наказан», героев которых стали соотносить с реальными людьми.

Свой принцип он формулирует, как и Сенчин: «Надо писать либо о том, что очень хорошо знаешь, либо о том, чего не знает никто». Проза должна «нагло и жалобно перекликаться сиюминутным», «хвататься за ускользающее “сейчас”». Проза должна быть актуальна и провокационна.

Шаргунов пишет о моде на реализм, о торжестве социальных и политических тем. Личное его обращение в политику – это также его следование реализму.

Реализму он противопоставляет «смеховой период» («Стратегически мы победили»). Этот период был «черным ангелом разрушения», он был вызван борьбой с советской эпохой. Его особенности Сергей отмечает как «пересмешничество, экзистенциальный стеб, социальная апатия, возведенная в позицию, пародия на значимые фигуры и события, обессмысливающая личное усилие и историческое чувство». Крушили, смеясь, но через это смеховое, стебовое ничего невозможно создать. Оно лишь множит пустоту вокруг себя. Эта стихия до сих пор очень сильна и требует реванша. Вспомним историю с «Пусси Райот»: от хулиганской выходки в храме Христа Спасителя до вандализма с памятником советских воинов-освободителей в Болгарии. Это всё проявления постмодернистской стихии разрушения, хаотизации.

Реализм развивается как противостояние этой разрушительной тенденции, это не приукрашивание действительности, но его собирание. В той же статье-манифесте 2005 года «Стратегически мы победили» Шаргунов формулирует «новый реализм» как «внимательное обращение к золотым принципам словесности (типажи, психологизм), трезвый пристальный взгляд на повседневную и общественную действительность, попытку всерьез, без расслабленности развращенных “дискурсом”, осмыслить вечные вопросы». Основное отличие от классического реализма – в большей откровенности и резкости, интеллектуальной, психологической, языковой актуальности, а также в том, что она «отражает более динамическую стилистически (в частности, набитую ментами-бомжами-киллерами) жизнь».

«Печальные перекосы» «нового реализма», по мнению Шаргунова, заключаются в маразматической либо варварской реставрации реальности. В первом случае это «заунывное тягомотное подражание советским и классическим образцам», которое совершенно не отражает скорость и ритм времени. А во втором – невыразительный натурочерк «с непрерывной пьянкой-колкой-гулянкой». Отталкиваясь от того и другого, писатель должен отражать современную жизнь – но видеть в ее внешних, сиюминутных проявлениях стоящую за ними суть.

«Реализм неизбежен», – заключает Шаргунов. Это постепенное, пусть изначально и несколько корявое строительство нового здания, «кирпич к кирпичику». При том, что «реальность вовсе не конкретна, не расфасована по ящичкам – уклончива и мутна», – замечает Сергей в своей статье «Орангутанги не пишут книг». Только через стиль, кристаллическую решетку книги, можно преодолеть эту мутность и внести ясность в реальность: «Только форма делает книгу насыщенной, и стиль – главное в литературе… Без первичного понятия о стиле художника одолевает акварель “ню” с произвольными плясками цвета…»

В этой же статье Сергей приводит спор Гёте с тогда еще молодым философом Шопенгауэром, который утверждал мэтру: «Мира бы не существовало, если б я его не осмыслил». Симпатии Шаргунова на стороне Шопенгауэра. Сергей сам проделывает эту работу по осмыслению мира, проделывают ее и писатели его поколения – «новые реалисты». Без этой работы мир бы окончательно потерял свою оформленность и растворился в прах в смеховой пляске постмодернистов, производящих пустыню вокруг себя.

Здесь же Сергей рассуждает и о дилемме содержания и стиля. Стиль для него – главное в литературе, ведь «всё, что не стремится к выражению – не существует». Литература – это особое «лингвистическое стекло», которое зависит и складывается из авторского самовыражения.

Через примат содержания идет скатывание к «фотографичности, отсутствию мысли». Реальность обретает ценность в художественном произведении только после авторской огранки того самого лингвистического стекла. Этот принцип он унаследовал у почитаемого им Валентина Катаева.

«Нужен другой мир, другие чувства, огненные смыслы», – писал Сергей в эссе «Это веселое имя – “Бригада”» о «бригадирах» с детскими ручками и личиками. Принципы этого другого мира он сформулировал в повести «Ура!», а стилистические очертания – в статье «Отрицание траура».

Манифест «нового ренессанса»

В недавней нашей истории эссенция «Ничто» была запущена в общество. Оно впустило в себя пустоту, допустило девальвацию и переформатирование ценностей, отказалось от борьбы, отступая перед разрухой. Пустынная эрозия стала разъедать и внешний мир, и внутреннее духовное пространство.

Появилось даже ощущение целого поколения пустоты. Это поколение с глубоким рубцом на сердце после разлома великой страны, с растоптанной историей и оскверненными душами людей. Поколение, перед глазами которого развернулась трагедия людей, выброшенных на обочину жизни. Как, к примеру, герой романа Сергея Шаргунова «1993» Виктор Брянцев, приложивший руку к созданию лунохода, но в новых реалиях загнанный под землю чинить трубы – прогнившие коммуникации города. Вместо этого на первые позиции стали выходить производные пустоты – хлестаковы, чичиковы, маниловы. Полные нули, ни то ни се.

Люди отказались от очевидного, казалось бы, безусловного, привычного – от борьбы. Превратились в тени. Они обречены на исход, как наказание за грехи. Отчего пал Константинополь? За грехи. За унию – за договор с пустотой и разрухой.

В подобное состояние беспутства впала и литература. Она практически перестала реагировать на происходящее. Стала аутичной, забилась в свою нору. Начала ограждать себя от прочего мира оградой стиля. Внушила себе высокородность, стала отмежевываться от простолюдинов, прикрываясь мантиями своих стилистических шифров, стала рассуждать о качестве, об эстетизме, повисая в безвоздушном и беспочвенном пространстве.

И здесь крайне важно было появление в 2001 году манифеста Сергея Шаргунова «Отрицание траура», который во многом определил дальнейшее развитие современной литературы.

Для примера, в том же году в «Новом мире» (№ 3, 2001) вышла знаковая статья маститого критика Ирины Роднянской «Гамбургский ежик в тумане» (http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2001/3/rodn.html). Одним из эпиграфов ее были слова другого собрата по критическому цеху Никиты Елисеева: «Как быть? Куда деваться? Что делать? Неизвестно…». В этой статье Ирина Бенционовна пишет, что «сейчас культурное время переломилось круче, чем когда бы то ни было». База искусства, красота, «скрылась из глаз совсем, и сразу все омертвело. Остались муляжи – забавные, роскошные, величавые». Туман, нет ориентиров, мертвенные муляжи и одни вопросы…

Само заглавие небольшого текста Шаргунова необычайно символично. Отрицание траура, отрицание отрицания («постмодернизм постмодернизма» – говорит он о реализме в манифесте) – это квинтэссенция русской культуры, отражающая постоянный мотив борения с пустотой и распадом.

Именно отрицание траура, преодоление пустоты стало знаменем поколения, которое заявило о себе в литературе в первое десятилетие нового века. Манифест Шаргунова отразил общее мироощущение, жажду выхода из состояния пустынножительства. Этот вектор был воплощен в герое-бунтаре, которого категорическим образом не устраивает нынешнее положение дел, и он приносит себя в жертву, чтобы противостоять разрастающейся пустоте. Таков Саша Тишин – герой романа Захара Прилепина «Санькя».

После отрицания траура и жертвенной борьбы с пустотой появляется возможность чуда.

Рассуждения Сергея Шаргунова начала десятилетия были связаны с предчувствием новой жизнеспособной литературной тенденции. В «Отрицании траура» он пишет, что «серьезная литература больше не нужна народу», она «обречена на локальность» и существование в резервации (собственно, это те самые мертвеющие муляжи, о которых пишет Роднянская).

«Серьезная литература» – это литература самозамкнутая, живущая в собственном герметичном пространстве. Искусство же принадлежит народу и, в свою очередь, народ – искусству. Нужны открытые формы этого диалога. Эта принадлежность народа искусству, по мнению Сергея, есть «разгадка России».

Разгадка станет понятнее, если мы для примера приведем избитый тезис об СССР как самой читающей стране. Уж слишком аномальным он всегда воспринимался. Его пытались объяснить замкнутостью страны, царящей в ней цензурой и несвободой. СМИ были наглухо запечатаны от любого проявления правды, вот книга и становилась единственной отдушиной, куда контрабандой можно было что-то протащить, – настоящим лучом света в темном царстве.

Как-то в интервью Павел Басинский сказал, что человек нечитающий – низшая каста. Сегодня прохладное отношение к книге зафиксировано не просто по факту того, что люди стали равнодушными к чтению. Наоборот, людям подспудно внушалось это равнодушие, чтобы зафиксировать их в положении низшей касты. Массы выпадают из культурного делания, из среды. В отношении них не проводится культурная экспансия, и считается, что им достаточно низкосортных телевизионных развлечений.

Отправка масс на культурную периферию – не какие-то случайные побочные эффекты новых реалий, которые сформировались в стране после 1991 года. Это сознательная культурная стратегия, по которой массы не должны быть причастными к высокой культуре. В ней видят опасность, так как у масс будто бы имеется повышенный спрос на «антидемократизм, моральную извращенность, ксенофобию», «фашизированную литературу» (цитирую критика Наталью Иванову). Стали настойчиво утверждать, что в массах сидит внутренний зверь, «красный человек», согласно Светлане Алексиевич, поэтому они легко клюют на приманки радикализма, от которого проистекает по списку всё самое отвратительное – от антидемократизма до ксенофобии.

При этом совершенно заболтали ту реальность, что именно в Советском Союзе широкие народные массы были на самом деле включены в процесс культурного делания. Они выступали в качестве субъекта и объекта культуры, литературы. Возникал примат культурного равенства, хоть и при наличии цензуры, – но без нее, как мы уже знаем, не обходятся и страны победившей демократии…

Через ликбез население страны массово обучалось грамоте. Уже в конце 1919 года вышел декрет о ликвидации безграмотности, по которому обязано было пройти обучение грамоте всё население от восьми до пятидесяти лет. Обучение грамоте шло в первых букварях с фразы: «Мы – не рабы, рабы – не мы». Это к вопросу о так называемой рабской психологии «совка», которой жонглируют многие прогрессивные деятели. К началу Великой войны с безграмотностью было практически покончено – а ведь прошло всего двадцать лет с момента первого декрета. Сбылась мечта Николая Некрасова, и мужик понес с базара Белинского и Гоголя. После 1991 года реформаторы стали утверждать, что народу достаточно и «милорда глупого».

Шаргунов отлично понимает это и прописывает в своем манифесте о несостоятельности жалоб литераторов на невостребованность их произведений массами. Первым делом он манифестирует преодоление тенденции дистанцирования искусства от народа. Он пишет, что средний человек «значительней и интересней любых самых бесподобных текстов». А ведь все последние годы этот самый средний простой человек полностью игнорировался, был не героем времени, а его аутсайдером, его пытались сравнять с полным нулем, вывести в никто (с этим Сергей боролся и в своей повести «Ура!»). Миру пустынному, дробному, хаотичному он противопоставил совершенно конкретные вещи, где «почва – реальность. Корни – люди», через которые возможно преодоление этого состояния. «Почва – всюду! Жизнь – это странное свечение над почвой», – писал он ранее в статье «Деревенщина».

При этом писатель не заперт в «пыльном углу» своих экзистенциальных фантазмов – он может управлять государством. Его главное достоинство во «власти описания» – это и знание о жизни и смерти, ощущение «силы слова» и прочувствование «дыхания красоты».

Литературу нового века Сергей противопоставляет постмодернистам, которые, по его определению, есть «часы со смехом». Постмодернистский смех направлен на отчуждение, на разрушение. Через смех идет отталкивание от прошлого и неприятие настоящего. О будущем в смеховой культуре постмодерна и в помине никто не вспоминает. Оно попросту не может осуществиться на этом пустом месте.

При этом Шаргунов отмечает, что период постмодерна был естественным. Он появился и в какой-то мере был необходим после разрушения двуполярной системы мира, воспринимаясь как «культурная разрядка, результат открытости, смены декораций». Этот процесс был глобален, но его необходимо преодолеть, нужен свежий взгляд на мир. Сергей говорит о смене вех. И эта смена крайне оправданна, ведь «литература измельчала как явление», а отношение к писателям становится чуть ли не презрительным.

Постмодернизм – изначально временная очистительная сила – постепенно деградирует, становится «литературоведческим безвредно хихикающим кружком». При этом Сергей замечает, что «попсовый смешок чужероден организму литературы». Постепенно эта зависимость насилует и самих литераторов, которым приходится подстраиваться под «определенный эталон стиля», становиться скорее фельетонистами, а не писателями.

Постмодернизм подвержен преждевременному старению, его функция переходная, временная, дальше он начинает воспроизводить сам себя, так как у него нет импульса движения вперед. В противоположность ему реализм – это серьезная литература, он «не исчерпывается», а обновляется вместе с реальностью, извечные типажи изменяются под влиянием новых обстоятельств, новых реалий.

Иллюзия самоценности пародии преодолевается, вместо нее на первый план выходит объект пародии, который и представляет наибольший интерес.

Вместо постмодернистской игры, жонглирования образами и словесной эквилибристики необходимо подключение к пульсу мироздания, транслирование, отображение его: «Молодой человек инкрустирован в свою среду и в свою эпоху, свежо смотрит на мир, что бы в мире до того ни случилось…» В этом и заключается благословенная «поэтичность бедности», которая тонко чувствует и находит высокохудожественное в простых вещах, таких как: «четкость зябкой зари, близость к природе, к наивным следам коз и собак на глине, полным воды и небес, худоба, почти растворение…»

Молодой человек нового века после периода смены декораций вновь открывает литературную традицию и в этом на самом деле есть большой смысл. Можно вспомнить истоки книжности на Руси, когда переводное произведение становилось неотъемлемой частью отечественной традиции, так как воспринималось заново и свежим взглядом, новым чувством и поэтому естественным образом прирастало к плоти русской культуры. Так и новое поколение 2000-х не сбрасывало предшественников с корабля современности, но на время отстраняло их, чтобы до поры избавиться от гнета авторитетов и прочертить свою линию культурной преемственности.

Шаргунов писал о «новом ренессансе», поколении, аналогичном Серебряному веку, которое сильно своей полнотой, пестрым многообразием, где ушли на второй план идеологические противоречия славянофилов и западников, либералов и патриотов. Настоящее искусство – симфонично, поэтому и возвращаются «ритмичность, ясность, лаконичность». Преодолевается мутность яви. В этом новом «задышит дух прежней традиционной литературы». Практически то же в начале прошлого века Николай Гумилев увидел в акмеизме.

В повести «Ура!» Сергей также прописывал это требование ясности, писал о задаче «вновь увидеть мир надежным и ясным – закрыть глаза, протереть глаза, вернуть детское чувственное восприятие жизни».

Должна быть и энергия, рождающаяся на стыке жизни и смерти – крик: «Мне говорят: литература, литература… Крик “ура!” – это, я понимаю, искусство. Надо же было такой звук издать! Когда я думаю об “ура!”, перед глазами вспыхивает широкое поле, заваленное трупами азиатов, стрелы, обломки копий. Вонь. И заря алеет. И над полем невыносимый беззвучный крик. Запределен мертвый человек – мясо, мозги, кость! Выплеснулась человечья кровь – и меня ответно выворачивает ужасом».

Текст, как пир после недавнего боя, в котором пульсирует и отражается всё только что произошедшее: «Но ведь пили вина из черепов врагов. Пировали среди трупов. Сам пир отражал недавний бой. И жар, и лязг, и кипение! Зверство! Мясо дымилось… Текли красные струи вин…»

Важный момент в манифесте – это тема смерти, которая постоянно присутствует в творчестве Шаргунова. Сергей пишет, что сейчас «молодежь оказалась абсолютно нага перед смертью, никак не прикрыта. Сократилась былая дистанция между человеком и его персональным исчезновением». Это связано с уходом идеологии, которая моделирует различные «отвлекающие сюжеты». Поэтому молодой человек остается один на один с экзистенциальным страхом, вызванным знанием о своей личной смерти. Она начинает подавлять его: «Чем ярче смерть, тем туманнее и сам человек, и его “окрестности”».

И опять же спасение в реализме: «Понимание “тщеты” придает личности дикие силы», уход идеологии эстетизирует реальность. Противостоять смерти, «убийственной реальности» возможно через личную реализацию – «подпрыгнуть над черной ямой», – либо через клонирование реальности в искусство. В этом Шаргунов видит особый смысл реалистического метода: «Реалист застает и “вяжет” время на месте преступления».

Угрозы этому новому и естественному повороту Сергей Шаргунов обозначал в постмодерне, «идеологических кандалах», а также в Стиле. Под ним подразумевается большой блок текстов, которые именуются «качественными», но которые при этом невозможно читать. Мертворожденные тексты. Постепенно формируется привычка, «покорность» к ним, так как они настойчиво выдаются за настоящую литературу, в том числе и в противопоставлении постмодерну. При этом их псевдокачество полностью вымарывает художественность. Вместо нее – «сальная антипоэтичность».

Уже тогда, на взлете поколения, Шаргунов отмечал, что «стиль спекулятивно делается той дубиной, которая знаменует отход от традиции русской литературы и устанавливает подражание западным образцам. “Качественная”, но неудобоваримая проза, к которой средний читатель остается глух, становится мандатом на прохождение в узкий круг мистагогов, пытающихся установить монополию на серьезную литературу. В этом “качестве” теряется художественность, то есть живое дыхание книги, но при этом высокородные мисты всегда могут отмежеваться от литературных простолюдинов и прикрыться своими стилистическими шифрами. Собственно, главная претензия к “новому реализму” “эстетствующей” публики состоит в том, что без ведома и без ее пропуска он вошел в литературу с черного входа, без условленного обряда инициации, без сдачи анализов на “голубую кровь”»…

Стиль, качество – этими аморфными и умозрительными категориями до сих пор оперируют, чтобы высокомерно и снисходительно вновь и вновь изобличить «новый реализм».

«Искусство – цветущий беспрепятственно и дико куст, где и шип зла, и яркий цветок, и бледный листок». Другой вариант – это когда садовник искусственно очерчивает его контуры и подгоняет под нужный формат, делая несвободным, проектным и геометричным или пытается поэкспериментировать с генетикой. Этот дикий куст и есть мерило эстетического.

Свой манифест молодой писатель завершил фразой: «Надо сказать просто: литература неизбежна».

Эта лозунговость оправданна. По прошествии времени Сергей Шаргунов вовсе не открещивается от «нового реализма». Он и сейчас формулирует его как «пароль для того свободного поколения, которое преодолело унылый бред старопатриотов и старолибералов. Мы любим свою страну и не боимся быть вольнодумцами. В литературе “новый реализм” – серьезность, социальность, искренность, пришедшие на смену стебовым экспериментам (пускай часто талантливым). Жизнь, в том числе жизнь литературы, сложнее определений. Но определение “новый реализм” всё же точное и смелое, и никто точнее пока не подобрал».

Певец «замечательного десятилетия» девяностых Андрей Немзер менторским тоном отчитал Шаргунова за его дерзость, за его манифест. По словам корифея, когда Сергей в «Отрицании траура» «соловьем заливается про “агонию постмодернизма” (имен, кроме Пелевина, Сорокина и Акунина, разумеется, нет), “новый русский ренессанс” и столь же “новый реализм”, становится стыдно. Не за прозаика (кто молод не бывал!), а за тех опытных (и куда более аккуратных в собственных суждениях) профессионалов, что пестуют подобное словоблудие, дают индульгенции на “правильное направление” и невольно приучают сравнительно молодых литераторов к безответственному “учительству” и самоупоенному высокомерию» («Почти без гостинцев»). Довольно предсказуемая реакция представителя той самой «качественной» литературы, которая через снобистский лорнет смотрит на всё прочее.

«Хочу писать безоглядно, магично, честно, разворачивать человека, как рану, и ослепляться чудом. Ага, в тексте случается звуковой дискомфорт. Скрежет железа, визг тормозов, скрип зубов, звон стекла. Но дело не в одних этих романтических звуках, я замечал, что там, где хочется впечатать телеграмму в сознание читателя, мелодика делается сгущенной. Например, нужно поделиться болью, и прибегаешь к чему-то вроде шифровки ада, согласная буква царапает о согласную: жжщвгз… Образ смерти, проведенный через синтаксис. А вообще, литература должна входить в человека и жить, как неразорвавшаяся мина (видел раненого с такой миной в Цхинвале). Литература тогда литература, когда изменяет состояние. Надеюсь вонзать в читателя новое», – сказал Сергей Шаргунов в интервью газете «Книжная витрина».

В том же интервью он говорит о романе «Птичий грипп», но слова можно воспринимать за писательскую стратегию в целом: «Ищу способы, предельно адекватные, искренние перед собой и временем, чтобы давать картинки жизни. Нежная или нахрапистая проза 70-х и 80-х, трогательно скопированная, кажется мне фальшивой, распадная 90-х – вчерашний день. Синтез вышел».

Он преодолевает фальшивое и распадное. Отрицает траур. Идет по пути к свету, к чуду.

Если в «Отрицании траура» Сергей говорил о «новом ренессансе», то, например, в 2011 году, после присуждения «Букера» роману Елены Колядиной «Цветочный крест», он вновь стал проводить параллели с началом ХХ века (http://magazines.russ.ru/voplit/2011/3/sh7.html). Выбор «истеричного» романа Колядиной демонстрирует, что «Русская литература – как впечатлительная женщина. Истерика – отзвук приближения грозы. Давящая духота провоцирует безумие». И тут же вспоминает «художественную среду» перед 1917 годом: «Истерика за чертой предельной усталости. Бешеный “иноязык” как ответ на исчерпанность слов. Суицидальный прыжок из высокой тюремной башни».

И здесь же: «Герои новой прозы – от Садулаева до Рубанова – лишние в теперешней реальности, ей чужие и враждебные – от бомбиста до бомжа. Такие экстремальные герои – тоже признак застоя, омертвения главных тканей социума».

Утверждая, что авангард Колядиной «попахивает большой кровью», Шаргунов приводит слова бомжа с Киевского вокзала: «Россию надо выдумать заново».

Чтобы попытаться сделать это, он сам с головой окунается в политику.

Испытание чудом

Повесть «Чародей», вышедшая в журнале «Континент» (№ 135, 2008), стала первой заметной публикацией Шаргунова после возвращения из эмиграции в большую политику. Чуда не произошло. Юный и немного наивный «волшебник» был цинично исторгнут, как инородное, внеструктурное тело, из тучной плоти легитимной российской политической массы.

«Осенью 2007 года произошёл сенсационный взлет Шаргунова-политика – включение его в первую тройку от партии “Справедливая Россия” на выборах в Госдуму. Казалось, молодой человек вот-вот получит заветный мандат и начнет творить законы, бороться за справедливость на федеральном уровне или же погрузится в сытую спячку. Но буквально через несколько дней произошло низвержение Сергея Шаргунова с политического олимпа – исключение из тройки да и по сути изгнание из “системной” политики», – писал Роман Сенчин в рецензии на повесть («Простая схема», http://www.litrossia.ru/archive/item/2830-oldarchive).

От Сергея многие ждали большого текста, в котором он жестко и правдиво покажет закулисье современной российской политики. Он и сам намекал, что пишет об этом.

Тогда, в ситуации «запрещенного» человека, которого «почти не пускают на телевидение, не дают площадки для диалога с аудиторией», Сергей собирался писать автобиографический роман, в котором «найдется место не только страданиям – будет и любовь, и сладкие краски, и бешеная энергия, и ловля счастья». «Это будет вещь, быть может, сродни роману “Голод” Кнута Гамсуна – о скитаниях и одиночестве человека, который, даже будучи оплеванным и вытесненным, продолжает жить и не желает гнуться», – говорил он в интервью, а также о том, что готова уже первая часть.

Но в итоге ограничился повестью, где не пошел в лобовую атаку, которую можно было бы воспринять за сведение счетов, а вполне иносказательно показал преодоление искуса политического наркотика, избавление от зависимости от него.

Герой «Чародея» москвич Ваня Соколов (имя как в сказке, отметил однажды его босс-депутат) понял, «что влез не туда», что блуждал в тамбовских лесах бизнес-политики и всё больше терял себя. Но это не смирение с судьбой, не опускание рук, а скорее важный этап понимания, избавления от наива и личное преображение, освобождение от чар, от сна. По мнению того же Сенчина, эта повесть написана на порядок лучше других произведений автора – «Как меня зовут?» и «Птичий грипп».

В том же «Птичьем гриппе» фигурирует похожий на орла русский писатель Иван Шурандин – авторская проекция в тексте, в орлином взоре которого читалась гроза, а в корне фамилии всё тот же боевой клич «Ура!».

Соколов к какой-то мере – новый Чацкий. Он становился «рабом фона», каменел, как под взглядом Горгоны, запускал внутрь себя «змею цинизма», впадал в инерцию, привычку. Но в финале он устраивает бунт и производит свое самое главное и неоспоримое чудо.

Герой-чародей Ваня Соколов еще в четыре года заприметил, что стоит ему чего-то очень сильно пожелать, как это непременно реализуется. Далее с годами открываются всё новые его чародейские способности, вырабатываются особые приемы – к примеру, свистом мстить обидчикам.

В повести «Как меня зовут» юный Андрей Худяков пообещал девочке, которая пришла с папой к ним в гости, превратить ее в червяка. Он даже заверил, что уже началось внутреннее превращение. После этого он предался фантазиям: «Вот бы превратить кого в червя! Или носорога!» В «Чародее» сам герой постепенно дрейфует в сторону превращения в нечто подобное червяку, по крайней мере внутри его уже засела особая змея – «чужой» из американских фильмов ужасов. Он запустил в себя змею цинизма, которая обвила его сердце, направила его по пути к миражам – тайнам власти. Всё это стало следствием похода Сергея в политику.

«Небо формирует самолет. Без неба он не существует…» – сказал ему в одной забегаловке мужичок, открыв герою знание о его нынешнем положении в жизни. После этих слов герой понял, что «стал рабом фона. Небо жизни несло его в мясистом кулаке. Так он продвигался. И хоть и переживал, но смирился с тем, что властная жизнь двигает, хрупкого, его». Ваня – помощник депутата Госдумы, «верная тень своего усатого господина». Он стал себя ощущать в «заботливом сальном кулачище». Кулак этот может защитить, но может и раздавить.

Это рабство сродни сенчинскому привыканию к жизни, тому, что с годами человек смиряется с обстоятельством, фоном. Но если герои Сенчина покорно терпят, то 27-летний Ваня готовит бунт, он понимает, что «влез не туда». У него с детства страсть к бродяжничеству, он взыскует собственного пути, как бы ни было уютно и комфортно засесть в какой-нибудь высокий властный кабинет и там совершать свои «чудеса».

В повести все говорят о чуде, этот образ-символ становится ее лейтмотивом. Перед каждым персонажем стоит выбор: либо стать успешным, воткнуться в элиту, либо «дурачком», а в пространстве между этими полюсами – растворение, слияние с фоном.

О чуде и чудесном рассуждают чиновники, депутат и его охранники, президент, правдоруб из детства Андрей Дубинин, деревенский дурачок Кузька. Особым водоразделом является эпизод с благочестивым отцом Петром и его рассказом о мироточащей иконе преподобного Сергия Радонежского, которая «по молитвам истекает прихожан, бабушек нищих, тружениц, которым вы, власти, ноги мыть должны и воду пить». С узнавания об этом чуде, со слов Петра начинается пробуждение героя.

Есть в «Чародее» и важнейшее «чудо» – смерть, которая неизменно присутствует в произведениях Шаргунова. С нее начинается повесть: умер дедушка героя. Потом наступила «черная весна», и уже шестилетний Ваня наблюдал, как из подъезда выносят гроб с телом его мучителя – мальчика из соседнего двора. Чудом смерти внутренней «змеи цинизма» она завершается. Еще было убийство охранником депутата тамбовского волка, который встретился им по дороге. И исполнение ритуала на большую удачу: переехать труп машиной, чтобы хруст костей призвал птицу счастья.

Лично для Ивана можно выделить несколько этапов взаимоотношения с «чудом»: переживание чуда, отказ от чуда и потеря чуда.

Детство героя пришлось на исторический закат империи, молодость – на период формирования новой элиты. На месте бывшей страны разрастается иной организм. В детстве Ваня медленно постигал таинственные взаимосвязи с миром, особенности причинно-следственных связей, собственную уникальность и непохожесть на других людей (через тягу к путешествиям, то же владение чарами). Повзрослев, он «выбрал жизнь без чудес», практически как у Пушкина «без божества, без вдохновения». Вернее, определенная связь с чудом еще оставалась, но он пользовался резервом, наработанным в юные годы, теми шестью способами влияния, открывшимися ему в нежном возрасте. Плюс стали возникать сомнения: «Кто он: господин чар или раб их?» Если в детстве он мог выказать непослушание родителям, то теперь находится на службе, у него есть важный босс-депутат, и соответственно мозг буравит мысль, что он «словно проводит чей-то интерес», становится медиатором чужого. В итоге начинает разрастаться внутреннее раздвоение: «Годами Иван реже и реже прибегал к услугам хитрого и капризного чародея. Он предпочитал Ваню покладистого и мнительного», то есть наиболее приспособленного к жизни в фоновом режиме.

К 27 годам чудесное достоинство у Вани обрели вполне осязаемые и понятные вещи: достаток, карьера, политика. Всё это только усилило переживание себя как игрушки, чей-то собственности, которая тащится по жизни уныло, «безглазо». Одно из чудес, которое он совершает сейчас, – это умело спланированная диверсия против политического конкурента его начальника. Иван будто живет под чарами сна и к реальности прорывается лишь в горячечном болезненном бреду: «Я хочу улететь из политики… Это не политика… Это… У власти одни говноеды и кровопийцы».

Политика – «практика властвования». Это выбор героя повести между надеванием смирительной рубашки и «движением навстречу жизни с ее грубой механикой». Через эту практику можно попробовать разогнать качели выше неба, научиться управлять жизнью. Это замена «колдовства», к которому прибегал герой в детстве. Теперь Ваня выбрал жизнь без чудес. Появился магнит новых осязаемых «чудес» – «положения, успеха, достатка». Политика зачищает реальность от возможности чуда.

«Чародей», к услугам которого прибегал в детстве герой, был «хитрый и капризный», за все его старания следовало платить сполна, в том числе здоровьем. Новая форма чародейства мало чем в этом смысле отличается.

Какое-то время политику Ваня Соколов воспринимал за новое чудо, верил в нее, боготворил. Надеялся, что можно что-то изменить, ведь пример «чуда» перед глазами – рухнувший СССР. Но на поверку всё это оказалось просто бизнесом, а «политики попросту торговали собой» и жонглировали риторикой о врагах, которые не дают жить и ставят палки в колеса. «Россия – священная наша корова… Буренка наша. Кормилица» – разглагольствовал губернатор Пожарский. Вопреки фамилии, собирать и вести народное ополчение – это не его удел. Он – пожар.

Возвращение, реставрация СССР, которым так настойчиво пугают, – лишь имитация. Оно возможно только в ретушированном и приватизированном виде. «Так я и есть Советский Союз», – заявил губернатор на митинге в райцентре. Сила этой власти в стабильности рядов, в том, что в отличие от советских времен в их руках еще и собственность, и эти руки уже не трясутся. Сейчас вся социальная иерархия подчинена «одинокой ценности бабок» – пишет Сергей в эссе «Памяти Летова». Все другие рушатся. При этом сам Сергей до сих пор говорит, что большая часть действующих элит вызывает у него сомнение (http://www.krsk.aif.ru/culture/sergey_shargunov_bolshaya_chast_elit_vyzyvaet_u_menya_somneniya).

«У совка было два глаза. Социальное око. И политическое око. Социальное вытекло. А политическое мы промыли и обратно к зрению вернули. Живу – не нарадуюсь: всё четко, всё хозяйственно» – в унисон губернатору проговорил босс Вани. Вот и выходит, что «старые времена» если и возвращаются, то в сильно отформатированном виде. Один благовидный фасад, о котором говорит тот же Роман Сенчин в романе «Зона затопления».

Вся эта система окончательно сложилась в 1993-м, когда был последний бунт черни, когда ее били по «черным щекам». «Когда белодомовцев обстреляли, наше время и началось», – говорит губернатор Пожарский.

Тогда, после танкового расстрела парламента, стало понятно, что «народ не может решать и все решения в руках «деловых, прочных мужиков» во власти и при ней. Это ведь тоже своего рода чудо – удаление народа с исторической арены.

Ваня же через свои детские чудеса подключался к истории, он ощущал «исторический трепет». Считал себя ответственным за развал страны, за свой чародейский свист в 1987-м, с которого, по его мнению, всё и началось. С того момента многие, если не каждый, ощущали себя исторической личностью, включенной в процесс и ответственной за него. Само общество превратилось в огромную дискуссионную площадку этих исторических личностей, в кипящий котел – кастрюлю с борщом, которую разлили в метро. Всё это вылилось в две знаковые даты: 1991 и 1993 годы – этапы устранения черни с исторической арены.

Юный Ваня, как, к примеру, фигурирующие в повести тоскующие по правде защитники Белого дома – наивные люди. В мире людоедского прагматизма они еще сохраняют крупицы веры в сказку. Мир преисполнен чудесных и часто далеко не явных взаимосвязей, потаенных механизмов, и каждый человек, нащупавший эти нити, может за них подергать. Но на поверку часто выясняется, что это всего лишь шлейфы от деятельности политиканствующей публики. Последствия: гибель страны, роботизация людей, которые не вольны в своих действиях и поступках, и много чего еще.

Для господствующей элиты чудо – синоним стабильности. Вспоминается известный советский фильм «Чародеи», в котором волшебство плотно сплетено с бюрократической рутиной. Чудо в этой транскрипции – это «доверие» народа к власти, что приводит к единству этого самого народа. Естественно, лучше всего это единение ощущается в состоянии среды, фона. «Стабильность» – узурпация, приватизация чуда, подавление иного несогласного голоса, свиста, прорывающего тишину.

Шаргунов показывает постепенное прозрение главного героя, а в параллельном измерении уже фоном всё сильнее сплачивается герметичная секта элиты.

Детская мысль, личная недоступная другим тайна Ивана, что «несколько поворотных сюжетов в жизни его страны не обошлись без него», слишком сильно запала в душу, пустила глубокие корни. Соответственно, если не в прошлом, то в настоящем или будущем он должен совершить попытку повлиять на «поворотный сюжет», пусть через свист на приеме у президента (в романе Прилепина «Санькя» Яна из «Союза созидающих» бросила на голову президента пакет, наполненный кетчупом). Чудо здесь превращается в пошлость, особенно когда Ваня слышит трактовку своего поступка из официальных СМИ как проявление излишнего восторга перед главой государства. Прежнее послевкусие чуда исчезает, оно предстает для героя как «самовнушение», череда совпадений. И через это рождается новое чудо – обретение личной воли, осознание своей самости. Это и было то чудо, о котором говорил отец Петр, призывая к молитве: «Господи, дай мне чудо услышать совесть мою!» Это было чудо освобождения от фона.

Слова опального священника Петра, который во время трапезы у митрополита стал обличать власть и наставлять Ваню молиться, стали первым «уколом», который начал выводить Соколова из состояния сна, позволил услышать совесть. Кстати, сам герой «скучал всякий раз, едва заходил в церковь», «про Бога он не знал ничего».

Второй его «укол»: Ваню «словно что-то прожгло» на встрече с «вождем», когда тот произносил речь о чудесах, о вере в чудо, из которых главным было то, что «народ наделил власть абсолютным доверием». Тогда Соколов «ощутил жаркий засос истории прямо в мозг», от которого «засвистел и завизжал». Пока его сволакивали вниз по лестнице власти, сам он стал сомневаться в мифологии собственных чародейских способностей.

Свершилось и самое главное чудо – «змея цинизма» пропала, оставила Ваню. Он избавился от обольщения политикой, но остался всё таким же целеустремленным.

При этом герой не отвергает мистическую линию развертывания событий. Он сомневается, чародей он или нет, совпадения это или нет, но в то же время их слишком много. «Выходит, все-таки волшебник?» – внешние объяснения не всегда исчерпывающие и правдивы, всегда есть что-то еще, неприметное, неявное, незначительное, но с большими последствиями. Своеобразный «эффект бабочки», свист ребенка.

«Я пришел туда честным и честным ушел», – сказал черноголовый Сергей о своем кратковременном походе в большую политику в рассказе Захара Прилепина «Ботинки, полные горячей водкой». Так и шаргуновский Ваня покинул политику упырей, нынешних хозяев жизни, плодящих змей цинизма, но с политикой не завязал. Он готовится вернуться в нее, чтобы не подвергнуться жесткому форматированию, а самому начинать формировать это пространство, в том числе и для возвращения в нее масс, народа.

«Люди у нас политизированы, то есть неравнодушны к судьбе страны, к магии власти, к лепке новейшей истории, только вот пропуском во власть стала воинственная аполитичность. У людей пытаются отбить интерес к гражданским возможностям, всё время тычут физиономиями в отсутствие выбора. Всюду гламур скотного двора и менеджерский расчет Большого Брата», – писал Сергей в небольшой заметке «Писатель и политика: а у них общая страсть…» (Литературная Россия, № 23, 06.06.2008). Посвящена она сорокалетию «парижской весны», когда толпы бегали по улицам и делали политику, а «на гребне толпы болтались художники-одиночки, вдохновители».

Автор приводит слова философа Федора Степуна: «Забота русской литературы о непременном обустройстве жизни», говорит о социальности и политизированности всех значимых современных отечественных авторов. Говорит о том, что судьба отечественной литературы – это влияние на власть.

«Сочувствие униженным и оскорбленным, защита попираемой и растаптываемой человеческой личности для писателя, пускай самого эстетичного и уединенного, наверное, такой же долг, как и для духовного лица, избравшего даже отшельничество и молчальничество» – и уже не дело писателя, куда приведет его этот подвиг: в Кремль или в острог.

Шаргунов пишет о том, что «литература снова обнаружит себя в сердцевине русской жизни», грядет «политическая весна», когда карьеристы-приспособленцы, «придворная слизь» будут «изблеваны».

Что до Кремля, то в повести «Ура!» он рассказывает о «видении» его третьеклассником, и тогда «Кремль навсегда покорил меня». С годами он всё больше и слаще распирал его грудь, «сердце рвалось» туда. И это тоже одна из форм колдовства, очарования, явления Дракона – покровителя Кремля.

Но вот получись бы тогда с политикой, состоись с ней взаимный роман, окажись удачным поход в Госдуму, «что сталось бы с Сергеем?» Этот вопрос задает Роман Сенчин в своей рецензии на «Птичий грипп». Он шел туда романтиком, мечтателем, желавшим не вписаться в систему, а что-то на самом деле в ней изменить, принести пользу, шел туда без оружия цинизма. Он – человек идеалов. Сам Сергей в одном из интервью на вопрос, зачем он собирался идти в Госдуму, ответил: «Отстаивать элементарные гражданские права, помогать слабым, запуганным, репрессируемым. Выражаясь по-пушкински, «милость к павшим призывать», да и защищать их, павших, тех, кого топчут».

Смог бы он там что-то сделать, встряхнуть одиноким голосом смиренное кладбище или только свистнуть что есть сил, чтобы после смысл этого свиста переврали, извратили? Сенчин считает, и вполне обоснованно, что «скорее всего, Шаргунова задавили бы бездушные туши, что обитают в сером здании на Охотном ряду, как задавливали до этого немногих живых, туда попадающих». Случившееся пошло во благо. Об этом благе, его провиденциальном смысле знает и сам Сергей, об этом он и рассказал в «Чародее». Змея партийного функционера отброшена.

«Мечтатель – враг народа», – говорит в финале «Птичьего гриппа» зараженный вирусом предательства и ненавидящий лидеров герой с говорящей фамилией Неверов. «Русский писатель клеймит власть и сует нос в дверь власти. Власть ему – бац! – по носу дверцей… Власть привечает других…» – рассуждает этот неверующий персонаж. По его мнению, порода мечтателей должна быть выкорчевана, ведь из-за нее все беды страны, которую эти мечтатели всё время куда-то зовут, движимые верой. Неверов говорит о торжестве обывателей, о том, что должно начаться время обывателей, пробудиться «обывательская вера».

Встреча с политикой

Сергей мечтал о большой политике, загадал это на Новый 2007 год. В интервью «Политическому журналу»: «Поднимая шампанское в ночь на Новый, 2007 год, я загадал обязательно прорваться в Госдуму, заказал прямой политический успех. И тут же дернулся на внутренний вопрос: а ты все-таки писатель или политик? И, проглатывая шампанское, с горечью решил: писатель. С горечью, но без лжи. И потом в финале года мне было сказано высоким чиновником: “Вы могли бы стать политиком – почему же вы стали писателем?” В каком-то смысле это правда, если под политиком подразумевать то, что подразумевают они».

В рассказе Захара «Ботинки, полные горячей водкой» Сергей фигурирует в образе черноголового друга Саши. Это было как раз то знаковое и кратковременное время похода в Госдуму в упряжке птицы-тройки. В рассказе это предстает как «замечательное предложение» с кивком в сторону Кремля. На следующее утро он уже был на телеканалах во вспышках фотоаппаратов, во всех новостях: въехал в кабинет, первое распоряжение. И уже на другое утро новая картинка по телеку: кадры скрытой камеры нескольколетней давности митинга, где черноголовый называет президента «половой тряпкой» и пахнет он «как пустой флакон из-под одеколона». Его стали «вытаптывать», но он сохранил себя.

В рассказе Прилепин писал: «Он быстро сделал жаркую карьеру, и его безупречно красивое лицо, гимназическую осанку, прямые жесты возмужавшего, разозлившегося, но по-прежнему очаровательного Буратино часто можно было наблюдать на собраниях упырей, отчего-то именовавших себя политиками». Но сам он в разряд этих упырей не переходил.

Герой повести «Чародей» Ваня Соколов пообещал мальчишкам: «А я буду путешествовать всегда! Всегда! Я всё равно приду к своей цели!» Шаргунов будто выполняет клятву этого юного «чародея»: путешествует, движется к своей цели. Жажда странствий, которая посетила его в детстве, неотступна до сих пор. Каждая его книга – это повествование о путешествиях, хождениях по Руси и не только.

В книге «Птичий грипп» автор фигурирует в образе русского писателя Ивана Шурандина с орлиным взором, орлиным носом, орлиной стремительностью. Он орлиным броском «нагло вломился» в литературу. И действовал в ней с твердой верой и знанием: «Что бы ни писал, получит читателя, обрастет шумом восхищения и злобы».

История моментального броска в литературу Шурандина – это и путь Сергея. «Шаргунов появился в литературе девятнадцатилетним – но сразу же взрослым, со своей лексикой и своим строем речи. Периода ученичества у него – не было», – писал Прилепин в рецензии на «Книгу без фотографий». На первом курсе он отнес свои рассказы в главный журнал в литературе «Новый мир». Если сейчас само это издание едва ли оправдывает свое название, то для Шаргунова вхождение в «новый мир» и сам эпитет «новый» имеет принципиальное значение. Путь к редакции – приближение к победе. Журнал печатал его рассказы, но после повесть о «ненормальной страсти подростка к коварной, криминальной и отвратительно обольстительной бабе» он «струхнул» опубликовать (кстати, и «Птичий грипп» «толстяки» тоже струхнули печатать). Эта повесть в желтой кофте-конверте отправилась на «Дебют», где Сергей обыграл сорок тысяч соперников и получил премию.

У Шурандина стали печататься книги, пошла инерция, которая стала втягивать, и к ней он сам стал привыкать, обретая стариковские привычки. Уже ничего не надо было брать штурмом, всё шло само собой, смелость и наглый напор стал размениваться на осмотрительность, появилась перспектива литературного бесплодия: «Он стал писать с оглядкой, вдумчиво, заранее просчитывая мнение критики. И поймал себя на мысли, что наблюдательно, со стариковской бдительностью озирается, карауля образы. Он усаживался за текст, но, совершив легкую пробежку по клавиатуре, возвращался к началу – перечитывал первое слово, менял на синоним, подбирал иной вариант, пока не выдыхался…»

В этой ситуации пробуксовки он понял, что «ему надоело писать», и решил стать политиком, ведь для орлиной стремительности это топтание на месте равносильно смерти. Эту уверенность подкрепили и его друзья-литераторы, которых он собрал на литературный вечер, окормляемый важным депутатом Госдумы. В их текстах Шурандин увидел всё то же унылое, преждевременное старчество: бесконечные жалобы, «чудовищную гниль душевной нищеты», «унылые гадости». Всё это было особым признанием его литературных сотоварищей: «Мы конченые чмошники, и жизнь наша не жизнь – дрянная житуха». По отношению к депутату у них появлялась просительная интонация, замешенная на зависти, они клянчили: дай, дай, мы хотим, хотим!

По контрасту с этими «нудными мудилами» политик был «находчивым, искрометным». Орлу нужна свежесть, простор, он не может существовать в спертой, герметичной атмосфере, которая постепенно заполняется низкими инстинктами и ненавистью к той же литературе, к ее «сволочным строчкам». Ему нужен настоящий «новый мир» без подделок и имитаций.

Он пошел в политику, чтобы стать в ней писателем, чтобы не просто обрести самому новый разбег для полета, но и вытащить из норы, из искусственных рамок и ограничений его друзей и сверстников. Чтобы трансформировать старческий литературный вечер в атакующее утро нового.

«Мы разгоним силы мрака! Утро! Родина! Атака!» В политике он создает молодежное движение «Ура!», пахнущее глиной окопа, спиртом и раздавленными ягодами рябины. В качестве «нутряной идеологии» – «марсианский проект»: «Освежевать политику и освежить литературу, научить пацанов писать стихи, а усложненных поэтов – строить баррикады». Привлечь и разогнать свежую кровь.

Кстати, в «Книге без фотографий» Сергей пишет, что надоумил его на такое название, да и вообще на поход в политику его двоюродный дядя Болбас, который противопоставил «писулькам» помощь «делом народу». Это он сказал, что должна быть своя команда, что надо ездить по стране, общаться с людьми и взять в качестве названия это боевое «Ура!».

Синдром преждевременного старения, который преодолевает Шаргунов, был крайне опасен для поколения, зараженного им. О них, бескрылых, превращающихся в насекомых под гнетом привычки, пишет Сенчин. «Молодежь к выходу на пенсию готова», – выговаривал им Прилепин в своей публицистике, называя молодых самой реакционной частью общества. Садулаев писал в своем ЖЖ о «поколении трусов».

Тогда и я сам рассуждал о двадцатилетних «пенсах»: «Картина преждевременного старчества и немощи молодых ужасает. Наше общество накрыла какая-то эпидемия, когда сплошь и рядом видишь двадцатилетних пенсионеров, которые и в подметки не годятся по своей энергетике тем же шестидесятилетним – семидесятилетним. У них зачастую нет искры в глазах, жажды и радости жизни. Они не живут протестом или довольствуются каким-то искусственно выведенным его гибридом. Они не имеют своего голоса и будто растения соглашаются с жизнью по плану поливок и удобрения почвы. Их ослепили блестящие бубенцы современных колонизаторов мира, и за эти безделушки они готовы на всё что угодно. Это поколение совершенно не героично, оно мещанское изначально. Так и вспоминаются строки из Константина Кинчева: “Моё поколение молчит по углам, моё поколение не смеет петь”».

Не хотелось, чтобы всё это воспринималось как ханжеское брюзжание, предъявлять к себе нужно по максимуму, иначе через 15–20 лет будет чудовищно стыдно за свои упущенные возможности, за то, что серой тенью с плеером в ушах и прочими примочками уныло прошли по жизни.

Общество устало, оно импотентно. И что самое невыносимое – многих такая ситуация устраивает и никто ничего менять не собирается, потому как это, в конце концов, невыгодно.

Важный вопрос: куда испарилась энергия, почему произошло обмельчание запросов и устремлений?

Нашелся замечательный механизм управления массами, который по большому счету производное из традиционного разряда кнута и пряника, хлеба и зрелищ. Активно используется массовая культура, доведенная практически до дебилоидного состояния.

Молодежь что пошустрее и с карьеристскими замашками активно прилепляется к власти. Организуются всевозможные молодежные советы, «Молодые гвардии», встречи с небожителями на Селигере. И власть отвечает взаимностью, объявляется Год молодежи, что-то говорят о возрождении интереса к спорту и всякие прочие разности. Но от всего от этого не легче пенсионный формат мыслей и образа существования это не отменяет.

Молодые, бравые начинают заново шагать на официальных демонстрациях, пропагандировать какой-нибудь здоровый образ жизни, но как-то от всего этого не радостней, не веселее. Скребет что-то на душе, хоть ты тресни. Лучше, может, сейчас позлобствовать, позлопыхать, чем несколько позже за тобой начнут гоняться с тяжкими битами.

Умелые декораторы обставили всё ширмами, за которыми – кладбищенская тишина и покой, а в лучшем случае – система загонов, огороженная флажками, которая погружает тебя в летаргический сон. Вместо реальной жизни с ее буйством чувств, эмоций и страстей, с твоим индивидуальным голосом и позицией в ней, выбрана имитация.

Вне этого – суровый приговор, который как-то проговорил Захар Прилепин: «В России продвижение молодых людей, мыслящих чуть иначе, невозможно вообще ни в какой сфере». Может, кому-то это и нравится, в этом заложены четкие инструкции, понятные правила игры. Когда есть правила, определенная за тебя колея жизни, воля отменяется, вместо нее покорное и инерционное движение, где шаг вправо, шаг влево – понятно что…

И всё бы ничего, можно было бы плюнуть на всё это и, развернувшись, уйти в сторону, но призрак отчаявшихся и гневных с бейсбольными битами, орудием ненависти к твоей расслабленности, преследует… Как быть с этой грозной перспективой грядущего отчета за дела?»

Если герметичный литературный круг ведет к преждевременному старчеству, то политика рано или поздно – к запою. Если «чародей» Ваня Соколов срывается на свист во время встречи с президентом, то Шурандин – на декламацию во время политического ток-шоу: «Мы ненавидим вас и смеемся над вами, уродливый болван. Скоро вас сметет метла революции! Да грядет великолепная, изгоняющая воров-чиновников, держиморд-ментов и проститутов-шутов революция! Могу вам только пообещать: революция вас, господин шут, не пощадит! И ей, и вам будет не до смеха!» Этим он избавлялся от удушья в политическом театре, требовал настоящего, свежего. И это свежее сулила литература, в которую он, уже преображенный, должен вернуться». В Воронеже, куда он попал по партийным делам, ветер прошептал ему: «Ты – писатель!» Он становится вольным стрелком и свободным художником.

В «Птичьем гриппе» Сергей как раз и описал современную молодежную среду, которую формируют либо нынешние компрачикосы, циничные дельцы, либо люди с кашей в голове. Делят поколение на секты. НБП, скины, либералы, АКМ, движение «Ниша» (чиновничий инкубатор), «Счастливая партия», руководство которой прокручивает бизнес – сдает на органы ее членов, практически как в голливудском фильме «Остров».

Сам автор говорит о «Птичьем гриппе» как о попытке «написать новую “энциклопедию русской жизни”, рассказать о самых разных стаях птиц, о всяких ярких певчих, и о том сапоге, который загоняет их в одну клеть».

«Жили-были птицы». Птицы летят, ими движет вера. Этим можно легко воспользоваться, легко манипулировать, разнести вокруг заразу – грипп. Герой книги, социолог Степан Неверов, лишенный культивируемой им веры и сам ни во что не верящий. Им движет простой и прагматичный вопрос: «Откуда берутся лидеры?» Им движет ненависть, ведь сам он ненавидит всех этих лидеров. Видит в них главную опасность и потому избрал тактику: предательство во спасение. У него также возник интерес к тому, откуда берется вера (вера в Ленина у активистов АКМ творила чудеса, а сама картинка вождя замироточила). Он пошел наблюдателем-соглядатаем по поколенческому морю, убеждая всех, что благодаря им вера либо пробуждается, либо возрождается. Говорит каждому то, что от него хотят услышать

Идеологию всех молодежных движений, с которыми он пересекался, Неверов воспринимал как «забавное оперение». Главным был нутряной жар: «Гриппозный, очистительный. Больное пламя затмевало разнообразие птичьих оперений, тела дышали огнем…» Этим жаром должна была переболеть современная молодежь, чтобы перестать быть падким на эти самые оперения, осознать суть, почувствовать настоящее, выйти из сна, остановить инерцию украденного времени. По мнению Неверова, основной знаменатель всех молодежных движений – революция, а их различие – это лишь разные пути к ней.

Не случайно на первых страницах перед погружением в ткань повествования герой извалялся в луже талого снега на тротуаре. Грязью лечился, через подобную прививку прошел иммунизацию, чтобы не уверовать в ту или иную идеологию. В финале мы понимаем кольцевую композицию этого грязелечения и совершенно другой его смысл. Через это погружение в грязь Неверов осознал, что сам себе хозяин. Сергей не уничтожает, не растаптывает своего малопривлекательного героя, не выносит ему смертельный приговор, несмотря на всю цепь предательств, которые он совершает в своей жизни. Он дал ему возможность уничтожить труп своего прошлого и уйти. Расстаться со своими грехами, выйти из театрального мира потехи, где нет места вере, и пойти вверх к Сретенскому бульвару.

Надо преодолеть шутовство, вырваться из «потехи», которая ломает человека, вселяет в него «змею цинизма» или заставляет быть соглядатаем-предателем. Это испытание, определенная инициация, и если ты ее сможешь пройти, то перед тобой откроется совершенно новый и уже не балаганный мир.

Политика – это «достаточно циничный театр – зародыш нового реального бытия. Медленно. Но верно, из яростных реплик двух дерущихся петрушек вырабатывается идейная, реалистичная, не шутовская основа для существования новых поколений» – писал Сергей в статье «Театр прав».

Поход самого Сергея Шаргунова в Госдуму 2007 года уложился в пределы одного месяца. «Дневник» мимолетного «бабьего лета» представлен в его «Живом журнале». 21 сентября он цитирует свою колонку «Выборы: смена, а не фарс!» в «Независимой газете» (http://www.ng.ru/politics/2007-09-21/3_kartblansh.html). В ней он писал, что «новые герои уже различают лучшее, более честное завтра, дорогу к которому заведомо проложит кадровый бум», что «у молодых появился шанс», а впереди ждет «возрождение смыслов». В этой колонке Сергей называет себя «честным сказочником»: «Говорил невероятное, а оно сбывалось. Вот и сейчас скажу: вместе с выборами мы ощутим и увидим смену вех, “смену мехов”, в которые вольется яркое вино. Фарс или смена? Вопрос непраздный. Вопрос от русской литературы и русской истории».

23 сентября: «Про тройку (первая партийная тройка на выборах. – А. Р.). Честное решение. Всем спасибо. Будем бороться».

30 сентября: «Всю неделю наслаждаюсь спамом против меня на форумах и блогах… За это время вышли два заказных материала в таблоидах…

Известно, кто заказчик. Ложь, клевета, доносы, смысловые и буквальные фальсификации… Я – человек крепкий и отношусь ко всей этой параше со здоровым смехом.

Поражает другое – сила ненависти ко мне!

Бесстыжие чиновники врали, что нужно “кадровое обновление”, создали блеф Политзавода, и вот теперь, когда крыть нечем и я иду в федеральном списке, а за мной – тысячи и миллионы честных молодых людей, которые хотят возрождать и строить страну, льется нам навстречу этот организованный поток грязи…

Значит, мы на правильном пути!»

3 октября: «На меня оказывается чудовищное давление. Большего не скажу. Но мой лозунг прежний: “Выборы – смена, а не фарс!”»

4 октября: «Давление нарастает. Смешно. Интересно, что придумают?»

6 октября: «Дождемся понедельника…»

8 октября: «Надеюсь на здравый смысл. Если слухи – правда, отличный момент для партии доказать свою независимость. А я только рад. Это (экзистенциальная) проверка самого себя».

9 октября: «Всем, кто поддержал и поддерживает, СПАСИБО!»

10 октября: «Сегодня в двух центральных газетах вышла очередная “заказуха”. Газетчики звонят и жалобно извиняются – мол, размещено “на правах политической рекламы”. В стране, где 20 млн бедных, самое актуальное – скупать газетные полосы, тиражируя ложь и доносы. И вообще, откуда столько римейков?:)))»

15 октября: «Актуальное:

О, прикрой свои бледные ноги! —

Дань декадансу и мускулатуре.

Вам прикроют долларовыми банкнотами

Пальцы, стучащие по клавиатуре.

Стукач не напишет романа!

Но, уныло в книге моей копаясь,

Он придумает гопника и наркомана,

И застучит его длинный палец.

Я бы палец тебе сломал,

И всю пятерню анонима.

Отрабатывая смердящий нал,

Ты строишь мне что-то вроде нимба.

Россия оклеветанных любит.

Надо мной мистическое свечение.

Меня поддерживают простые люди,

Отказываясь становиться чернью.

Я знаю автора, и звоню: “Алло!”

Я, как совесть, бужу его дождливой ночью.

Он в трубку бухтит: “Серег, тяжело.

Но приказ есть приказ. И за всё уплочено”.

А наутро опять – статья.

Вот уже первертом обозвали сатрапы.

А у меня – здоровая семья.

И сын мой будет гордиться папой.

Пишут, что зоофил я и марсианин,

И меня изгонит первое лицо.

Что ж, уеду за город. И сельской ранью

Полюблю котенка, выйдя на крыльцо.

Молочка налью – угощу котенка.

Пусть хотя бы он не вкушает горечь.

Дождь стучит, как клавиши, зло и звонко.

И сквозь дождь уходит поэт-попович…»

16 октября он писал, что ЦИК зарегистрировал списки кандидатов, дает ссылки на свои интервью, в одном из которых говорит: «Пришло время разрушить круговую поруку политической коррупции», «Сегодня нам грозит политический монополизм в самых жестких формах. Нам угрожает ситуация, когда вперед будут продвигать исключительно безликих Молчалиных. А выделяющегося своим ростом на фоне политических пигмеев человека будут “гасить”, вычеркивать, уничтожать». Говорил о том, что планирует делать в Думе, и опять о давлении: «В первую очередь, это законопроект о прогрессивной налоговой шкале, закон об оппозиции. Что касается комитетов, то я бы хотел бы войти в информационный комитет, потому что, к сожалению, сегодня требуется наведение хотя бы минимального порядка в том чудовищном шоу, которым нас потчуют с телеэкранов. К сожалению, из телевидения вытеснена политическая дискуссия и заменена “кровавой парашей”. Иного слова я подобрать не могу.

Но еще хотел бы подчеркнуть крайне существенный момент. Сегодня на меня оказывается беспрецедентное давление со стороны партии власти, со стороны тех, кто увидел во мне на андроида, не серого робота, а самостоятельно мыслящего человека. Эти люди используют против меня смешную грязную заказуху. Мне угрожают. Они будут делать всё, чтобы вытеснить меня из процесса выборов» (http://www.novopol.ru/-prishlo-vremya-razrushit-krugovuyu-poruku-text28789.html).

«Будем драться дальше! Скоро – в регионы…» – обещает он в своем ЖЖ.

19 октября: «Поздравляйте! Мне их искренне жалко».

Захар Прилепин оставил под этой записью комментарий: «Серег, а в смысле судьбы это, конечно, правильно. Красиво получилось. Тебя помнят (ну, в смысле – Тот, Кто), тебя видят, в курсе твоих дел. Всё более чем хорошо. Я вижу, ты сам не очень огорчен. Так вот мне показалось».

20 октября: «Лирическое.

Спасибо за поддержку всем поддержавшим. Ощущаю себя спокойным и счастливым. Правильно сделал, когда пытался вести несистемных людей через системную партию. Правильно сделал, когда отказался сам уйти.

Руководство показало свою фатальную слабость. Оказалось, что нет предела зависимости. Увещевания, угрозы и посулы – это ведь тоже проявление слабости. Слабости перед тупым Приказом еще более высокого руководства. А зачем был Приказ? Не за тем ли, что власть боится самостоятельных…

Но сводить теперь с партией счеты – было бы мелко и неумно. Ничего, кроме человеческой жалости я к ним не испытываю и воевать с ними не буду. Граждане сами разберутся.

Остаюсь самим собой. Буду и дальше писать и говорить то, что думаю. Шарахаться к другим политическим силам не намерен. А выборы всё больше напоминают профанацию. Может, и к лучшему, что я в них уже не участвую».

И уже 9 ноября – возвращение к литературе: «Прилепинские “Патологии” перечитал. Правда, пуританский, как я понимаю, вариант “Роман-газеты”.

Звали меня на несколько “круглых столов” и “собраний”. Всех вежливо послал. Смысла пока эти хождения не имеют.

Надо книгу писать. Решил рассказать про свои опыты в политике (страсти, пестрые картинки), от самого детства. Написал первую главу, про СССР. Но осознал, что это будет смотреться в книге вяло, сначала 80-е, потом 90-е, читатель уснет, доехав до наших времен.

Нет, лучше сразу начать года с 2005-го…»

Таков был знаковый октябрь «поэта-поповича». Его драка.

В одной из сентябрьских ЖЖ-записей у Сергея можно прочесть вопрос: «А бабье лето уже наступило?» «Бабьим летом» называет он это солнечное время и в «Приключении черни». После этой мимолетности наступило ледяное время, чернота опустилась над городом и внешность мира стала слагаться из двух цветов: черного и серого. Да и сам он – «солнечный агент»: его победа с яркими днями, когда холод и лед – «жди разгрома».

В биографии на персональном сайте о тех знаковых для него днях сказано без эмоций и лаконично: «В 2007 году Шаргунов вошел в федеральную тройку партии “Справедливая Россия” на выборах в Государственную Думу. Меньше чем через месяц был исключен оттуда, как считается, по требованию Кремля за нелояльные высказывания по отношению к власти. Позднее Сергей Шаргунов описал эти события в главе “Приключения черни” своего романа “Книга без фотографий”».

В этой главе он решил рассказать «подробнее» про то, как «прорвался к Парламенту и был остановлен в полушаге от него». Про свое «бабье лето»: «Несколько дней, как подарки, скоро их раскокает, смоет и заметет». Рассказал, как был разгромлен, как почувствовал полное отчаяние, которое погнало его в черноту города, к улыбкам окружающих: «Теперь ты чернь».

А ведь его задача – преодоление этого деления на чернь и власть имеющих. В этом заключается здравый смысл, к этому призывает инстинкт самосохранения государства. «Обретение здравого смысла в России – это соединение двух начал – народа и государства. Это преодоление между ними отчуждения», – писал Сергей в эссе «Рай – это другие». Для преодоления этого отчуждения и необходим бунт черни, ее звучащий голос.

Он прыгнул в «топь политики», широкими прыжками пересекал ее и когда вышел на финишную прямую, то «система пришла в ярость, обнаружив теперь чужого». Того, кто «сам по себе». Он шел на этот приступ не как все – не вписываться, не встраиваться, не подчиняться. Шел изменять, бороться с фарсом, не только самому не гнуться, но и давить важные лысины. Этот финт он проделал с банкиром – будущим депутатом, заставив его давиться акульим супом вместо котлет из стерляди. В ресторане перед униженным и просящим банкиром он ощутил «веселую власть». Пусть в этом есть озорное ребячество, но в то же время новый и чужой почерк, который не принят в обществе – свист Вани Соколова из «Чародея».

После была беседа с клерком высокого полета, пришедшим за «лотерейным билетом», который следовало вернуть. Это был не просто разговор: была и попытка подкупа с соблазнами астрономических сумм, прямой шантаж и реальные угрозы. Всё это свалилось на 27-летнего парня, который вознамерился прорваться из грязи в князи.

Было бегство, два дня в своей квартире за железной дверью, встреча с «Вием» – большим начальником, рычащим и брызжущим кипящей слюной. Дальше – отчаяние. В свое «бабье лето» он светился успехом; когда этот свет прошел и наступили холода, он почувствовал себя чернью. Это слово ранее жестко произнес «клерк высокого полета».

Был жест – неделя работы дворником. Чтобы прочувствовать в полной мере свое нынешнее положение, чтобы окончательно на время стать «чужаком». Временно, на неделю, чтобы в этом состоянии не застаиваться. Неделю он строил снежные горы, чтобы видеть перспективы, выбраться из своего падения, из отчаяния.

Еще эта работа дала умение не думать об окружающих. После разгрома это самое то, ведь «вчерашние дружки по политике обходят, как прокаженного. Вчерашние дружки по литературе злорадствуют». Тогда же на стальном листе лопаты он отпечатал «фотографию одиночества», чтобы преодолеть, порвать с этим прошлым. Тогда же он «уверенность получил».

После всех этих событий в том же октябре группа писателей опубликовала открытое письмо к лидеру «Справедливой России» Сергею Миронову. Оно, как ныне водится, осталось без ответа. В нем также звучал риторический вопрос «почему власть предпочитает безликих функционеров ярким молодым лидерам?»:

«Уважаемый Сергей Михайлович!

Вы включили в федеральную предвыборную тройку вашей партии прозаика, поэта, публициста Сергея Шаргунова. Действительно, это было решение дерзкое, поскольку он молодой человек, порой склонный к резким высказываниям.

Но сам факт его попадания в тройку давал основания для надежд. Для надежд прежде всего на то, что политический бомонд, плотно сомкнувшийся плечом к плечу, способен потесниться, чтобы принять в свои ряды человека яркого, обладающего даром художественного слова, деятельного.

В течение двух недель мы наблюдали вал публикаций в центральной прессе с кляузами самого омерзительного рода. Из произведений писателя, без учета контекста выхватывали цитаты и толковали их вкривь и вкось. Тогда вы заявили, что Шаргунов останется в тройке, несмотря на клевету. Но, видимо, совсем уж невозможно было вынести, что Шаргунов открыто выступал с критикой президента Владимира Путина.

Неужели партия, которая выдвинула Шаргунова, не потрудилась заранее навести справки о кандидате? Трудно себе представить, но если так, то какая же это партия?

Если было известно, неужели не представляли развития событий?

Если представляли, как могли не защитить своего кандидата?

Если вы не можете защитить своего кандидата, как вы сможете защитить интересы избирателя?

Неужели писатель не имеет права на выражение собственных политических взглядов во власти? Почему писателю нужно оглядываться, чтобы в своих повестях, не дай Бог, не сказать неких запретных слов? Почему нельзя критиковать президента? Почему нельзя свободно высказывать свое мнение? Почему власть предпочитает безликих функционеров ярким молодым лидерам?

Эти вопросы, конечно – скорее риторического характера. Но без ответа на них ни одна политическая сила в России не может притязать на то, чтобы к ней прислушивались.

Михаил Бойко,

Игорь Малышев,

Наталья Ключарева,

Андрей Кузечкин,

Дмитрий Орехов,

Василина Орлова,

Захар Прилепин,

Герман Садулаев,

Роман Сенчин,

Андрей Рубанов,

Андрей Рудалёв».

Почему власть предпочитает безликих функционеров ярким молодым лидерам? Вопрос не праздный и касается далеко не только Шаргунова.

Сам он говорит о необходимости смены элит, о «кадровой революции». По его мнению, к власти должны прийти «новые адекватные люди, в каждом из которых синтезированы идеализм и реализм». Он за разрыв порочного круга «элиты». «Нужна яркая, непродажная и умная элита. России нужны особые госкадры», – пишет он в эссе «Против всех», которое вошло в его сборник «Битва за воздух свободы».

В этом эссе Сергей описывает своего «идеального читателя», который вполне мог бы претендовать на роль «особого госкадра». В нем сочетается сострадание народу и энергия, готовность для большой стройки.

Этот человек далек от официоза, от радикализма, упертого либерализма, нацизма, имперства. Он глубок и самобытен.

Пока он в ожидании и созерцательности, но в любой момент готов к действу, большому делу, которое он ждет в своей созерцательной медитации: «Он ждет – наблюдая, как обновляется само время, и река истории проносит вздутые тела. Потом он встает, разминается, улыбается широко, смотри в оба, и река, верная, лижет ему ноги». Всё тот же Илья Муромец или современный его извод – Виктор Служкин, главный герой романа Алексея Иванова «Географ глобус пропил», по которому режиссер Александр Велединский снял отличный фильм.

Сергей звал к преодолению. К новой повестке, в которой герой его уже встанет и примется смотреть в оба. Да и саму политику он не торопился хоронить. «Уверен, что политику сейчас зря хоронят, 90-е и впрямь остаются в прошлом, но политическая явь, в которой будет столкновение смыслов, народится вот-вот. Будет жарко и ярко!» – пообещал Шаргунов в интервью Захару Прилепину.

Не надо хоронить настоящую, человечную политику.

В сентябре 2016 года Сергей прошел в Госдуму как беспартийный кандидат по списку КПРФ. Получив депутатский мандат, он написал в Фейсбуке:

«Ну что, я депутат Государственной Думы.

Во первых строках хочу сказать спасибо всем отдавшим голоса. Спасибо каждому, друзья.

Почти всё это лето я провел на дивных сибирских просторах. Из города в деревню, со двора во двор, из ДК в библиотеку… Подъем: 6 утра, отбой: 2 ночи, разъезды по 1000 км в сутки.

Алтай, Бурятия и все остальные, скоро вернусь! Будем часто встречаться.

Выдвинулся как беспартийный и остаюсь таковым. Но шел с настоящими патриотами России из КПРФ. Рад, что избрались Жорес Иванович Алферов, Светлана Евгеньевна Савицкая, Олег Николаевич Смолин и другие достойные товарищи.

А что дальше? Для меня кампания не завершена, а только начинается.

Как известно (и это понятно), очень многие очень плохо относятся к депутатам вообще. Кажется, те живут на далекой планете под названием типа Наибу. Я решил поставить на себе эксперимент и доказать, что, попав туда, можно быть нормальным. И полезным людям.

Теперь буду вам надоедать отчетами, чего сделал и делаю, кому и как помог. Каждую неделю – новый отчет. Обращайтесь.

Взгляды мои и принципы тверды, им и буду следовать, отстаивая всё то, что, по-моему, никак не должно находиться в противоречии: патриотизм, социальная справедливость и гражданские права. А главное – просто человечность.

Во время кампании я не давал несбыточных обещаний, но, например, как журналист, во весь голос рассказал в федеральных СМИ о разрушенной школе в селе Огни, где детишки дрожат на уроках в полушубках, и о жительнице Бийска Ирине Байковой, у которой “ювеналка” по беспределу отобрала трех дочек. В итоге школе выделили полмиллиона, а Ирина заключила девочек в объятия.

Вот я и думаю, что, сломив равнодушие чиновников, можно победить немало бед и подлостей.

Конечно, необходимо противостоять большой несправедливости, но хорошо бы помимо всех деклараций суметь помочь конкретным людям.

Надеюсь умножить свои журналистские возможности на те, что есть у депутата.

А что из всего этого получится, сами увидите».

Уже в ноябре он выступал с думской трибуны, призывая к защите конкретного человека. Рассказал о деле Евгении Чудновец, которая пострадала за свое неравнодушие (http://svpressa.ru/society/article/160924).

Беги, Серега, беги!

«Ранние мемуары» – так назвал свою «Книгу без фотографий» сам Сергей в интервью журналу «Фома»: «Эта книга – о свойствах памяти. Потому что есть в жизни поворотные события, не обязательно авантюрные, но и, например, связанные с какими-то первыми эмоциями – которые остаются в памяти. Вне зависимости от того, сохранилась ли фотография, или ее свистнули в придорожном кабаке, или флешку изъяли в чеченских горах, или фотоаппарат был раскокан в Южной Осетии. Несмотря на то, что книга писалась в тридцать лет, я хотел подвести определенную черту, осмыслить собственный путь. И поскольку моя жизнь достаточно насыщенная, возможно, со временем снова возникнет желание написать о себе» (http://foma.ru/litsemerie-huzhe-lyuboy-brani.html). Хотя как-то в разговоре со мной он сказал, что после «Книги» принял решение подвести черту под биографичностью и больше не писать прозу от первого лица.

Основной упрек, который предъявляется Сергею Шаргунову, на поверхности: во многих своих книгах он выступает в качестве героя. Отсюда упреки в нарциссизме, топтании на месте, комплиментарности по отношению к себе. Они типичны и поверхностны.

Собственно, аналогичные замечания щедро делались и Захару Прилепину: что он вещает чуть ли не из каждого утюга. Многие критики даже начали заявлять, что, изложив свой военный, энбэпэшный, пацанский опыт, Прилепин полностью иссяк. Но потом вышла «Черная обезьяна», а затем и «Обитель», и критикам пришлось искать новые глубокомысленные формулы. Со схожими «Севастопольскими рассказами», «Детством. Отрочеством. Юностью» вошли в литературу многие, заявившие о себе «нулевые» годы. Илья Кочергин, Дмитрий Новиков, Роман Сенчин, Герман Садулаев. Свой уникальный жизненный опыт они препарировали на бумаге, чтобы выйти на сопричастие нерву современной жизни, на обобщения. Без этого невозможно было приблизиться к пониманию совершенно нового времени, новых реалий, обрушившихся на страну. Нужно было тренировать органы чувств, становиться чутким к происходящему.

Добавим, что в шаргуновской «Книге без фотографий» Захар Прилепин отмечает иную позицию автора по отношению к своему герою: «В этом тексте автор-рассказчик отошел на полшага от своего персонажа. Если в “Малыше…” этой дистанции не было, а в “Птичьем гриппе” она была задумана, но не прочувствовалась, то тут автор смотрит на героя (Шаргунов на себя) со стороны, с некоторым, конечно, пристрастием, но спокойно, спокойно. И эта созерцательность, это спокойствие передаются читателю. Никакого привкуса инфантилизма!» (http://www.novayagazeta.ru/arts/48717.html).

Еще в своих ранних колонках Сергей писал, что «русский язык построен на мелодии простора» («Левый поворот летней дороги»), в то же время он сетовал, что «пропала литература про путешествия» («Цветущая всемирная отзывчивость»). В какой-то мере его «Книга без фотографий» и стала восполнением этого пробела, ведь «русскому литератору (целое десятилетие валявшемуся под столом) путешествия прописаны медициной. Надо мерить мир шагами. В изумлении перед цветущей сложностью, в чем и состоит всемирная отзывчивость» («Цветущая всемирная отзывчивость»). В последнее же время литератор крайне локализовал свое пространство, замкнулся на себе и перестал чувствовать не только пространство, но и время. Сергей же призвал к реализации гоголевского рецепта о необходимости проехаться по России, узнать ее. Отмерить ее своими шагами, ведь без этих шагов и писатель не может состояться.

Сергей, сам не хранящий фотографии, представляет фотоальбом, в котором фатализм сочетается со свободой воли. «Бабье лето» в большой политике краткосрочно. Путешествие в политику и фото поражения засняла машина с мигалкой и кряканьем, с начинкой из «горячего кусочка власти». После была фотография печати одиночества на холодной стали лопаты дворника, которым автор стал на неделю.

За эту краткость надо попробовать сделать максимально возможное, ведь всё это происходит перед лицом смерти, и завтра, когда наступит пронизывающий холод, вполне можно погибнуть. Когда появляется шанс, следует максимально проявить свою волю. Постараться запечатлеть себя на снимке, который войдет в «фотоальбом своей жизни, торопливо и безжалостно пролистываемый». Проявить себя – позировать перед фотокамерой вечности. Ведь, так или иначе, от тебя остается один снимок в фотогалерее на кладбище с лицом, верящим в бессмертие, и любая твоя фотография может попасть туда.

Сергей пишет о тайне фотографии, о ее многослойности, о не явленных на поверхности смыслах, сокрытых значениях. По ним можно не только определить недуг, но и соединить прошлое с будущим. Они – элемент магического действа. Фотография – мистический документ человека, проявление глубинного, окно в неизведанное. Их, как книги, следует научиться читать и понимать.

Фотографии в последнее время всё больше становятся мусором, поэтому автор обращается к фотографическим снимкам, запечатленным у него в мозгу, в памяти. Рано или поздно они объективируются в снимке, и тогда произойдет понимание главной тайны. Перед ослепляющей вспышкой смерти, которая зафиксирует самый последний кадр.

Кадр может быть не только многослоен и таить сокровенное, но и состоять из бесконечного числа точек, в которых также таится разгадка его, разгадка единства, сложенного из многочисленных частностей. В повести «Малыш наказан»: «Шелестит легкокрылая газета – тексты, буковки, моя фотография, состоящая из мелких точек, образующих картинку, мир неопасных насекомых. Прошлогодняя газета».

В «Книге без фотографий» Сергей рассказывает о своей двойственности. Советское в его семье было запретным (выброшенный в мусоропровод подаренный красный флажок, когда ему было шесть), поэтому его притягивало. Было влечение и к антисоветскому. Это и избавило в дальнейшем от односторонности, от приверженности догматизму, пониманию пестроты, сложности жизни, которую не загнать в ту или иную нарядную формулу. Он всегда сам по себе, видит и то и другое и при этом выбирает свой путь. Возможно, это наследственное, этим он в деда Ивана Ивановича, который был офицером, коммунистом, но при этом «чтил Бога».

В то время, когда все вокруг разделывались с прошлым, вплоть до проявления неистовой злобы и агрессии, Сергей не поддавался общему потоку, общей истерической эмоции. Так было в последнюю осень страны, когда одноклассники стали глумиться над портретом Ленина. Сергею «стало не по себе», он освободил этот портрет от расстрела плевками и выбросил в окно. Этот символ также очень значимый: изрисованный до неузнаваемости портрет некогда почитаемого вождя с пририсованными рогами, клыками, выколотыми глазами, планировал из школьного окна, и «вместе с ним ветер уносил мертвую листву». Таким была последняя осень советской страны. Ее развенчанные, оскверненные символы подхватывала стихия, в которой уже не было ничего рационального. Несла, кружила в вихре, чтобы отправить в небытие.

Благостное безумие он наблюдал в гимназии, в которую перешел после краха СССР. Если до этого бывшие пионеры глумились над портретом Ильича, то теперь на смену пришел Иисус, о котором одноклассники бодро с фальшивым пафосом отвечали у школьной доски. День в гимназии завершался не линейками, политинформацией, а молебном. Священник здесь учил, что «страшно обидеть брата своего». А после уроков без всякого повода начался расстрел и семеро школьников, недавно умильно рассказывающих урок о Христе, начали расстреливать снежками героя-автора. «Вы всё врали! Я же брат ваш! Вы Христа бьете!» – кричал им Сергей.

С этим криком, обличающим ложь, Шаргунов идет по своей жизни.

Следствием нежелания плыть в общем течении становится одиночество. Оно для автора рифмуется с возгласом-пустышкой «ОК», с которым его сокурсники в МГУ шли по жизни и «ликовали навстречу времени». Это общее настроение вызывает параллели с повязыванием пионерских галстуков.

«Вероятно, им радость доставляло стрелять в свое унылое вынужденное настоящее», – заключает эту историю о фальши и снежках автор. Вся энергия сверстников с их «ОК» бессмысленно рассыпалась снежком.

Должна быть альтернатива. Пустынному и механическому «ОК» – действенное и энергичное «Ура!». Инерции инфантилизма, потерянности – движение, бег, знание цели и системы ценностей. То есть в какой-то мере повторение уже на другом уровне осмысления всего того, что было прописано в повести-вспышке «Ура!».

Себя нужно подготовить к состоянию бега. «Утро – пробежка». В «Манифесте футуризма» Филиппо Маринетти предлагал воспеть в том числе «бег гонщика». Бег ориентирован на будущее, он его собирает из мельчайших точек, вспышек. Бег – это и атака, и отступление, каким было бегство от большого чиновника, принуждающего сняться с выборов. Бег стоит в прямой зависимости от количества кадров, которые оставляет жизнь: «Чем стремительнее мы бежим – тем щедрее нас осыпают вспышками». Это сам стиль походки Сергея – широкой, пружинистой.

При беге усиливается ветер, который равен для автора бунту. Ветер бунтует, ветер нашептывает будущее, перспективы. Глава в книге так и называется «Бунт на бегу». Она и повествует о том, как он «мутил бунт», устраивал свой бег.

Политика – метель, предельно концентрированный ветер, к которому примешивается снег и холод. В этой метели можно потеряться и потерять себя. Кстати, у его любимого Валентина Катаева ветер становится главным образом-символом в романе «Время, вперед!».

Сама «Книга без фотографий» – набор спринтерских забегов автора, стремительных бросков. Он не может оставаться на месте, потому что бег – его сущность, его жизнь. Его движение связано с правдоискательством, с поиском настоящего: «Хотел узнать что-то важное, чтобы жить дальше». Его бег вполне вкладывается в парадигму судьбы, он связан с поиском правильных предположенных решений. Ведь еще совершенно неизвестно, что это: движение вперед или бег по кругу…

В то же время – это испытание судьбы с отголосками печоринского фатализма. Так автор-герой летел в Киргизию, на революцию с твердым знанием: «Нужен – не убьют» (такое же знание сопровождало в самые сложные моменты жизни и Катаева). Уверенность была, возможно, в силу единородности стихий, ведь там победила революция, а она – тоже ветер.

Судьбу Шаргунов не только испытывает, но и доверяется ей, говорит о приступах фатализма, особенно когда был исторгнут из политики, когда увидел свой фотоснимок на листе дворницкой лопаты. Там он мог бы и остаться навсегда, если бы не побежал дальше.

Отдав жизнь в «распоряжение невидимым силам», он поехал в Чечню, где тоже был шанс «пасть под автоматной очередью за стеной Кавказа». Здесь у него отобрали флешку с фотографиями, а могли и убить.

«Мне казалось, что я один-одинешенек и что могу сейчас читать будущее» – это ощущение возникло ночью в революционной Киргизии, в окружении темноты, гор и звезд. Раскрылась та самая книга, по которой он «читал будущее без сожалений и интереса, как будто всё, что могло, уже состоялось». Фотоальбом уже наполнен, и ты его только листаешь, всматриваясь в свои новые отражения.

Схожее ощущение есть в прилепинской книге «Семь жизней». В ней он пишет, что у человека есть незримый дом между землей и небом, в котором «живет твоя судьба – не то, чтоб являющая себя тебя нынешнего, а весь ты сразу: прошлый и будущий, задуманный и свершившийся» («Первое кладбище»). По крайней мере так иногда кажется.

«Каков ты с первого своего взгляда, таким и будешь, пока не закроешь глаза в последний раз», – вспоминает в повести «Вась-Вась» Сергей Шаргунов мысль, возникшую при первом взгляде на сына во время выписки из роддома.

Собственно, весь бег нацелен на чтение будущего, но когда такая возможность предоставляется, интерес пропадает, оно перестает быть заманчивым и притягательным: «Через час, например, я буду на волосок от смерти и всё же спасусь, а однажды не спасусь». С другой стороны, бег – почерк, написание этого будущего, которое на самом деле многовариативно. Тот же лист лопаты дворника – чем не судьба?

Фотографии выстраивают план, карту жизни, вот почему по ним и можно прочесть судьбу, увидеть ее отсветы, знамения.

«Я хочу разгадать план, задание своей жизни», – пишет Сергей в главе «Воскресенки». С этим разгадыванием связан и поход в политику из литературы. И шепот ветра, призывающего идти в литературу. И поиск правды, и поездки по стране. Пристальное внимание ко всему, откровение о тебе может раскрыться и в случайном, в мимолетной встрече, взгляде, детали, ведь всё это не случайно, всё – карта: «Всё мне кажется, что простой и случайный человек может что-то очень важное открыть. Всё время кажется: вот-вот подует ветер, перелистнет страницу – и откроется новый разворот – ошеломит яркостью кадров». Эта перспектива – покров тайны, который может приоткрыть, или знание, о котором может нашептать ветер. Ведь когда ты бежишь, он только усиливается, он чувствует тебя своим. Ты становишься с ним одним.

Чтобы найти ответ на вопрос «как дальше жить», анализируешь прошлое: были ошибки или всё было правильно и честно, и «невидимые фотографии» в перспективе сложатся в цельную картинку. Фотография состоит из многочисленных точек. Жизнь – из кадров, из вспышек. Чем она активнее, чем ближе к формуле «Утро – пробежка», тем их больше.

Оглянулся назад и бежишь дальше. Всё делал правильно: «Давний детский контраст – попович среди пионеров – был правильным. И моя внезапная тоска по советскому среди налетевшего пьяного времени – правильной была. И поход был верным в литературу…». И женитьба, и уход в политику, и проигрыш, и путешествия, в том числе на войну, и одиночество… Ведь «этот мой альбом с невидимыми фотографиями важен кому-то невидимому».

Книга завершается посещением деревенского кладбища, где «последний крестьянин» Володька становится его проводником. Его встречал Сергей, когда гостил у Прилепина на Керженце. Володька вел, будто «листал передо мной альбом мертвецов». У каждого из них был свой последний кадр: кого-то придавило дерево, кто-то стал утопленником, кто-то, как дед-«клоун» в трусах из красного флага, плясал да так и умер. Люди так и остались в этих кадрах, запечатленных в памяти.

Глава «Над трупами ровесников» – предпоследняя в повести «Ура!». Перечисляя смерти своих знакомых, Сергей пишет: «Сводят меня с ума темные могильные тайны. Кости в земле – как они там? – мучат меня не меньше, чем астронома звезды в небе». Могила связана с тайной, загадкой. Темнота. Она пугает и привлекает. Это всегда вопрос: «Где я? Что со мной?» («Как меня зовут?»).

Рецепт «последнего крестьянина» на вопрос «как жить-то?» был в стиле повести «Ура!»: «Мышцу качай! Отжимайся. Бегай…» Всё это «дня начала». Нужно быть готовым к бегу, как только он прекратится, будет снят твой последний снимок, который зафиксирует тебя неподвижно.

Обретай собственную волю, «напрягай мышцы, сам себя завоевывай» – постулировал герой повести «Ура!». Иначе сам будешь завоеван и порабощен, будешь жить не своей, а чужой жизнью.

Угадывание плана жизни – это хорошо. Но он ничто без твоей натренированной мышцы. Поэтому беги, Серёга, беги!

Клубок смерти, расплетенный в жизнь

«А если я возьму и напишу книгу о смерти, о сути суеты… что?» – оставил запись в своем дневнике Андрей Худяков, герой повести «Как меня зовут?» Ведь кости в земле, что звезды на небе. Такая книга о смерти появилась – повесть «Вась-Вась», на мой взгляд, одно из лучших произведений Сергея.

Герой повести – 38-летний русский богатырь Василий, который три года жил с семьей в Штатах, где работал в компьютерной фирме. Жил припеваючи, пока ему не приснился «русский иконописный Бог», и после вера не стала утягивать его в «молитвенную бездонную глушь». Вернулся и стал работать алтарником и шофером при храме, где служил отец автора повести. Потом на него нахлынула болезнь, он заболел раком кожи и скоропостижно скончался. К слову, Василий в чем-то схож с другим шаргуновским богатырем – Виктором Брянцевым из романа «1993», только того утянуло не в молитвенную, а в политическую глушь расколотого общества. Да и действие романа о грозных октябрьских событиях проходит, в том числе в том же подмосковном поселке, что и повесть.

«И вот пришла пора помирать» – с этой фразы в повести Шаргунов рассказывает историю постепенного погружения в стихию смерти, приближения к ней. Описывает дыхание Танатоса. «Смерть-то она, милые мои, жизнь красит. Зря вы так против нее… бунтуете…» – сказал инвалид в рассказе Юрия Мамлеева «О чудесном». Причем не только красит, но и проясняет, делает ее многомерной, наполняет смыслами.

Василий повез автора-героя вместе с приятелями Петром и Ульяной на дачу, где ждала жена с сыном-младенцем. Дом этот на лето предоставил сам Василий. С начала этой поездки в повести и рассчитывается «расстояние до смерти водителя». Особое «изнаночное время», которое перевело на «непостижимый уровень несчастья, в невидимую тучу, беременную жгучими градинами беды».

В изнаночной реальности, в которую автор погружает читателя, мир преисполнен знаков, символов, намеков на дальнейшее развитие реальности. От сумасшедшей брошенной колли до найденного на участке пионерского значка («Интересно, зачем он воскрес? Неужели могут вернуться пионеры?» – этот вопрос озвучил автор-герой). Или вот к примеру: «Судьба страны в зеркале пруда… – подхватил я. – В перестройку пересох. В застой подернулся ряской. В оттепель вышел из берегов».

Изнаночная реальность – это не перевернутая реальность выверта, не что-то деструктивное, а те незримые швы смыслостроительства, которые скрепляют и выстраивают воспринимаемую нашими органами чувств картину, которую мы чаще всего воспринимаем как стечение обстоятельств. Не видим в ней провиденческого, воспринимаем только частные явления вне их связи, а если и пытаемся установить, то в духе вульгарной искусственной компаративистики.

Мир обретает осмысленность, это не хаотизированная и бессмысленная свалка всевозможных вещей, а текст, который необходимо научиться читать. Шаргунов пытается ухватить за ту или иную его ниточку, чтобы начать распутывать весь клубок. В этом заключена своеобразная герменевтика жизни. Автор передает ощущение слитности и нераздельности мира, взаимосвязанности и взаимообусловленности различных его проявлений.

Сюжет повести предельно прост, но он разворачивается вглубь, развертывает кристаллическую онтологическую решетку, на которой держится наша реальность. Шаргунов чувствует и рассматривает целокупное бытие, где нет и разделения времени: настоящее будто соседствует с прошлым, они идут параллельно. Прошлое постоянно высвечивается в настоящем, прорывает его, расцвечивает новыми красками.

Этим оправдывается и «новый реализм», провозглашенный автором, ведь это не только поверхностная плашка эмпирики. Через понимание видимой реальности, ее структуры можно проникнуть вглубь и прочесть сокровенное. И с этим следует обращаться крайне осторожно. Учиться чутко видеть, слышать, обонять, быть внимательным ко всему, иначе клубок реальности моментально спутается и превратится в паутину. Так выстраивается мистический реализм мамлеевского типа. В отличие от Сенчина Сергей любит метафизику, прислушивается к ее потокам, он везде видит проявления мира иного, определенные сигналы, в которые нужно уметь вчитываться, чтобы понять их провиденциальный смысл.

Когда автор с Петей шли из магазина и завернули в лес, приятель сказал, что «всё на свете рифмуется». Он физик, ставший поэтом. Познал законы физического мира, теперь силится прикоснуться к сокровенному, к той сфере, где буквы физики перестают работать. Петр проговаривает теорию относительности: «Е равно эм це в квадрате. Ничего не пропадает! Формула природы. Она нас главнее. Не мы решаем – она за нас! Всё на свете рифмуется! Она подстрекает, она и казнит».

Так и авторское «я» – это не зацикленность на себе, не карикатурный нарциссизм, а средство познания внешней физики через себя, чтобы дальше двинуться по пути к поэзии, пробудить ее в себе. Вопрос в том, с чем срифмуешься, какой выбор сделаешь среди законов природы. Соединишься в рифме с ангелами или бесами.

Вокруг плотные жернова жизни и смерти, незримая, но иногда в виде знаков, символов проявляющаяся в эмпирии, брань ангелов и бесов. Через это сито и проходят муки рождения нового. Выбор пути, твоей новой рифмы.

Вот, к примеру, тот же Петя рассказывает автору-герою о своей эволюции из физиков в поэты: «Я рождался заново! Так змея старую кожу долой… В свежей коже ей больно и неловко. Стыдно. А старая сама слезла. Дернулся – на тебе уже новая! Старая умерла. Может, и ты теперь умрешь. Но к старой нет возврата! Чувствуешь – так надо. Организм требует. Это во спасение!» Петя говорит и про «волю природы» к этому обновлению – особому обряду инициации, где ты пан или пропал. Василий не смог переродиться, скинуть кожу и посинел от рака. Так он торопился к Богу, а Он его зовет «Вась-Вась». После того, как русскому богатырю приснился «русский Бог», Вася устремился в смертельном вихре движения к Нему («Может, он так Бога любит, что бежит к нему вприпрыжку», – предположил автор). Вихрь этот имел и побочные эффекты, он разбрасывал несчастья – «градины беды».

О предстоящем своем перерождении говорил Петру автор, рассказывая о желании двинуться в политику, о предстоящей важной встрече и о поступившем предложении возглавить всероссийское движение. В литературе ему становится тесно: «Мне кажется, что там – реальная жизнь, обаяние, мощь, приключения, только оттуда можно жизнь менять, буквы перестали работать. Я хочу лепить историю, как снег… Видимо, я не прав, сунусь туда и проиграю всем этим акулам. А вот хочется, и всё!» У него также на пути особый ритуал инициации, включая клыки овчарок, которые чуть не изорвали его по дороге с дачи.

Это шаргуновское желание «лепить историю, как снег» вполне соотносится с фразой Петра о том, что «всё на свете рифмуется». Главное, чтобы этот снег не трансформировался во всё те же «градины беды».

В повести расстояние до смерти водителя Василия не плоскостное, а многослойное. На уровне природном появляется образ-символ леса. В недолгом сидении с Петром и в разговоре по душам в лесу автор-герой ощутил процесс постепенной растворенности в этой природной стихии: «Я смотрел на Петю, и мне чудилось, что мы, как и мусор, раскиданный здесь, – продавленная пачка сигарет, бутылка из-под пепси с коричневыми разводами внутри, желтая и измятая газета, – мы тоже невидимо и незаметно превращаемся в часть леса. От мусора лес не терял своей сакральности, присваивал эти внешние предметы и бросал на них очищающий отсвет, но в нем накапливалось отчуждение».

Герой повести «Как меня зовут?» Андрей Худяков швыряет Евангелие на свалку мусора рядом с лесной тропинкой к поселку. Оно падает на консервную банку. На другой день книгу подняла и прижала к груди Таня…

Это отчуждение накапливается к вечеру, когда лес становится чужим, к его «смолистой свежести… просилось слово “жестокость”». Он становится зловеще антропоморфным, возникает ассоциация с волосами молдаванки-цыганки Наташи: «Лес подобен волосам древнего человека, моего далекого предка, свидетелем ему были разве что вечные звезды. Лес – как волосы, длинные и густые. От них идет волна ужаса. Льет дождь – лес тяжелеет и намокает, сырая волосня душегуба. Ночной лес зловещ безупречно. Лес и тьма – спутанные волосы в сочетании с черной кожей каннибала. Страшно и сладко узнать в нем себя. Так собака вспоминает в себе волка». Блуждание в лесу – страшное, это и обретение себя темного, срифмованного с бесами.

На уровне мистическом мир становится преисполнен нечистыми проявлениями. Супруге Ане всё мерещатся на даче бесы и бесовское, связанное с темным лесом. Сам автор подозрительные проявления инфернального видит в няньке маленького сына Наташе, темные волосы которой рифмовались для него с лесом.

Андрей Худяков боялся темноты с детства. Темнота – угроза, загадка, в которой может поместиться и вурдалак, и серенький волчок. Тьма связывает и с могилой, там темно.

Сам автор говорит о полученной еще в детстве прививке против чудес: «Вокруг были люди верующие, которые каждую секунду обнаруживали чудо. Так моя вера быстро скисла, и сплю я как младенец». Он рассказывает только об одном явлении чудесного: стихи младшей сестры Бориса Пастернака Жозефины в перестроечном журнале «Огоньке», в которых он, будучи ребенком, уловил «старушечью жажду омоложения» (подобной старухой из страшных сказок был и сам «Огонек» тех разломных лет). Потом призрак Жозефины периодически являлся ему в кошмарных снах, пока он не повзрослел в 1993 году, а она не умерла.

В этом образе юный Сергей почувствовал нечто ведьминское. Это была его детская баба-яга – посредник между миром мертвых и живых, а для ребенка – сама смерть. Герой повести «Малыш наказан» Локотков вспоминает как в пять лет его посещало видение: во время дневного сна вначале к нему приходит девочка с косичками и ложится под одеяло, а потом – ведьма: «ЭТО КОНЕЦ. У мальчика сердце заходится стуком».

В детстве герою повести «Как меня зовут?» также запало в душу имя Жозефины Пастернак, услышанное от взрослых. Это «леди-наоборот» – «похитительница-мумия, заманчивая, улыбчиво-загребущая, выдвинулась в полярном сиянии и перезвоне аметистовых побрякушек». Через абзац возникает образ Бабы-яги и детский кошмар. За 13 лет до рождения Андрея его мать тоже преследовали в кошмарах волчьи клыки и бесы, обещавшие головокружительную карьеру сыну, если она будет с ними. Но после было крещение.

Прививка против чудес хоть и была, но она-то и подстегнула интерес к чуду. В «Книге без фотографий» Сергей пишет, что бабушка, которая приехала к ним жить из Екатеринбурга, в числе прочего рассказывала «о колдовстве, порче». Она знала, о чем говорила, ведь до войны польский колдун навел порчу на деда, который пришел его арестовывать. Потом тот собирал всю родню, чтобы расколдоваться. Рассказ об этом содержится в повести «Ура!». Там же он вспоминает о том, что его отца во время переезда в войну матери пришлось оставить на сутки у бабы-яги в таежной избе. Тогда они «еще встречались, невымершие и недобитые». Мистическое и чудесное вполне вписывается в шаргуновскую картину мира, составляет часть реальности.

Или, к примеру, Ульяна, подруга Петра, говорит, что перед сном всегда читает молитву, которой ее научила бабушка, через которую она рифмуется с ангелами: «Ангел мой, пойдем спать со мной! А ты, сатана, отойди от меня! От окна, от дверей! От постели моей!» (эту же молитву читала бабушка героя повести «Чародей»).

На уровне животном в повести проявляется противопоставление кошек и собак («Иногда мне кажется, что борьба ангелов и бесов – это борьба кошек и собак»). Автор вспоминает кошку Пумку, которая гоняла всех соседских собак. Сейчас этой кошки нет и его некому защитить от собачьих клыков.

«Я уходил от них, уплывал с этого гиблого места… На станцию – и в город. Сделал шаг, другой – свобода нахлынула. Я удалялся, забыв обо всем, даже о ребенке. Свобода вела вперед и вперед, и, разрывая грудью духоту, я подумал с удовольствием, что долго сюда не приеду!» – этот восторг Сергей ощущал перед нападением овчарок-бесов. Почувствовал свободу, чтобы ощутить клыки «ада райской местности»: «Голая дорога, ни души, утренний нектар пустынный. Еще укус». А ведь впереди ждала не только свобода, но и то новое, вкус к которому всё больше ощущал: важная встреча, открывающая двери в политику. Ее пришлось отложить. Хотя, вполне возможно, две напавшие овчарки спасли его от акульих зубов или показали предстоящие перспективы. Серьезно пострадал и Петя, когда в темноте погнался на Ульяной – разломал пополам велосипед и повредил руку.

На уровне человеческом Василий, широко шагая, движущийся к смерти, противопоставлен Наташе, жадной до жизни. Когда «расстояние до смерти», ведущее с собой череду несчастий, было отмерено – Вася умер, то и на няньку Наташу, исполненную витальных сил, герой уже смотрел иначе. Увидел в ней заботу о его сыне, оплот жизни – через год она родила двойню. Чуть раньше о ней писал: «На свежем воздухе под запахи леса работал ее гипноз хозяйки». Она его бесила. От нее, как и от леса, он ждал подвоха.

В Наташе слишком много природы, живого. Она – «агент природы», а в природе жизнь и смерть идут под руку. Автор-герой говорит жене: «Знаешь, почему в Югославии была такая кровавая резня? Почему кровав Кавказ? Там слишком много природы. Селяне, живущие в одном ритме с природой, пустят ножи в любую секунду в любое мясо. Без сомнений. На фоне лугов, лесов и гор их движения слепы и точны, как сама природа. Они различают душок жертвы и опасную вонь сильного. Вместе с природой они любят цветущее, румяное, дикое, громкое, хамское, напористое – всё, в чем весна и лето. Отвергают сдержанное и рыхлое, ледяное и плаксивое, разорванное и рассыпанное, желтое и бледное – осень и зиму. Быть как весна, как лето! Особенно это относится к женщине. Женщина, как земля, должна быть податлива и плодоносна». В ней есть что-то инфернальное, и этим она напоминает героиню повести «Малыш наказан» Полину с ее зверской красотой.

На уровне атмосферном, природных явлений солнце, свет естественно противопоставляются темноте. Духота – свободе, дождю, который вполне может преобразоваться в град, несущий беды. Шаргунов описывает тревогу, которая исподволь нагнетается в воздухе, наэлектризованном постепенным приближением смерти.

Путь до смерти начинался с жары в пробке, когда «солнце стояло высоко». «Солнечный огонь» рифмуется с «грубым языком» Наташи. Кстати, ощущение жары, липкого, будто инфернального пекла есть и в романе Захара Прилепина «Черная обезьяна».

«Новое побеждало. Мир источал энергию духоты, волю к насилию. Мир напрягся, словно силач, который, обливаясь липким потом, вот-вот поднимет свинцовую штангу, вытянет до небес, и грохнет оземь, и разревется счастливо и жалобно под шквал аплодисментов и слепые вспышки». Дождь медлил. Но в этом уже есть мучительное преодоление пути к смерти. Умирает Василий, а с другой стороны – через год Наташа, к которой шофер в последнее время не испытывал теплых чувств, родила двойню. Так же «вызревал и креп мой сын» – этими словами завершается повесть. Обновление произошло и в жизни автора, он вошел в политику, есть надежда, что рано или поздно станет лепить историю, как снег, который не растает, не окажется иллюзией, и духота пройдет. Новое побеждает.

Пошел долгожданный дождь, который длился неделю. Путь-клубок беды, обрамленный ожиданием и смертью Василия, преодолен: «Беда кончилась. Черный клубок беды уже не катился. Клубок застыл в луже.

Я был слаб умом, чтобы распутать этот слипшийся клубок, но силен доверчивым чутьем, чтобы догадаться о хищном непостижимом замысле. Всё в то лето было сложно переплетено и завязано на разном – вхождение в мир нового человека, сына моего, и дом, где мы расположились, и участь бородатого человека, который дал нам этот дом на лето. И лес, у которого мы стояли, скрипящий.

Прогретый и легкий, лес поскрипывал. Мокрый и тяжкий, скрежетал.

Здесь, на дороге у леса, была тугая сердцевина клубка. Но размотать волосяную, разбухшую от дождя шерсть было не под силу дрожащим пальцам».

Так прошло то лето, когда «новое побеждало», когда боролись жизнь и смерть, и эта борьба оставляла причудливо переплетенную ткань реальности. Ткань эта с мельчайшими узорами-символами и развернута в повести. В «Книге без фотографий» автор представлял снимки, сложенные из огромной массы точек. Теперь же Сергей соткал многомерный и многослойный ковер, к этому ткачеству он стремился с первых своих произведений.

Пароль – «Девяносто третий»

«Это книга о большой беде, о большой трагедии. И если делать общественные выводы, я думаю, что мы в какой-то степени до сих пор находимся в постскриптуме тех событий. Это был важный, роковой поворот в жизни нашей страны.

Когда книга только появилась, многие говорили: “А как это так – брат шел на брата? Раскол в семье, муж против жены?”… Прошел ровно год с момента выхода книги, и в 2014-м оказалось, что это всё легко воспроизводимо в нашей жизни. Потому что возникла другая беда, другая кровь. И в соседней стране пошло это столкновение, и в некоторой части нашего общества точно так же люди стали сжигать мосты между друг другом».

Из интервью с Сергеем Шаргуновым

http://www.krsk.aif.ru/culture/sergey_shargunov_bolshaya_chast_elit_vyzyvaet_u_menya_somneniya

Предсказание постскриптума тех событий услышал герой книги, когда повел семью на Красную площадь. Перед ней митинговали разношерстные группы людей, и один бледный мужчина заметил: «Погодите, вот поломает ваш Ельцин депутатов, и ни вы, ни мы уже не станем нужны. Глядишь, лет через двадцать вместе начнем митинговать». На самом деле, 1993 год был знаменателен еще тем, что после него народ был полностью оттеснен на периферию политической жизни, перестал быть субъектом истории. Разве что через двадцать лет, в Новороссии, он показал свое пробуждение. Но это так, лирическое отступление. Политика – дело такое, она может захватить, на ней можно «сдвинуться», особенно, когда воспринимаешь всерьез.

1993 год – знаковый для Шаргунова и переломный для страны. Но еще и год похорон. В рассказе «Уйти по-английски» («Поминки»), который был включен во вторую новомирскую подборку Сергея в 2001 году, время действия – лето 1993 года. Юный герой описывает похороны, на которых ему довелось побывать в Англии. В тот год Сергей впервые побывал за границей. Вместе с отцом он проехался по Англии, встречался с митрополитом Антонием Сурожским. Об этой встрече он рассказал в эссе «Солнечные антресоли митрополита Антония».

Когда осенью 2015 года в соцсетях стартовал ностальгический флешмоб по девяностым, Сергей разместил фотографию отпевания Анастасии Цветаевой. Это был сентябрь 1993 года. Тринадцатилетний Сергей стоит рядом с гробом, обряд проводит его отец Александр Шаргунов. О том, что Анастасия Ивановна была частым гостем в семье Шаргуновых, Сергей писал в повести «Ура!». Ее он воспринимал магическим явлением из прошлого, из старины. Она говорила о превосходстве детей и животных. Сергею она подарила икону Сергия Радонежского. Так и год этот в какой-то мере знаменовал уход прошлого, гибель старого мира.

В марте 1993-го в тринадцать лет Локотков – герой повести «Малыш наказан» впервые узнает об объекте своей будущей головокружительной страсти – Полине. Тогда он на улице развернул газету и в статье «Облава» прочел про двадцатилетнюю наркодилершу, пойманную с поличным. Появилось любопытство, как выглядит преступница, немного жалости, совсем немного – ведь тогда он «был вполне безжалостен».

Февраль 1993-го вспоминается в повести «Вась-Вась» в связи с прочитанными в «Огоньке» стихами Жозефины Пастернак. Это время взросления автора: «Я был здоров, но вспотел, зашумела голова. Бабка, она зажала меня в сухом жадном кулаке как тугую виноградину, и брызнул восторг, в ту ночь я узнал себя повзрослевшим. Той ночью Жозефина умерла. И что было первично: личность Жозефины или виноградный бес?»

1993-й – год похорон и рождения нового. Год взросления Сергея. Год умирания прежней страны и установления новой системы.

К этому году относится и воспоминание о литургии, которую совершил патриарх Алексий II в монастырском храме. Тогда Сережа вместе с одноклассником стоял на деревянной лестнице. Одноклассник даже удостоился патриаршего поцелуя в затылок. Сергей вспоминает свиту, охрану и Дмитрия Васильева – главу общества «Память».

В повести «Чародей» к этому году родители героя окончательно разочаровались в новых реалиях, да и он сам их не принимал. Ваня Соколов прогуливал уроки, чтобы стать причастным к тем событиям, стать участником «переломного дня». По его ощущениям, это был «всплеск народного творчества», «кипела самодеятельность», звучал многоголовый народный ропот, эхом которого был Дом Советов – «храм наива». Людей объединяла «тоска по правде», и они кипели в своих спорах, в поисках правды. Тогда «народ-исполин» на какой-то непродолжительный момент ощутил «кайф победы», а после был выброшен из истории.

Здесь показан и людской водоворот, гул времени вначале 1991-го – «Долой коммунистов!», – а потом 1993-го – «Долой демократов!» В тринадцать лет герой повести бежал из дома, чтобы всё это наблюдать, чтобы крикнуть вместе со всеми: «Вся власть Советам!»

В этой же повести важным было замечание о предчувствии умирания в конце 1980-х. Автор пишет, что «позднесоветские дети скликали, притягивали распадные недужные силы, созывали мороки». Всё это можно было увидеть в детском фольклоре, считалках, различных страшилках-аббревиатурах наподобие ССД – «Смерть Советским Детям». Сам Ваня считал, что обвал советской системы был ускорен его чародейским свистом. От него побежали трещины, посыпались кирпичи. Тогда в «черную весну» переломного 1987-го он понял, что «СССР умрет».

Свист ребенка разрушил страну. Но был и всеобщий свист, который на самом деле и принес разрушения…

В главе «Мое советское детство» из «Книги без фотографий» Сергей рассказывает, как бежал на баррикады осенью 1993-го. В толпу на «площади отверженных», голосом которой был «Советский Союз!», при том, что с детства, в силу воспитания, он не очень-то его и любил. Этот лозунг был последним гласом уходящей страны, по которой уже скулили старушки-плакальщицы. Тогда было последнее вызывание его духа, которое не увенчалось успехом.

В эти последние дни тринадцатилетний Сергей возвращал «долг Советскому Союзу». Это было запечатлено на черно-белой фотографии: флаги, сжатые кулаки, человеческие головы, и всё это скрывает «обильный дым», в нем и растворялся Союз. С ним, как признаётся сам автор, он враждовал всё детство: не вступил в октябрята, потом в пионеры. Но о «Родине моего детства» он вспоминает с жалостью, как о чем-то подлинном, где царило ощущение общего единения с атмосферой большой деревни.

У Михаила Булгакова Аннушка разлила масло, у Сергея в метро в схватке с ментом черноволосая женщина опрокинула кастрюлю с борщом, который расплылся по гранитному полу. Она несла его защитникам баррикад. Этот борщ появляется и в повести «Как меня зовут?». Женщина с бидоном борща в метро фигурировала и в «Чародее». Эта картина красного разлитого варева всегда ассоциируется у Сергея с событиями осени 93-го.

До этого разлитого борща было другое красное – гибель людей в кошмарной автокатастрофе на Дмитровском шоссе в Москве. Тогда в аварии, произошедшей 24 июня, погибли 12 человек и пострадали еще 42. Именно с описания этой трагедии начинается роман «1993»: четыре троллейбуса сгорели после столкновения с бензовозом. В них были люди. Этакий «заблудившийся трамвай» Николая Гумилева, объятый пламенем. Октябрь – роковой месяц для русской истории…

Мальчишка-ротозей сказал: «Как на казнь любуемся!»

Коллега главного героя Кувалда озвучил вопрос: «Чем провинились люди?» Вопрос этот, по сути, проходит через весь роман. Чем провинились жители России, за что та глобальная катастрофа выпала на их долю?

Здесь же впервые появляется и Виктор Брянцев – главный герой романа. «Репетиция конца света», – сказал он в разговоре с супругой Леной о трагедии. Эту фразу он вспомнил из сектантской брошюры, которую как-то подсунула ему мачеха Валентина Алексеевна, погибшая в этой катастрофе. Она умирает от разрыва сердца прежде, чем ее охватил огонь. Умирает в финале и Виктор, тоже в столкновении, тоже не выдержало сердце.

Трагедия начала зацикливается с финалом книги…

С сердцем всё сложно. Оно принимает всю боль, которой стало слишком много в то время. «За Россию я переживаю», – заявил Виктор, он жалеет людей, верит в любовь.

«Довели страну до белого каления. Вот и горим!» – прокомментировал происшествие Брянцев. По его мнению, всё происходит из-за развернувшейся стихии хаоса, когда «разболталось всё», стал отсутствовать контроль, порядок, нарушился весь строй жизни.

Этот хаос отражается во всем, начиная с того, что возникла привычка мусорить, и до жесткого разделения: одни вверху сидят и «наши денежки мусолят», а другие внизу под землей чинят трубы. Туда же, под землю, уходят люди, бомжи, отчаявшиеся, не вписавшиеся в новые реалии, смирившиеся с судьбой, чтобы свести счеты с жизнью.

По мнению Виктора Брянцева, «политика – это жизнь!». Он надеется вернуть Союз. Считает, что народ надо будить, хотя бы через раскурочивания прогнивших труб под землей. Бить по ним в набат, как в колокол.

Виктор – победа. Виктор – «Ура!».

Сам Брянцев тоже родом из переломного года – 1953-го, года смерти вождя народов. За пятьсот лет до этого рухнула Византийская империя – знаковое событие, определившее всю последующую российскую историю. Его детство потом зеркально отразилось во внуке Петре, который тоже вырос без отца.

Отец Виктора Брянцева попал под поезд, он был «чудной». Такой была и его смерть. Он «выеживался», шел по рельсам перед поездом, потом свалился и умер. Разве не поезд истории потом подрубит жизнь самого Виктора?

В детстве он «сидел над чертежами снегохода и мечтал соорудить космический корабль». Позже эти мечты воплотились. В школе к нему чуть было не прилипла кличка «Святой» – по крайней мере это слово написали у него мелом на пиджаке. Своей дочери, которую посетил «вирус смерти», он рассказал о смысле жизни, который, по его мнению, состоит в борьбе. В борьбе за правду, а «высшее назначение человека – борьба за других людей».

«Валенок, ставший космическим спутником», – пишет Шаргунов об отце героя повести «Как меня зовут?». В какой-то мере это характеристика того поколения.

Общее место, что это было поколение наивных советских людей. Причем этот наивный утопизм, к концу 1980-х годов исчезнувший у одних, у других только усилился. Люди ощутили свою причастность к истории, к тому, что должны в ближайшее время построить новый лучший мир, основанный на нравственных принципах. Они на самом деле начали верить в утопическое царство нравственности и справедливости на земле, крушили коммунизм из-за вскрывшейся несправедливости. Всего-то и надо скинуть ярмо коммунистов, которые якобы эту нравственность держали под спудом, извратили ее.

Этот утопизм сквозит как в сочинениях генсека Михаила Горбачева, так и у духовных авторитетов того времени – Андрея Сахарова, Дмитрия Лихачева, Даниила Гранина – все они отчаянно рассуждали о нравственности, культуре и обществе. О той самой правде, в которой сила. Можно даже сказать, что именно в последние годы СССР стал большой утопией, которая питалась сказочно-романтическими грезами.

В «Книге без фотографий» Сергей пишет, что «советские родители были сами как дети» с наивными и светлыми лицами. И вот теперь, осенью 1993-го, детство окончательно завершилось…

Важно отношение к простому человеку в то время, которое сейчас кардинально изменилось и воспринимается крайне утопическим проектом. Вот, к примеру, тот же Дмитрий Лихачев в небольшой статье 1989 года «Культура, нравственность, общество» пишет о том, что свойством всего народа должна стать интеллигентность. Не особой касты, отмеченной печатью избранности, как мы сейчас это воспринимаем, а всеобщим, так же как в свое время устанавливалась и всеобщая грамотность: «В конечном счете интеллигентными должны стать и рабочие, и крестьяне, и все служащие от самых мелких до самых крупных… Для этого нужно, чтобы каждый осознал свою полную причастность к культуре, ощутил в себе достоинство человека…»

Новые реалии всё это перечеркнули: простых людей буквально отстранили от культуры, объясняя это в том числе тем, что пропал интерес к тому же чтению. Да и достоинство человека, которое взбурлило на излете советского строя, было растоптано. Какое достоинство может быть после 1993-го? После того, как отцы семейств стали буквально побираться из-за тех же невыплат зарплат, да и много еще из-за чего. В тот момент было перечеркнуто будущее, поставлен крест на утопии, люди стали жить одним днем и этот день клясть. Об этом одном дне можно много прочесть в ранних рассказах Романа Сенчина.

В своей небольшой статье «Кровь и березы» Сергей вспоминает знаменитый расстрел рабочих в Петербурге, который был назван «Кровавым воскресением» и положил начало первой русской революции. Об этом событии сейчас стараются забыть и не вспоминать, ведь многим проще всё свалить на большевиков и сказать, что кровь принесли они. По Шаргунову выходит, что этот расстрел был «гримасой капитализма»: «Воскресный день, усеянный смертями, – что это было? Гримаса капитализма. Того, который в России обернулся болезненным отчуждением просителя от карателя, детской обидой и звериной злобой». Тогда так же, как в 1993-м, завершились наивное детство и вера в справедливость власти.

Эти «гримасы» он видит и в наше время: «Пора понять, что тот странный “уклад”, в котором насилуют страну порочные и чванливые чины, – есть смерть народа не только физическая, но и духовная. Мы близимся к лидерству по количеству убийств, потому что народ опустился в самую гущу уголовщины. А причина уголовщины – чуждые волчьи законы: лишь бы урвать кусок…» Подобной «гримасой капитализма» был и расстрел парламента, массовая гибель людей на улицах Москвы в 1993-м. Эти кровавые дни так же кардинально изменили последующую историю России.

Противовес Виктору Брянцеву в романе составляет Игорь – супруг сводной сестры героя Лены. Он приспосабливается к новым реалиям, ездил в Японию за машинами, ведь, по словам его жены, «время такое: только богатеть…». Сам он говорит, что не зевает, хватается за любые возможности. В противоположность ему «совки всему верят. Стадом идут» – бездельники и болтуны. Похож на Игоря и сосед Брянцевых по поселку – новорусский ювелир Янс. У него здесь дворец с «золотой» крышей. Незадолго до гибели он пришел к Брянцеву с бутылкой, говорил о рэкете, который обложил его данью, о том, что могут убить и вокруг идет настоящая война. При этом, пряча пистолет в штаны, он хвалил свободу, ради которой он рискует. Говорил о том, что все люди сейчас – хворост, призванный сгореть для будущего: «Потом, потом… не скоро, в двадцать первом веке…» Он ощущал, что сам подготовлен на заклание. Ради чего? Сам не мог на это ответить. Не ради же свободы-возможности иметь «золотую» крышу?..

Но вернемся к роману. Он обрамляется майскими событиями 2012 года, протестами на Болотной, в которых будто слышатся отзвуки исторических событий осени 1993-го. Молодой человек Петр Брянцев – внук главного героя романа – выходит на станции метро «Октябрьская», чтобы попасть в пучину «массовых беспорядков», где он был схвачен и посажен в автозак. С этого момента начинается основное повествование, и читатель попадает в октябрьскую Москву 1993 года, погружается в историю семьи Брянцевых, в то время, когда дед и бабка Петра оказались в гуще событий, правда по разные стороны. Отсюда и первоначальное название книги «Война в Москве».

Во втором издании романа «болотную» историю Петра в прологе Шаргунов опустил. Как оказалось, буквально через некоторое время вовсе не те события стали зеркалом 1993-го. Дальше произошло другое, главное – Крым, Донбасс. Именно там мог оказаться внук Виктора Брянцева, именно там он мог услышать настоящее эхо тех событий, увидеть настоящих людей. Подлинный постскриптум 1993-го обозначился в 2014 году, когда вновь проявилось серьезное разделение общества.

У Шаргунова 1993 год – это не только переломное событие, особым образом повлиявшее на историю современной России, но в первую очередь история обыкновенной советской семьи Брянцевых: Виктор, Лена и их дочь пятнадцатилетняя Таня, которая понесет в себе семя новой России.

Живут Брянцевы в сорока километрах от столицы в дачном поселке, родители работают в «аварийке» в разные смены (в этом же поселке находится и дача Шаргуновых, она фигурирует и в других его произведениях, например, в повести «Вась-Вась»). Сюда их привел надлом в течении советского времени, разрыв в понятной и предсказуемой личной биографии.

До этого Лена Брянцева работала в Минобороны, теперь сидит на телефоне и принимает заявки. Виктор, перспективный технарь, теперь починяет трубы под землей. В свое время он из лаборатории, где приложил руку к луноходу, перешел мастерить приборы наведения, получал премии и грамоты, а в итоге оказался в той же аварийной службе ремонтником. «Внутреннее беспокойство» заставляло его менять работы, даже несмотря на симпатии к нему начальства. Раньше космические, лазерные приборы делал, а теперь ушел под землю, будто червяк – латает расползающуюся по швам инфраструктуру уходящей в небытие империи.

Мощный физически, перспективный Виктор от невостребованности заболел политикой (в те годы ее чары покорили многих), разглядывал небо из самодельного телескопа, который смастерил из консервных банок. Повторял слова Ленина: «Всё сгнило, толкни и развалится», которые характеризуют общее ощущение того времени, витавшее в воздухе. Прозвище его – «ватный богатырь». «Большой, да силенок не ахти», – сказала как-то жена. Практически персонифицированный образ страны – колосса на глиняных ногах, как называли ее недоброжелатели.

С подачи приятельницы Лены пошло по поселку за Виктором это прозвище, его подхватила и жена. Для соседки-приятельницы он непонятен: «Уж какой он там ученый, не мне судить. Но как ни зайдешь, всё время лежит, в трусах семейных и с газеткой. Странный человек, мне лично непонятный». Да и сам Виктор как-то, возвращаясь с работы, ощущал «себя ватой… белой и вялой… ватой, которую намочили в молоке…».

Не эта ли вата позже, через двадцать лет, проявилась в Донбассе?

В разговоре, который мы делали с Сергеем по книге и событиям 1993-го для журнала «Наш современник», он так высказался по поводу этой характеристики героя: «Его называет “ватным богатырем” соседка. Это такой злобноватый женский взгляд. Потом подхватила супруга. В этом есть история войны полов и женского кинжального огня. На самом деле, он – трудяга. Он тянет семью, он умница, он мастер. Человек, сделавший себя. Был моряком, стал ученым, потом смог спокойно работать с трубами в подземелье. В нем есть легкая обломовщина, которая может сочетаться с подвижничеством. Это такой Илья, который не всё время лежит на печи, он трудится, а потом приходит домой, раздевается до семейных трусов и заваливается на эту печь. Это нормально. И тут, когда он заваливается на эту печь с газеткой, решать кроссворды, заглядывает соседка и начинает рассуждать, что он “ватный богатырь”…

Конечно, в Викторе есть все нормальные мужские качества, но он сломлен личностной ситуацией. Оглушен. И в конечном итоге он оглушен временем, социальным сломом внутри семьи, внутри общества. Под конец он оказывается фатально оглушен и выстрелами, и тем, что он видит, как на его глазах убивают людей. Люди на самом-то деле были советскими непугаными идиотами. Наша Россия на самом деле была более европейской страной к началу перестройки, чем сейчас. Отсюда, кстати говоря, пресловутые столкновения с милицией, с ОМОНом. Люди не думали, что их за это потянут в тюрьму. Было нормально выражать свой протест. Было ощущение внутренней свободы. И пойти к телецентру потребовать эфир, чувствуя на это право, было тоже нормой. Этот бандитский расстрел собравшихся – это начало всего.

В финале Виктор поражен, он испачкан в крови, видит, как БТРы давят людей. Безумие страшное!»

Эта важная характеристика Виктора-«трудяги» в романе уходит на второй план, она не очевидна, не выпячивается. Но это действительно человек, сделавший себя, а теперь он будто бы присматривается, пытается разобраться в водовороте, сориентироваться, готовит себя для новой большой работы.

Виктор Брянцев у Шаргунова – чудак в ожидании чуда. Это наследственное, чудаковатым был и его отец. С детства он бьется над загадкой бессмертия. Еще в детском саду сторож угощал маленького Виктора компотом из чернослива, утверждая, что тот волшебный и делает человека бессмертным. Компот этот Брянцев полюбил на всю жизнь и также остался заинтригованным тайной бессмертия, которую постоянно пытался разгадать, то всматриваясь в небо, то ползая под землей, то забираясь в гущу протестующих людских масс, то укрываясь от разящих пуль.

«Чудак от слова “чудо”», – сказал Виктор во время штурма Останкино.

Кстати, лейтмотив «чуда» регулярно появляется в творчестве Шаргунова. Самый яркий пример – герой повести «Чародей» Ваня Соколов. В повести также фигурировали события 93-го года, тоскующие по правде защитники Белого дома – чудаки, наивные люди, попавшие в мир людоедского прагматизма, по-прежнему верившие в сказку, когда вокруг уже правила бал новая, хищная быль.

Эти характеристики во многом перекликаются с другим знаковым героем девяностых, который позже волей кинематографа был перенесен в «нулевые» – Виктором Служкиным. Сделаем небольшое отступление к нему.

Герой романа Алексея Иванова «Географ глобус пропил» (в фильме его играет Константин Хабенский) – внешне апатичный, бездеятельный пофигист. Неудачник в системе общепринятых координат жизненного успеха. Отброшенный бивень. Вместо лежанки и печи у него есть балкон, на котором можно спрятаться, курить и смотреть вдаль. Все бури Служкина – внутри. Это борение, эти качели, этот ринг с соблазнами часто отпечатываются у него в глазах.

Служкин – в центре мира и в центре людей, которые его окружают. При этом он воспринимает мир как чудо. Свою философию Виктор развил ученице Маше во время открытого урока: «Живем посреди огромного континента, в самом его центре, можем сесть в лодку и доплыть до Австралии». Он, как пушкинский Елисей, идущий в поисках своей любви, то и дело повторяет обращение к стихиям: «Ветер, ветер! Ты могуч…». Возможностью соприкосновения с чудом он поделился и со своими учениками в походе, и в итоге те тоже совершают чудо – самостоятельно проходят на плоту сложный Долганский порог. Через переживание чуда, через ощущение, что всё возможно, пролегает путь к свободе. К личному осознанию: «Я свободен!»

По сути, наиболее серьезен герой именно с детьми, потому что им он должен передать возможность приобщения к чуду, взгляд большого простора и открытых возможностей. Это со взрослыми он разговаривает, как с детьми, а с детьми принципиален и крайне серьезен. Многие взрослые уже испорчены, их сложно изменить и можно только пожалеть. Они погрязли в мелких никчемных делах, в суете о преходящем. Служкину всё это неинтересно, его притягивает то, где есть перспектива, его завораживают большие возможности и великие дела. Он, будто былинный богатырь, который проспал до сорока лет и теперь готов проснуться вместе с детьми, вместе с ними заглянуть в будущее, за линию горизонта.

В кадр несколько раз попадает лозунг, выложенный большими буквами на набережной Камы: «Счастье не за горами». Географ – проводник к этому счастью, он пытается показать другим путь к нему. Тот путь, который мы все забыли, забившись в пыль суеты. Проводник из состояния зимы, в котором пребывают многие герои картины. Он, как любой русский человек, верит в чудо и знает, что это чудо может в любой момент явиться. Если говорить о фильме, то в нем (в романе, за его словесной тканью, это менее явно) показано постепенное восстановление человека, мужчины, после того слома, той раны, которые ему принесли девяностые. Оглушение проходит, и в русском человеке вновь начинает бурлить жажда свершений, возвращается пассионарность.

При этом свою цель он обозначает так: «Хочу быть святым» (вспомним, что в школе Виктору Брянцеву написали на спине «Святой»). В этой святости присутствует особый подход к познанию, видению мира, акцент на настоящем, подлинном. Вместо секса – настоящая любовь, вместо иллюзорных мимолетностей, житейских благ и «правильной» жизни – свобода. Через это достигается и счастье, которое не за горами. Счастье быть человеком. Такой вот мирской вариант «святости», чистоты, праведности, а ведь, как известно, праведником спасется город. В какой-то степени таким же праведником становится и Виктор, преисполненный боли за людей, стремящийся к поиску правды. К этой настоящести, праведности призывал и герой шаргуновской повести «Ура!».

Кстати, таков же и Федор – пятнадцатилетний брат подруги Тани в романе «1993». Дочь Виктора ему нравится, он заступается за нее, получив тяжелые увечья. По большому счету они могли бы повторить брак ее родителей. Стал ли Федор в будущем мужем Тани, автор не проговаривает. Известно только, что ее супруг, как и отец, электронщик.

По Федору, Москва – «страшный город». Он предчувствует, что скоро там будет война. «Я за всех боюсь», – говорит он Тане, и в этом слышится эхо ее отца, который переживает за Россию и жалеет людей.

Федор рассказывает Тане об альтернативе – о Радонеже, о святом Сергии (и здесь вспоминается образ Сергия Радонежского, который подарила юному Сергею Шаргунову Анастасия Ивановна Цветаева). Говорит, что «Сергий на поле святым стал». Через несколько страниц в романе будет сказано, что «поле-то наше продают», его застроят коттеджами…

«Для чего жить, если умрем?» – этот вопрос в романе как-то задала Таня. Федор ответил: «Чтобы дышать!» Этот же вопрос волнует и ее отца, который считает, что «без мечты никакому человеку нельзя». Собственно, мечтами жила и вся огромная страна, из которой он вышел. Мечты, простирающие далеко за пределы ограниченной сферы личных жизненных интересов, были ее главной движущей силой. Эти мечты толкали того же Виктора на осмысление происходящего, на поиск правды, на понимание. Ради них он всматривался и в самодельный телескоп. Эти мечты дают Виктору Служкину знание о возможности чуда.

Виктор Брянцев всегда мечтал себя проявить и через это шагнуть в бессмертие – чисто русскую мечту. Недаром он моментально прилепился душой к людям, которые в те дни вышли на улицу на стороне Верховного Совета. По его словам, «они бессмертие чуют»…

Бессмертие в том числе достигается включенностью в историю, в жизнь страны, когда становишься частью целого. Во многом это формат даже не советского мировосприятия, а традиционного, исконного. Новая страна сделала ставку на обособленные единицы, неисторические, негероические. Вместо этого пошло замещение, ложное ощущение сопричастности – перед людьми развернули балаган политического театра. Виктор, не сделавший карьеру в прикладной науке, ищет выход в политике, которая погубила его науку, рушит любовь – вбивает клин в их с супругой отношения, – а в финале останавливает его сердце.

Шаргунов пишет, что перестройку Брянцевы практически не заметили, ГКЧП приняли равнодушно, роспуск Советского Союза не почувствовали. И под занавес Виктор во время болезни подсел на телетрансляции съезда. Подруге жены Иде Холодец, которая порекомендовала такую альтернативу латиноамериканским сериалам, он задал важный для него вопрос: «На чьей стороне там правда?» У нее выходило всё просто: «Ельцин ведет Россию вперед, а съезд тянет назад». Чтобы самому ответить на него, Виктор окунулся в телевизионные трансляции. «С декабря 92-го в жизнь Брянцевых вошли новые персонажи, чьи фамилии, лица, поступки и слова Виктор стал знать, как болельщик, кого-то одобряя, кого-то ругая». Эта телевизионная картинка разделяла, разводила по разным сторонам родителей: Лена за Ельцина, Виктор за парламент. Усиливала переживание одиночества их дочери, которая чувствовала себя заброшенной. Между ней и родителями разрастается ров, как между старой и новой страной.

Виктор разрывается между личной жизнью и бурлением становящейся истории, между любовью и политикой. «Нельзя разрушать семью. Нельзя убивать любовь», – повторял герой, верящий в эту самую любовь, но «душа рвалась отсюда». С одной стороны, «надо выкинуть из головы… всех этих людей у подъездов, костров, на баррикаде», но «не получалось». Виктор рвется туда, где вершится история, чтобы ощутить свою включенность в нее. Здесь он «ощущал, что попал в какое-то новое измерение жизни, в котором одно связано с другим, и всё важно». Он надеялся, что в этом измерении произойдет чудо – откроется мостик в бессмертие. После баночного телескопа он взялся за изготовление самострела…

Политика поглотила взрослых, родители ввязывались в бесконечные споры, которые в итоге привели их на разные стороны противостояния. Война разворачивается в Москве, война происходит и у Брянцева с женой. Произошло всеобщее отравление войной. «Вроде вместе, а вроде воюем», – говорит Виктор. На пике октябрьских событий он поехал к Останкино, по пути встретил молодую женщину, похожую на его жену, а в это время Лена собралась на Тверскую поддерживать Ельцина…

В те октябрьские дни наиболее остро проявилось разделение общества. В какой-то момент почувствовалось давнее деление на белых и красных. Всплеск гражданской войны, которая дальше до поры перешла в стагнирующую стадию. Ее не пытаются излечить, а, наоборот, периодически обостряют, используют. Как ни странно, раздрай выгоден новым реалиям, они из него произошли. С одной стороны, «настоящие интеллигенты». С другой – «бешеные обезьяны», осуществляющие «мятеж против здравого смысла». Бунт черни с «сумасшедшими идеями». Именно там прозвучало: «Уничтожим красного дьявола. Дайте нам оружие, и мы раздавим гадину!» При этом люди интеллигентского лагеря, пришедшие по призыву Гайдара на Тверскую, понимают, что «народ не наш». Так и Лена воспринимает, что с одной стороны «благородные люди», а с другой – «дубина», ее муж. В гневе Лена обзывает его «ватным богатырем», а потом «совком».

Как-то Виктор раскрыл дочери свою «скромную» мечту, которая напоминает учение религиозного философа Николая Федорова: «Желаю воскресения всем, кто когда-либо помер». Собственно, обессмертил его внук, который через двадцать лет также вышел на улицу, влился в протест. Сын Тани Петр Брянцев пишет из Матросской Тишины, что деду повезло «участвовать в таких бурных событиях».

В какой-то мере поколение Тани, которая была в те годы совсем подростком, можно считать потерянным. Она, кстати, почти ровесница самого автора. Для него это был этап взросления, для нее – потеря девственности, зачатие ребенка, вхождение во взрослую жизнь. Отличная иллюстрация – случайный отец Петра, местный двадцатилетний отморозок Егор Корнев, который в итоге сгинет после совершения «мокрого» дела. В 2012 году двадцатилетний Петр уже совершенно другой. Он ближе к своему деду, думал о нем, о его судьбе с детства, хотя никогда и не видел. Возможно, в нем есть искра бессмертия, перешедшая по наследству.

«Победа» – слово, сопровождающее прорыв, будто эхо из прошлого. Это слово слышал Виктор, восторг от него ощутил и Петр. «Девяносто третий» – пароль, который поймал Петр из разговора двух мужиков, они вспоминали взятие моста. Оказалось, что в 1993-м они были по разные стороны, но оба за Россию, а теперь соединились. Об этом единстве мечтал Виктор Брянцев. «Вам надо вместе… всем… всем… Иначе глупо будет. Вы вместе, а у вас война. Это так у меня с женой», – говорил он защитникам Белого дома.

В многолюдье Виктор преодолел свой индивидуализм, свою «ватность»: «Почувствовал, что не совсем себе принадлежит, он стал частичкой стихии, которая его не отпустит». В сражении «он чувствовал себя воином, которому теперь только побеждать». Ватных ног уже не было. Было чудо.

В той же беседе, опубликованной в «Нашем современнике», Сергей сказал об этом чуде: «Это не только советская история. Это русская история. Ожидание чуда – это русское. Это отразилось в его странной любви к жене. Даже в его подозрительности, в том, как оказывается увлечен вдруг происходящим в стране, и тем, что он, сорвавшись из дома, едет туда. В нем есть адекватность, нормальность. Если бы немного обстоятельства сложились иначе и жена по-другому вела, наверняка бы он остался дома, как и огромное количество русских людей, которые всегда были на грани. Кто-то сорвался, перешел эту грань, и их много среди погибших. Я видел эти лица, их биографии читал. Обычные люди, которые вдруг срывались и попадали под пули снайперов. А большинство-то осталось дома. Собачатся с женой или решили выпить лишний стакан, посидеть у телевизора, сжав кулаки. Он мог быть в этом большинстве, но он всё же примкнул к меньшинству тех, кто сорвался и ринулся в бой.

Ожидание чуда было свойственно всем людям, которые выходили тогда на улицу. 3 октября – для кого-то это день погрома, а для кого-то – праздник чуда. Это прорыв гражданами всех несметных оцеплений, это освобождение парламента людьми, которых избивали столько дней. Это ощущение победы. Это незабываемое чувство, о котором говорят те, кто был тогда там, когда массы освобождают других, бывших за колючей проволокой и подвергавшихся круглосуточному террору, когда те и другие, замученные, начинают обнимать друг друга, думают, что наконец-то они победили. Вот оно чудо: безоглядное. Неизвестно, что впереди, но понятно, что впереди нечто сказочное».

В романе «1993» Шаргунов показал полифонию мнений, разных точек зрения, всевозможных течений, из которых состояло общество. Он избежал опасности превращения текста в агитку, листовку. Как сказал бомж, в прошлом профессор: «Патриоты – идиоты, демократы – дегенераты». Принадлежность к какому-либо течению не имеет никакого значения, это разбивает общий поток, вносит в него хаос, превращает в нечто мультяшное, ненастоящее. Именно «мультяшное» ощутил в какой-то момент Виктор во всем происходящем. Брянцев не примыкает ни к кому, он сам по себе. Идет, прислушиваясь ко всем, к людскому многоголосному морю в поисках своего бессмертия, но находит в итоге инсульт, как и та прежняя страна, которая окончательно погибла тогда на улицах Москвы.

Виктора тянуло в гущу событий. Он понимал, что там творится история. Кстати, по этой же причине пришла туда и Олеся, с которой он столкнулся в автобусе, ехавшем на штурм Останкино. В свое время он оставил на Луне отпечаток своего пальца. Теперь хочет полностью причаститься истории, весь без остатка.

Ощущение истории, которую буквально творит народ, притягивало к себе, как магнитом. В этом был смысл – преодоление ограниченности временного отрезка земного существования. Отстранение людей от истории – лишение их бессмертия. Без этого жизнь – «одно серцебиение гребаное».

Октябрьские события были для Брянцева давней мечтой. Той ситуацией, в которой он мог бы себя проявить, ощутить возможность чуда, прикоснуться к истории. В этом он чувствовал свое предназначение, свою судьбу, начертанную в победительном имени. Убегая из дома на баррикады, он проговаривает своей дочери: «Я всегда хотел себя проявить. Мечтал, мечтал, но зевал. И вот… Я же не только политику полюбил. В эти дни мечта моя ближе. А кто на улицу пошел? Простые парни. Они бессмертие чуют». Убегал босой, как те правдоискатели, которые исходили всю Русь в поисках главного.

Уже вскоре Виктор в схватке с омоновцами «заорал освежающее “ура”», на улице недалеко от высотки МИДа увидел вывеску «Богатырь». Ринувшись с бой, Виктор вспомнил слово «Ре-во-лю-ция!» и разрядил свой самопал. Он «чувствовал себя воином, которому теперь только побеждать». Рядом с Виктором перед мэрией были писатели: деревенщик Василий Белов и неистовый модернист Эдуард Лимонов.

Эйфория, восторг победы сменяется ощущением детскости, мультяшности всего происходящего. Виктор стал ощущать себя ребенком, который что-то выкрикивает, вспомнил детскую песенку про Буратино. Деревянный герой, бунтующий против Карабаса.

«Праздник непослушания» и «детский сад на выезде» – охарактеризовал ситуацию журналист «Эхо Москвы» во время штурма Останкино. Это было последнее проявление наивного, искреннего, детского. Дальше пошло неумолимое взросление – под пулями. Людей загнали обратно в состояние ватности. «Беспомощным, ватным» себя почувствовал Виктор, когда у него случился инсульт.

Что стало бы с Виктором, если бы не смерть от сердечного приступа? На этот вопрос Сергей ответил в нашей с ним беседе: «Думаю, что Виктор работал бы на аварийке дальше. Не уверен, что он стал бы челноком. Но в конкретно этой ситуации, возможно, там был бы конфликт и развод. Причем не исключаю, что Лена с ее взбалмошностью сама могла рвануть из семьи внезапно. Хотя как знать… Это вопрос для меня открытый. Знаю людей, которые оказались закрученными вихрем 93-го года и с тех пор никогда не выходили на улицу. Вот в чем я почти не сомневаюсь, что Виктор после расстрела Белого дома не стал бы больше никогда уличным активистом. Он бы не ходил уже на митинги КПРФ, может быть, даже остался глубоко равнодушен к президентским выборам 96-го года. Я знаю таких людей, которые были по-настоящему опалены, и Виктор оказался оглушен, контужен, по сути, этими залпами. Знаю большое количество людей, которые в начале девяностых с порывом бросились против несправедливости, и на моих глазах они полностью увяли. Они даже спустя годы не были готовы принять ничего, в том числе эту новую оппозицию. Как будто отрезало. Кто-то еще пытался барахтаться, но в основном это люди, которые ушли с улицы, потому что их угостили свинцом. Поэтому думаю, что Виктор больше бы не вышел на улицу.

А. Р.: Оставались ли у него силы, чтобы не спиться, не опуститься, не уйти дальше под землю?

С. Ш.: При его внешней мягкости всегда присутствовал стержень. Он бы жил, зарабатывал и точно бы не спился. Но многие его друзья-бедолаги, у которых этот идеализм был не настольно ярко проявлен, могли бы спиться. Кувалда или Клещ. Как знать… Спустя лет пять-восемь они могли бы подспиться серьезно. Тот же Кувалда с его количеством потребления алкоголя».

«Эхо танковых залпов звучит до сих пор», – сказал Сергей в интервью «Литературной газете». «Облачко от танкового выстрела, которое быстро превратилось в удушливую тучу», – писал он в эссе об Андрее Синявском («Гроб Деда Мороза»). Но параллельно есть и другой голос, другое эхо – «Победа», ставшее наследственным кодом семьи Брянцевых, оно вошло и в родовую память нации, которая еще рано или поздно проявит себя.

«У меня не вызывает сомнения, что русская стихия еще рванет и книга “1993” – это книга-предупреждение, книга-предчувствие и книга-размышление о судьбах русских людей. По-настоящему то, что произошло в 1993 году, еще не осмыслено. Мне было важно разыскать неизвестную правду о сентябре – октябре 93-го, покадрово восстановить происходившее тогда», – сказал Сергей в разговоре со мной. Это и есть настоящая кардиограмма сердцебиения народа.

В двадцатилетие тех событий в газете «Литературная Россия» (http://www.litrossia.ru/archive/item/6684-oldarchive) после выхода романа Сергея я предпринял свою попытку их осмысления:

«Глас народа с танковыми залпами. Двадцать лет спустя

Начало девяностых – шумное время, звучащее, с высшей нотой – октябрем 93-го. Время мельтешащее, базарное. Искреннее и шулерское. Быстротекущее, как песочные часы: резво скакали “600 секунд”, умные головы до всеобщего счастья отмеряли 500 дней.

Символом тех лет можно считать “Будку гласности”. Она появилась на Красной площади за два года до знаковых октябрьских событий. В нее по очереди заходили люди и в объектив камеры выкладывали всё, что у них на душе, причем в этом “гласе народа” было не так уж и много стандартных приветов семье и знакомым. “Поле чудес” ещё не ввело на это повальную моду.

“Будка” слала обращения к власти, стране и всему человечеству, транслировала размышления о судьбах, речи о настоящем и будущем, вплоть до призывов, которые сейчас можно охарактеризовать экстремистскими. “Будка” показывала, какие мы, давала вовсе не минуту славы, а полуминутное ощущение своего сопричастия ко всему тому, что происходит в стране.

Эту сопричастность многие люди по-настоящему чувствовали и верили, что держат руку на пульсе. Было ощущение, что всё в твоих руках и всё можно изменить, а для этого достаточно открыть людям глаза. Твои-то уже открыты.

Голоса были музыкой того времени, иногда они перебивались лязганьем гусениц и танковыми выстрелами, как в 91-м и 93-м. Хотя, что такое стальные гусеницы, что танки? Голос казался мощнее их всех, это был архимедов рычаг, с помощью которого наивно полагали, что возможно многое изменить, достаточно только проявить волю и заявить об этом.

Полифонийное время, многоголосное, пустоголосное… какофония и мешанина в головах.

Что-то подобное уловил в свое время Блок в поэме “Двенадцать”. От ваучера, баррикад и танков, до Конституции, инвестиционных фондов и легендарного трехбуквенного МММ. Хаос, который искал хоть какого-то подобия порядка. Казалось, что всё само собой куда-нибудь да выведет и обязательно к лучшему. К танковому выстрелу, который, как говорит писатель Сергей Шаргунов, звучит до сих пор.

– Тогда, в 93-м, записались реплики-штрихи этой многоголосицы, некоторые ее отзвуки, которые транслировались этому самому народу в форме лозунгов, призывных обещаний, гипнотических и не требующих осмысления реплик-штампов. Как правило, они зазывали вперед в славное прекрасное недалеко, которое раскроется перед тобой, как только ты поверишь тому или иному рекламному слогану или примешь в свой активный словарь новомодное слово. Главной путeвкой в жизнь тогда стал “ваучер”, похожий на лотерейный билет.

– Приватизация. Ваш ваучер – ваш выбор! Ваучер – это путевка в жизнь для каждого россиянина!

– Десятилетиями страна накапливала свои богатства, теперь они в ваших руках!

– Рынок – наше светлое будущее!

– Главное в нашей реформе – это социальная политика

– А ваша семья одевается в “Лимонти”?

– Крым России! Флот России! Да здравствует Союз!

– Севастополь – российский порт. Черноморский флот – российская собственность!

– Тили-тили, тили-бом, развалился весь наш дом…

– Нация имеет такого правителя, которого она заслуживает…

– В России смертность впервые превысила рождаемость.

– Если не принять экстренные меры – стране грозит остаться без науки!

– Вы получили выездную визу из страны?!

– О какой духовности можно говорить в условиях всеобщей нищеты?

– Российские учителя и вузовские преподаватели готовятся к забастовке…

– Молодeжь уходит в коммерцию. Никто не хочет работать!

– Московская недвижимость всегда в цене!

– Сентябрь – второе пришествие Егора Гайдара. Гайдар воскрес! Воистину воскрес…

– Россия ждет твою волю! Партия “Русское национальное единство”.

– В стране существует два блока партий: “партии реформ” и “партии реванша”…

– Говорят одно, а делают другое!..

– “МММ” – нет проблем!

Тогда еще многие прекраснодушно считали, что “Воля народа – высшая воля!” и “рыба уже начала гнить с головы”. Накануне мистического отечественного месяца октября отошли на десятый план и ваучеры, и фонды, и то, что богатство страны – в твоих руках. Про богатство больше и не вспомнили, появились дела поважней, голоса перекрывали крики, перешедшие в грохот:

– Я за роспуск парламента! За досрочные выборы депутатов и президента!

– Долой оккупационное правительство Ельцина!

– Стране грозит красно-коричневая диктатура!

– Политическая ситуация в стране достигла критической фазы. Конфликт исполнительной и законодательной властей перешел в открытую конфронтацию (из газетной статьи).

– 22 сентября: в стране два президента…

– Распустить Верховный Совет и баста!

– А будет ли завтра?

– Диктатура не пройдет!

– “Останкино” – империя лжи!

– 2 октября: “Кто прольёт кровь – будет отлучен от церкви и предан анафеме” (Алексий II, патриарх Московский и всея Руси)

– Утро 3 октября: ситуация в Москве не предвещает никаких осложнений. Вечер 3 октября: репортажи из Москвы похожи на сводки с районов боевых действий.

– Боевики Руцкого – Хасбулатова не повeрнут историю вспять!

– 4 октября. Штурм Белого дома. Белый дом в прямом и переносном смысле становится чeрным домом…

– То были не оппоненты, а смертельные враги!

– У коммунистической гидры отрубили очередную голову: Советы!

– Не дадим превратить Россию в концентрационный лагерь!

– Коммунистический мятеж провалился!

– Ликвидирован пост № 1 у мавзолея Ленина на Красной площади

– Где вы были в ночь “кровавого воскресенья”?

– “Мятеж не удался. Проиграли все” (газетный заголовок)

Далее стартовал новый политический сезон, где кто-то должен был выиграть – развернулся шумный выборный театр со своими балаганными зазывалами. Были объявлены новые выборы, но уже не в отрубленную голову гидры – Верховный Совет, а Госдуму. Параллельно проходит референдум по Конституции.

– Выбирай, но осторожно, но выбирай! Или демократический рай со всеми прелестями цивилизованной жизни, или красно-коричневый террор с лагерями с колючей проволокой! Выбор за вами!

– Сильная оппозиция делает и власть сильной.

– “В зоопарк проник неизвестный и влил в горло винторогому козлу бутылку водки. Животное скончалось” (новость по радио).

– 12 декабря решается судьба России. Ваш выбор – “Выбор России”!

– Лучше с нами! “Демократическая партия России”.

– Возврата к прошлому не будет!

– А вы читали проект новой российской Конституции?!

– 13 декабря – новый политический год.

– Надо же, не обманули! – Здесь, Марина Сергеевна, не обманывают. АО “МММ”.

Таким было то время – особый коктейль из фикций, мыльных сериалов, дикой рекламы с главным хитом того времени – МММ. В жизнь смело и нахраписто вклинивались новомодные понятия, такие как ваучер, инвестиционные фонды, приватизация. Сложилось впечатление, что люди, которые излили всё наболевшее в “Будке гласности”, выйдя из нее, далее следовали за голосом рекламной Марины Сергеевны. Стали появляться не только финансовые, но и общественные пирамиды, которые уже обесценивали не акции-фантики, а человеческие голоса, разменивая искренность на фальшь и ложь.

Из этого кипящего кубка и выходила новая Россия. Ныне эта какофония лишь приутихла – от танковых выстрелов заложило уши. Настало время иллюзорной тишины, но полная каша до сих пор в головах…»

Кстати, в 1993-м родился не только Петр Брянцев, переломляющий ситуацию с разорванностью поколений, ставший близким к деду, которого он никогда не знал. Появляются люди, вписанные в многовековую русскую традицию, также прерывая ее разлом.

Полемизируя с Ксенией Собчак о Православии («Поп на телеге», http://svpressa.ru/society/article/125639), Сергей Шаргунов рассказывает о молодом 22-летнем послушнике Евгении из Брянской области, который родился в том же 1993-м: «Костистый, с золотистой бородкой. Напевный голос и твердый лед в глазах.

– Нынче грибо-ов… Зашел я в лес. Вдруг медведь. Большо-ой, бурый. И ко мне направляется. Понял я, что крышка, ну и запел изо всех сил, себя, значит, отпеваю: “Со святыми упокой”… А он от меня наутек…»

Слушая его, Шаргунов заключает: «Как будто не отсюда, несколько веков перелистнул ветер. Такой человек для кого-то – лох и мракобес. А для кого-то – а ну-ка скажем, чтоб выбесить хорошенько: светлый ангел Святой Руси».

Вот и получается, что в тот роковой 1993-й не только ушло что-то главное и важное, не только народ отправили в резервацию подальше от политики. Это и время взросления, а также время нарождения нового. Того, что может спаять извечные русские разломы. Получается, что не только танковое эхо звучит оттуда, но и вековая музыка России, Руси. Время научения грамоте в поле, превращения Варсонофия в Сергия.

Этот год во многом отражает и путь самого Сергея. От фатализма, предзаданности (против танкового лома нет приема), к личной свободе, к широте взгляда, к осознанию, что всё в твоих руках. Конкретный Петр, в котором аукается страсть к правде деда, может стать делателем истории. Конкретный послушник Евгений начинает отражать в себе Святую Русь.

У Сергея Шаргунова есть рассказ «Скандал» как раз о разорванности памяти, разрыве с прошлым. Герой его Василий Рычков приезжает на родину предков, о них он ровным счетом ничего не знает, не имеет никакой информации о своей родословной. Встречает родственницу-подругу матери Антонину, которая и становится проводником в это прошлое.

«Она говорит, как будто у меня провал в памяти, и это я тут жил», – подумал Вася. Она показала ему дома, в которых когда-то жили люди, теперь здесь только след, как от висевшей долгое время картины. Антонина снимает камень с души героя, рассказав историю о скандале с его матерью и о том, что она в сердцах прокляла его, еще не рожденного – «змееныша». Так и преодолелся разрыв между прошлым и настоящим, герои перешагнули через тайну. Когда Рычков уезжал, у него «на сердце была благодать». Благодать сопровождает и Петра Брянцева, который носит память о своем деде в сердце.

1993 год – это трагический год российской истории, время нового разлома, разделения нации. В этом октябре аукается и октябрь 1917-го. Сергей не просто констатирует этот факт. Его роман – это попытка выбраться из ситуации размежевания, в которую впала отечественная история, преодоление этой инерции. Он о той правде, которая должна спаять разорванные части.

Для того чтобы увидеть это и не впадать в односторонность, нужен большой и щедрый талант.

Когда в сентябре 2016 года Сергей прошел в Госдуму по списку КПРФ, первый предложенный им законопроект касался как раз событий осени 1993-го. В Фейсбуке он анонсировал его:

«Очередная Государственная дума начнет свою работу в очередную годовщину событий, без которых ее бы не было.

Маленькая гражданская война в центре Москвы – огромная для всей нашей новой истории и отчасти табуированная тема.

93-й год по-прежнему кровоточит.

Мне кажется важным назвать всех жертв по именам вне зависимости от того, с чьей стороны они оказались (большинство – случайные мирные люди) и как погибли: раздавлен танком или застрелен снайпером, – и помочь их близким.

Как депутат 7-й Государственной думы в первый день ее работы я внесу свой первый законопроект.

Сквозная мысль проста: сколькие осиротели и овдовели, были на всю жизнь изувечены!

Проект Федерального закона “О компенсации причиненного вреда и мерах социальной реабилитации граждан, пострадавших в ходе гражданского конфликта, происходившего с 21 сентября по 5 октября 1993 года в городе Москве”, подготовлен, чтобы защитить права и законные интересы всех, кого опалило тогда огнем. Надеюсь, что меня поддержат депутаты из всех думских фракций. Знаю, за этим законом – боль и правда. Отношение к нему сейчас – тест на гражданственность и человечность.

Часто говорят, что учтены не все убитые, тела некоторых были уничтожены. Так это или не так – собираюсь выяснить. Для прояснения зловещих загадок осени 93-го я собираюсь создать открытую общественную комиссию из писателей, журналистов, юристов, священнослужителей. Кто знает что-то о пропавших тогда бесследно, приходите ко мне на прием, пишите на мой ящик».

Тогда Сергей назвал этот год «раной распри». Ее кровоточение необходимо остановить, преодолеть, уврачевать через называние всех жертв. Осень 1993-го – попрание закона, из которого происходит «кровавая баня первой чеченской войны и вплоть до разнообразного беспредела наших дней».

«Важна историческая справедливость. Пусть не будет больше в России братоубийственного пожара», – заключает Сергей в своей статье в «Московском комсомольце», где пишет о своем законопроекте (http://www.mk.ru/politics/2016/10/02/rana-raspri.html).

«…Помню разбудивший гул орудий, от которого мелко дрожали стекла квартиры. А потом вечером, в густевших сумерках, наш опустевший двор пересекал пьяный. Я глядел из окна, как его мотает во все стороны, но он не падал. Он двигался, хватаясь за карусели, качели и полуголые деревья, как утопающий. Почему-то этот человек стал для меня воплощением всей той беды», – писал Шаргунов в этой статье.

Наслаждение Катаевым

В свое время Захар Прилепин поставил задачу вернуть читателю писателя Леонида Леонова. Сергей Шаргунов реанимирует интерес к Валентину Катаеву, который не вписался в стандарты победившей либеральной тусовки. В легендарной серии «ЖЗЛ» вышла его биография писателя, озаглавленная «Погоня за вечной весной». Так Катаев называл свою жизнь. В этой связи Сергей, конечно же, вспоминает строчку из Егора Летова «Вечная весна в одиночной камере». По словам автора, Катаев был «загадочный. Обособленный. Закрытый». Чем не внутренняя одиночная камера?

В книге Шаргунов задается вопросом: почему «лучший из лучших» писатель оказался практически забыт? Почему дерзкий, неудобный Катаев, «художник-маг», рожденный под счастливой звездой, ушел в тень?

Уже во вводке Сергей характеризует свой труд в качестве «картины его жизни», говорит о большой любви к написанному Валентином Петровичем и завлекает читателя тем, что, работая над биографией, сделал ряд открытий. Слово «картина» здесь важно, ведь сам Катаев, по словам Шаргунова, был «жаден до красок», «он жадно впитывал и щедро выплескивал краски мира», был «перепачкан красками», а литература для него была «приключением красок».

Здесь же, во введении, автор отмечает, что Катаев «стал бы писателем при любом режиме», это была не конъюнктурная установка, а судьба. В этом ключ к его личности. Уже после, говоря о периоде Гражданской войны, пути из белых в красные, а потом снова в белые и красные, причем каждый раз эти переходы сопровождала реальная опасность смерти, Шаргунов пишет: «Всю свою жизнь он находился в идейном развитии, которое совпадало со сменой исторических декораций». Так же и сам Сергей, который эволюционировал в своих взглядах, но главное оставалось неизменным: родная почва и литература.

Это развитие и смена декораций – повод для многочисленных обвинений в адрес Катаева, которые регулярно появляются. Шаргунов же старается быть беспристрастным и не нагружать героя книги и читателя готовыми концепциями. Он пытается понять человека, который прошел через газовую атаку Первой мировой, через камеру смертников в Гражданскую, через чистки 1930-х. Причем понять не только писателя, но и время, беря за основу утверждение, что нельзя упрощать, схематизировать, изображать одноцветно даже самую лютую эпоху. Схематизация создает лишь исторические качели, которые смещаются в угоду той или иной политической конъюнктуре, но не проливают свет на реальность. К примеру, французы не отвергают свою историю, несмотря на то, что «Робеспьер пролил много крови, резал головы, был фанатичен, но он важен для французов. Чем мы хуже?» – задается вопросом Сергей вместе со своим героем.

Понять кого-то – вовсе не значит выступать его адвокатом. Вот ситуация после известного постановления ЦК относительно Михаила Зощенко, с которым Катаев был в хороших отношениях – а потом осудил вместе со всеми. «Подло ли выступил Катаев? Подло. Подло, как поступили и остальные: от Маршака до Твардовского», – пишет Шаргунов. Но напоминает, что Катаев, в отличие от других, не бегал от опального, не переходил на другую сторону улицы, а приехал к нему в Ленинград и просил прощения.

Шаргунов выступает против «банальных и стройных концепций», которые люди, как правило, азартно берут на веру, становясь догматиками. Жизнь намного сложнее, чем примитивная логика. Она не исчерпывается простой формулой наподобие той, через которую кто-то «видит в красных лишь “мировой интернационал разрушения”, кто-то в белых – “пособников интервентов”». Поэтому биография одновременно картина и путь в поисках ответов. Появятся ли они – неизвестно, но крайне важно и само движение.

Наверное, единственное концептуальное предположение автора гласит, что Валентин Петрович «словно бы прожил не свою, а чужую жизнь», а настоящим был только в своих книгах. Его Сергей озвучивает также во введении. Уж слишком хаотичным и смертоносным было время, которое бросало из стороны в сторону, и главное, чтобы твой внутренний парус не разбила буря о камни. Нужны были маски, умение мастерски разыгрывать разные роли и в то же время оставаться самим собой в ситуации, когда время запросто ломало хребет любому, то возвышало, то растаптывало в пыль.

Кстати, о времени. В книге отражены психоз, всеобщее помутнение, которое привело к кошмару 1937-го, с вопросом: «Неужели термидор неизбежен, и те, кто сначала убивал “врагов”, не могли не приняться за истребление недавних товарищей?» Почему люди в «безумном экстазе с визгом и стоном топили друг друга в крови»? Как пишет Сергей, работа с документами того времени создает ощущение «средневековой сказки»: масштабное нападение злобных вампиров, которые секретились до поры. Отсюда и реакция на эту атаку: «слава серебряной пуле и осиновому колу…»

В одном из интервью автор говорил о размахе биографии писателя, который его не оставляет: «От камеры смертников до золотой звезды Героя Соцтруда в ярко освещенном кремлевском зале – это его жизнь. Это дружба с Есениным, Маяковским и знакомство со всеми персонажами той эпохи – Деникиным, Сталиным, Троцким, Крупской. Есенин и Маяковский писали про него стихи, и Маяковский свой последний вечер у него провел. В общем, огромная судьба, и рассказ о нем – это не только рассказ об интересном человеке, но и попытка вглядеться в этот огромный ХХ век без напраслины». (http://www.krsk.aif.ru/culture/sergey_shargunov_bolshaya_chast_elit_vyzyvaet_u_menya_somneniya). В книге все эти знаковые личности представлены подробно, из них складывается огромность судьбы героя и его и эпохи. А еще там присутствуют Бунин, Горький, Алексей Толстой, Михаил Булгаков, Мандельштам, Фадеев, Олеша, Бабель, Зощенко, Солженицын. Щедрый ряд людей, через которых он вглядывался в век, можно продолжать.

Особая душевная и даже исповедальная интонация в биографии получилась из-за того, что Шаргунов пишет еще и о себе. Он постоянно перекидывает часто неуловимые мостики от себя к своему герою и наоборот. Он ищет себя в Катаеве и пытается ответить на мучившие именно его вопросы, ведь он также находится в поисках этой вечной весны.

Говоря о родословной, Сергей отмечает типично русское сочетание: священство по отцовской линии и воинство по материнской. Здесь можно вспомнить и отца самого автора – известного и почитаемого священника Александра Шаргунова, который в свое время окончил Суворовское училище. Сергей приводит воспоминания Валентина Петровича о том, что в детстве они с двоюродным братом «надевали на шею кресты предков, воображая себя героями священниками, идущими в бой вместе со славным русским воинством». Уже тогда они «были готовы сражаться за родину». За родину он был готов сражаться всегда, а «чувство родной почвы» передавал через свои тексты.

Катаев, как и сам Сергей, стал писать, а потом и печататься очень рано. Первая публикация в газете в 13 лет. Шаргунов приводит первую поэтическую строчку своего героя: «Какой хороший этот лес и как прекрасно в этой дали». Тут же вспоминается дебютное стихотворение двухлетнего Сергея: «В моем окне живет луна. Какая твердая она!»

Автор приводит историю о том, как в гимназии юный Валя Катаев читал свое патриотическое стихотворение о войне с Наполеоном. Завершая чтение, он «выбросил вперед руку со сжатым кулаком». Зная самого Сергея, следует сказать, что и для него этот стремительный эмоциональный жест-действие характерен. А катаевское сочетание «властности и легкомыслия» разве не свойственно и для него, а «радостно-детский взгляд», с которым он шел по жизни? Постоянное возвращение к детству характерно как для произведений Катаева, так и Шаргунова.

В чем-то похоже и их отношение к смерти, которой Катаев, однако, всегда сторонился, внутренне надеясь на свою везучесть и опасаясь это обстоятельство изменить. Шаргунов в своих произведениях также с особым любопытством относится к смерти. Их общее отношение можно сформулировать фразой Сергея из биографии: «Гроб под его пером превращался в нечто торжественно-кошмарное, космическое, по-гоголевски захватывающее». Как пишет Шаргунов, Катаев «боготворил всё художественно-яркое, связанное со смертью».

В начале своей писательской карьеры Сергей Шаргунов выступал с манифестами новой литературы, требовал свежей крови в литературе, отрицал траур. Так же Катаев организовал «штаб новой литературы» в созданном им журнале «Юность» для этой же свежей крови. Это издание было не просто его личной «молодильной ванной» – через него он, по словам Евгения Евтушенко, стал «крестным отцом всех шестидесятников».

Шаргунов так же, как и Катаев, «не пытался выглядеть лучше, чем есть. Наоборот. Как бы нарочно выставлял себя бо́льшим грешником, чем другие». Можно вспомнить здесь путь героя той же повести «Ура!».

Говоря о критике прогрессивной интеллигенцией книги Катаева «Алмазный мой венец», Сергей пишет: «Удивительно, с какой страстью не могли простить Катаеву свободу именно те, кто претендовал на звание свободомыслящих…» Те же самые прогрессивные деятели не могут простить и Сергею его свободу, его смелую и широкую поступь, на которую не каждый решится, тем более что со смелостью у нас большой дефицит. Катаева и Шаргунова роднит жажда свободы творчества, которая является непременным его условием. Свободы от шор и стереотипов, от односторонностей. Возможно, всё дело в крови, в сочетании в них обоих воинского, путешествующего духа со священством.

Пересечений между ними очень много. Не зря имя писателя появляется и во многих произведениях Шаргунова. Упоминание о Валентине Катаеве можно найти в повести «Как меня зовут?». Мать героя, мнению которой едва ли стоит доверять, училась в Литинституте и высмеивала «“фальшивый брильянт” Катаева». Всё знала о «противных» писателях и говорила: «Эти писатели такие противные, я их с детства всех знаю. Катаев, между прочим, первый, кто привез из-за границы холодильник. Он одел двух детей в шубы из каракуля, и у нас в воротах с них этот каракуль сняли!»

В небольшом эссе «АПП!», посвященном Проханову, Сергей сравнивает Александра Андреевича с Катаевым: «Он – римлянин. Римский тип писателя. Таким был Катаев. Острый эгоцентризм и чрезвычайный эстетизм. И одновременно системный лоск. Дети тоже, как правило, системны, держатся за всё сильное и крупное, что помогает в потоке жизни, и эстетичны, видят мир, как цветную летнюю кинопленку».

Схож Сергей со своим героем и в творческой манере. «Более всего Шаргунов, как мне кажется, учился у Валентина Катаева – но Катаева сейчас мало кто помнит, и вообще на такую прозу нынешний слух не отстроен. Поздний Катаев именовал свой стиль “мовизмом” – на русский язык этот странный термин можно перевести как “плохизм”. То есть он осмысленно (и кокетливо) ставил целью писать плохо – позволяя себе самые неожиданные словесные выверты, как бы не заботясь о форме, сюжете и о читателе вообще. Сам-то при этом знал, что пишет настолько хорошо, насколько вообще возможно», – писал в рецензии на шаргуновскую «Книгу без фотографий» Захар Прилепин (http://www.novayagazeta.ru/arts/48717.html).

В биографии есть многочисленные мостики-пересечения и с современностью. Семья Вали жила в Одессе напротив Куликова Поля. Смотря на него, Катаеву «приходили в голову зловещие образы бойни». В мае 2014-го, через сто лет после начала Первой мировой, здесь вместе с людьми горел Дом профсоюзов.

Приводит автор и актуальные слова Катаева об украинском национализме, высказанные сорок лет назад: «Хохлы не любят не только евреев, они не любят нас, кацапов, тоже. Они всегда хотели иметь самостийну Украину и всегда будут хотеть…» Валентин Петрович добавляет: «И вообще, я плохо понимаю их: что, им плохо живется, они не полные хозяева у себя, на Украине? Даже здесь, в Кремле, они составляют, наверное, половину правительства».

Большой и подробный разговор о 1920-х годах наталкивает на мысль об их чрезвычайной близости к нашему времени. Не зря они так интересуют и Захара Прилепина. Тогда же Катаев знакомится с Леоновым, которого возвратил читателю Прилепин. Отношения этих двух писателей были скверными всё время, что Сергей объясняет «стилистическими разногласиями». При этом к тому же Катаеву можно применить заглавие прилепинской биографии Леонова «Игра его была огромна». Ведь не зря ряд исследователей видели в Валентине Петровиче прообраз «великого комбинатора». Он тот же «подельник эпохи».

20-е годы прошлого века – это и всплеск творческой энергии, открытость новому. И в то же время нэпманщина и мещанство. Вспоминается катаевская пьеса «Растратчики», предчувствие грядущего «большого террора». Москва «шумит бумажными миллиардами», – цитирует Сергей писателя Ивана Шмелева. Повсеместные растратчики, призраки Остапа Бендера. Та же ориентация на заграницу, которая нам непременно поможет. «Признание здесь, у нас, приходит с Запада», – вспоминает сын писателя высказывание отца.

Важное сравнение делает автор с Набоковым: «Раньше по юношеской дури мне казалось, что Катаев – это Набоков для бедных: упрощенный, с отсечением неблагонадежных мыслей, необходимостью потрафлять цензуре и пропаганде, некоторой журналистской поверхностностью, рассчитанной на “широкие массы”». Теперь же восприятие иное: «Набоков – неподвижное бездонное озеро, Катаев – море, всегда наморщенное ветром. Катаева от Набокова отличало присутствие в прозе ветра, который можно назвать “демократизмом”».

Катаев был вовлечен в историю, она его закрутила. Ушел добровольцем на Первую мировую, в него будто вселилась душа его предков-воинов. Потом воевал за белых и красных в Гражданскую. Сам он считал, что «накликал войну, как-то таинственно ответственен за бойню», то есть переживал личную сопричастность истории. Как тут не вспомнить героя повести Шаргунова «Чародей» Ваню Соколова, который считал, что именно с его чародейского свиста всё и пошло, в том числе и развал страны? Ветер, бег, причастность к актуальной политической повестке присутствуют и в шаргуновской прозе. Оба писателя как бы вживляются в свое время, дерзко и самоуверенно бегут вместе с ним, стараясь забежать вперед, подгоняя и само время (далеко не зря Катаев сделал заглавием одной из книг призыв-заклинание «Время, вперед!»).

Как пишет Захар Прилепин в рецензии на шаргуновскую биографию Катаева: «Самое главное, конечно же, что творческая эволюция Шаргунова – это как бы перетасованные катаевские периоды. Ранний Шаргунов (“новомировские” его рассказы, повести “Малыш наказан”, “Ура!”, “Как меня зовут?”) – удивительно наблюдательный, ломающий фразу, аномально чувствительный к миру, метафоричный – это сразу и поздний, эпохи мовизма, Катаев, и совсем молодой – эпохи одесской дружбы с Буниным.

Так хорошо, как писал Шаргунов в самом своем начале, – у нас едва ли кто умел.

Следом у Шаргунова начинается период политических шаржей, сарказма, гиперболизма (повесть “Птичий грипп”) – это раннесоветский Катаев, не столько даже фельетонный, сколько романный – мы имеем в виду такие романы, как “Остров Эрендорф” и “Повелитель железа”.

(И у Катаева, и у Шаргунова – это самый сомнительный, но, видимо, неизбежный период.)

Нынешний шаргуновский период – прозрачности и простоты, прямой фразы, ровного дыхания, нарочитой зачистки любой слишком заметной метафоричности (мы имеем в виду “Книгу без фотографий” и роман “1993”) – это Катаев времени тетралогии “Волны Чeрного моря”, повести “Сын полка”.

Куда дальше выведет Шаргунова путь – не очень ясно; пока же мы имеем дело с уходом в жанр биографический». (http://svpressa.ru/culture/article/153078).

Сергей умеет влюблять. У него это прекрасно получилось. В финале своих поисков вечной весны автор приходит к выводу, что «наслаждение Катаевым – вечная весна». Всё так. Это наслаждение запойное и при этом предельно трезвое во взгляде на эпоху, в которую он жил. В биографии она выступает вторым главным героем, которого Шаргунов высвечивает с разных сторон, избегая односторонности и схематизма. Эпоха ответила взаимностью, она зажила на страницах книги.

Катаевское «Время, вперед!» – это может быть и наш девиз вместе с хранением тепла и доброты «цветика-семицветика», воспоминаний детства. В финале рассказа Шаргунова «Жук» тринадцатилетняя Варя «всматривалась в стекло, пытаясь уловить свое отражение. С ней это случилось впервые: она сама себе нравилась. То отражение, которое расплывалось и плясало на стекле – мутное и кареглазое, – почему-то было ужасно милым и привлекательным». Сергей также всматривается в отражения, в том числе и в свое. Ему тоже было 13 лет, когда произошли разломные события 1993-го. С того времени много воды утекло, пришла взрослость, но Сергей всё бежит по жизни, юношески подпрыгивая, дышит воздухом свободы, не забывая «цветика-семицветика», который зажат у него в кулаке.

Глава третья

Воин света Захар Прилепин

Очаровывающий странник

Задыхающиеся в спертом воздухе литдеятели еще в 2004 году ухватились за малотиражную публикацию «Патологий» Прилепина в петрозаводском журнале «Север». Всем нужна была такая кислородная маска. Далее обороты только раскручивались. Теперь его имя – устойчивый литературный бренд. Через него будто проявляется классический тип русского литератора. Он – эхо отечественной истории, культуры, судьбы.

Захар знает что хочет: он четко обозначил для себя определенную стратегию, которой упрямо следует, в полной мере используя свои обильные таланты.

Об этом пути сейчас многие любят порассуждать. Кто-то говорит, что всё у него самопиар и нарциссизм, и в этом контексте по полной программе смакуется ставшая уже особым образом-символом его блестящая лысина, его нарочито манерные фотографические позы. Рассуждают, что бесконечные интервью и мелькания на площадках всевозможного калибра и направленности только мешают его художественной деятельности. Постоянно находят приметы обмельчания тем и образов в его книгах. Было даже мнение, что это проза исключительно женская, то есть ориентированная на нежный чувственно-впечатлительный и в меру экзальтированный женский пол. Люди ищут простое и укладывающееся в матрицу их мировосприятия объяснение.

В принципе всё это можно понять, можно вообразить раздражение от всеусиливающейся популярности, желание сбросить с пьедестала. Как же так, как он мог?! Писатель должен быть чудаком, нищебродом, оборванцем или, по крайней мере, стараться приближаться к этому статусу, должен сидеть в своей темной конуре и скрипеть пером настырно и бесконечно, думая о вечности. Лучше всего, если и признан он будет только после смерти.

Как и при любом серьезном разговоре, плодятся диаметрально противоположные позиции: люблю/не люблю, нравится/не нравится. Хотя по-настоящему серьезных аргументов ни с одной стороны высказано не было. В основном всё на уровне субъективных ощущений от безапелляционного «рожа мне твоя не нравится, пацан», до столь же возвышенного и внерационального «реальный чувак». Всё это малопродуктивно.

К примеру, в свое время титульный рассказ «Ботинки, полные горячей водкой» одноименного сборника то именовали самым слабым в книге, то – безусловно самым центровым. Почему? Да, так на душу легло, зацепило, такие уж эмоции возникли или не возникли. Всё на уровне ощущений.

«Рассказ за рассказом летели необыкновенно быстро. Для характеристики чтения не обойтись без клише: читались на одном дыхании. С наслаждением и в то же время хотелось смаковать, как можно дольше растягивать их. Дурацкий огромный шрифт, большие поля. Страницы листались неуместно интенсивно. Но после каждого рассказа хотелось остановиться, перевести дыхание, бессмысленно упереться взглядом в стену. Как после бешеного спуска с крутого склона, сердце безумно колотится и по инерции хочется кубарем двигаться куда-то еще, дальше, носиться в безумном вихре.

На книжном экваторе понял, что нужно вырваться на воздух, позвонить друзьям, обнять их, выпить из горла водки без закуси, посидеть в машине или просто уличной скамье, помолчать, перемежая тишину ничего не значащими репликами. А потом закричать, визжать от восторга, кататься по траве и пробовать ее на вкус.

Я не знаю, что это. Энергия, напор, мощная витальная сила, страстность, безудержная любовь и зубодробительная жесткость, идущая от лидера-оратора?.. Сложно сказать. В этих рассказах я нашел себя, в них мне было комфортно и уютно, в них мне захотелось действовать.

Крайне утомительно разглядывать альбом с фотокарточками посторонних людей, в них ты ничего не видишь, они тебя не пускают. Здесь же рассматриваешь свои снимки. О них, быть может, и не знал, сюжеты давно позабылись, но при восприятии которых, однако, включаются все органы чувств. Ты их не только видишь в динамике, но и слышишь, обоняешь, осязаешь, испытываешь страх, нежность, восторг, трепет», – писал я в свое время о первом опыте прочтения прилепинского сборника «Ботинки, полные горячей водкой». Заметка называлась «Очаровывающий странник».

Книга Прилепина пишется, и сам он не топчется на месте, а движется дальше. Об этом свидетельствует каждое его новое произведение. Его биография становится книгой. Сейчас невозможно написать достойное произведение, живя только литературой, окунувшись с головой в литпроцесс. В какой-то момент следует заявить, как Сергей Шаргунов, что политика важнее литературы. Или война, передовая… Нужно бить по всем фронтам, жить, наслаждаясь и страдая, жить истово и где-то даже безбашенно. Тогда ты будешь вознагражден, тогда не только ты придешь в литературу, но и литература распахнется в тебе.

Нужно быть симфонической личностью, чуткой и распахнутой миру, много отдавать, быть щедрым. За это воздастся.

Прилепин отрабатывает за всех нас. По сути, этой фразы достаточно и умный человек поймет.

По поводу этой отработки в одном из интервью как-то высказался Михаил Елизаров:

«– А кого из современных российских писателей вы бы посоветовали почитать?

– Нужно читать Захара Прилепина. А потом узнать, кого рекомендует Захар Прилепин, и читать их. Он плохого не посоветует.

– Почему именно Захар Прилепин?

– Мне кажется, что, когда не знаешь, как ответить на вопрос, проще всего отвечать – “Захар Прилепин”. Это самый удачный, универсальный ответ, который спасает любую ситуацию. Вообще можно иногда просто произносить: “Захар Прилепин”. Он великий труженик, я его очень уважаю, людей с такой работоспособностью и талантом редко встретишь».

Я вовсе не собираюсь становиться адвокатом Захара Прилепина. Он в этом совершенно не нуждается. Нуждается литература, которую все тянут в норы, увешанные какими-то старыми обидами и комплексами, в какие-то дальние заброшенные скиты, в которых уже и духа живого давно нет. Нуждается и читатель, нуждается и общество, у которого давно уже рвотные позывы от всевозможных персонажей кунсткамеры, ставших по дикому недоразумению чуть ли не властителями дум.

Что до Прилепина, то все претензии, которые я слышал по отношению к нему, сводятся к классическому дворовому стилю: «Лицо мне твое не нравится. Чё, самый борзый, да? Ты, это чего тут?» Можно еще над фамилией покуражиться, вспомнить службу в ОМОНе – это очень благодатная почва. Лысую голову. Много чего можно. Основной побудительный императив формулируется просто: на его месте должен быть я!

Так ради бога! Вперед и с песней. Закидывайте ногу в стремя и мчитесь навстречу медным трубам славы. Только вот готовы ли вы потом разгребать потоки глупости и бреда в свой адрес? Да еще и продолжать при этом каждодневно писать, строить свой дом, растить детей? Готовы? Ау… где же вы?

Несколько лет назад критик Наталья Иванова сокрушалась, что выскочка-нижегородец мерещится ей повсюду, даже в утюге. Но кто его допустил, кто пропустил и разрешил?! Литературная охранка долго недоумевала, злилась, что осталась не у дел, что у нее отняли монополию, право на то, что считать литературой, а чем пренебрегать.

Прилепин… дальше матерно

Вот типичный пример «критики» Прилепина. Их море разливанное, этот просто выхвачен наугад. Некто Nikolay Kuznetsov написал в Фейсбуке пост «Захар Прилепин и пельменный симулякр»: «Вот и меня познакомили с т. н. романом т. н. писателя Захара Прилепина. Если коротко – представьте себе перебитую, охваченную гангреной ногу восходителя, безнадежно застрявшего на горном перевале. Так вот – в ней гораздо больше жизни и выглядит она куда аппетитнее, чем “Обитель” (надеюсь, у автора в момент выписывания названия хотя бы была иерихонская труба). Конечно, трагизма ситуации придает тот факт, что никакую вершину Прилепин не штурмует, а его славословица поражена в придорожных кустах на задворках дачи. Удивительная глухота к родному языку. Неудивительная безыдейность (см. список любимых книг Захара). Впрочем, тем, кто любит пельмени (лучше – по акции) из маркета, может даже понравиться. Особенно – под водку. Главное – переварить. Пельмени, разумеется. В плане собственно текста, увы, переваривать нечего. Перед нами нелюбопытное явление – пельменный симулякр. Нужно сделать из этого соответствующие выводы».

Стандартные здесь и комментарии. Во многих из них авторы юморят над фамилией, вспоминают псевдоним. Шутят, походя отказывая во владении словом, говорят о конъюнктурности. Плевать на безопасном расстоянии в спину у нас любят:

Сергей Зайцев: «Прилепин не интересный. Мастеровитый, оседлавший волну, но не более того».

Nikolay Kuznetsov: «Я, честно говоря, мастерства не увидел. Волну оседлал – это да. Как конъюнктурщик – хорош».

Сергей Постнов: «Меня вообще удивляют люди, способные читать от корки до корки всё такое… (меня ж вот – если срубило на втором абзаце «саньки» – я ж ни в жизнь больше Прилепина читать не стану… голова-то – не помойка ж…) а на все всхлипы о том, что люди стали меньше читать, хочется ответить: так вы говна не пишите, и сразу всё ок с чтением станет!))) как-то так…»

Юрий Александрович: «Я частенько задаю себе вопрос: кто вообще читает подобных авторов и, если это молодые люди (не о тебе, разумеется), то какую литературную эстетику могут привить незрелым умам подобные авторы».

Fedor Busov: «Прилепин просто не умеет писать. Стилистикой не владеет. Может быть, некоторые находят в нем брутальный шарм. Не знаю».

Анжелика Барсукова: «В целом согласна. Прочтение “Обители” вызвало сходные чувства. Про безыдейность только не поняла. Что Вы имели в виду?»

Nikolay Kuznetsov: «Нет идей ни в плане сюжетных находок, ни техники письма, структуры текста, ни, простите за моветон, социального анализа – вообще ничего. Труха. Добавлю цитату из Тарантины: “Если ты снимаешь кино о том, что война – это плохо, то зачем тогда вообще делать кино? Если это всё, что ты хочешь сказать, – скажи это. Всего два слова: война – это плохо. То есть всего три слова. Хотя два слова будет еще лучше: война – плохо”».

Анжелика Барсукова: «Монохромная плоская картинка война-плохо (тюрьма-плохо) не про “Обитель”. Каждому отдельному персонажу тюрьма – свое. Причем это “свое” еще и меняет окраску по ходу повествования. Но увольте, это произведение не заслуживает нашего с Вами детального литературоведческого анализа. Автор не заслуживает тем более».

Татьяна Машковцева: «Хотелось бы защитить Прилепина, хотя бы из протеста. Это сложно, но я нашла. “Обитель” не роман, это нормальный квест-бродилка. Для молодых».

Dmitry Rancev: «Когда только началась шумиха вокруг Прилепина, попался в руки тематический номер “высоколобого” журнала, не то Esquire, не то Сноб, там были рассказы известных литераторов об отцах. Прилепинский текст был объемный и невероятно ужасный. Т. е. это полное отсутствие даже наметков минимального вкуса и какой-нибудь стилистической дисциплины. Причем, к сожалению, там не было стремления к нулю, могло бы получиться и концептуально, но было много каких-то случайных языковых псевдоозарений, аляповато смешанных с совершенно убогим слогом. Словом, графоманство в худшем смысле слова. Больше Прилепина я не читал. Надеюсь, ничего важного не пропустил».

Dmitrij Poparev: «Прилепин… далее только матерно».

Веселые, милые люди! Но это еще что. Польское издание «Tygodnik Powszechny» сделало из Захара нечто инфернальное – русского демона, захватывающего Запад: «Запад, как для Запада характерно втихаря, возбуждается Прилепиным. Нечто странное, сильное, прямо из России, из ядра темноты. Говорит странные, ужасающие, но в то же время захватывающие вещи. Такой усиленный Путин. Мифический, демонический русский бес» (https://www.tygodnikpowszechny.pl/genialne-i-przerazajace-czyli-mistrz-literatury-partyjnej-35332).

Критики хотят односторонности. Многогранная личность сложно воспринимается. Ее надо загнать в рамки привычной схемы, концепции. Идеологически заряженное общество любит мифологизировать.

Типичная позиция: вот проза Прилепина – это да! А публицистика – мрак и жесткач.

В Фейсбуке Захар как-то привел высказывание актера и продюсера Михаила Козырева: «Вы знаете, где я и где Захар Прилепин. Но вот какая штука: талантливые вещи цепляют меня независимо от политических убеждений… Я порой не могу ответить “что тебе в этом? зачем?” Это точная зарисовка. Поэтому вывешиваю ее у себя. Портрет времени». И еще одна цитата Козырева: «Захар – это Доктор Джекил и Мистер Хайд. Вот здесь в фейсбуке – это ура-патриотическое месиво прогосударственного (когда-то революционно настроенного) человека, а ныне крым-наш-Донбасс-наш-славься-отечество-государственника. А в книгах и в лучших песнях это один из самых ярких творцов современности. Такой вот разрыв шаблона…» (кстати, об этом шаблоне и его разрыве Прилепин говорит в своей книге «Взвод»).

Захар прокомментировал это так: «Я уже раз сто объяснялся, что наша с либералами революция – всегда была взаимоисключающей. Наша революция – это победить их революцию. Об этом в романе “Санькя” было сказано всё. Впрочем, разве только Миша это не понимает? Всевозможной мерзости из т. н. “патриотического лагеря” по своему поводу и поводу НБП, и другим поводам я слышу и вижу столько же, а иногда и больше. Так что, всё в норме. Поём дальше. Джекил, Джекил, я твой Хайд. Женя, я твой Захар».

Возникает и другая позиция: в публицистике Прилепин – образцовый патриот. А в прозе совершенно не понятен, проза – чернуха. Возможно даже – русофобия.

Писатель должен заниматься литературой. Зачем лезет в политику, зачем заделался телеведущим, зачем поет?! Знай свой шесток.

Писатель должен, должен… И всё в рамках школьного представления. Должен быть нищ, диковат, неотмирен. А тут демонстрирует успешность и даже лоск, появляется в каждом утюге.

В «Литературной России» доктор исторических наук Владимир Шульгин как-то заметил, что у писателя «непонятный симбиоз русского патриота и писателя постмодерна, чурающегося единой правды-истины и правды-справедливости» (http://www.litrossia.ru/item/8716-zakhar-prilepin-umene-vsjo-sovokupit-ili-razdvoenie). Ему странен «второй Прилепин»: «Для него грязь и смрад земной жизни стали объектом отображения, хотя с платоновых времен очевидна недопустимость “фотографического реализма”. Главный философ всех времен знал, что из правильно устроенного государства духоносные мудрецы-правители должны изгнать “подражательное” искусство. Зачем дублировать человеческие мерзости на листах книг? Художественная правда состоит не в изображении душевных и иных помоек, а в показе правды человеческой души и сердца. Только это и является оправданием литературы. Зачем раскрывать книгу, чтобы почувствовать запах фекалий и т. п.?» Ну и далее в таком же духе бесконечный набор морализаторских сентенций.

Захар отреагировал в Фейсбуке: «В “ЛитРоссии” огромная патриотическая статья про то, что я пишу чернуху. Внимание, вопрос. Назовите мне произведение русской классики, желательно роман, где жизнь в России описана радужно и финал чудесен.

“Барышню-крестьянку” не предлагать.

Солнечный роман Достоевского. Оптимистичное полотно Михаила Булгакова. Что-то утешительное из Шолохова. Счастливую повесть Валентина Распутина.

После либералов я больше всего боюсь патриотов. Сожрут же, если дотянутся».

Забавляются и насмешливые коллеги Прилепина по писательскому цеху. Только один пример. В книге Игоря Сахновского «Свобода по умолчанию» выведен «живой классик» Макар Лепнинов, который вещает, что у нас единственный оплот духовности, а Европа в либеральном тупике: «Лауреат всех мыслимых премий, орденоносец, взявший себе нарядный псевдоним Макар Лепнинов, уже который год сочинял многосерийную сагу о либералах и методично, раз в квартал выстреливал новыми томами с типовыми заголовками: “Либеральная тля”, “Пархатый либерализм”, “Почему я не либерал?”, “Зараза на букву ‘Л’”».

Очередное его сочинение носит название «Черная сперма либерализма». Герой книги, который цензурирует произведения литературы, недоумевает, «зачем так долго и упорно палить по мишени, которой уже не существует? Ведь понятно, что этих злосчастных либералов в стране осталось меньше, чем динозавров, по крайней мере, на виду, в публичном пространстве. Вокруг одни только сугубые патриоты…».

Начальник усомнившегося героя ему ответил, что «лауреат Лепнинов не для того столько лет зарабатывал репутацию отважного бунтаря и при этом всегда точно совпадал с генеральной линией партии, чтобы мы сейчас вдруг запретили главный труд его жизни. Пускай он будет классиком, нам же меньше хлопот!»

Веселые люди выдумывают для себя простые и забавные концепции, в которых им комфортно купаться и объяснять мир…

Или вот поэтесса Елена Фанайлова возжелала припечатать: «Прилепин за пару лет превратился в общее место на карте идеологической войны: он последовательный путинец и наци, рассказчик о достижениях Захарченко и Моторолы. Европейским литературным менеджерам он кажется продаваемым автором, приемлемой фигурой для дискуссий; украинским литераторам – маленьким дьяволом; в приличной русской литературной компании разговоры о нем не признаются легитимными. И колонку эту написать меня черт попутал» (http://www.svoboda.org/a/28006439.html).

Маленький дьявол, черт попутал… Мило, однако.

Собственно, из всего этого вороха ругательств, истерик, скрежета зубовного можно набрать не один том. Всему этому критик Алексей Колобродов посвятил большой раздел в своей книге «Захар».

Все претензии сводятся к вопросам чеховского полицейского: «По какому это случаю тут? Почему тут? Это ты зачем палец?» Ну а далее, само собой… только матерно.

Своим доброхотам Захар ответил в эссе «Считалочка»: «Захар Прилепин передвигается по Москве на машине с мигалкой. Литературную биографию Захара Прилепина построил Владислав Сурков, они сводные братья. Захар Прилепин был сотрудником ФСБ. Захар Прилепин никогда не работал в ОМОНе, а в Чечне вообще не был. Захар Прилепин законченный ксенофоб и организатор погромов. Захар Прилепин вообще не русский, настоящая его фамилия Захарович, зовут Изя.

Еще он не читал Троцкого и Радзинского, кошмар.

Он не живет в своей деревне в лесу, все вранье. Живет в Москве, в шестикомнатной ведомственной квартире, он сложившийся буржуа с колодой кредитных карточек…»

Апофеоз разлившегося негатива – это, конечно же, информация о том, что Захар стал заместителем командира батальона в ДНР. Истерика была доведена до такой стадии, что, например, модная поэтесса Вера Полозкова заявила, что с удовольствием выпьет шампанского, когда его убьют. Или поэт, а по совместительству врач Алексей Кащеев написал в соцсети, что «если ему отстрелят еще какой орган, менее важный для жизни и не использующийся при написании прозы, – вот это будет достойно и поучительно». Гуманист! Про всех таких людей Захар заметил – «расчехлились»…

Многие норовят разоблачить и обличить, сорвать маски. Зоилы подмечают всё от высказываний до одежды и манеры поведения объекта своей критики. Вот что, к примеру, писал в «Литературной России» Владимир Шемшученко, анализируя телеинтервью Захара: «Сидел в спортивной футболке (сейчас так модно), закинув ногу на ногу, человек, всем своим видом утверждающий максиму: “жизнь удалась”». Прочитав такое, хочется призвать: скидывайте свои замшелые вериги и надевайте футболки, в них дышится легче. Да и думается. Попробуйте. Хотя, наверное, критику милее было бы видеть на экране человека в рубище, грязного, неуклюжего, которого хотелось бы пожалеть и на жизнь что-то дать – хотя бы совет.

Опять же, если вам не нравится Прилепин – то вперед в эфир. Рассказывайте о настоящем, главном и истинном. Но что-то мне подсказывает, что многие, кто бредит этим, потом двух слов связать не смогут или будут нести полную нелепицу и невнятицу. Попробуйте говорить так же доходчиво, понятно и точно, чтобы люди загорались и ощущали прилив энергии от слов. Чтобы слушающие понимали, что литература – это не странные забавы неотмирных дядек, а действительно важное дело – пульс жизни. Причем это дело своего значения для общества так и не потеряло, как бы ни сокрушались многие плакальщики.

Не нравится Прилепин, так занимайте его место, оккупируйте прессу, телевидение, Интернет. Не можете? Почему? Ниже достоинства, не этим должен заниматься литератор? Или проблема в вас? Нет необходимой смелости, энергии, пассионарности? Никто это не осуждает, но в чем же тогда литература виновата? Почему она должна расплачиваться за ваше катакомбное, аутичное мышление? Почему должна выслушивать постоянное нытье про убывание и исчезновение, в то время когда эта самая современная литература есть, ей давно уже тесно в шорах, куда вы ее загнали. Она жаждет большого дела, избавляясь от агорафобий и прочих страхов. Разве нет?

Что касается Прилепина, то он отрабатывает за всех нас. Надо понимать, что он продвигает не только свои тексты, не только Леонова, Мариенгофа, не только десятки молодых литераторов, но и всю современную литературу. И теперь уже давно спикеры от литературы не Донцова и Маринина, а значит, что-то меняется. Он показывает, что у актуальной литературы есть энергия, мощь, напор и здравомыслие, что эта литература прочно укоренена в отечественной цивилизационной почве. По сути, он занимается литературным миссионерством, как и его писательский собрат Сергей Шаргунов, и дай Бог им силы в этом. Но мы-то во всем ищем подвох. Ногу на ногу закинул – кошмар какой, жуть!

Если не нравится он, его фамилия, его прическа, речь, футболка, то займите его место. Это же так просто – надо только внятно говорить во весь голос. Не стоит думать, что это только личное дело, на этом месте надо тащить весь этот скарб, называемый литературой, к читателю, к обществу и чувствовать за это ответственность. Если в состоянии – то давайте, если нет, то по крайней мере не мешайте, а что до острот, то их хватает и в дегенеративных телешоу.

Изживайте мелочность, будьте широкими. Русская литература никогда не была мелка, никогда не пряталась по норам. Становитесь кипятильником для общества, возмутителем спокойствия, делайте свою биографию, делайте биографию современной литературы и чувствуйте ответственность за это.

В октябре 2013 года мы вместе с Захаром участвовали в Кожиновских чтениях в Армавире. Он говорил о «победительном поведении». Свое выступление завершил словами: «Вот когда ты приходишь в грязной одежде с тоскливым лицом, с печалью во взоре и говоришь: всё порушено, всё разворовано, и мы, русские писатели, погибли, и места нам уже нет на этой земле, – тогда, собственно, и отношение к тебе соответствующее. Надо приходить браво, с барабаном, с красным знаменем, вставать на стул и говорить то, что считаешь нужным сказать. Заставить себя слушать и с собой считаться. Вести себя по-есенински, вести себя по-русски». Тогда этот прилепинский барабан запомнился многим.

Однажды на одном из форумов молодых писателей в подмосковных Липках мы собрались вокруг большого рояля. Нас было человек десять литераторов, и обсуждали мы проблему писательской славы, удачи. Помню, ее обозначил тогда Захар. Ведь вот какой курьез: многие начинают с одинаковыми задатками, способностями, но к этой самой славе приходят не все. Растрачивают себя по ходу забега, теряют внутреннюю цельность и рассыпаются еще до финиша или еле тлеют, топчутся на одном месте.

Победа любит заботу. Нужен тот самый барабан, на котором бы ты во всеуслышание отбивал то, что считаешь нужным. В этой искренности, свободе и смелости – твоя воля, твоя цельность, способная преодолеть многое, в том числе и «катакомбное», одностороннее, ограниченное мышление многих литераторов.

Как-то критик Лев Данилкин сказал, что Прилепин, как царь Мидас – к чему бы он ни прикасался, всё оборачивается в золото. Это не случайность, не слепая удача. Победа любит заботу, и Прилепин заботлив, а потому победителен. «За пассионарность отвечаю я!» – сказал он в мае 2015 года, выступая перед своими читателями на Соловках. В этом его «барабан» – мегафон Тишина, в этом его цельность, в этом – правда. У него во всем порядок, и его он щедро дарит.

Конечно, этот победительный стиль раздражает многих. К нему не привыкли. Литература всё больше воспринимается сферой нытья, какой уж тут барабан?

«Лириком-людоедом» назвал Захара, героя рассказа «Карлсон» (сборник «Грех»), его приятель Алеша. Этот приятель пять лет писал свой роман под названием «Морж и плотник», в нем герой – альтер эго автора – «страдал от глупости мира». Алеша был далек от победительности. Отвечая на вопрос о Хемингуэе, он изрек: «Быстро устаешь от его героя, навязчиво сильного парня. Пивная стойка, боксерская стойка. Тигры, быки. Тигриные повадки, бычьи яйца…» В таком же стиле высказался и про Гайто Газданова, чей герой «озабочен исключительно своим мужеством». Набокова он охарактеризовал «спортивным снобом, презирающим всех». По его мнению, с таким же презрением ко всем относится и Захар. При этом сам Алексей не навещал своего отца-инвалида. Вот и получается, что зацикленность на себе и презрение к людям – скорее черта человека, боящегося живой жизни и страдающего от его глупости и несправедливости. Мальчик из своей любимой сказки «Карлсон», пишущий бесконечный и изначально обреченный роман…

О набившем оскомину нытье в стиле «сегодня нет писателей уровня Толстого и Достоевского» Захар пишет и в книге «Не чужая смута». Это извечная фраза, манифестирующая близорукость, нигилизм по отношению к литературному настоящему. Лично я ее тоже слышу постоянно. И как тут спорить? Сказать, что в принципе и обезьяна при определенной весьма условной доле вероятности может настучать на компьютере «Войну и мир»? Условно, но вероятность всё же есть. Нытики ведь так и воспринимают всех современников как обезьян.

Ко всем им Захар обращается с вызовом: «Лучше бы взял и сказал: “Я буду вашим Толстым и Достоевским”. Это ваша заявка. А то нудят, нудят». Сам же он бьет в свой барабан и не растрачивает себя на думы о бренности бытия и нытье. Наглый сорняк, стоящий на мокром ветру, в ладонях которого крошится зима – если говорить словами его стихотворения «Коробок».

Потому что он не один. Он не тешит свое эго, ему не надо выпендриться и вставать с ног на голову. Он пребывает в непреходящем ощущении общности. Он часть полка – истории, народа, почвы. И всё, что он делает, – не его хотение. Полк, в котором он состоит, требователен: отдает приказы и тут же требует их выполнения. Отсюда и чувство долга, и знание невозможности поступить как-то иначе. Поэтому он не просто повесил себе барабан на шею и бьет в него от нечего делать. Таков приказ, таков жесткий императив, ослушаться которого невозможно.

Прилепин весь в преемственности поколений: отец, дед, имя которого он взял себе псевдонимом. Он сшивает разорванное, соединяет порушенное. Чувствует ответственность за свое дело, которое он не имеет права бросить.

Идти с барабаном до конца, не отступая. Взбить до розовой пенки время вокруг («Рецепт нового коктейля, или Гимн голодным»). Праведная злость, как побудительный мотив: «Я вам устрою!».

В 41-й день рождения Захар написал в своем Фейсбуке: «Помню, было мне 30 лет, я написал первую книгу, отправил ее каким-то издателям, и они мне всё лето не отвечали. Была жара, я был ужасно беден, я каждый день открывал почтовый ящик, а там было пусто. Просто ни одного письма. В том числе в день рождения. “Ну и ладно, – думал, – я вам еще устрою”.

Я получил сегодня четыреста писем с утра. Сто звонков, пятьсот эсэмэсок, телефон кипит и танцует.

Я к чему.

Никогда не отчаивайтесь».

Эту последнюю строчку вполне можно считать его девизом. Сколько труда сопровождало это, сколько энергии! Помните елизаровское определение «труженик»?

Я вам всем устрою!

«Я буду играть с рок-группой на Красной площади, танцевать у вас на голове, на работу вы будете проезжать мимо огромного плаката, где нарисована обложка очередной моей книжки, зажмуриваться, въезжать в столб, автоматически в вашем броневике будет включаться радио на всю громкость, а на радио я опять пою. Примерно такой план», – написал в 2015 году в Фейсбуке Захар в ответ на нытье фарисеев, «волны кислого возмущения по поводу концертов на Красной площади».

Кстати, Прилепина отлично характеризуют поздравления с днем рождения, которые на то же 41-летие оставили его друзья. Это не дежурные общие слова, в них ухвачена суть этого человека-явления:

Вот его близкий друг, рэпер Рич, говорит о прилепинской цельности, прилепинском полке и единстве, которое он распространяет вокруг себя:

«Захар – локомотив, который тащит за собой чуть больше сорока вагонов.

В первом вагоне едет его большая, красивая во всех отношениях семья. Там всегда угощают чаем и разрешают немного поглазеть на солнечных детей.

Дальше идет вагон с братвой, пожалуй, самый шумный из всех. Братва Захара вместе с машинистом иногда надолго уходит в вагон-ресторан и шумно о чем-то спорит или о чем-то смеется, выпивая тонну алкоголя.

В вагоне-библиотеке хранится тысяча отборных книг, в этом же вагоне Захар пишет свои, пополняя запасы русской классики.

Из соседнего выбегает рота солдат в полном обмундировании. Захар иногда не удерживается и бежит вместе с ними, но потом всегда возвращается целым и невредимым. Поезд нельзя оставлять без управления.

Есть вагон-кинотеатр, там чаще всего показывают фильмы с Микки Рурком, есть вагон-галерея, где висят работы отца и Г. Коржева.

В вагоне-студии сидят разные музыканты и рэперы – ждут, когда Захар придет с новым куплетом. Захар не заставляет себя долго ждать и приходит сразу с тремя.

Из проезжающего поезда всегда слышна музыка, все качают головами, кто-то танцует, кто-то подпевает.

Никто не нажимает стоп-кран, каждый хочет, чтобы этот поезд шел вечно.

С днюхой, брат! Покурим в тамбуре?»

Бранимир: «За дружбу с этим человеком меня расфренживали и продолжают расфренживать! Причем взрослые люди, которые вправе решать, с кем мне водить дружбу.

Его ненавидят “коллеги по цеху” за его чудовищные патриотические взгляды, а либералы пугают его именем своих корытников – как когда-то именем Мономаха половцы пугали своих детей в колыбели…

Однажды братка Рич заметил, что у него врагов больше, чем у любого гангста-рэпера.

Он – исчадие ада, упырь, графоман, бездарность. Ну не похож он на писателя… Не терпила никакой, не безумец, не джанки…

Он не сидел в дурке, он успешен и получает премии… Он, к сожалению, живет с женщиной, и она подарила ему четверых детей.

Он ездит на какие-то войнушки, вместо того, чтобы резать себе вены, вешаться в англетерах и рассуждать о человечности на помойке (как у Домбровского, “интеллектуэли, культрегеры, рыцари духа – те, что про вершины духа говорят и по помойкам лазают”).

Вместо того, чтобы сидеть в башне из слоновой кости, курить трубку у камина и рассуждать о том, как “помельчал народец”, он за каким-то хреном садится в свою машину и развозит гуманитарку мирным жителям, которые дохнут от голода…Тем людям, кто как-то не вписывается в космополитический мирок наших прогрессивных светочей, светил. Не вписывается, как плохие сербы, плохие сирийцы и выродки-вьетнамцы… Они же сами виноваты… Потому что невежество. Писатель никому ничего не должен, если он творец».

Вис Виталис: «Захар крутой. Захар рубит сплеча, делает, что хочет, широко шагает и быстро водит. Захар не боится, не юлит и не ленится. Захар беспокойный, отважный, искренний. Удивительно энергичный и целеустремленный. У него тысячи врагов и тысячи друзей. Много людей хотело бы его убить, и много людей хотело бы им быть. С днем рожденья, Захар! Ты крутой».

Локомотив, крут, широко шагает, игнорирует башни из слоновой кости, успешен, необычайно деятелен, не вписывается в ту или иную матрицу стереотипов, сам разрушает стереотипы, человек, не похожий ни на кого. Всё это так, всё это не пустые карамельные слова. Они отражают его суть.

Сам Захар привел в Фейсбуке несколько поздравительных слов в свой адрес, которые его тронули:

«Не корысти для. Хотя, даже если ради корысти, тоже ничего. Но тронут до слез. Да и написано очень хорошо. Короче, сегодня пощу, что хочу. Читайте и завидуйте.

Яна: «В день рождения Захара, осмелюсь черкнуть на полях и манжетах в ключе (эмоциональном, в первую очередь), в котором когда-то Захар писал о своем любимом Рыжем в “Книгочете”. Ну, вот так задалось… Я испытываю ровно те же эмоции (психофизиометр сюда бы): очень простые, понятные, совершенно не стыдные, а радостные, накрученные и пульсирующие пониманием, что живу с Прилепиным в одно время, и даже, периодически, имею возможность на встречах пожать теплую крепкую ладонь.

Захар для меня больше чем писатель. А писатель он выдающийся.

Захар для меня больше всяких физических форм и состояний. “Дайте карту с реальным масштабом, чтобы как минимум полглобуса было видно” – это про него самого. Непонятно, где он начнется и где закончится.

Это мой личный ангел-хранитель, духовник, лекарь и палач. Я так давно его знаю по колонкам и книгам, что порой ловлю себя на ощущении какого-то вполне себе кровного родства, помимо трепета от его Фигуры (!) и обожания всех его генеральных линий. Захар – человек особого порядка, какого-то совершенно наикрутейшего извода. Ну, понимаете? Высшего сорта.

Я радуюсь ему настоящему, непридуманному, без грамма неприятного кокетства или липкой внезапной глупости, люблю его всем своим мрачным сердцем, читаю, вижу и… слышу. А иногда пью (да-да!): случается, как винтажное шампанское – перечитывая любимые кусочки и кружевные неповторимые словесные образы (ну, Мастер, чего уж), а иногда как теплый коньяк – разливается во мне, обжигает. Зато… это всегда праздник. Сложно оркестрованная и пышно оформленная встреча. Впрочем, говоря о Захаре в его день рождения, можно сказать так: неимоверно солнечный человек, светлый. Подходишь к нему – будто природным светом обдает: сначала светом, а потом – силой. Она физически ощущается. И чувствуется сразу порода, и характер, и нрав, и вся человеческая “мускулатура”, его “электричество”. И тепло-тепло…. Опять коньяк)).

Захар, учитель, друг, духовник мой и Кесарь.

А еще он прост и легок. Я всегда знала, что по-настоящему умные люди дарят именно эти ощущения.

Мне говорят, не создавай кумира. Бог с вами, какие кумиры!

Тут целая эпоха вылилась одним человеком. Потрясающе красиво вышел, замечу.

На одном плече носит то Есенина, то Мариенгофа, На другом – то Рыжего, то Леонова. И еще тысяча ангелов с бесами за спиной.

С днем рождения!»

Виктор: «Сегодня свой 41-й день рождения справляет “человек-паром” – Евгений Николаевич Прилепин! И это праздник не только для жителей Рязани, но и для благодарных читателей всей страны. Солдат, писатель, журналист, левак, отец четверых детей, строитель своей жизни и кузнец своей судьбы. “Батя” для многих современных подростков. Любимец женщин, образец подражания для юношей. Никто из современных писателей так не опишет русскую деревню, и никто так не прочувствует текст, как тот, у кого прошло детство в этой самой деревне. Создает большие и малые произведения и подает их на вкусном языке. Воевал в Чечне, ездит в Донецк, быстрой поступью шагает по жизни, ни на кого не оглядывается и ни к кому не примеряется. Читаю его биографию и получаю огромное эстетическое удовольствие. С датой тебя, Захар, и не серчай на наше “беззубое” поколение, не все такие. Будем стараться соответствовать».

Солнечный человек. Светлый. Свет в соединении с силой. Кровное родство, которое, помимо света, от него исходит.

Теперь вы понимаете: прилепинское единство распространяется на род. На родню. При этом надо не забывать: раз есть родные, то присутствуют и чужаки, с которыми нет этой общей крови. Те, кому неведомо чувство Родины. Их Прилепин еще периодически именует «порчаками», теми, кто наводит порчу, распространяет подменную реальность. Так в статье «Почему я не либерал» он рассуждает о том, что либеральные деятели вполне вольготно чувствуют себя внутри русской культуры, в которой свили свое гнездо: «Собрали в кучу чужие буквы, построили свою азбуку, свою мораль, свое бытие».

Если есть свет, то присутствует и тьма. Он со своим солнечным фонариком посещает и сопредельные территории, ведь их тоже нельзя отдавать на вечный полон тьме. Собственно, четкое разделение на своих-чужих есть свойство коренного патриархального сознания. Таков Прилепин. Он патриархален, он пришел из России. Да и чужие – это ведь не обязательно враги.

Захар щедр. Он сам напитывается от людей, но и других питает и отдает неизменно больше. Его много, его хватает на всех, да и его самого уже хватило на несколько жизней, на семь жизней – число счастья.

2015 год – 40 лет автору, 10 лет с момента выхода первой книги «Патологии» в тонком переплете, издательство «Андреевский флаг»:

«Эта история началась десять лет назад, вот с такой обложки. 21-го числа дождливого месяца 2005 года первая моя книжка была подписана в печать.

И, короче, десять лет прошло

Целая, как говорится, жизнь.

На самом деле, две-три жизни», – записал Захар в своем Фейсбуке на 40-летие.

Помню, в том 2005 году мне предложили сходить на запись ерофеевской передачи «Апокриф», которая выходит на телеканале «Культура». Поучаствовать в массовке. Почему нет: время свободное в Москве было, как и любопытство. Мы пришли туда втроем, как и ночевали вместе в квартире писателя Алеся Адамовича: петрозаводский волшебный рассказчик Дмитрий Новиков («белый друг» из рассказа «Ботинки, полные горячей водкой») и автор книги «Чеченские рассказы» Александр Карасев.

В практически пустой студии мы обнаружили нашего знакомца Захара в черном кожаном пиджаке, надетом на белую футболку. Он, как и мы, пришел для массовки, ждал. В отличие от нас, знал, для чего он тут. Руководствовался не любопытством. Его взгляд, он весь выражал целеустремленность.

На «Апокрифе» в тот день мы пробыли почти весь день. Подряд записывались четыре передачи. Про клиповое сознание, биографизм, про что-то еще. Каждый успел вставить какую-то реплику. После мы всей компанией дошли до киоска, купили по бутылке пива, выпили за нас. Не помню, пил ли Захар, но вскоре он с нами распрощался и побежал на поезд в Нижний. Скорее всего, тогда он и приезжал ради этого «Апокрифа». Чтобы начать привыкать, постепенно осваиваться, выстраивать свою стратегию покорения столицы, чтобы всем показать. Как стратег, он не только проводил рекогносцировку, но и планировал, что будет делать дальше, свои последующие шаги.

Мы же пошли себе дальше «фестивалить». Поучаствовать в записи передачи для телика было прикольным приключением. Остаток вечера из памяти стерся…

Уходя из студии, мы вчетвером сфотографировались на фоне декораций. Прилепин встал крайним слева. В его взгляде уже тогда можно было всё прочесть.

Кстати, Захара очень быстро «прочел» Сергей Шаргунов. Высказываясь о липкинских форумах на страницах журнала «Знамя», он припомнил встречу с Прилепиным: «В Липках на пороге стеклянных дверей за перекуром мы первый раз увидели друг друга с Женей (Захаром). Он показался мне жестким и сухим, “пацан из пустыни”. Но, помню, через минуту после знакомства я отправился в бар, взял пиво и один над пеной принялся думать о будущей судьбе этого нового знакомого». Сергей – судьбовидец.

Захар, Захарка, Захарушка. Пророк Захария, который много заботился о нравственном возрождении народа после вавилонского пленения.

Я никогда не звал его Евгением, как друзья юности. Мы познакомились на Форуме молодых писателей. Он писатель из провинции, я – провинциальный критик-самоучка. В литературе он – Захар. Хотя в последнее время всё чаще слышу обращение: Евгений, Женя, а то и Евгений Николаевич. Но я решил с самого знакомства, что для меня он всегда будет Захаром. Хотя у меня был выбор: он дал мне свою визитку. На ней с одной стороны значилось: Захар Прилепин, литератор. С другой – Евгений Лавлинский, главный редактор «АПН Нижний Новгород». Я выбрал литератора. Указанный в визитке номер мобильного телефона остался неизменным и по сей день. Он был общий у Прилепина и Лавлинского. Осталась всё та же прилепинская электронная почта, насчет ящика Лавлинского я не знаю.

«Я пришел сюда не для того, чтоб вести себя прилично. Пора уже к этому привыкнуть, – оставил Захар в своем Фейсбуке запись через несколько дней после того, как «Нобелевскую премию получила Светлана Алексиевич: – Пришёл не для того, чтоб блюсти лицо.

Не для того, чтоб вы считали меня приличным человеком.

За приличным человеком – обращайтесь к приличным людям.

Они уже изнемогают от своего приличия.

Я за сутки прочитал 76 830 853 приличных слов в свой адрес.

“Какой у него поганый ватный мерзкий клоповник сволочей гадов ублюдков мерзотных мерзостных падлота тупая зверье гадкие злые дураки свиные твари”.

Интеллигентные люди взволнованы.

Какие уж тут приличия.

А мы другими вещами занимаемся. У нас тут танец. Танцуем.

Разница между нами в следующем, если всерьез.

Ваша точка отсчета – это ваши приличия, “общепринятые ценности” (то есть принятые в вашем кругу), ваше чувство локтя, вы сами.

А здесь мы сами значения не имеем. Наша точка отсчета – наша расчудесная Родина, березки, осинки, русская история, русский язык, церковка, пацанчики во дворе.

Лично я во всей этой истории не имею никакого значения.

Но едва ли я смогу вам объяснить это, чтоб вы это поняли».

На есенинский юбилей я сформулировал несколько строчек о поэте. Они в полной мере подходят и к Прилепину, ведь они оба в полной мере отражают коренной русский культурный тип:

«Воля – естественное чувство, инстинкт, а вовсе не функция. Она проявляется, когда природная горизонталь слита с Божественной вертикалью, когда всё в единстве и слиянности (“у лесного аналоя воробей псалтырь читает”). Человек без воли ощущает свою обособленность, отчужденность от этого единства. Вольный же человек соединяется с природно-божественной симфонией, и получается песня. Через нее человек обретает силу, мощь: “Конь мой – мощь моя и крепь”.

В этом пути осмысления и обретения воли он должен подняться вверх (там, где журавли) и спуститься вниз (до черного человека). Повторить вольный и жертвенный путь сошествия во ад и последующего воскресения. Воля переносит человека в другие не плоскостные, не горизонтальные пространственные координаты. Позволяет и жизнь, и смерть равно воспринимать и принимать с радостью и печалью, “кладбища и хаты”.

В этом вольном движении, соединяющем пространства, человек становится растворенным с украшенным порядком, и каждое его действие становится равносильно молитве. Мир воспринимается слитно и нераздельно – это Божественная литургия, воспроизведение библейской истории.

Подобная симфония, тяготение к целому, преодоление распри, греховного состояния обособленности, отчужденности отличает всех национальных русских гениев. Пушкина, Есенина… Это русская судьба».

Эта слитность и нераздельность, эта русская судьба есть и у Прилепина. Да и жертвенность. Несмотря на то, что преисполнен светом, счастьем, радости барабанного боя, он растрачивает себя, жертвует собой ради этого единящего начала, которое он несет миру.

Отлично сказал о нем режиссер Юрий Быков: «Прилепин действительно борется в одиночку… Фигур его уровня и стержня, явно прорусских – практически нет. Он открытый, истовый и бесхитростный человек. Пишет полнокровно, остро. Прошел огонь и воду. Не предаст за деньги и славу».

Важно, что солнечность Прилепина заключается еще и в том, что он представляет собой пример симфонической личности, которая противоположна той или иной односторонности, однобокости, калечности. Он ориентирован на полноту и к ней стремится.

Потому как главный выбор состоится не в сфере идеологии, а в принципе: быть со своей страной. Блок, Белый, Есенин. В свое время они сделали выбор не потому, что метнулись к большевикам, а потому что были со своей страной, со своим народом и разделяли с ним всё. Как пишет Захар в «Не чужой смуте», поступи Блок или Есенин иначе, «Россия бы рухнула».

Его жизнь, его путь – это «хождение за счастьем». Любовный поход. Опыт наблюдения за ним дает ощущение причастия к этому счастью, который Захар делится в силу своей светоносности.

«Я состою из древнерусской литературы, бунташного донского казачества, французских декадентов и романов Газданова, советской поэзии, ганста-рэпа, нацбольца, омонца, грозненских руин, мертвого Луганска и мальчика, родившегося в деревне Ильинка Скопинского района от липецко-рязанских Прилепиных и рязанско-воронежских Нисифоровых. Я не интеллигент» – так он самоидентифицировался в свое юбилейное лето 2015-го в соцсети.

Ранее в статье «Сортировка и отбраковка интеллигенции» Захар писал: «Вырос в интеллигентной крестьянской семье и являюсь горожанином в первом поколении: все мои предки в прямом смысле пахали землю, отец первым из числа моей многочисленной деревенской родни получил высшее образование и стал сельским учителем». Это к вопросу о корнях.

Линия родства, составляющая мужчину

В Фейсбуке Захар как-то оставил запись: «Привет из Надыма.

Первое свое стихотворение я написал в 9 лет.

Заканчивалось оно так:

“Люблю я Русь,

клянусь”.

Прошел 31 год, но я, в сущности, только об этом и говорю.

Всё вместилось в те две строчки».

В этих двух строчках всё. Его главная клятва.

…Вы ведь помните легендарного Рэмбо?

Рэмбо, Рокки в конце 1980-х были теми самыми пришлыми варягами, которых призвали к нам, чтобы они заменили пантеон советских героев.

Недавно я наткнулся на финал второй части этого культового боевика. В нем Джон Рэмбо в исполнении Сталлоне от души крошит ужасных вьетконговцев, чем-то напоминающих орков. Расправляется он и с негодяями-садистами в форме советских десантников. Был в фильме и свой удар в спину: Рэмбо подставило собственное руководство, которое подсчитало деньги и решило, что нецелесообразно будет вызволять его вместе с пленными. Спасательный вертолет улетел, взмахнув на прощание лопастями, а Джона поместили в зловонное болото. Пересказывать все дальнейшие подвиги не имеет никакого смысла, ибо они общеизвестны. В России в видеосалонах на них вырастало целое поколение молодняка, входившего во взрослую жизнь в конце 1980-х – начале 1990-х.

В фильме важен самый финал – последний диалог. Пройдя все положенные испытания и победив всех врагов, Рэмбо беседует со своим знакомым полковником. Тот всё понимает: да, предали свои, но «нельзя же за это ненавидеть всю страну». «Ненавидеть?! Да я за нее жизнь отдам!» – отвечает ему Рэмбо. Так нас учили любить чужую страну, чужой уклад.

Понятно, что эти финальные слова – пропагандистский штамп патриотического заокеанского кинематографа времен холодной войны. Понятно, что это слова именно героя, которые не вписываются в обыденную мещанскую логику и совершенно противоречат ей. По ней Рэмбо должен был, не останавливаясь, продолжать крошить в том числе и своих, ведь они предали его, бросили на смерть. И как после этого продолжать любить свою страну, у которой такие преступные и трусливые представители? Но для героя страна – абсолютная ценность. Она может быть разной, может отвернуться от своего дитя, бросить его, но всё это никак не повлияет на изначальные их связи, так как они находятся в одной кровеносной системе. Он мог бы, конечно, как у нас сейчас модно, разделить Родину и государство и таким образом смастерить себе алиби. Но не делает этого – потому он и герой.

На фильме выросло целое поколение наших соотечественников. Подражая Рэмбо, они входили во взрослую жизнь, мечтали о далекой стране, которую можно и нужно любить, и теперь во многом рулят этой самой жизнью. Но вот такое устойчивое ощущение, что из всего боевика многим запомнилось лишь крошево злобных коммунистов. Слова же про жизнь за Родину либо не были услышаны, либо принимались за риторическую фигуру, совершенно не обязательную в жизни, либо воспринимались лишь в качестве американского достояния: там Родину можно любить, несмотря ни на что. Тогда же все услышали другое: мы никому и ничего не должны! А к Родине обратились с вопросом: что нам дала эта страна? Закатили скандал и истерику.

Но самое удивительное, что русским людям эти слова героя кинобоевика очень даже знакомы, они совершенно не воспринимаются как что-то чужеродное. Известный славянофил Алексей Хомяков в 21 год написал поэму «Ермак». В ней покоритель Сибири преодолевает соблазн стать ее царем. Вопрос был не просто в тщеславии – выбирать приходится между царским венцом Сибири и смертью. Ермак у Хомякова говорит: «И я за то России должен мстить, / Что небо ей послало Иоанна?» То есть Ермак Тимофеевич не выстраивает себе моральное алиби, по которому ему развязывает руки то обстоятельство, что в Москве сидит царь Иоанн, который предаст его смерти. Иначе была бы сейчас суверенная Сибирь, основателем которой был бы вольный казак…

Вольный, но не беспринципный. В России так бывает: здесь жажда воли вполне соединяется с жертвенностью и справедливостью. Личная жертва становится высшим проявлением вольного духа, для которого общее на порядок выше и значимее личного. И что там говорят про рабскую психологию?

«Она злодеями растерзана, попрана, /И мне ли кровь ее за то пролить? / Нет! на ее страданья, на железы, / На раны тяжкие ее / Есть у меня стенанье, горесть, слезы, / Но нет меча против нее», – заключает Ермак у молодого Хомякова. Это очень важный и показательный выбор. Цельный выбор цельного человека, который сейчас, как правило, стараются нивелировать разделением: государство и народ, власть и страна, личное и общее. Слог Джона Рэмбо не столь изыскан, но говорит он о том же, что и русский казак Ермак. Добавим, что сам Хомяков после написания поэмы отправился на войну с турками, где показал свою удаль в гусарском полку.

И ведь нельзя сказать, что эта формула настоящей любви к стране, истинного патриотизма у нас окончательно забыта. Еще было стихотворение, которое читал Данила Багров, герой балабановского фильма «Брат»: «Я узнал, что у меня / Есть огромная семья: / И тропинка, и лесок, / В поле каждый колосок – / Это родина моя! / Всех люблю на свете я…» Эта огромная семья также за пределами обывательской логики, как и любовь к Родине, несмотря на грозящую смерть. Оно прозвучало с экрана именно тогда, когда нас всех уверили, что человек человеку волк и следует брать от жизни всё.

Но так уж получилось, что Хомякова совершенно забыли. Финальные слова Рэмбо не применяли к себе, а на похождения Данилы смотрели просто как на прикольный и немного чернушный фильм. Будто спали и не парились, пребывали в какой-то контузии. При этом любой прогрессивный дядька нам компетентно разъяснял, что миллионы, якобы украденные вместе с сумочкой уборщицы «Газпрома», – повод не только возненавидеть «преступный режим», но и саму страну, в которой ничего хорошего быть не может. А ну как этому деятелю пробежаться по джунглям или встать перед дилеммой Ермака? Его попросту разорвет от этого несоответствия предлагаемого выбора и решения. Вот, к примеру, часы на руке патриарха это понятно – повод презреть все Православие. Но быть готовым умереть за страну, которая еще недавно практически предала нас всех, – невозможно. Разве начало девяностых не воспринимается за предательство, схожее с тем, что произошло с Рэмбо? Причем ровно той же логикой поражен и наш патриотический фланг. Для него постоянно необходимо материализованное подтверждение любви. Считалочка Данилы Багрова здесь не очень-то и катит. Все люди взрослые, и романтизмом с его колосками уже никого не купишь.

Считалочка не катит, но и никуда не уходит, будто ждет своего часа. Постепенно преданное поколение начинает выпрямляться. Возвращаются коренные русские мужчины, которые до этого прятались в лесах личных интересов, сидели в зловонных болотах удушливых офисов да попивали горькую. Их не надо бояться, их энергию следует направить на дело. На большие дела, чтобы они почувствовали в себе дух Ермака.

Проблема сейчас в обмельчании массового сознания, для которого те или иные серьезные задачи, цели представляются совершенно ненужными, мифическими. Через это и проникает разруха.

В советском фильме 1957 года «Высота» герой Алексея Рыбникова говорит, восстанавливаясь после тяжелой травмы: «Мы еще такое построим, что с Марса будут смотреть и удивляться!» Прошла всего-то дюжина лет после Великой войны, а людям было дело до Марса, они ему хотели что-то доказать.

А сейчас разве кому-то есть дело до Марса или до Луны? Чихать на всё это хотели, все занимаются малыми делами. В призме этой аутсайдерской логики страна всегда будет неконкурентоспособна. Будут говорить, что ее нужно изменить, модернизировать, подогнать под готовые лекала, вправить в общий строй.

Малые дела. Мелкий человек.

В этом мелком человеке, зацикленном на малых делах, конец гуманизма – человек ничто по сравнению с баблом. Человеком становишься только в том случае, если можешь заработать. Человек превращается в неодушевленное нечто, в идеального потребителя банковского продукта. Его направляют к тому, чтобы он перестал мечтать обо всем, что не затрагивает его благосостояния.

Модернизация – декаданс. Она скоропортящийся продукт, быстро выдыхается, вырождается, ведет к постмодерну.

А если есть цель – показать кузькину мать Марсу? В этом смысл и человек, звучащий гордо.

О размене Луны и Марса на мелочовку много пишет и Захар Прилепин. В эссе «Мой дом – моя глупость» он задается вопросом: «Отчего мы так быстро устали и разменялись на чепуху?» «Мальчишки больше не хотят на Марс, на Луну, к черту на кулички. Мальчишки хотят сто вторую версию очередной компьютерной игры», – пишет он. В этом размене, обмельчании он видит приметы деградации и распада Древнего Рима: «Тогда кому-то пришло в голову, что можно есть – а потом шевелить во рту специальной палочкой, чтобы вырвало, и опять есть, получать наслаждение от вина и мяса».

Так и мы ковыряем во рту палочкой, чтобы вырвало, чтобы появилась возможность испытать еще больше наслаждений, впихнуть в себя еще один кусок: «Нас приучили к тому, чтобы нас тошнило». Вовлекли в модный гон за актуальным, за новым, невиданным. Внушили, что именно для этого и дана нам жизнь.

В этом контексте и теория малых дел: «Достала любовь к малой Родине. Невыносимо надоела теория малых дел.

Я сделал все малые дела: вкрутил лампочку в подъезде, заплатил налоги, поднял демографическую ситуацию, дал работу нескольким людям вокруг меня. И что? И где результаты в моей большой Родине? Сдается, пока я делаю свои малые дела, кто-то делает в противовес мне свои большие, и вектор приложения сил у нас совершенно разный.

Хватит уже любить малую страну, ту, что помещается под боком, под животом, ту, что, как подушку, можно положить под голову. Хватит уже малых дел для маленькой страны.

Хочется большой страны, больших забот о ней, больших результатов, большой земли, большого неба. Большой свободы хочу. Большего выбора жду.

Их нет.

Дайте карту с реальным масштабом. Чтобы минимум полглобуса было видно» («Маленькая любовь к маленькой стране»).

Или вот запись в Фейсбуке, которая вошла в книгу «Не чужая смута»: «Последние двадцать пять лет нам очень часто повторяли: займись собой (пройди духовный путь, самосовершенствуйся для начала, позаботься о душе, даже книжек не читай, а то они отвлекают) – а потом уже занимайся всякими великими делами: рожай детей, плыви через океан, замахивайся на огромное, поддерживай экстремистов, присоединяй сибирские ханства, сноси тиранов, спасай тиранов, воюй, твори, владей народами.

Давно хочу сказать: это всё обман, по-моему.

Духовный путь и самосовершенствование – это как раз и есть: рожать детей, плыть, присоединять, устраивать революции и контрреволюции, воевать, творить, замахиваться, владеть народами.

Пока ты всё это делаешь – ты правишь себя, строишь себя.

(Как моя жена говорит: всё, что мешает нашему духовному совершенствованию – это и есть путь нашего духовного самосовершенствования).

А пока ты сидишь как пень – ты и есть пень. И мошки вокруг тебя летают.

И не думай, что ты Серафим Саровский. Ты не Серафим Саровский. Ты никто. Пень с мошками».

Вирусная фраза «начни с себя, и мир изменится» раскрывает философию индивидуализма, в которой происходит отчуждение людей друг от друга и вместо переживания общности, плеча другого появляется вера в чудесные изменения, в печь и щуку Емели. Твоя территория – твоя печь, ею и занимайся, зная свой шесток.

«Хватит уже этих нелепых обобщений: “Если каждый исправится, то…” От этих обобщений стоит сплошной туман, в этом тумане ничего не видно», – рассуждает Захар в статье «Убью своего адвоката».

Но времена не изменились: хоть наши дни и «странные», но и к нам приедет Пересвет с копьем в груди. Приедут герои («К нам едет Пересвет»). Разве не в поисках их он поехал на Донбасс, чтобы найти их и самому стать таким?

Герой первого романа Захара Прилепина «Патологии» вспоминает о своем отце, о том, как в детстве просил его нарисовать картину битвы, где должен быть «мужик-ополченец в разодранной рубахе, вздымающий на вилах вражину». После отец нарисовал картину пожарища русского города. Через десятилетия уже сам автор ездил к этим самым ополченцам в Донбасс, говоря, что там его «огромная семья». Собирал гуманитарную помощь для горящих русских городов. Сам стал ополченцем.

Он читает своим детям книгу о русском воине-иноке Пересвете: «Когда я читаю сыновьям книгу, где нарисован Пересвет с копьем в груди, я знаю, что времена не изменились. Пересвет приехал к нам, и копье у него по-прежнему в груди. Он переедет и наши странные дни. Потому что истинным героям всё равно, что о них думают. Это тоже нормально» («К нам едет Пересвет»).

Все эти герои не застряли где-то в истории, они соприсутствуют и в наши дни, проводя линию родства, составляя русского мужчину, который на самом деле ничуть не изменился как со времен Пересвета, так и со времен Ермака. Это и есть та самая линия отцовства, семейственности. Именно через прочувствование этой линии достигается восторг откровения: «Я узнал, что у меня есть огромная семья…», восторг осознания чуда, что всё возможно, чуда русского космоса.

Линию этого родства, возвращение мужчины и демонстрирует нам Захар Прилепин.

О родстве он говорил с самого начала своей писательской карьеры. Уже тогда он сравнивал страну с семьей, Родину с женой. И то и другое – крепость, «единый дух». Не случайно он регулярно говорит о том, что у него четверо детей (две девочки и два парня, а в этом тоже гармония) от одной жены. Еще в 2005 году на открытии Пятого форума молодых писателей в Липках Захар сказал, обращаясь к аудитории молодых, которые сидели в зале, а также к классикам, находящимся за спиной:

«Мне кажется, что в наше время идеологична энергетика, идеологична человеческая моторика, потому что такие понятия, как почва, как судьба, как справедливость, как победа – они не нуждаются ни в какой идеологии – они сами по себе идеологичны. И, понимая это, надо сказать, что любая интеллектуальная казуистика, любое интеллектуальное менторство всегда будет уступать такому понятию, как родство. Александр Блок писал: “Русь – жена моя”, – он сравнивал страну с женой, это очень тонко, это в библейском смысле сказано, потому что от матерей уходят и дети уходят от своих родителей, а жена – это с кем живешь единым целым, единым духом. Страна – это ощущение абсолютного родства, и именно оно должно стать основой для нас, литераторов, писателей, как угодно можно называть, потому что иного у нас нет ничего. Это должно быть той основой, во имя которой мы все занимаемся своим делом. Это реальное дело, это не является священной нишей, это служение, это работа. Мне хотелось бы, чтобы те люди, которые сидят у меня за спиной, чтобы они понимали это и чтобы они учили тех людей, которые сидят передо мной, этому ощущению, ощущению того, что у нас есть родство и ничего выше этого нет. Это самое главное».

Уже тогда он ощущал, что люди на уровне моторики тяготеют к приобщению к «абсолютному родству». Что отсутствие ее является большой национальной трагедией и драмой для конкретного человека. Это равносильно бессемейности, безотцовщине.

Никому не известный нижегородский парень, заявивший о себе книгой «Патологии» (тогда активно развивалась военная проза и можно было говорить, что дебютный Прилепин выступил в общем контексте), говорил простые, но совершенно непопулярные вещи о чувстве родства.

Тогда те же самые «классики» воспринимали это за юношеский максимализм, проявления провинциального дикарства. Их можно обуздать и в дальнейшем слепить что-то по своему хотению и образу. Прилепинских слов не замечали, их не слышали. Публика, в то время монополизировавшая литературу, считала, что в силу культурной приватизации, которая произошла в девяностые, эта монополия записана за ней раз и навсегда. Пугаться нечего, поэтому разделяй и властвуй. Произошло же подобное форматирование с Аркадием Бабченко, который выступил с серией честных и проникновенных рассказов о чеченской войне. Он попал в оборот монополистов и не смог из него выбраться, на этом и закончился как писатель. Так и речи Прилепина не брали в расчет, считали, что парень наиграется, чего с молодых взять, но потом здравый смысл возьмет свое, забудет и про Лимонова, и про родство, и много еще про что. Всё продается и всё покупается. Слова и мысли… всё это монетизируется. Захочет печататься, получать премии, появляться в телевизоре – всё равно придет к нам с поклоном.

Так сперва снисходительно, а после с убывающей надеждой воспринимали Захара. Публицист Александр Казинцев потом говорил о правильности прилепинской стратегии: не раскрываться до конца, чтобы не сбили на взлете, а уж когда набрал высоту, можно высказать всё, что на душе.

Так шло до знаменитого «Письма товарищу Сталину», которое стало знаковым водоразделом. Тогда культурные монополисты вдруг поняли, что им не удалось отформатировать Прилепина, да и вся их монополия, что еще хуже, пошла прахом. Голос писателя стал настолько сильным и звучным, что его уже нельзя было заглушить, отрезать все пути к публикациям. К тому времени Захар вместе с Сергеем Шаргуновым возглавил интернет-издание «Свободная пресса». Сила его голоса была не только внутренней, но и резонировала с общественными настояниями и ожиданиями, которые тоже чаяли родства, томились в состоянии бессемейности, в ситуации потери ориентиров. Тогда и проявился в полной мере смысл его фразы: «Я пришел из России». Россия пришла вместе с ним. Та самая огромная семья Данилы Багрова, голосом которой стал Прилепин.

После «Письма товарищу Сталину» культурные приватизаторы вмиг стали восприниматься маргинальной средой, отгороженной от российского общества, не чувствующей и не понимающей его. Эта публика продолжала оставаться глухой и близорукой (показательный пример из политической плоскости: в 2016 году Григорий Явлинский повел свою партию «Яблоко» на думские выборы под лозунгом возвращения Крыма Украине).

Прилепин – певец крайне важного для отечественной традиции чувства «абсолютного родства», когда на смену зиме приходит русская весна с пробудившимися от спячки людьми. Это чувство у него внерационально, на уровне инстинкта: «”Русская весна” – надежда на то, что последствия 1991 года, неолиберальный курс, политики гнезда Борисова и экономисты гнезда Егорова, антисоветская, антихристанская и русофобская пропаганда, всевластие “шоу-бизнеса” и “гламура”, идеология потребительства и потворства всем прихотям и похотям – всё это однажды будет преодолено. И весь этот гнусный, недостойный русского человека и российской истории мирок лопнет и пропадет пропадом. И явятся нормальные люди, как образцы нормального поведения: мужественные мужчины, женственные женщины. Люди, рожающие детей, не зависящие от ложного и наносного, помнящие о том, что Бог есть, а Родина – одна» (http://rusvesna.su/recent_opinions/1456425411).

«Бог есть, а Родина – одна» и люди, рожающие детей, – это и есть формула абсолютного единства, которая постоянно подвергается атакам расшатанного и пустынного сознания.

Почва, род, семья – это не рационально формулируемое нечто, а инстинкт, воздух, моторика и энергетика людей, живущих на территории, которую одно время называли одной третью части суши.

Прилепин – вовсе не почвенник, он сам почва, он растворен в ней, ее голос, ее дух, ее тепло, ее жизнь.

Через это сопричастие он постоянно переживает чувство полноты, цельности. Поэтому для него невозможны, например, депрессия, хандра, сплин.

Недаром во вступлении к сборнику «Я пришел из России» он пишет, что не собирается и не хочет «мыслить и страдать». В мыслительном процессе есть что-то нарочитое, искусственное. Мыслитель, как правило, пытается сформулировать то, чего до него не было, до чего никто не додумывался, вывести замысловатую конструкцию. Для Захара же важно прочувствовать, уловить то, что уже есть. В этом плане он – медиатор, поэт. Тот же процесс нарочитого размышления он называет бессмысленным и сравнивает с поэтическим творчеством: «Великолепные, лучшие, вечные стихи приходят легко, потому что они давно лежат внутри».

Он пишет, что «достаточно слушать, насколько звук твоего сердца резонирует с чем-то, что выше тебя». Поэтому важно подключиться, настроиться на одну волну, слушать и слышать. На этой волне смысл сам найдет тебя, и тебе повезет. «Иногда я оглядываюсь вокруг и понимаю, как мне повезло. Не нужно искать смысл – смысл сам ходит за тобой по пятам. Мне не обязательно держать фонарь над своей головой. Меня и так освещает с четырех сторон», – писал он в эссе «Свет и смысл».

Герой рассказа «Семь жизней» формулирует авторскую стратегию. Нужно просто идти за ситуацией. Тогда она не ускользает от тебя, и со временем ты начинаешь ею управлять: «Все решения приходят сами. Я не опережаю ситуацию – я иду за ситуацией, след в след. Никакой интуиции – просто идешь за ситуацией и не думаешь ни о чем другом. Просто идешь. Никогда не спешишь. Потом ты оказываешься внутри ситуации. Потом ситуация идет за тобой».

Нужно попасть в ситуацию, чтобы повести ее за собой…

В одном из интервью Захар сказал, что «я вообще мало думаю». Шел и делал, так выстраивалась победительная линия судьбы через волю: «А все ключевые решения в моей жизни… в общем, не было никаких ключевых решений. И уж тем более мучительных. Я просто вставал, шел, делал, потому что откуда-то знал, что так надо, что это пригодится, что это моя судьба. То есть, постфактум так получилось, что мои поступки становились моею судьбою, а когда я вставал и делал, я, в сущности, спал» (http://www.timeout.ru/msk/feature/458212).

В другом интервью он рекомендовал не рефлексировать и меньше думать, «потому что привычка к вольным размышлениям – на самом деле вредная. Читать куда полезней» (https://life.ru/t/%D0%BC%D0%BD%D0 %B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F/402996/uspiet_vsio_ili_zhivu_na_vsiom_ghotovom). Вспомним, что и его герой Саша Тишин «никогда не мучился самокопанием». С взрослением к нему пришло осознание простых и самых главных истин: «Бог есть. Без отца плохо. Мать добра и дорога. Родина одна» (мы уже говорили об этой формуле прилепинского абсолютного родства, которую он с небольшими изменениями повторяет регулярно или дарует своим героям). Это тишинские столпы, которые не подвергались никакому сомнению. Тишин говорил, что сейчас «идеологичны инстинкты», а «интеллектуальное менторство устарело, исчезло безвозвратно». Главное прислушаться к этому своему голосу, к своим инстинктам. С другой стороны, безжизненность интеллектуализма Прилепин показывает на примере Безлетова и больничного оппонента главного героя Левы, которые видят вокруг лишь пустоту, кровь и хаос.

«Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость – ничто из перечисленного не нуждается в идеологии», – говорит в больничной палате Леве Саша Тишин. Это всё то, что не требует доказательств, как и любовь. По словам Тишина «всё истинное само понятие выбора отрицает».

Прилепин – целен, гармоничен, как наполненный сосуд. То, что он желает, – это воспроизводить себя, свою цельность, поэтому не зря в том же интервью заявил, что живет на всем готовом, так как транслирует свою внутреннюю гармонию. В этом процессе необходима еще и щедрость. Медиатор – посредник, передатчик, распространитель музыки того, «что выше тебя», он не может узурпировать ее. Чем щедрее он дарит, тем больше получает: «Я делюсь своим вкусным, сладостным ощущением – мне не жалко». Он приглашает разделить с ним «теплые хлеба», разделить счастье. Через это и та почва, с которой он ощущает сродство, «счастливая, легкая, как пух, несущая радость, танцующая в такт, распахивающая навстречу, когда хочется упасть» (к слову сказать, с пухом сравнивает сделанное добро герой рассказа «Грех»).

Логика его текстов – логика единства, растворения, сообщающихся сосудов, рода, который бесконечно ветвист, широк и обширен. Вот он смотрит на своего сына, поднявшего яблоко с земли, и замечает: «Растворенные в почве сердца его деда и прадеда ликуют, поддерживая эти пяточки, – я уверен в этом ликовании, как в своем имени» («Кровь поет, ликует почва»).

Это свет, это радость, счастье, ликование. Но есть и тьма, чернота, разлад, территория розни, которую Захар всячески старается оградить, увести на периферию. А то и возгорается и становится подобным православному подвижнику – борцу с ересями, которые силятся порушить эту гармонию, заглушить радость и ликование.

Думанье у Захара становится антиподом делания («Я вообще не думаю», – заявил автор-рассказчик в рассказе «Ботинки, полные горячей водкой»), и в этой связи он вспоминает своего отца: «Мой отец, провинциальный художник и поэт, в те времена, когда мы жили большой семьей в однокомнатной квартире, называл нашу ванную, совмещенную с туалетом, «политическим убежищем». Он прятался там от шумных нас и курил, думая о своих ненаписанных картинах и неспетых стихах. Много думал, много курил, в то время как надо было рисовать, прислонив холст к раковине, липецкие просторные цветочные поля и бабушку в красном, а потом черном платке. Не рисовал, не писал, курил, думал, умер потом» («Петр на просторах и Стенька в застенке»).

Курил и думал, поэтому картины так и остались ненаписанными, а стихи неспеты. Поэтому Захар и отдает этот отцов долг: завершает картины, поет стихи. Реализует то, что ранее оставалось лишь в думах.

Это отцовское и сыновье сотворчество он соединяет в эссе «Я пришел из России»: «Время, вперед! Рядом, время! Мы отцы и дети гениальных песен и книг. Мы пришли из России и уйдем в нее».

Вообще всё творчество Прилепина – это определенное воспоминание и осмысление детства. Оттуда и понимание линии родства, и чувство Родины, и внутренняя крепость. Детства, где особой силой обладают слова, фразы, поступки отца, которые сейчас, во взрослой жизни, воспринимаются уже совершенно на ином уровне.

«Как скажешь – так и будет» – эту фразу, которая стала любимой, говорил ему отец, теперь он сам повторяет ее своим близким (эссе «Как скажешь – так и будет»). В ней – ощущение хозяина, распорядителя и вершителя своей судьбы. О ценном опыте детства он часто говорит и сейчас. Про то, что в большой семье у детей появляется самоотверженность и преодолевается любая хандра.

Захар – за свободу жеста, в которой раскрываются изначальные инстинкты и через которую реализуется формула абсолютного родства. В небольшой заметке «Послушать картину, посмотреть стихи» он, сравнивая себя с отцом, пишет: «Научиться можно много чему, но искусство начинается тогда, когда ты вдруг обретаешь, простите, свободу. Только не в том банальном современном смысле, в котором это слово используется сегодня разными возбужденными гражданами.

Свободу даже не духа, а жеста.

Отец лучше меня играл на гитаре, но он играл только по нотам, а я уже в пятнадцать лет мог импровизировать; я помню, как его это обрадовало и удивило. Он спросил: а как ты это делаешь? А я сам не знал как. Ну, то есть я гнался за каждым аккордом, и разбирал его на ноты на разных ладах, и эти ноты пересыпал по наитию, и получалось забавно, а иногда даже хорошо.

Свобода у меня уже была, но мастерства не было – я поздно начал заниматься музыкой и потом вовсе забросил; и только недавно к этому занятию вернулся. Но в сорок лет великими музыкантами уже не становятся.

Однако свобода жеста у меня до сих пор имеется; поэтому я могу себе позволить написать песенку и предложить мне подпеть настоящих, патентованных рок-звезд, и они соглашаются. Они в тысячу раз профессиональнее меня, но, насколько я могу догадаться, их подкупает то, с каким, к примеру, изяществом я использую даже свои весьма банальные музыкальные навыки» (http://www.apn-nn.ru/561341.html).

Саша Тишин в романе «Санькя» в деревенском доме разглядывает «семейный иконостас». «Лица ясные, глаза широко раскрыты, суровые мужские полуулыбки» – на фото 1938 год. Прадед сотоварищи, дед, его сыновья, которых уже нет в живых и среди них – отец Саньки. Сам четырнадцатилетний Саша, который теперь «остался хранителем малого знания о той жизни, что прожили люди, изображенные на черно-белых снимках, был хоть каким-то свидетелем их бытия». Умирает дед, стара бабушка, которая рассказывает о том, «что всё умерло и больше ничего нет» (деревня, из которой «как будто кто-то вычерпал медовую мякоть августа, и осталась серость и последние мухи на ней» – «Бабушка, осы, арбуз»). Целый мир, семейная память может погрузиться в небытие. С одной стороны, – взгляд на «семейный иконостас», а с другой – грань, за которой грозится разверзнуться пустыня и где «больше ничего нет». Сам Саша между этой пустотой и жизнью, запечатленной в черно-белых снимках, которые уже никому, кроме него, ничего не скажут. Он ответствен. Его «чтение» этих снимков на стене становится актом сопричастности к этой семейной истории, которая может прервать инерцию ухода, умирания.

Именно здесь он стал иным, прочувствовал знание, познал ценность памяти, получил внутренний антидот от рассуждений пустынного философа Безлетова. Встал на пути ухода, беспамятства. Именно тогда возник вопрос: «Ценно было бы знание о том, как жили дедушка и бабушка жизнь свою? Или никчемно оно и не нужно?» Если никчемно, то и сама страна не имеет никакого смысла, и тогда прав Безлетов, что вместо нее пустота одна.

Так преодолевается безотцовщина, обретается ощущение семьи как единой общности, а не просто случайных родственников. Устраняется разрыв поколений, соединяются расходящиеся пути. Блудные дети собираются в отчем доме.

Сергей Шаргунов в повести «Ура!» говорил о поколении, обделенном детством, пребывающем в состоянии поколенческого разрыва. В главе «Поздний совок» он пишет: «У всех людей есть свои детства, но наше поколение если и обращает внимание на минувшее детство, то с явным недоумением. А ведь никто за нас наше детство не полюбит. Сами должны вспомнить и оценить. Убого поколение, детством обделенное».

Отец героя «Патологий» умер, когда сыну было шесть. Сыну он ни в чем не отказывал. Рисовал по просьбе Егора битву, богатырей, Куликово поле. Перед сном читал ему по несколько часов: «Он будто бы плыл от страницы к странице». Кстати, сам роман начинается с видения книжных развалов и движения воды. В финале этого дебютного прилепинского романа Егор «выбрел к могиле отца». Он забыл, где она находится на кладбище, и вышел наугад. Сердце знало путь. Могила была «заросшая и разоренная». Сел на могилу в ногах отца. Сейчас уже он видел богатырей, их гибель и битву.

«Мы – безотцовщина в поисках того, чему мы нужны как сыновья», – рассуждает герой романа «Санькя», понимающий, что главное его дело – встать на пути расползающейся пустоты, остановить процесс ухода в небытие. Саша Тишин похоронил своего отца. Описание того, как они с матерью и другом отца Безлетовым отвозили гроб с его телом зимой в деревню, – одно из самых проникновенных в книге.

И еще: в рассказе о посещении Тишиным деревни есть один очень символический эпизод: очистка от лопухов речного пляжа, на который он любил в детстве приходить с отцом (сравните с заросшей могилой отца в «Патологиях»). Этот пляж никто теперь не посещал, на его месте «расползся песчаный пустырь», который весь зарос «некрасивым лопушьем», заглушившим всё ясное и чистое. Саша стал освобождать пляж, выбирать с корнем лопухи, пока не уничтожил все ростки. После трудов пляж предстал, будто «переболел какой-то заразой». Преодоление этой заразы, очистка от сорняков, превращающих чистое и притягательное место в пустырь, – это и есть дело Саши. И этот пляж, заросший лопухами, конечно же, аллегория заброшенной России, которая ждет мужских рук. Символ времени, которое было «дурным, неправедным, нечестным», но эту инерцию надо переломить – вырвать лопухи с корнем.

С другой стороны, независимость от почвы – «признак глубокого инфантилизма» и следствие безотцовщины, поэтому «наше сегодняшнее ощущение от жизни – это дурная радость безотцовщины» («Убью своего адвоката»).

Здесь опять же можно вспомнить Безлетова. Для него Россия – именно этот пляж, ставший пустырем, который уже невозможно спасти от заглушившей его заразы. Вот он и говорит, что «здесь пустое место». Он считает, что не надо ничего делать, просто наблюдать, как всё идет своим чередом по пути к окончательному исчезновению.

Кстати, о том, что у России нет ничего объединяющего, ни одной «скрепы», говорит и коллега Безлетова Аркадий Сергеевич. По его мнению, единственная объединяющая сила – власть. С ней устанавливаются исключительно прагматические отношения.

«Труха гнилая вы» – такое определение дал им Тишин. Истины истончаются и превращаются в труху. Необходимо избавление от трухи. «Революции требует всё» – это еще один тезис Тишина.

Безлетов – своеобразный непротивленец пустоты. В чем-то близкий «подпольному человеку» Достоевского с его девизом «лишь бы мне чай пить». Но у самого Саши Тишина есть знание о ясном и чистом пляже, необычайно притягательном месте, которое имело свою историю, было намоленным. Не зря оно именовалось Тимохиным углом – там раньше жил отшельник.

Это именно то возвращение России, о которой говорит Тишин в больничной палате: «А я живу не в России. Я пытаюсь ее себе вернуть. У меня ее отняли». Его основные требования к власти состоят в том, чтобы она обеспечивала «сохранность территории и воспроизведение населения». А вырвать с корнем сорняки – это уже задача самого человека, мужчины, ощущающего здесь родство на уровне инстинктов.

Ощущение потери, исчезновения Родины было и у Сержанта из одноименного рассказа, вошедшего в сборник «Грех»: «Он не помнил, когда в последний раз произносил это слово – Родина. Долгое время ее не было. Когда-то, быть может в юности, Родина исчезла, и на ее месте не образовалось ничего. И ничего не надо было». Периодически «стучалось в сердце забытое, забитое, детское болезненное чувство», но Сержант не отзывался на него. Только когда он ощутил ответственность за своих солдат и, делая всё, чтобы спасти их, сказал: «За Родину». Тогда он ощутил, нащупал ее.

Он же задавался вопросом: «Что же творится в моей стране… Почему я ползаю по ней… а не хожу…» Это ощущение земли, почвы сопровождает героя на протяжении всего рассказа параллельно с признанием любви к Родине: «Я жутко и безнравственно ее люблю, ничего… не жалея…»

Про переживание «распада почвы», которое сопровождало все девяностые и нулевые, Прилепин пишет в книге «Не чужая смута». Почву подменили на иллюзию: «будто кого-то вырвало нам под ноги». Как следствие – тошнота, потеря надежды, «тоскливый позор». Единственное, что спасало, – это «чувство причастности к своему народу».

Тишин и его товарищи чувствуют линию родства. Она составляет их существо. Например, Рогов после разговора с Безлетовым заметил, что не видит разницы между сегодняшним днем и историей. «Я даже не вижу разницы между собой и дедом моим», – заметил он. По его мнению, настоящее неразрывно связано с прошлым, оно является живым, а не приметой умирания, является самоценным. Он выступает против нигилизма по отношению к настоящему, ведь в каждый момент творится история, история в нем и отражается, как род и семья.

После, когда Саша вел мысленный спор с Безлетовым, он сформулировал, что у того первично разочарование, в жертву которому он приносит страну. Внутренняя пустота отчаяния трансформируется вовне, развертывается всепоглощающей воронкой. Получается, что тот же либеральный философ говорит не столько о России, сколько о себе. Так же и больничный оппонент Саши Лева нечувствителен к этому родству, поэтому выстраивает всевозможные теоретические конструкции о стране. Видит в ее истории лишь кровь и хаос, а отечественная власть для него лишь галерея палачей.

«Всё что происходит внутри нас – любая боль, которую мы принимаем и которой наделяем кого-то, имеет отношение к тому, что окружает нас», – пишет Захар в «Санькя». Вот поэтому Саша бросает Безлетову: «Меня не волнует ваша свобода, меня волнует моя родина, ее почва, ее дети, ее рабочие, ее старики». Так преодолевается тенденция размежевания, розни, прикрываемая собственными интересами, приматом личной свободы.

Самый главный инстинкт – чувство родства, через него дается понимание происходящего, знание о мире. Рационалистический скальпель, интеллектуализм может только расчленять и в этом расчленении видеть и находить исключительно пустоту, замешанную на крови. Собственно, так резал своих лягушек еще Евгений Базаров у Тургенева. Кстати, против этой пустоты выступал и Сергей Шаргунов в своем манифесте «Отрицание траура».

Позволим здесь небольшое отступление. Русский философ Георгий Федотов в работе «Трагедия интеллигенции» писал об «идейности» и «беспочвенности» отечественной интеллигенции. По его словам, интеллигентский идеал «коренится в “идее”, в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемом к жизни как его норма и канон».

Рационализм отечественного интеллигента мало связан с познанием, он практически не познает мир, а «берет готовую систему «истин» и на ней строит идеал личного и общественного (политического) поведения».

Вторая характеристика интеллигенции «беспочвенность» представляет собой «отрыв: от быта, от национальной культуры, от национальной религии, от государства, от класса, от всех органически выросших социальных и духовных образований». В этом плане интеллигент представляется совершенно искусственным явлением, его «отрыв приводит к нигилизму». В нигилизме, как считал Федотов, интеллигентский отрыв трансформируется в срыв: «Срыв отчаяния, безверия от невыносимой тяжести взятого на себя бремени: когда идея, висящая в воздухе, уже не поддерживает падающего, уже не питает, не греет и становится, видимо, для всех призраком». Таковым призраком в ситуации отчаяния, по сути, является прилепинский Безлетов, нигилизм которой проявлен даже в фамилии.

Это обращение к федотовскому диагнозу интеллигенции важно для понимания сути жизненной философии Прилепина. Она исходит как раз из почвы, из инстинкта, человеческой моторики, и для нее невозможно допущение нигилизма. Для него, как и для Саши Тишина, чувство родства «прорастает в человеке уже, наверное, в детстве, и потом с ним приходится жить, потому что избавиться от него нельзя». С этим чувством, как с Родиной, как с женой в библейском смысле, «ты повенчан и будешь жить до конца».

Родина, как Бог, «цельность, единая во времени», она одаривает, но и наказывает, а человеку оставлена свобода выбора: «Быть достойным ее или быть недостойным» («Убью своего адвоката»).

Родство не требует доказательств, это инстинкт, это само его существо. Однажды внутренний голос поставил под сомнение это родство и принадлежность к нему Саши: «А есть ли у тебя самого это самое родство?.. Помнишь, как ты сбежал из своей деревни…» Но это сомнение длилось лишь доли секунды. Дальше пошло четкое утверждение: «Есть. Есть. Только я не знаю слов, чтобы это доказать».

Примечательно, что, как пишет Захар, все эти рассуждения о родстве, которые выпалил Тишин в больничной палате, не были плодом каких-то тягостных раздумий и рассуждений: «Неформулируемое всё это лежало где-то внутри, и сразу сложилось воедино, едва случилась необходимость».

Рассуждая о своем соратнике Негативе, Саша отметил важность того, что «в общий кодекс нормальных, неделимых пацанских понятий» вошло слово «Родина», которое определило его и «союзников» жизнь. Каждый из них обладал ясным «чувством внутреннего достоинства». Так через сопричастие с Родиной генерируется новая порода людей, преодолевающих безотцовщину. Эту Родину они и хотели вернуть себе. Недаром они – «Союз созидающих», противостоящий трухе.

В эссе «Русские люди за длинным столом» Прилепин пишет об ощущении родства с русскими людьми, которые находятся между координатами «мужества и терпения, жалости и злости». Эта родня тяжелая, «но пусть идут к черту все, кто говорит, что нет крови и нет почвы». Всю русскую историю можно усадить за одним столом, в одном доме. Ведь на «семнадцать стариков Русь делится» – как говорил «союзникам» дедушка в деревенской избе.

Через чувство родства с народом начинается процесс делания из него, как из глины, нации, которая есть «задание»: «Задание не для всех. Лишь для тех, кто в который раз рискнет взять на себя ответственность, и артикулировать изначально понятное всем».

В том же эссе Прилепин пишет о «странном ощущении», когда «тебе отзывается всё вокруг тебя». Он ощущает себя в едином хоре голосов, он знает и чувствует каждый по отдельности и всю единую слитную симфонию. И то, что говорит, что пишет, – не плод долгих и тягостных раздумий – это то, что «я так услышал» («Смешная жизнь земная, или Вслух о вечных ценностях», 2006 год). «Самые нужные смыслы обнаруживают себя сами. Чуть позже. Совсем скоро» («Идеологию формулирует марш»), они приходят с этой музыкой, вместе с тем состоянием, когда всё вокруг отзывается. Надо быть чувствительным к этой музыке.

Апофеоз философии слитности, единосущности с почвой, Родиной реализуется в эссе «Я пришел из России». «В России нет современности», «нет времени», поэтому всё происходит здесь и сейчас. История воспринимается в литургическом принципе. Это не линия, растянутая в веках, она одномоментно соприсутствует и вновь и вновь воспроизводится. Поэтому ее можно наблюдать, общаться с ее героями, ощущать, что «Мишка Лермонт и Пашка Васильев – близкие мои». Такие же близкие, как «повстанцы Разина».

Всё это род («семнадцать стариков», составляющих отечественную историю), который передает тепло через ладонь, через отца: «Теплопожатие мудрецов ладонью ищу, как ребенок руку отца». Какая тут безотцовщина может быть?

Автор ощущает свою соприродность России даже на физиологическом уровне: «Русь моя, ребра мои. Сердце внутри» (вспоминается цитата Блока «Русь моя, жена моя», которую начинающий писатель Захар Прилепин привел на Форуме молодых писателей в Липках). Это не территория, а тот же род, тепло ладони которого ощущаешь постоянно. Это «я», переживающее постоянную живую связь с этим родом, несущее его частичку: «Родина моя, родинка на моем запястье, где вена бьет». Так формулируется ощущение единородности.

«Это мое, всё мое. Не продать. Не разменять» – эти слова практически повторяют считалочку Данилы Багрова.

«Наши покосившиеся избы вросли корнями в землю. Каждая зеница ока упадет в тело моей Родины – больше некуда. Мы сотворены для нее»… Как человек, настолько укорененный в свою страну, в свою почву, в свои снега, может воспринимать ту ситуацию, когда ее стали корчевать, когда она стала зарастать сорняками?

«Я пришел из России» – это не фигура речи, а констатация физиологического факта.

В керженском доме висит картина Николая Прилепина, датированная 1986 годом. Поэт Сергей Есенин в огненных сполохах, в рубахе нараспашку. И в груди его река, дорога, осенние березы и храм. Всё это внутренности поэта, срастворенного с Родиной.

В одном из интервью Захар говорит, что Донбасс, по его мнению, исправляет нелепость, которая произошла в начале девяностых. Там он увидел возвращение русского мужчины. Через Донбасс также пролегает линия родства. Распрямляют плечи Гришки Мелеховы, встает последнее советское поколение, лишенное детства или отмеченное проклятием безотцовщины. Есть ситуации, когда поколения стариков отечественной истории оживают, образуя свой полк, действующий через своих потомков в настоящем.

«Моя позиция по Донбассу – она и с Чечней тоже не очень связана. Это как бы связано со всей моей жизнью, потому что для меня это, как и для многих в России, всё случившееся на Донбассе было разрешением всего того комплекса болезненных ощущений, которые испытывали мы, начиная с 91-го года. Всё, что происходило в стране, я воспринимал как колоссальное недоразумение. Недоразумение и унижение. И я, конечно же, в связи с началом пресловутой “Русской весны” чувство, близкое к восторгу, испытал: потому что для меня это возвращение к искомому, к тому, что казалось мне утерянным.

В каком-то смысле, как литературный человек, я вижу в этом возвращение в пространство пушкинских стихов, на тушинскую батарею, в пространство поэмы Есенина “Пугачeв” и поэмы Есенина “Анна Снегина”, в пространство стихов Багрицкого и рассказов Бабеля, в пространство романа Шукшина “Я пришел дать вам волю”, романа “Тихий Дон”, наконец. Все типажи, которые, как я думал, уже не существуют, русские, пассионарные, харизматичные, жертвенные, достоевские – они вдруг ожили. Вот эти пацаны и мужики, которых я там, на Донбассе, увидел в огромном количестве. Как только заехал, я их с тех пор и встречаю, вот уже два года: там 30–40 тысяч ополченцев прошло из России за всё это время. Просто невозможная цифра – я думал, их в природе уже нет. Я был уверен, что осталось пятьсот нацболов и еще какие-то отдельные бодрые старики вроде Александра Андреевича Проханова, а всё остальное население живет в другой совершенно среде, утеряло свой, поэтическим языком выражаясь, огненный дух. И вдруг они невесть откуда появляются, эти Моторолы, эти Мозговые: для меня всё это было счастьем. Гришки Мелеховы и персонажи “Слова о полку Игореве” на Руси не перевелись – еще бы не счастье. Я абсолютно так это воспринимаю – очень пафосно и вовсе этого не стесняюсь, я вдруг увидел: вот он русский человек, он есть, он в силе» (http://actualcomment.ru/zakhar-prilepin-my-obyazany-vyigrat-1606141834.html).

И там же: «Вот это пресловутое чувство, которое новейшими учеными отрицается, чувство Родины, чувство причастности, чувство того, что психотип и генотип в тебе русский живет – оно безусловно существует, и люди вдруг в одну секунду понимают, что: это мой кровоток, моя земля, мое кровное ощущение, я растворен здесь и за это несу прямую ответственность. И вдруг мгновенно вскипает бешенство: кто смеет отрицать мое право говорить на родном языке? Потому что язык – это не набор слов, это набор кодов, который связывает тебя с прошлым и будущим. Это твой личный ключ к твоей душе, растворенной в твоем народе».

На Донбассе писатель увидел не только персонажей русской классики. В Луганске он встретил прототипа главного героя романа «Санькя» Гришу Тишина – «легендарного нацбола, пришедшего в партию лет в двенадцать, он был такой “сын полка”». На Донбасс Григорий Тишин приезжает уже не первый раз. Он из того советского поколения, которое вовсе не идеологическая категория. Это поколение, влиявшее на историю и делавшее ее, ведь советское, по словам Захара, это «апофеоз народного участия в истории. И в самом высоком смысле, и в самом дурном» («Сортировка и отбраковка интеллигенции»).

Про утерянное в свое время поколение, про разрыв линии родства Прилепин писал, к примеру, в рассказе «Славчук», который вошел в сборник «Ботинки, полные горючей водкой». Захар рассказывает, что Славчук должен был родиться негром, и удивляется, как у родителей «родился этот белый, грациозно передвигающийся, спокойный и сильный негр, я не знаю». Он был яркий, работящий, любил покрасоваться и сыграть на публику, крутя в руке трость. Бандитствовал и был расстрелян в машине.

Весь рассказ написан ради последнего предложения: «Не было в нем никакого смысла». Так яркие пассионарные мужчины теряли смысл жизни, сами превращаясь в ничто и пропадая ни за что. Тенью прошли по жизни, не оставив ни следа, ни потомства. Многочисленные подобия Артема Горяинова из «Обители», который убил отца, а в финале превратился в опустошенный призрак. Можно вспомнить здесь еще двадцатилетнего Егора Корнева, который пропал после «мокрухи» в романе Сергея Шаргунова «1993». Вообще есть большие перекрестия этих двух периодов отечественной истории ХХ века, начало и финал которого ознаменованы разрывом линии родства.

Мужчины без смысла, падшие. Сильные люди с собирательным корнем в прозвище шли по жизни в пустоту, сами были ее производными. В этом смысле вполне понятно, что тот же Донбасс для Прилепина является в том числе и феноменом восстановления мужчины, который начал обретать смысл. Там линия стала восстанавливаться.

«А мы местные. Мы тут будем обитать и впредь» – этими словами Захар завершил свое эссе «Убью своего адвоката».

Чтобы род продолжался, должны быть дети. Много детей. Четыре ребенка от одной жены. Так сам Захар продолжает вести линию родства. По его словам, именно дети – наша национальная идея. В них поколенческая связь, цельность Родины, которая «едина во все времена». В них – детях – наше национальное спасение («Национальная идея? Мы уже придумали»). Дети – всегда надежда на спасение и у Сенчина.

Много детей – это вопрос перспектив, вопрос жизни, выживания: «Американцы тут сделали масштабное исследование и пришли к выводам, от которых мы старательно бежим: Россия – с нашими кошмарными темпами вымирания – не сможет контролировать свою территорию уже через тридцать лет. Думаете, стоит подождать, чтобы убедиться в этом самим? А я вот думаю, что не стоит» («Лимит на революцию исчерпан»).

«Русский Рэмбо» Моторола (Арсен Павлов), убитый в октябре 2016 года в Донецке, мечтал о шести сыновьях и одной дочке. Мечтал «делать детей и воспитывать их». Так о нем высказался публицист Дмитрий Ольшанский: «Моторола был веселый солдат. Оживший Василий Теркин двадцать первого века; маленький, смешной вроде бы, а на самом деле опасный хищник, сломавший хваленых киборгов и весь горе-миф про донецкий аэропорт.

Но главное все-таки другое.

Главное то, что Моторола был удавшийся, состоявшийся русский человек.

Это был русский человек, вырвавшийся из идиотизма и бессмыслицы, из повседневной провинциальной мужской алкотоски – и занявшийся тем, что действительно умел делать.

Атаковать, побеждать, дразнить смерть.

Наш народ устал быть ненужным.

Так вот он пришел из пустоты, откуда-то с автомойки, – и сразу стал нужен.

Немножко разбойник, конечно, – но разбойник во славу России и государя, как любой атаман Платов или казак Ермак во все времена.

Словом, национальный герой.

Пушкину бы понравился Моторола. Пушкин таких любил.

Ну а мы и подавно».

Простой русский парень, выросший на обломках великой страны, посреди буйствующего распада, но преодолевший эту пустыню. Как Саша Тишин, знавший о главном. О войне и мире. Но выбирающий жизнь, будущее, детей. Дающий надежду.

Моторола в 15 лет остался сиротой и воспитывался бабушкой. Сирота выстроил род. Это очень символично. У него был девиз: «Считаешь себя русским – построй крепкий дом, построй крепкую семью, защити родину».

Данила Багров, Саша Тишин, Арсен Павлов, Михаил Толстых – русские мужчины, через самопожертвование, преодолевшие безотцовщину, пустыню и повсеместный распад. Те самые мужчины, на которых Русский мир держится. В них – дух истории.

Поедая собственную душу

В 2006 году в отношении Захара Прилепина в ряде СМИ началась травля (сейчас ему уже не привыкать, цунами обличений накатывают регулярно, но тогда он еще не встал на крыло и всё могло закончиться совершенно непредсказуемо). У одного их молодых людей, которые устроили 21 августа взрыв на Черкизовском рынке в Москве, студента Ильи Тихомирова, был найден роман «Санькя» и материалы по пиротехнике. Тогда в СМИ роман называли «своеобразным литературным путеводителем по деятельности и идеологии Национал-большевистской партии». Его главный герой «с гранатометом в руках участвует в захвате здания администрации города, вместе с соратниками из “Союза созидающих” учиняет погром, разбивая торговые лотки, витрины магазинов, поджигая машины» (http://polit.ru/news/2006/08/25/sh). Самого Прилепина называли даже «гауляйтером нижегородского отделения НБП», а также «цитрусовым революционером».

«Комсомолка» писала о романе: «Этот опус о деятельности красно-коричневых маргиналов с подачи Лимонова едва не стал лауреатом премии “Национальный бестселлер”. И нет ничего удивительного в том, что опрос среди студентов вузов, где учились обвиняемые во взрыве на Черкизовском рынке, показал: такие книжки пользуются среди молодежи особой популярностью. И стоит ли удивляться, что скандальный лозунг нацболов “пытать и вешать, вешать и пытать” стал применяться на практике?»

«Так кто подлец, Захарушка? Те, кто написал о влиянии ваших книг на умы подрывников? Или те, кто сделал из нормальных русских мальчишек убивцев и душегубов, окутав разорванные в клочья человеческие тела романтическим флером “революционной необходимости”?» – вопрошал некий автор под псевдонимом Невский.

Тогда же вышла статья с заголовком: «“Санькя! Айда на Черкизовский”. Рынок взорвала идеология НБП?»

Об этой истории и обвинениях писал сам Захар в эссе «Кто виноват – Колобок?» Тогда, в 2006 году, когда у автора за плечами были всего лишь две книги и весьма скромная известность, такой скандал вполне мог привести к печальным последствиям.

Роман «Санькя» выделялся не столько революционно-протестным пафосом с примесью романтики, правдой характеров и типичными обстоятельствами, сколько неприметной харизмой, обаянием главного героя. После затяжного безгеройного периода литературы, когда на передний план вышла инфантильная, самозамкнутая личность, бесконечно рефлексирующая по поводу и без, прилепинский Саша Тишин стал глотком свежего воздуха.

Внешнему и явному бунту героя прилепинского романа «Санькя» предшествует внутренняя брань, преодоление опустошенности, душевной пустыни молодого человека, выросшего в новой России, личность которого формировалась вместе с корчами, муками становления еще не до конца оформившейся, во многом уродливой государственности, изувеченной новыми реалиями.

Однажды с похмелья Саша Тишин проснулся с вопросом: «Какой я?»

Вопрос для него неожиданный и принципиально важный. У него, как и у автора, не было привычки к рефлексии, он «никогда не занимался самокопанием». Еще бы! Когда обрублены все пути отступления, когда семья, прошлое личное, прошлое рода, «я» личности – всё предано забвению. Ты снежным кубарем несешься вперед. Твоя личность – словно зеркало, на которое наступили сапогом, состоит из кусочков разноцветной смальты, из них еще нужно постараться собрать нечто, похожее на картину: «силясь рассмотреть себя в осколках, можно было увидеть лишь непонятные черты, из которых никогда не составить лица». До этого экзистенциального ощущения внутреннего хаоса Саша, по сути, плыл по течению, жизнь шла по накатанной: не совершил «откровенной подлости», «не пережил ни одного унижения», «всегда были друзья. Всегда были девушки», то есть жил, как все. И вот от этого шока осознания, через отказ от себя прежнего, от инерционного образа жизни, признанного обществом, которое, судя по всему, было вполне благосклонно к Саше, он совершает тягостное, мучительное перерождение. Перестает быть пассивным. Теперь только он – Саша Тишин – центр всего и от него всё зависит. Вся космогония этого мира завязана на нем.

Ослепление чуждым миром, как и чужая воля, преодолевалось долго, непросто. Через разрушение стереотипов, жестокое избиение, через выполнение втемную заданий «союзников», пока две бутылки знаменитого молотовского коктейля не стали оттягивать внутренние карманы его куртки, пока он не стал самостоятельно рушить кривые зеркала навязанной и агрессивной реальности.

Поиск самосознания, внутреннее домостроительство героя происходит через единение с общностью – полумаргинальной организацией «Союз созидающих». Этот «Союз» врывается в роман на первых же его страницах, где развертывается картина московского погрома. Здесь обращает на себя внимание описание самих «союзников». В самом начале это некое неделимое целое: «Непонятные, странные, юные, собранные по одному со всей страны, объединенные неизвестно чем, какой-то метиной, зарубкой, поставленной при рождении». Особый акцент Прилепин делает на общую особенность всех этих ребят: они «непонятные, странные», они иные. Далее в общем портрете проявляются индивидуальные единицы этой общности: Матвей, Яна, Саша.

При первом своем появлении в романе Саша Тишин не предпринимает активных действий, он довольно пассивен. Однако затем и сам обретает действие, его также заражает окружающая стихия. Обретение своей воли, своего голоса происходит на всем пространстве романа.

Взрыв собственного самосознания – это и есть политика, ведь это не что-то совершенно чуждое «внутреннему человеку» Саше Тишину. Ведь не случайно его дело «никогда не было политикой, но сразу стало тем, наверное, единственным смыслом, что составил Сашину жизнь». Еще в самом начале романа, когда колонна «союзников» скандировала «Любовь и война!», Саша изменил для себя этот лозунг и кричал: «Любовь, любовь!» С этим словом идет сам автор своей дорогой счастья.

Первый митинг, переросший в беспорядки в Москве, лишь попробовал город на зубок, и он оказался колоссом на глиняных ногах «слабым, игрушечным – и ломать его было так же бессмысленно, как ломать игрушку – внутри ничего не было – только пластмассовая пустота». Московская акция сама по себе малозначима, она имела смысл в первую очередь для самоидентификации героя. Это был познавательный период его взросления. Город слаб, поиск смысла здесь ни к чему не приводит, он – лишь искусная имитация реальности. В преодолении этого разочарования Тишин едет в деревню, где у него – умирающий дед с бабушкой да воспоминания о детстве. О том времени, где не было пустоты, а оставлено, прибережено до поры что-то крайне важное и значимое.

О деревне Санькиного детства Прилепин пишет, используя традиционные для литературы образы-символы «моря, мореплавания». Она «отчалила изрытой, черствой, темной льдиной и тихо плыла», и плавание этой льдине предстоит недолгое, ее темная субстанция уже готова раствориться в бескрайней стихийной пустыне. Не только внешний мир враждебен ей, но и сама она неспособна уже к жизни, потому что вырвана, отколота от привычной среды. Это затерянный Ноев ковчег, давно уже обветшавший и медленно разрушающийся.

Саша приезжает в деревню, чтобы еще раз подтвердить для себя связь, чтобы идентифицировать себя с ней. Эта льдина в равной мере есть и он сам – маленький осколок, отколовшийся в ходе ее неумолимого таяния. Для Тишина крайне важно восстановить ассоциативный ряд, связывающий настоящее с прошлым, найти причал для тающего айсберга.

Первое, что ему попадается на глаза в деревне, – бабушка, коротающая время на лавочке, и играющий рядом ребенок. Оба они «словно находились в разных измерениях» – констатирует автор. Бабушка поведала о том, что произошло в деревне. Рассказ свелся к длинному мартирологу: тот умер, тот разбился либо удавился. Символ этого состояния – женщины в черных платках, похоронившие своих бесшабашных сыновей, которые в круговороте бессмысленного существования сжигают свои надежды, свое будущее.

Следствие этой внутренней разделенности поколений – запустение, умирание деревни, которое, что очень показательно, проявляется и внешне, через вид той же улицы «пустынной, темной и грязной». Этот ребенок и старушка, которые рядом и одновременно чудовищно далеки друг от друга, есть особая проекция Санькиного внутреннего мира, который во многом неосознанно стремится к преодолению разобщенности.

Тишин – блуждающий осколок, его «деревенская порода», связи с малой родиной «давно сошли на нет». Этот факт особенно печален, так как деревня есть проекция, микрообраз центрального понятия аксиологии героя – Родины. Именно в деревне у Тишина наиболее отчетливо возникает мысль о «чувстве родства», которую он высказывает в одном из диалогов. Только через это чувство, во многом бессознательное, обретаемое в детстве и проносимое через всю жизнь, достигается «понимание того, что происходит в России». У тех же «союзников» «чувство родства» развивает ощущение «внутреннего достоинства».

Ощущение одиночества преодолено, ведь «какое может быть одиночество, когда у человека есть память – она всегда рядом, строга и спокойна». При всей своей видимой разобщенности, при всем анархизме и оппозиционности по отношению к миру Тишин далеко не одинок, он постоянно ощущает себя частью целого. Причем не просто частью, но его хранителем: «Только один он, Саша, и остался хранителем малого знания о той жизни, что прожили люди, изображенные на черно-белых снимках, был хоть каким-то свидетелем их бытия». Прошлое уходит вместе с родней далекой и близкой, свидетельства о жизни, которых остались запечатленными на фотографиях, информация об этой жизни, знание о «семейном иконостасе», его генетический код остались только у него. Саша – хранитель семейного предания. Причем семья у него не исчерпывается близкородственными узами – это отношения, которые он, блудный сын, стремится наладить с миром.

В «Саньке» центральными диалогами становятся беседы Тишина с бывшим учеником его отца, преподавателем философии, а ныне советником губернатора Алексеем Безлетовым. Философ-чиновник исповедует, условно говоря, особый либеральный нигилизм. Позиции неприятия существующего порядка вещей Саши, противопоставлена точка зрения, что никакого порядка и нет, как, впрочем, нет ничего такого, о чем можно было бы сожалеть. Советник-инквизитор XXI века заявляет: «Здесь нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь даже почвы нет… И государства нет». «Твой народ… невменяем», – удар за ударом наносит Безлетов Саше, будто искушает его. Страны никакой нет, людям лишь надо дать дожить «спокойно по их углам».

Следующий вывод из подобного нигилизма – человекобожеский проект: лепить из ничего, из своего собственного материала всё что угодно по личному разумению, внушить народу то, о чем с восторгом заявляет герой платоновского «Котлована»: «Я же – ничто!» Таковы реальные выводы из безлетовских либеральных пристрастий. «Народ перестал быть носителем духа», «Россия должна уйти в ментальное измерение», то есть стать особого рода мифологемой, которая не имеет ровным счетом никакой связи с реальностью. Против этого перехода в ментальное измерение и протестует Саша, пытаясь обозначить территорию реальности, против превращения людей в глиняную консистенцию, из которой можно лепить всё что угодно.

Безлетов смотрит на всё, словно орудуя философско-эстетическим скальпелем – именно так ему удобно воспринимать и «Союз созидающих» как «эстетический проект», новый свежий продукт, который доставили в супермаркет, особый перформанс, призванный шокировать общественность. Он сторонник базаровской посылки расчистить плацдарм, напалмом выжечь территорию, чтобы на этой площадке сконструировать что-то принципиально новое. Он – конкистадор, несущий весть о новой цивилизации огнем и мечом, все прочие для него – никчемные аборигены, временное препятствие на пути. Один из «союзников», Рогов, так прокомментировал реплики Безлетова: «Саш, ты заметил, он ведь тебя, да и всех нас, считает айсорами, которые обувь чистят, а себя хранителем русского духа…» Безлетовская идеология сильно отдает сектантством с четким делением на профанное и сакральное, «третий мир» и «золотой миллиард» и обозначением особого эзотерического пространства для посвященных – «хранителей». Он – мистагог несуществующего культа; отрицая разумные основания и саму реальность окружающего, он сам подвержен тлетворному духу разложения, пустоты.

Саша – хранитель родовой памяти, Безлетов – форпост легитимизированной пустоты. Наблюдая, как он с аппетитом ест суп, Тишин замечает: «В этой стране революции требует всё», иначе попросту невозможно избавиться от той же пелены безлетовской философии.

Революция у Прилепина имеет скорее созидающее значение. Революция Тишина во многом происходит из-за затухания семейно-родовых уз. Индивидуалистический мир предельно агрессивен по отношению к традиционным ценностям. Человек в нем одинок, взаимоотношения между людьми в лучшем случае поддерживаются товарно-денежными отношениями. Вот поэтому в революции Санька Тишин видит последнюю опору. Для него она – лекарство порушенному миру.

Революция – осознание самости, динамика взросления Саши, которое стало путем к очевидности, к осознанию несложных и понятных истин. Эти истины априорны, они не обсуждаются: «Бог есть. Без отца плохо. Мать добра и дорога. Родина одна». Такова простая и естественная система ценностей, с которой Тишин легко пришел к «союзникам», ведь «всё остальное к тому времени потеряло значимость»: власть не интересовала, «к деньгам относился просто», из семьи осталась практически только одна мать.

Революция Саньки – тоска по семье, по родине, живые связи с которой всё более затираются, превращаясь в малозначащие автоматические лозунги. Его порыв к ней – это попытка вспомнить, попытка установления родства если не с семьей, то пусть с эфемерной пока еще Родиной, усилие, которое достигается ценой жертвы, личной жертвы. В одном из своих дневников Федор Абрамов оставил замечательное высказывание: «Самопожертвование как высшее проявление русской красоты». Подобной красотой светится и Саша Тишин.

Осенью 2015 года сам Прилепин так говорит о необходимости революции: «Нужна ли сегодня революция? Думаю, нет. Иногда почему-то считают, что если какие-то изменения происходят в стране, я должен быть за них. Мои взгляды сложились в разгар девяностых годов. Тогда была совершенно другая ситуация в стране. И тогда же возник круг моих товарищей-революционеров. Большая половина страны верила, что всё нужно сломать и построить что-то новое. Потом мы поняли, что Европа не является Меккой человечества, что у России свой путь и ее ждут колоссальные перемены. Мы побывали в Румынии, Болгарии и других бывших соцстранах и поняли, что там происходит на самом деле. Но это понимание приходило постепенно… От своих радикальных взглядов тех времен я не отказываюсь, на тот момент они были актуальны. Я воспринимаю себя как санитара леса. Я бы хотел, чтобы нас слышали, чтобы господин президент, правительство на нас реагировали, поэтому чуть громче говорю. Если они нас слышат, то наша деятельность не напрасна.

Сегодня Россия находится в таком состоянии, что ей не нужны радикальные перемены. Я в этом абсолютно убежден. Но говорить о том, о чем я говорю, продолжу. И даже не буду подмигивать нынешней власти, чтобы они не подумали, что это всё не всерьез. Я буду говорить так, чтобы они меня слышали…» (http://rostov.mk.ru/articles/2015/10/09/sanitar-lesa-zakhar-prilepin.html).

Человек в прилепинской интерпретации – микрокосм, но неукрашенный, неупорядоченный с зияющими пустотами внутри: «Это огромная, шумящая пустота, где сквозняки и безумные расстояния между каждым атомом. Это и есть космос». И в то же время мир, окружающий нас, есть проекция нашего сознания. В этом плане структура мироздания может восприниматься как взаимосвязанная система отражений: «И мы точно так же живем внутри страшной, неведомой нам, пугающей нас пустоты. Но всё не так страшно – на самом деле мы дома, мы внутри того, что является нашим образом и нашим подобием. И всё что происходит внутри нас – любая боль, которую мы принимаем и которой наделяем кого-то, – имеет отношение к тому, что окружает нас».

Эта интуиция, это переживание Прилепиным сформулировано практически в духе православной традиции. Вспоминается образ, довольно распространенный и часто используемый в святоотеческой литературе, который приводит, в частности, философ Семен Франк: «Подобно тому, как листья дерева отделены и как бы обособлены друг от друга, непосредственно не соприкасаясь между собой, но в действительности живут и зеленеют только силою соков, проходящих в них из одного общего ствола и корня, и питаются влагой общей почвы, так и люди, будучи вовне обособленными, замкнутыми друг от друга существами, внутренне, через общую связь свою с всеобъемлющим Источником жизни, слиты в целостной единой жизни» («Крушение кумиров»).

Христианское учение свидетельствует о человеке как вершине творения. Он – главное доказательство единения миров. Единство мира чувственного и умопостигаемого иллюстрирует, по мысли преподобного Максима Исповедника, «человек, состоящий из души и тела». Единство миров утверждено законом Творца, согласно которому их «дружественное родство» обладает неизменно большей силой, чем их личные свойства, индивидуальные качества, ведущие к разделению, дифференциации миров. Исходя из этого, Максим Исповедник подходит к необычайно важному утверждению, что «сущие, согласно единообразующей связи, принадлежат скорее друг другу, нежели самим себе».

В отечественной литературе Нового времени всегда была актуальной попытка разрешить извечную проблему примирения интересов «я – мы», личного, интимного и общего, доказать, что здесь нет ведущего и нет ведомого, а есть последовательная причинно-следственная связь, как и в любви: «я» становится «мы», а «мы» – «я». С точки зрения христианина, всё в мире особым образом организовано, взаимосвязано, соединено. Всякая дифференциация явлений, всякое деление на индивидуальности возможно лишь только во внешнем созерцательно-чувственном плане. Органы чувств не в состоянии уловить все внутренние скрепы явлений, которые раскрываются через нравственную философию – «умное зрение». Только «умное зрение» дает представление о мире как системе зеркал, где всё отражается во всем. Отсюда – состояние любого звена в этой связке прямо влияет на все остальные. Вопрос ставится о способности ретранслировать исходное изображение, в котором, будто в зеркале, видится «слава Божия» (Максим Исповедник), без каких-либо искажений, искривлений, поскольку они с нарастанием передаются дальше, внося диссонанс, хаос, противоречия в общий единый строй. Так, например, частный грех отдельно взятого человека может стать первопричиной кровопролитной войны, уносящей жизни десятков тысяч.

Таким образом, христианское учение утверждает мысль о том, что каждый в ответе за всё и всех. Нет чужого несчастья, чужого горя, чужого преступления. И любое исправление возможно только через очищение, то есть возвращение вспять через источник искажения к первоначалу – чистому незамутненному образу. Так, к примеру, Федор Абрамов в своей «Чистой книге» сравнивал человека с кораблем, который «обрастает ракушками, водорослями, тиной. И ему надо время от времени очищаться. Самое надежное и самое действенное очищение – религия, искусство, простое человеческое слово».

Осознание этих взаимосвязей рождает не фатализм – слепое поклонение внешней, неподвластной тебе силе, а ощущение собственного долга, особого предназначения, призвания в жизни. Так Прилепин пишет, что Саша Тишин обладал твердым знанием, «что ничего не избежать, он, Саша, всё сделает, до конца. Словно это уже вне его воли и вне его власти – как приговор». Жизнь посвящена высшей идее, высшему долгу, ради которого личное благополучие, личное счастье должно быть принесено в жертву – ко всему этому он пришел путем свободного выбора.

Последнее описанное в романе действие Саньки: он положил в рот нательный крестик. Именно в этот момент жизнь главного героя стала наполняться смыслом, изничтожая кромешную внутреннюю пустоту, искоркой вспыхнула мысль: всё «вот-вот прекратится, и – ничего не кончится». Если до этого в той же ситуации сопоставления своего «я» и России он ощущал свою внутреннюю вторичность и даже случайность, то теперь – истинное безусловное родство с миром, в котором малый человек становится краеугольным камнем всего. Он – его творец.

Санька Тишин – традиционный странник-правдоискатель, исследующий болевые точки, которые появились на теле страны, душе человека. Это правдоискание всегда сопряжено со страданием, трагизмом. Не герой таков, что не может нигде прижиться, а сама почва, которая и в головах перестает быть плодородной, она выдувается ветром, утрамбовывается катком, закатывается в асфальт ложных целеустановок. Именно поэтому в романе прорисована ситуация неустроенности героя, он пребывает в некоем вакууме. Тишин вне города и деревни. Уже практически ушло, ускользнуло прошлое, а будущее под большим сомнением. Он одинок, потому что – деятель, трудник нового мира.

Герой, как и все «союзники», бесприютен. Об этом говорит и древний дед, встреченный в случайной избе на пути в деревню: «В сердцах ваших все умерли, и приюта не будет никому». Саша находится в некоем промежутке и никак не может прибиться к какому-то берегу, ведь сами координаты берегов размыты. Он между прошлым и настоящим, между семьей: дедом с бабушкой, почившим отцом и матерью, – и, с другой стороны, группой, партией, идеей, с которой также слитно связан еще от рождения.

Прилепинский Тишин ведом четко осознаваемым знанием: ты последний хранитель родовой памяти, ты – мостик в образовавшемся провале между прошлым и будущим и именно от тебя зависит, каким будет завтра.

Долгое время нам повторяли, что никакая идея не стоит даже самой малой жертвы, Саша же демонстрирует приверженность не мумифицированной, но живой идее, которой являются семья, род, Родина. Да и он сам, его личность, замешана не на постулате эгоистической вседозволенности, а на глубоко переживаемой мистической взаимосвязи с миром. Он отстаивает право на протест, на открытый ясный взгляд на мир, на возможность собственного суждения. Через жертвенность, через отрицание себя, он приходит к обретению своей истинной самости, своего голоса: «Я, Саша Тишин, считаю вас подонками и предателями! Считаю власть, которой вы служите, – мерзкой и гадкой! Вижу в вас гной, и черви в ушах кипят! Всё! Идите вон!» Голос этот созвучен голосу древнерусского юродивого, обличающего власть имущих, он избавляет от тотального гипноза навязанных стереотипов.

Тишин себя называет «проклятым». Герой – творец нового мира, и его художественный жест, как правило, радикальный, это прорыв застоявшейся заскорузлой реальности, разрушение стереотипов. Это самоубийственный шаг.

«Такие, как ты, спасаются, поедая Россию, а такие, как я, – поедая собственную душу, – неистово чеканит Саша во время последнего диалога с Безлетовым в захваченной администрации губернатора. – Россию питают души ее сыновей – ими она живет. Я ее сын, пусть и проклятый. А ты – приблуда поганая». Выражение «приблуда поганая» явно не из словаря Тишина, его устами говорит сама твердь земли русской, деревенские старики, с которыми он именно здесь стал одним целым.

Сам автор в одном из интервью сказал: «У меня сложилось ощущение, что Россия жива, пока в ней есть проклятые». «Проклятый» – это еще и непонятый, иной, лишний человек XIX века. Инаковость не всегда воспринималась в значении изгойства, она может характеризовать человека, свободного от пороков общества и через это получающего право предписывать ему норму, высказывать правду без обиняков. Такой во многом была роль в средние века христианского аскета – «странника и пришельца в этом мире».

Вопрос о разграничении проклятости, отверженности и, с другой стороны, святости, подвижничества, на самом деле очень тонок. Так, по некоторым свидетельствам в будущем, пройдя через монастырь, Алеша Карамазов Достоевского должен был стать революционером. Федор Абрамов в неоконченном романе «Чистая книга» также показывает нам радикальную эволюцию одного из своих героев – младшего сына в семье Порохиных Гунечки. Вначале это был очень богомольный молодой человек, готовился в монахи, но позже революция завлекла его, захотел он Царство Божие организовать. В 18 лет Гунечка записался добровольцем и был убит в первом же бою.

Кто же такие «проклятые» люди, заключают ли они в себе основные поколенческие признаки или их можно воспринимать как казус, исключение из правил – это еще вопрос. Однако некоторые их штрихи после знакомства с Сашей Тишиным отметить можно. Для них характерны устойчивое переживание включенности в целокупный исторический контекст нации, а также тоска по близкому историческому прошлому, с которым связано детство героя. Оно ушло естественным образом посредством временной изменяемости, но также и насильственно: изменился общественный строй, уклад жизни, произошла ротация системы ценностей, разрушена мощная держава. Молодое поколение, сформировавшееся на этом сломе эпох, зачастую воспринимает эту трансформацию так же болезненно, как раскол семьи, уход близкого человека (смерть отца Тишина, умирающий дед).

Традиционно слом эпох, коренные исторические, формационные изменения в литературе показывались через историю семьи, смену ее поколений. У Прилепина обрисована ситуация после, когда уже и семьи-то практически нет. Осталась лишь память, которой во многом и живет Тишин, как герой Гайто Газданова («Вечер у Клэр»), потерявший после революции родину, восстанавливает ее только по воспоминаниям.

Интимно-личностные переживания преодолеваются (недаром Тишин крайне редко предается рефлексии), молодой человек вырастает до осознания себя частью некой новой неформальной общности, лидером и вождем которой он готов стать. Это право ему дается через переживание исторического единства. У Тишина происходит обретение чувства живой истории и взаимосвязи с миром. Он связан не только с семьей, малой историей, время которой обозначено рамками хронотопа его жизни, но и включен в большую историю рода, страны, духовное единство с которой всё более ощущает. Поэтому он очень остро ставит историософские, онтологические вопросы. Его задача – внести порядок в хаотизированный строй мира, что достигается через личную жертву.

Отсюда проистекает видимый радикализм героя, который, как ни странно, является следствием его традиционализма. Он лермонтовский «Листок», только не собственной волей, а насильственно сорванный с дерева: вырос, воспитан в стране с определенной системой ценностей, которую контрабандой пытаются изменить, подменить. Если Безлетов свыкся с этой ситуацией, повторяя «нет ничего», то Тишин протестует: если нет, то по крайней мере было, а раз было – значит, забрали, значит, можно вернуть…

Миссия «проклятого» героя – восстановить баланс и полноту, преодолеть разломы и пустоту. В финале романа призрак либерализма, который символизирует Безлетов, выброшен в окно. После этого жеста Саша Тишин с нательным крестиком становится символом нового-старого ментального этапа в жизни страны, когда она, ее народ, история будут рассматриваться в своей совокупности, а не в ложной хаотической дробности. Для этого и нужно преодолеть призраки дня нынешнего и вспомнить историю рода, найти себя, что и пытается, по мере сил, сделать Санькя.

Письмо писателя вождю

Когда в июле 2012 года Сергей Шаргунов и Захар Прилепин пришли на сайт «Свободная пресса» и возглавили его (Сергей стал главным, а Захар шеф-редактором), в кратком слове «К читателю» (http://svpressa.ru/society/article/56594/) они пообещали «побуянить». Отметили, что их взгляды, которые они никогда и не скрывали, «сверкнут читателю навстречу».

Реализация обещанного не заставила себя долго ждать. Вначале Шаргунов выступил с разъяснением, почему он подписался под письмом в защиту «Пусси Райот», за что на него обрушил громы ярости священник Сергей Переслегин. Потом Прилепин взорвал настоящий фугас: 30 июля было опубликовано «Письмо товарищу Сталину» (http://svpressa.ru/society/article/57411), в котором он отмежевался от либеральной общественности, причем в самой жесткой пародийной и ярко-эмоциональной форме.

Это сейчас он то и дело предлагает всем желающим поругаться, но тогда это его «Письмо» было расценено как гром среди ясного неба. Прогрессивная общественность до последнего надеялась, что молодой писатель наиграется в патриотизм и всё равно пойдет по тропинке многих. Поэтому до поры «прощали» ему национал-большевизм и не обращали внимания на полет советника-либерала в окно. Но с этим «Письмом» Рубикон был перейден. Дальше он только всё больше и четче обозначал свою позицию, объясняя, «почему я не либерал».

«Письмо» написано от лица этой самой либеральной общественности, а Захар якобы стал лишь почтальоном, который транслировал основные либеральные штампы. Это письмо-удар оказалось ощутимее еще и оттого, что сам Прилепин с самого начала своего творческого пути был вполне обласкан этими самыми либералами, которые постоянно отмечали его произведения, выделяли автора среди прочих. Лишь немногие, такие «адаманты» либеральной идеи, как литературный критик и заместитель главного редактора журнала «Знамя» Наталья Иванова, всегда относились к Захару со стойкой подозрительностью. И в этом контексте письмо – это, конечно же, сожженные мосты, за это не прощают, а автора масштабом поменьше и менее харизматичного попросту растаптывают.

Собственно, что такое это письмо? Либеральное «мы», пышущее злобой, высказывает Сталину свои претензии:

«Мы поселились в твоем социализме.

Мы поделили страну, созданную тобой.

Мы заработали миллионы на заводах, построенных твоими рабами и твоими учеными. Мы обанкротили возведенные тобой предприятия и увели полученные деньги за кордон, где построили себе дворцы. Тысячи настоящих дворцов. У тебя никогда не было такой дачи, оспяной урод».

Но особый «зуд» происходит оттого, что «втайне мы знаем: если б не было тебя – не было бы нас», поэтому благодарность подменяется ненавистью. Ненависть легитимизирует «либеральное» настоящее и ставит крест на темном страшном сталинском прошлом: «Поэтому мы желаем обставить дело так, что мы как бы и не брали у тебя взаймы, а заработали сами, или нам кто-то принес в подарок сто кг крупных купюр, или они валялись никому не нужные – да! прекрасно! валялись никому не нужными! и мы их просто подобрали – так что, отстань, отстань, не стой перед глазами, сгинь, гадина».

Ради этого оправдания себя либеральная публика форматирует историю, производит и навязывает ее альтернативные варианты, причем в крайне жесткой форме: «Мы придумываем всё новые и новые истории в жанре альтернативной истории, в жанре мухлежа и шулерства, в жанре тупого вранья, в жанре восхитительной и подлой демагогии». И потом приводится ряд примеров этого жанра: от Победы, которая была добыта якобы вопреки Сталину, до того, что он обезглавил науку, армию и не договорился перед войной с «западными демократиями». Здесь в череде этих штампов Прилепин проговаривает основную мысль, которой, собственно, и посвящено письмо: «Мы говорим – и тут редкий случай, когда мы говорим почти правду, – что ты не жалел и периодически истреблял русский народ. Мы традиционно увеличиваем количество жертв в десятки и даже сотни раз, но это детали. Главное, мы умалчиваем о том, что самим нам нисколько не дорог ни этот народ, ни его интеллигенция. В сегодняшнем семимильном, непрестанном исчезновении населения страны и народной аристократии, мы неустанно и самозабвенно виним – какой очаровательный парадокс! – тебя! Это ведь не мы убили русскую деревню, русскую науку и низвели русскую интеллигенцию на уровень босяков и бастардов – это, не смейся, всё ты… В крайнем случае, в отмирании русского этноса мы видим объективный процесс. Это ведь при тебе людей убивали, а при нас они умирают сами. Ты даже не успевал их так много убивать, как быстро они умирают сегодня по собственной воле. Объективность, не так ли?» По сути, в этом основная соль всего письма, которое есть не что иное, как боль по этому «отмиранию русского этноса», а всё остальное есть не что иное, как обрамление, прикрытие этой мысли.

Ну а в завершение, естественно, проклятия, которые шлет та самая либеральная публика: «Мы очень стараемся и никак не сумеем растратить и пустить по ветру твое наследство, твое имя, заменить светлую память о твоих великих свершениях – черной памятью о твоих, да, реальных, и, да, чудовищных преступлениях. Мы всем обязаны тебе. Будь ты проклят».

«В глазах “новых учителей” русская культура – это “плохая” культура, строить ее нужно заново, как бы на пустом месте» – я очень люблю эту цитату академика Александра Панченко. Правда, говорил он это применительно к XVII веку, да и выражение «новые учителя» не обозначает принадлежности к какой-либо народности. Тогда «плохую» культуру предполагалось исправить через просвещение русских – в наше время на просвещение никто не надеется, его выхолащивают. Процесс вымирания, говорят, естественный. Происходил и происходит он параллельно с растаскиванием остатков былой мощи и богатства великой страны. Надо расчистить плацдарм – патетически блистал своей риторикой Базаров. Здесь нет ничего, пустота, дикая степь. Такова и сегодня логика «порчаков», проповедников пустоты.

Понятно, что комментарии к письму на самом сайте были диаметрально противоположны: от «Прилепин хам», «мразь ваш Прилепин и всё врет» до: «Спасибо за правду! Очень порадовали искренность и смелость. Говорю за себя – я этого очень долго ждала. Так называемая интеллигенция, присвоившая себе истину в последней инстанции, якобы говорящая от имени народа, – давно разочаровала, потеряла уважение и вызывает только презрение. Захар, вы – молодец! Программист со стажем Ефимова».

Проклятия моментально посыпались и на самого Прилепина. Самый эмоциональный выпад совершил поэт Игорь Иртеньев, в своем «Живом Журнале» написавший: «Мразь ты, Прилепин, мелкая подлая мразь» (http://irteniev.livejournal.com/17326.html). Сей эмоциональный вывод поэт делает, уличая автора письма в «подтасовках»: «Опровергать все твои подтасовки я не собираюсь. Остановлюсь лишь на одной, самой подлой. Это кто, блядь, воевал на хребте русского народа? Борис Слуцкий, который бы в гробу перевернулся, узнав, что ты украсишь свой пасквиль эпиграфом из него? Мой отец, вернувшийся с фронта, на который ушел добровольцем, с двумя тяжелыми ранениями? Полмиллиона евреев, которые воевали в Великую Отечественную? Двести тысяч, которые погибли на ней?» По давно отработанной тактике удобно свести всё содержание письма к антисемитизму.

Разгневалась и поэтесса Вероника Долина, призвавшая в социальной сети к расправе над автором: «Это дрянь. В разговор вступать не годится. Какие-то иные формы – может быть. Ну, по морде заехать при случае, без объяснений длинных».

За день до гневной реплики Иртеньева тему прилепинского «антисемитизма развил в своем блоге на «Эхе Москвы» еще один любимец либеральной публики – Виктор Шендерович (http://www.echo.msk.ru/blog/shenderovich/916476-echo/). Сатирик сразу определил место публикации прилепинского письма – газета «Завтра», хотя на сайте издания появилась лишь перепечатка со «Свободной прессы». «Завтра» для определенной части людей – красная тряпка, уже одно упоминание этого жупела либералов – штамп «красно-коричневости», а в отношении нее, как известно, подход один – «раздавить гадину». После привязки текста к газете «Завтра» легко сделать какое угодно умозаключение, почва заготовлена. «Вот я и прочел его. И с печалью констатирую: Захар стал антисемитом, о чем, собственно, и уведомил общественность публикацией этого текста», – пишет Шендерович.

Ход его достаточно прост: совершенно не касаясь текста письма, он называет местом его опубликования газету «Завтра», к которой давно уже приклеили метку антисемитизма, и этой меткой пытается пометить и Прилепина: «Прилепина уносит в типовой репертуар газеты “Завтра”». Публикация в «Завтра», по сатирической мысли Шендеровича, уже сама по себе доказывает факт антисемитизма Прилепина. Соответственно, дальше идут всё более гневные филиппики, вплоть до постановки диагноза и выявления у автора «Письма» венерического заболевания: «Увы, для того, чтобы двинуться мозгами на еврейской теме, вовсе не обязательно быть лавочником или секретарем обкома – эта дрянь поселяется иногда в самых тонко организованных организмах… Надо постоянно следить за собой и предохраняться. Антисемитизм – разновидность сифилиса, а сифилис подхватывали и гении».

Если Иртеньев обвиняет Прилепина в «подтасовках», то Шендерович в «подлогах». Самый отвратительный из них такой: «Это – лукавое “мы”, использованное им как ключ к тексту», то есть те, «кто поделили созданную вождем страну, обанкротили возведенные им предприятия, своровали миллиарды, увели деньги за кордон, построили себе там тысячи дворцов, купили яхты…». Если конкретнее: «те неблагодарные люди с “местечковым сознанием”, “чьих дедов и прадедов передушили бы в газовых камерах”, если бы не Сталин». В завершение своей реплики Шендерович говорит, что помимо сифилиса у Прилепина еще и в голове всё смешалось-слиплось – «империя и Отечество, Лимонов и Гагарин, святая социалистическая идея и фараон Коба, либерализм и воровство, имение и наводнение, этническое и идеологическое – всё в кучу!». Такой вот эклектический персонаж получается.

Кинорежиссер Павел Бардин ответил Прилепину небольшой эпистолой от имени Сталина «Письмо товарища Сталина несравненному другу и почтальону Захару» (http://newtimes.ru/articles/detail/55174). «Вот так должны были мои дети писать обо мне. Вот так. Как ты, Захар», – пишет Сталин-Бардин, называя писателя своим «другом», а в качестве постскриптума делает приписочку, будто намекая на что-то: «Видел Адика. Он кланяется, говорит, ждет весточки тоже».

Коллегой не Гитлера, но Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов, делает Прилепина Андрей Левкин (http://polit.ru/article/2012/08/07/al070812/). Иезуитов, как известно, помимо всего прочего, клянут за распространение антисемитизма в Европе.

Уже эти примеры показательны, чтобы понять уровень дискуссии, которую всколыхнул Прилепин. Спектр был широк: от психических и венерических диагнозов и намеков на симпатии к Гитлеру до незамысловатого мата и пожеланий сдохнуть. Но иной первичной реакции и сложно было ожидать. Прилепин осознанно провоцировал, вызывал на агрессию, поэтому его тут же заклеймили. Как сам он позже объяснял – это для него было равносильно акту писательского самоубийства, за которым должен пойти совершенно иной период творческой биографии, когда уже были четко обозначены свои и чужие. До украинских событий, которые еще более явно зафиксировали размежевание, осталось меньше двух лет.

Вечный чиновник от культуры Михаил Швыдкой, который ранее благоволил Прилепину и периодически его отмечал, ныне вынес приговор, отказав ему в праве именоваться русским писателем: «Прочел “Письмо товарищу Сталину” Прилепина. Огорчился невежеству и подлости, невозможных у русского писателя. Значит, не русский писатель». Так кратко резюмировал он в своем блоге на «Эхо Москвы» (http://www.echo.msk.ru/blog/shvidkoy/919011-echo). Бывший приватизатор Альфред Кох обвинил Прилепина в «невежестве» и «трусости». В «поверхностности» Прилепина уличил Михаил Берг (http://www.ej.ru/?a=note&id=12141), который отметил, что Захар «заговорил, как Кургинян с пеной на губах».

После первой реакции на грани истерики пошла вторая волна: над автором «Письма» стали подшучивать. Называть его текст «наивно-пионерским» и сравнивать с «капсулой с письмом комсомольцев, только отправленная из нашего времени во время прошедшее», как это сделал журналист Андрей Колесников, озаглавивший свою реплику «Их Сталин» (http://www.gazeta.ru/column/kolesnikov/4714277.shtml). Под местоимением «их», видимо, кроется указание на дикие, необразованные, некреативные людские массы: «Чего мы хотим от Прилепина – он плоть от плоти народа и его телеэкрана…»

«Глупым» прилепинское письмо назвал и Дмитрий Быков, который, правда, попытался увидеть в тексте не убеждения автора, а его особый художественный жест, эксперимент, литературную игру. Быков, тогда еще друживший с Прилепиным, попробовал оправдать «Письмо» с точки зрения писательской стратегии: «Прилепин сделал ход, практически неизбежный в биографии каждого писателя, входящего в моду: в некий момент ему хочется расплеваться с литературной тусовкой, в услугах которой он больше не нуждается и которая пытается его приватизировать. Литературная тусовка почти всегда отвратительна, а либеральная в особенности – замашки у нее откровенно диктаторские, а приемы самые свинские» (http://www.openspace.ru/#article/197). По мнению Быкова, Прилепин своим текстом сделал особый жест, чтобы выбраться из-под навязчивой опеки литбомонда, заявить о своей самостоятельности. По сути, это такой «парад» писательского суверенитета. С другой стороны, это опыт «трагедии, встряски, опыт травли и одиночества», который тоже часто необходим писателю.

Следует отметить, что Быков также говорит о «тоталитарности антитоталитарного дискурса», в отличие от него он дает Прилепину право на собственную точку зрения и на ее высказывание. Уже и это хорошо…

Это же право дает автору «Письма» и публицист Дмитрий Ольшанский, хотя всерьез дискутировать с ним он не собирается. В своем кратком ответе Захару он писал: «Дорогой Захар! Я прочел твой текст о Сталине – и никак не могу с тобой согласиться». В подтверждение своей правоты Ольшанский приводит мартиролог расстрелянных, который завершается фамилиями Ольшанский и Прилепин (http://svpressa.ru/society/article/57632/).

Вслед за Быковым попытку вырваться из-под опеки в «Письме» видит и Яков Шустов в своей реплике «Усомнившийся Захар» (http://www.liberty.ru/Themes/Usomniv-shijsya-Zahar). Шустов отмечал, что прилепинское «восхождение на номенклатурную Голгофу объясняется естественной крестьянской смекалкой». Далее он говорит, что «раздача пряников у господ сопровождается, как правило, целованием кнута и прочими унизительными для мужского достоинства процедурами». От этого «целования кнута» Прилепин, по всей видимости, и отказался. В отклике Шустова (об этом, впрочем, говорил и Колесников) также проявилось одно из общих мест всей дискуссии. Прилепин – выразитель мыслей и до поры потаенных воззрений простого народа, в котором сидят и погромщик, и антисемит, и Бог знает еще кто. В этой ориентированности на люмпен-идеологию автор «Письма» якобы во многом схож с Владимиром Путиным, который перед выборами на третий срок стал ориентироваться на пролетариев, рабочих «Уралвагонзавода» в пику протестному креативному классу «рассерженных горожан». Что ж тут поделаешь, Россия теперь – дикое поле, страна люмпенов, во главе которых стоит Путин, а теперь вот и Прилепин подтянулся. В принципе в этом контексте жесткая и порой зашкаливающе эмоциональная реакция на прилепинское письмо может получить оправдание: диким, темным инстинктам, которыми живет народ в России, следует поставить заслон, иначе появится мужик с топором. Или матрос. «Приходят на ум описания очевидцами давнишнего выплеска ненависти, когда пьяные питерские матросы, разгромив винные погреба, шли по улице и выпускали на ходу людям потроха, – ну че, соскучились, мля?» – это написал журналист Игорь Свинаренко в своей заметке «Безумие как национальная идея» (http://www.gazeta.ru/column/svinarenko/4707801.shtml). По тексту разносчиком этого безумия (а не сифилиса, как у Шендеровича) и становится Захар Прилепин – «любитель ненависти».

Помимо этих мистических страхов, которые вызвало письмо, критики Прилепина, к сожалению, не увидели ничего кроме антисемитизма, призыва к погромам, очередного транслирования «красно-коричневых» трендов и любви к Сталину (Денис Гуцко вообще назвал Прилепина «сталинским апологетом» http://svpressa.ru/society/article/57777). Некоторые оппоненты стали приводить всевозможные исторические экскурсы, опровергая прилепинские тезисы, совершенно не учитывая того, что «Письмо» – это вовсе не о прошлом, это не сталинская апология и очередная реанимация мертвецов. Оно о настоящем и будущем.

В разгар дискуссии Захар Прилепин выдал еще один текст «Стесняться своих отцов» (http://svpressa.ru/society/article/57713), который не оправдал ожиданий Дмитрия Быкова, предположившего, что последует разъяснение, что «Письмо» – это не более чем литературная игра. В своем ответе Прилепин вкратце оппонирует каждому из своих критиков по отдельности.

Оставив за скобками дискуссию о Сталине и сталинизме, писатель лишь отмечает, что «Сталинская Россия – многоуровневая и сложнейшая система, оправдывать ее сложно, но и упрощать незачем», а дальнейший спор об этом считает во многом бессмысленным. Но настаивает на том, что следует избегать упрощения истории, подверстывания ее под ту или иную идеологию. Надо понимать, что исторический процесс не хаотическое и диффузное блуждание, в нем всегда есть смысл, хотя у нас любят говорить про темные времена, черные периоды и глубокие провалы. Осенью 2016 года на бурную дискуссию по поводу установки памятника Ивану Грозному в Орле Захар отреагировал статьей «Грозный день радости» (http://svpressa.ru/society/article/159145/). В ее финале он отмечает, что Грозный «конечно же, был деспот, временами – параноик. И вообще жестокий человек». Но при этом он пытается понять причину его почитания. По мысли Захара, она кроется в том, что с ним связана радость избавления от трехсотлетнего ига Орды. Это ведь тоже про понимание, про чувство истории, а не про суд над ней.

В статье «Стесняться своих отцов» Прилепин разъясняет мотивацию написания «Письма товарищу Сталину»: «Письмо написано затем, чтоб дать голос коллективному сознательному и бессознательному народа, к которому я имею честь принадлежать и от имени которого я имею смелость говорить». И далее: «В своем письме я осмысленно и последовательно старался сделать больно всем тем, кто не первый год делает больно мне и моим близким. Кто оскорбляет мою память и стоит на своем».

Автор говорит о «приватизации исторической правоты», о том, что «все боятся быть обвиненными в ксенофобии. А вот в русофобии никто». Эта русофобия «походя» воспринимается чуть ли не естественным явлением, которое иногда прикрывается указанием на страсть русских к самобичеванию и чрезмерной самокритичности.

По поводу обвинений в дремучем антисемитизме Прилепин замечает, что один из адресатов его послания – «мои, забывшее родство и совесть, соплеменники, русские по крови, лишенные чести и совести нелюди, у которых тоже бывает местечковое сознание». Писатель отмечает, что высказывает точку зрения большинства, которое часто стыдливо замалчивается или рисуется однозначно маргинальным. Говорит о том, что его текст – это боль за то навязываемое чувство неполноценности, которое внушается русскому народу последние десятилетия.

Собственно, вся эта дискуссия как лакмусовая бумажка показала, что у нас в «интеллигентной» среде крайне сильна энергия нетерпимости. Люди мыслят штампами, навязанными формулами, разного рода догмами. Из-за этого в обществе повышается градус агрессии, распри, раздора. Как отметил Сергей Шаргунов, в том числе и в связи с «Письмом» Прилепина: «Истерика захватывает всё больше серьезных и заметных, вчера еще психически крепких или относительно устойчивых индивидов» (http://svpressa.ru/society/article/57582/).

Защитники Прилепина, как и он сам, говорили о двойных стандартах, которые ярко проявились во всей дискуссии. «Когда оппозиционный журналист Александр Подрабинек пишет хамскую, грубую и унижающую ветеранов статью о тех, кто воевал “За Родину, за Сталина”, либеральная общественность встает горой за автора, отстаивая его право на собственное мнение и отказывая в этом праве патриотам», – отметила журналист издания «Дни. ру» Елена Калашникова (http://www.dni.ru/polit/2012/8/14/238818.html).

Выступающие на стороне Прилепина отмечали, что никто из критиков его, по большому счету, не удосужился вчитаться в текст и понять его главный смысл и назначение (кстати, в начале дискуссии отряд поддержки был не так уж и многочислен, хотя, по словам Прилепина, он получил большое количество звонков и писем одобрения, но всё это были не публичные высказывания). Все набросились на то, что на поверхности (Сталин) и выкопали то, в чем можно обвинить автора, – антисемитизм. Об этих «разучившихся читать» высказался основатель премии «Нацбест» Виктор Топоров («Защита Прилепина» http://svpressa.ru/society/article/57808). Он пытался говорить о понятии «либеральная общественность», которое «многие предпочли прочесть как “советские евреи и их потомки”». По его мысли, именно эта группа была одним из главных «выгодополучателей» развитого социализма: «Ну, а потомки выгодополучателей его предали. Больше того, стали, строго по Евгению Шварцу, первыми учениками в школе предательства».

Относительно темы сталинизма Топоров заметил, что у Прилепина говорится «об условном Сталине. Речь идет о советском строе, речь идет о социалистическом проекте. О проекте бесспорно великом и, возможно, величайшем в истории человечества. О крушении этого исполинского проекта. Об обрушении его, прежде всего, изнутри».

Литературный критик Владимир Бондаренко сравнил прилепинский текст с известной перепиской писателя Виктора Астафьева с историком Натаном Эйдельманом. Также он отметил, что Прилепин поднял вовсе не вопрос реабилитации Сталина: «Проблема заключается в нынешних отношениях между людьми, и, прежде всего, – в этой всем надоевшей “либеральной интеллигенции”» (http://zavtra.ru/content/view/zametki-zoila-3).

О социальном аспекте, который затронуло «Письмо», писал и философ Федор Гиренок: «Не ужасно ли думать, что русские люди строили государство, создавали свои церкви, вели войны, возводили ДнепроГЭС и Магнитку, запускали космические аппараты для того только, чтобы какой-нибудь пучеглазый демократ обучал своего ребенка в Сорбонне, чтобы мелкий лавочник раскатывал на мерседесе, чтобы чиновник купал свое тело в джакузи. Для того ли сотни лет русские люди терпели нужду и проливали кровь, чтобы жирел чиновник на даче-крепости, чтобы носила жемчуга торговка?» (http://zavtra.ru/content/view/dva-mneniya/).

«Яростно одобряю. Давно пора было приниматься за биографию нашему лысому» – так начал свою статью критик и публицист Лев Пирогов (http://rusplatforma.org/publikacii/node761/). По его мнению, Прилепин уже давно должен был провести такой концептуальный водораздел: «А то какой-то он был… Как Коэльо. И для девочек, и для мальчиков, и для пожилых тетенек».

Критик Павел Басинский написал, что Прилепин «просто обиделся за народ», а сам его жест вполне в стиле русского писателя, который традиционно «болел за народ», но сейчас такого днем с огнем не сыщешь (http://www.rg.ru/2012/08/15/diskussiya.html). Также Басинский отметил, что своим «Письмом» Прилепин поднял важнейшие вопросы, которые уже перестали обсуждаться – «каково истинное настроение и самочувствие, не говорю даже “народа”, но основной массы российского населения?», как относиться к Великой Отечественной войне…

«Провинциальный жест нижегородца Захара Прилепина – “Письмо к Сталину” – это жест в современную пустоту столичной «интеллектуальной» жизни», – написал в своей колонке в «Известиях» философ Сергей Роганов (http://izvestia.ru/news/533045#ixzz23hPSmXRR). Он делал акцент на противопоставлении столичного «креативного» класса и всей остальной России: «Надо, в конце концов, признать, что современная Москва превратилась в агрессивный реакционный класс, далекий не то что от “креативности”, но и от элементарной образованности и здравого смысла. Циничный, развратный, “перекормленный” до крайней степени “ожирения мозга”. Не желающий шевелить пальцем или извилиной, чтобы добиться хоть какого-нибудь значимого результата. Для которого Россия и ее необъятные просторы существуют только в двух ипостасях: либо “дойной коровы”, либо столичных филиалов “поля чудес” в уездах для провинциальных дураков». Собственно, практически об этом же, только в историческом контексте, высказался и Федор Гиренок.

Многие откликнувшиеся на прилепинское «Письмо», как ревнители, так и хулители, говорили о неожиданности его появления и даже, как впервые согласные друг с другом Дмитрий Быков и Владимир Бондаренко, что оно стало частью писательской стратегии, ходом самопиара. В этом смысле ряд авторов вообще предлагали не относиться к «Письму» всерьез. О «Письме» как исключительно пиар-шаге Прилепина высказался публицист Константин Мильчин. Он считает, что текст возник исключительно с целью раскрутки сайта «Свободная пресса» (хотя сам Захар в частных разговорах отмечал, что «Письмо» было написано им еще весной, но лежало в столе, так как он не видел площадки для его публикации). Прилепин ударил по либералам, так как их много и они влиятельны в Интернете: «Либералов в Сети больше – они читают друг друга, вспыльчивы и легко ведутся на провокацию. Хочешь получить круги на воде – подразни либералов. С поставленной задачей Прилепин справился. Думаю, что и посещаемость сайта, и узнаваемость бренда выросли в разы. Прилепин еще раз подтвердил статус одного из самых умелых писателей-пиарщиков» (http://rusrep.ru/article/2012/08/13/stalin/). Мильчин вообще в Захаре видит исключительно пиар или хитрость. Позже с позиции «хитрости» он объяснял и участие писателя в войне в Донбассе.

Однако, даже бегло взглянув на творчество Прилепина публицистическое и художественное, становится понятно, что публикация текста в «Свободной прессе» – вовсе не следствие некоего моментального умопомрачения. По сути, автор уже неоднократно проговаривал ранее многие тезисы своего «Письма», разве что не в такой издевательско-жесткой форме.

В одном из интервью Захар сказал, что подобного рода тексты пишет с 1996 года. В давней статье «Русские люди за длинным столом» он как-то отметил: «Либерализм ненавижу по сей день как чуму». Тогда эту ненависть пропустили мимо ушей. Возможно, из-за того, что сочли данью модной риторике нулевых годов – псевдопатриотической и декоративно антилиберальной.

В статье «Второе убийство Советского Союза», которая вошла в книгу Прилепина «Terra Tartarara», есть еще более жесткие выпады. В ней он говорит о том «страшном первородном грехе», который был заложен в основу демократии в России, с «которым долго не живут». Грех этот состоял в том, что она начиналась с производства и умножения мерзостей, пакостей и подлостей по отношению к истории страны: «Вы не оставили ни единой целой косточки в нашей национальной истории, вы глумились над каждым трупом, вы станцевали на каждой святыне». В этой статье, как и в «Письме», у Прилепина также много экспрессивно-эмоционального, здесь он говорит о «осклизлых именах», «бесстыдных делах», «червивых речах». Произошедшее автор воспринимает за свою личную трагедию, собственную боль: «О, как много пакости изливали вы, как больно мне было слушать вас…»

Единственно, что отличает эту статью от «Письма», – это то, что в ее завершении Прилепин обрушивается на нынешнюю власть и говорит о «быстрой неприятной реставрации ржавого советского репрессивного аппарата». В «Письме» он о власти не говорит, что дало повод критикам утверждать, что он попросту льет воду на ее мельницу.

Если говорить конкретно о Сталине, то у Прилепина есть стихотворение «Я куплю себе портрет Сталина» из цикла «Иными словами. Стихи Захарки», которое вошло в книгу «Грех» (позже его в рэп-ключе прочел Рич). Здесь есть мотив плотоядного беспамятства: «Здравствуй, родина! Мы – твое стадо. Мы и быдло тебе и паства – Мы тебе приготовим блюдо – Из двух тысяч годин бесстрашия – Жри, собака! заплачено кровью! – Разворована наша житница – Едет набок седая кровля – Неприступные наши ворота – Разодрала как рот зевота – Хахаль твой ходит гоголем-моголем – Достоевская моя родина – Роговица глаза оленьего – Злыми псами кишок твоих вырвано». Здесь Сталин опять же только лишь символ – портрет, через который ведется разговор о поругании родины, ее истории.

«Письмо» также можно воспринимать и как продолжение диалогов героя романа «Санькя» Саши Тишина с его антагонистом Безлетовым. Вспоминая эти диалоги, становится понятно, что у Прилепина уже была традиция говорить от лица либеральной общественности, достаточно точно и емко формулируя основные ее тезисы. В итоге романа, как мы помним, Тишин навестил здание губернской администрации и «поговорил по душам» с самим губернатором. В «Письме» также состоялся подобный разговор по душам.

Коли уж затронут вопрос о «Письме» в контексте писательской стратегии, построения биографии, создания репутации, то по этому поводу следует высказаться подробнее. Выход книги – это информационный повод, но сейчас часто лишь исключительно внутрикорпоративный. Чтобы преодолеть эту локальность, нужны информационные поводы другого рода. Такими, как правило, в современном мире становятся скандалы. Литература не может опуститься до полоскания грязного белья, поэтому скандалы могут быть связаны как с самой книгой, так и с высказываниями автора. Лидер Чечни Рамзан Кадыров узнал о существовании писателя Германа Садулаева только после того, как набросился на него в эфире программы на «НТВ» из-за интервью, которое Герман дал «Комсомольской правде».

Сейчас, когда наша культура перестает быть логоцентричной, писатель может обратить на себя внимание, только когда он выходит за пределы писательства. Мало того, что сам Прилепин всегда обозначает свою независимость, обособленность от литсообщества, говоря, например, что пишет исключительно для заработка или на «левой коленке». У него есть необходимые штрихи в биографии, которые сами по себе не раз становились информационным поводом: служба в ОМОНе, участие в чеченской кампании, членство в НБП, крепкая семья и четверо детей. Все эти составляющие биографии активно работают на построение его писательской репутации.

И, конечно же, скандал, пощечина общественному вкусу как литературный информационный повод. Примеры Есенина, Маяковского, Северянина здесь показательны. Подобных скандалов у Прилепина было достаточно. Были регулярные попытки запретить что-либо из творчества Прилепина от романа «Санькя» до песни «Пора валить». Была и встреча в составе группы писателей с Владимиром Путиным и достаточно нелицеприятные вопросы ему, которые потом долго обсуждались.

Всё так, но это не дает оснований говорить о «Письме товарищу Сталину», как о чистом пиар-продукте. Естественно, обсуждаемый текст сознательно заострен в качестве провокации. «Письмо» написано не как текст-в-себе, а изначально с ориентацией на отклик, отзыв. Он идет не в глубину исследования вопроса, а вширь, чтобы поднятые проблемы, вопросы затронули как можно большее количество людей, чтобы само «Письмо» не ушло в «вату» и не осталось невоспринятым. Это, кстати, дало повод критиковать Прилепина за то, что он ничего нового не сказал, только проскочил по верхам – есть, мол, большое количество более глубоких работ. Конечно, есть, но, к сожалению, они не настолько резонансны, и дело здесь далеко не только в харизме и известности автора.

Поэтому аспект пиара относительно «Письма» важен лишь только в контексте его бытования, прочтения и обсуждения. Лично для писателя главное состояло в другом. Во-первых, как говорит сам Прилепин, это было подобно акту инициации, переходу на новый, совершенно иной уровень творчества. Во-вторых, текст послания был написан и опубликован, когда автор уже начал работу над романом о «сталинских временах», место действия которого – Соловки, время – 20-е годы ХХ века.

Где-то через месяц после публикации «Письма» я взял у Захара интервью, чтобы прояснить некоторые вопросы. Вот некоторые из них:

«– Быков написал, что тебе стало тесно в литературном истеблишменте и таким образом ты решил с ним распрощаться, а заодно подговориться к написанию новой крупной вещи. Так ли это и будет ли эта крупная вещь?

– Быков верно написал, будет большая вещь. Я ее пишу. Как раз про сталинские времена. И Быков еще верно написал про мои мотивации – что мне нужно было остаться в каком-то смысле одному. Хотя я меньше всего думал об этом, когда написал текст письма. Теперь вот время прошло, и я точно понимаю: так нужно было сделать. Теперь я чувствую себя абсолютно свободным. Мне 37 лет только что исполнилось, была нужна жесткая перезагрузка. Я ее получил.

– Твоя статья ведь даже не о Сталине, а в большей мере о восприятии отечественной истории, не так ли?

– Именно так. Тут не конкретный Сталин важен, а Сталин как радикальный жест. Хочется буквально прокричать нашей либеральной общественности: это не Сталина так любит народ – это вы его достали уже. Народ хоть чем-то, любым пугалом хочет распугать ваш самозабвенный праздник. Мне хотелось бы, чтоб какие-то выводы были сделаны. Что б, когда очередной историк захочет выступить с предложением приравнять эпоху Сталина к эпохе Гитлера или пристанет с добрым советом России покаяться перед всем миром, – что б он подумал еще раз и не стал этого делать. Не надо больше. Пусть вот едет в Европу и призывает там всех каяться. Мне хотелось бы, чтоб российские квазиэлиты, которые искренне себя убедили в легитимности своих сверхдоходов, помнили, что тут в большинстве своем люди с этим не очень согласны. Надо как-то учесть этот факт. Многое чего вкладывалось в это письмо. Но уж точно это был не панегирик реальному товарищу Сталину.

– Можешь сейчас определить: чего больше – потерей или обретений после публикации этого письма?

– Время покажет. Я ни в чем не раскаиваюсь. А потом, если б ты знал, сколько людей мне позвонило! И каких людей. Это самые известные люди в России, очень важные и очень почитаемые. И все в один голос говорили: наконец-то хоть кто-то взял и сказал это. Тут в одном блоге очередной мой оппонент беснуется, глядя на количество отповедей мне и в упор не видя отзывов в мою поддержку: вот, мол, узок круг этих мракобесов, ни один нормальный человек не может эту точку зрения поддерживать. Бог ты мой, знал бы он! Либеральная интеллигенция опять ничего не поняла. Я хотел сказать части просвещенной либеральной интеллигенции лишь одно: ребята, я многих из вас ценю, многие из вас мои друзья, по крайней мере, были таковыми, я понимаю и даже разделяю ряд ваших идей – но уймитесь же, наконец, в некоторых своих закидонах. До них не дошло».

«Пора валить»

Так или иначе, но после «Письма товарищу Сталину» Прилепин вышел на новый виток своего творчества. Захар стал тем самым богатырем, которого рисовал герою романа «Патологии» отец. Причем не только в публицистике, но и в музыке. Поговорим немного о музыке.

Захар – музыкальный человек. У него музыка везде. Он сам как музыкальная шкатулка. Когда он гостил у меня в 2008 году, то с удивлением спрашивал, слушаю ли я музыку. У меня он ее не слышал. Эта немузыкальная тишина для него невозможна.

В одном из интервью Захар рассказывает о том, как его отец подходил к музыке – сначала через купленный аккордеон. Как ему самому в подростковом возрасте хотелось играть и как он реализовал эту мечту через много лет. Он избрал рэп – новый музыкальный язык. Рэп звучал еще в «Патологиях», когда Плохиш читал: «Буду погибать молодым!»

«Отец учился в курятнике играть. Потом была гитара. Вот и у меня всегда в рязанской деревне – гитара, баян… Потом были Дольский, Высоцкий, Окуджава и всё, что слушали 14—15-летние подростки моего поколения. Тогда хотелось быть музыкантом. У меня были длинные волосы, серьга в ухе. Но жизнь повела по другим маршрутам. Пять лет я отработал в ОМОНе, потом стал заниматься литературой. А когда достиг определенных успехов, вспомнил, что была другая мечта. А, как говорится, мечты должны сбываться. И вот я нашел своих старых волосатых друзей. Прямо как у Дюма, 20 лет спустя! Они, в отличие от меня, все стали известными музыкантами – пишут музыку для сериалов, фильмов, для групп. Мы попели, записали песни. А потом я набрался храбрости и отправил записи людям, чьи плакаты у меня висели в 89-м году на стене. Представляете! Наши песни получили Константин Кинчев из “Алисы”, Дмитрий Ревякин из “Калинова моста”, Александр Ф. Скляр. И все согласились со мной попеть. Это было для меня настоящим шоком. С тем же успехом я бы мог направить предложение Полу Маккартни, Мику Джаггеру. Все эти люди равнозначно для меня небожители. Мы записали совместные песни. Готовим выступления. Я по-другому стал к себе относиться. Оказывается, можно чего-то захотеть, и оно вдруг к тебе придет». (https://godliteratury.ru/events-post/prilepin-zhizn-povela-po-drugim-marsh).

Музыка – это не только вопрос личных пристрастий, но и акт коммуникации, расширение сферы его послания, его разговора: «Я пишу толстые книги – для тех, кто еще читает толстые книги. Я пишу колонки в газеты для тех, кто читает газеты. Я пишу в социальные сети для тех, кто читает блоги и живет в Интернете. Просто я хочу разговаривать с разными людьми», – сказал Прилепин газете «Труд» (http://www.trud.ru/article/12-02-2016/1334105_okean_repa_ot_zaxara_prilepina.html).

Разговор получился.

Всё началось в 2012 году. Молодой рэпер Рич (Ричард Семашков), который тогда был еще мудреный «Пейсмейкер», записал трек «Письмо Сталину». Текст – стихотворение Захара Прилепина, вошедшее в главу «Стихи Захарки» книги «Грех». Уже в следующем году они вместе записали альбом по названию первого романа Прилепина «Патологии», где Рич прочел и другие стихи Захара.

Кто был раньше, Рич или «Стихи Захарки», – сложно сказать. Но из их соединения возникла музыка. Захар утверждает, что сначала появился Рич, «читающий правильные книги и сочиняющий правильный рэп». Рич появился, и слова стали песней. Когда было написано первое стихотворение Прилепина – родился Рич.

Далее был ряд совместных проектов. Самый известный плод их сотворчества – трек «Пора валить», начальный куплет которого придумал Рич, а следующий – Захар. Песня вошла в альбом «Охотник» Захара Прилепина и группы «Элефанк», который выстрелил в 2015 году. Многомудрые либеральные деятели усмотрели в «Пора валить» экстремизм и призывы к насилию. Что тут началось!!! Ну, не запретили и ладно, эти ребята любят запрещать. Таков их инстинкт. В том же «Охотнике» было спето и про «Ваше поражение». Та самая прогрессивная публика всё поняла.

В феврале 2016-го вышел новый альбом рэп-подельников – «На океан». Кстати, февраль – знаковый месяц, о нем Прилепин много пишет в заглавном рассказе своей книги «Семь жизней». В этот месяц всегда случается что-то важное.

«На океан» – диалог Захара с Ричем. К нему подключаются и вставляют свои весомые реплики Андрей Машнин, Бранимир, Геннадий «Ганс» Ульянов, Александр Ф. Скляр, Хаски, Иван Охлобыстин.

Это другой рэп, другие стихи, другая Россия. Не чужая.

Диалог получился, в том числе и поколенческий. Хотя, кажется, какие тут поколения, если годы Рича отмерялись стихами Прилепина… Но все-таки один родился в 1975-м, другой – в 1991-м.

«Я въехал в казарму, когда он родился» – из разговора двух «братьев» в альбоме. Или другое поколенческое объяснение: второе стихотворение Захаром было написано, когда Рич «пошел своим ходом», а «восемнадцатое, когда он пошел своим ходом в армию», если отмерять по стиху в год – это из прилепинского представления альбома «Патологии». Стихи вели отсчет лет и приближали Рича. Он вырастал стихами. Приближали до состояния «братства», хотя на обложке «Патологий» они смотрят в разные стороны…

На первый взгляд удивительно, что временная дистанция не развела их, не раскидала. Наоборот, объединила общая боль. В одном из интервью Захар Прилепин сказал, что эпиграфом к альбому могла бы стать фраза писателя Леонида Леонова: «Здесь со своей болью обитаю я». Как оказалось, обитать болью можно и не в одиночестве.

Сорокалетний Захар, Ричу немногим за двадцать – какая разница? Это русские люди, вписанные в плоть русской истории, русской жизни, остро чувствующие и переживающие ее биение, пульс. Это свойство у нас мало культивируется, всё больше делается акцент на разделении. Так уж привыкли мыслить и говорить в разделительных категориях: кто там у нас за белых, кто за красных?..

«На океан» – не только диалог, но и музыка пути. Библейский исход евреев из египетского плена может быть ему аналогией. Это уже не императив «пора валить», не по-сказочному «иди туда, не зная куда». Это другое – пора идти, двигаться, обретать цель, преодолевать лунатизм символа современного мира – мегаполиса, столицы. Ощутить в себе волю, исторический зов русского человека, идущего, казалось бы, в никуда и осваивающего гигантские пространства, совершающего чудо. Идти к океану, который для русского сухопутного духа всегда был сакрально-мифологической величиной. Если верить писателю из Владивостока Василию Авченко, будущность страны заключается именно в преображении в океаническую державу.

Путь «на океан» – в никуда. Подрыв формальной логики, прагматизма, мещанства, увечного и выморочного мира кривды. В песню «Столица» очень удачно вставлен куплет Александра Ф. Скляра: «Электричкой из Москвы / Я поеду, я поеду в никуда…» Он исполняет его не так легко и разухабисто, как в «Ва-банке», а медитативно, задумчиво, даже застольно, когда уже пора расходиться и голова тяжела от дум.

В Евангелии Христос обратил легион бесов в стадо свиней, которое с высокой кручи бросилось в море. В треке «Бей хвостом» капитан принимает на борт сорок тысяч пассажиров, чтобы «всех их вывезти гуртом». Вора, бритоголовую братву, наркомана, проститутку и иже с ними.

В этой композиции представлена ситуация одиночества – отражение настроения Рича, которому оказалось неуютно в том мире, в котором он родился, в недружелюбном мире 1991-го. Чужак в окружении чужого: «Боже, что же ты оставил здесь никчемного меня / если я тебе не нужен в этом городе пустом / бей хвостом». К его рождению «кто-то всё разворотил / кто-то растащил, где мой ростовщик?» («В 91-ом»). Вот поэтому и пришлось выкарабкиваться стихотворениями: первое, второе, восемнадцатое, а потом уже совместные по куплету на брата.

Рич мерил жизнь не тем ценностным аршином, который возобладал в те годы, а стихами Прилепина: родился – первое, пошел в армию – восемнадцатое. Отсюда и братство параллельных прямых, которые так удачно пересеклись. Их объединило в том числе и знание: «Впуская чужеродных выправлять наши осанки / Братик, нас ждут там только в катафалке». Это уже из трека «На океан». Если сами не пойдем к океану, нас никто туда не приведет. Будут и дальше форматировать, менять, ломать, но вести-помогать никто и не думает. Если не пойдешь, то на что будешь ссылаться на КПП у рая? Мычать, говорить, что знался со Стивом Джобсом?

Объединило знание точки распада: «Девять один август распад». Девять, один и ты один…

Их объединил дух сопротивления, борьбы: «Я всегда буду против, буду сопротивляться / Господь с грустью наблюдает за любимой нацией».

«Мы смертны, но непобедимы» – так прокомментировал Рич строчку из этого же трека «Мы идем на океан, Бог убьет нас по дороге». В этом чувствуется прелюдия пасхального возгласа: «Смерть, где твое жало?!» В пути всё – и жизнь, и смерть. Путник не производит жалкого впечатления. Он – воин. Может и умереть, и тут же стать евангельским Лазарем.

Главное – движение, главное – путь: «Не старайся, тут бесполезно подводить итоги / этот край полон побед и патологий». Страна, как путь, сочетает в себе всё, это ристалище ангелов и бесов. Человек здесь на передовой, поэтому не стоит размениваться на жизненный спам, необходимо намывать серебро, которое отгоняет чуждое, бесовское.

В том же 1991-м на поле этой битвы стала брать верх одна из сторон, развернувшая безудержную вихревую пляску, устроившая путаницу и смешение всего. Свиное стадо из пучины запрыгнуло на кручу и разбрелось, заглушая всё живое, всё настоящее утробными звуками, оставляя после себя лишь навоз и запах смерти.

«Серьезные люди испортили мир», – поет в альбоме рэпер Бранимир (Александр Паршиков). В его личном арсенале также есть песня про 1990-е с говорящим названием «Клопы». В ней «Вихри враждебные свилися», а мы стали «тупы, мы слепы, мы клопы»…

«Серьезные люди», испортившие мир и засравшие небосвод, – тот самый библейский Египет плена, в центре которого «банк стоит крепче пирамиды Хеопса» («Серьезные люди»). Не из того ли стада эти серьезные, не из «оравы тухлых бесов»?

Властитель этого мира – «убивальников начальник, мочалок командир» со священным именем, продающий всех и вся, друг Стива Джобса, подсадившего людей на новое яблоко соблазна.

«Серьезные люди засели занозой» – и это тоже наследие 1991-го, когда страна погрузилась в рознь, в хаотическое движение капиталов. После недавнего столетия 1917 года как не вспомнить про «матроса и красноармейца / парня в кожаной куртке и девчонке в косынке», которые заявятся, чтобы в пластинке буржуина и его буржуинства «что-то заело». Придет «босота» с пониманием настоящей работы и даст ее. Даст тачку тому, для кого «пела Мадонна», чтобы он тоже занялся делом.

«Босота» – это и Гришка Тишин, который в окопе на Донбассе. Он не ноет. Там война. «Ополченцы не носят Стива Джобса на груди», – читает Рич. Это не «белоленточная паранойя», а настоящая мужская работа. Окоп Гришки Тишина – это тоже путь на океан.

В одной из своих колонок («Дети, подростки и юноши 90-х»), презентуя клип на песню «В 91-ом», Захар Прилепин писал, что именно Донбасс изменил ситуацию, явилось поколение «сорокалетних», которое не участвовало в развале Союза, теперь оно «вышибло дверь в историю». Теперь это последнее поколение большой державы будет определять будущее.

Эта эстафета должна передаться и первому поколению новой страны. Сердце Рича уже срезонировало эхом той боли. Возникла насущная необходимость преодолеть пустоту и распад, выйти из ситуации лунатизма и нащупать формы будущего, которое тоже распродали те самые «серьезные люди». Как ни странно, «братьев» объединили девяностые. Хоть они и разных поколений, но сроднились реакцией отторжения к тому хрюкающему времени.

Каждому свое, кому что: «Кому-то Сан-Тропе, лазурный пляж, канапе, кому-то – кайло и холодный Таймыр», «кому меню в баре, кому с горы скрижали». Цель обретения этого Завета и движет мужчинами, в каждом из которых – Моисей. Иные же довольствуются «золотым тельцом». Кто-то вместо Афона и Саровского выбирает расставленные «сети»: айфон и Сваровски – об этом уже говорит группа «25/17».

«Нельзя быть честным наполовину» – поет Александр Ф. Скляр. Нет середины. Это ничто, пустота, «ни то ни се» – мир мертвых душ.

Каждому свое. Или-или. Без середины. Такова логика альбома. В пути шатания приводят к блужданию и гибели. Нужно твердое знание о цели, она есть – на океан!

Миру распада и разлада, миру без будущего, противопоставлен путь, который связывает и преобразует пространства и самого путника, а также братство.

Композиция «My buddy» заокеанского рэпера звучит в альбоме из черного квадрата внедорожника. Эта мощная энергия братства преобразует и пустоту черного квадрата, и мир-наследник 1991-го, и лунатический сон, наступивший после точки распада, когда «Россию валят сверху, России почти нет».

Валят – валить. Пора! Океан заждался, а вы всё еще сидите мухами на липкой ленте!

Напоминаем: вначале выстрелил «Портрет Сталина», который вошел в первый совместный альбом с Ричем «Патологии». Уже прокатился ураган, вызванный прилепинским «Письмом товарищу Сталину». Но нешуточный шум поднялся, когда появились песня и клип «Пора валить».

Пора забыть тех, кто забыл закрыть пасть,

Прагматичных упырей, привыкших класть

На всё, что не касается их личных интересов…

После выхода песни у определенной части нашего общества началась затяжная и волнообразная истерика, которая то стихает, то вновь набирает обороты. Услышат люди «Пора валить», и вновь их начинает неистово трясти. Кстати, когда было объявлено, что Прилепин стал майором армии ДНР, возмущенные либералы вновь вспомнили эту песню и клип.

Даже через несколько лет после записи песни злопыхатели указывали на нее. «Настучу-ка я на него публично, из солидарности с украинскими коллегами: вот весьма популярная песня с участием Захара и на его слова, разжигающая ненависть и рознь по признаку инакомыслия», – писала в сентябре 2016 года поэтесса Елена Фанайлова в своей колонке «Прилепин и пустота» (http://www.svoboda.org/a/28006439.html). Жрецы пустоты любят оперировать этим понятием, их суть и есть пустота.

Все примеры этого «настучу» устанешь приводить, поток их неиссякаем. Отмашку им дал журналист Игорь Яковенко, который, само собой, разглядел в песне ксенофобию и прочие ужасы, а также «печальное завершение карьеры патриотического писателя Прилепина». Ну и дальше пошло-поехало. Доехало до ведущей «Эха Москвы» Ксении Лариной, которая заметила, что «мы теряем Захара Прилепина, в котором “мент победил человека”».

Для подобной публики, ну и для компетентных органов, которым предназначен стук, Захару пришлось подробно разжевать смысл послания: «Это песня, а не приказ по армии. То есть она несет смысл метафорический… Клип к песне “Пора валить” не является иллюстрацией к тексту песни. Он несет ярко выраженный саркастический и во многом пародийный смысл» (http://pikabu.ru/story/prilepin_pora_valit_2707719).

Это пародия в том числе и на то, как прогрессивная общественность веселится, выворачивая наизнанку смысл отечественной истории и культуры. На свой выверт постмодернизма получайте такой же постмодернизм. Именно поэтому Захар назвал свою песню, да и клип постмодернистским (http://svpressa.ru/society/article/122081/). Привыкли смеяться над всем и вся, вот и вам пример смеховой культуры. Не смешно? Почему же?

«Теперь я тоже буду смеяться, и вы будете смотреть на это. Я же на вас смотрел», – писал Захар в своей колонке «Мне тоже смешно» (http://svpressa.ru/society/article/122081/).

В своем Фейсбуке Захар недоумевал по поводу реакции на песню: «По сей день поразительна для меня реакция на “Пора валить”.

Ксения Собчак строго спросила: “Вы это серьезно?” Музыкант Вадим Демидов посвятил несколько негодующих страниц этой песне в своем очередном романе. Прекрасный человек, публицист и поэт Юрий Немцов объявил, что не будет со мной здороваться – после этой песни. Я уж не говорю о тех персонажах, что в суд на меня собирались подавать за эту песню.

(Вообще никто, кстати сказать, не обратил внимания на припев Виса Виталиса в этой песне:

“Пора валить всё то, что не дает цвести.

Пора валить – все тропы сожми в горсти.

Выбирай, что ты будешь валить. И пора валить!” —

то есть смысл в песне был куда шире, чем заметили наши оппоненты; ну да ладно.)

Удивляет здесь то, что право на крик “Пора валить!” – стоит для них совершенно искренне в одном ряду с правом дышать, работать, говорить, думать, писать стихи, петь песни.

Им совершенно нейдет в голову, что 25 июня 1812 года, равно как и 25 июня 1941 года, равно как и в любой другой день любого другого года – тем более в те дни, когда русские люди гибнут за русские святыни и русские интересы, – это кощунственно. Просто кощунственно.

Все вправе выбирать себе место жительства, менять Родину и язык. Не надо только навязывать свои неврозы и географические предпочтения в качестве идеологии остальным.

О том и речь: “Вали молча и не загораживай вид”».

Об истории создания «Пора валить» рассказал мне Рич: «Как-то я жил в своей съемной хате в Новомосковске, там не было горячей воды и было очень холодно, настроение было дерьмовое, потому что папа у меня пил, а работы не было, есть я ходил к бабушке и банчил битыми тачками, жена уехала в Москву сдавать сессию, а я сидел дома и слушал биты и минут за 30 написал “Пора валить” свой куплет, потом я поехал с Захаром в Саратов презентовать “Патологии” и перед концертом показал ему этот куплет, он сказал, что это очень круто и что придумает свой.

Придумал он его быстро и в очередную поездку в Москву я его перехватил и повез в студию, там мы всё и записали. Сразу поняли, что получается круто и что надо бы потом снять клип.

Я предложил Вису сделать припев, а потом и Хаски сделать вторую версию припева. Версию с Висом Захар забрал на альбом “Охотник”, а версию с Хаски я забрал на свой альбом “Десятка” и мы сняли на нее клип.

Мы с Хаски придумали сценарий клипа, нашли какого-то оператора из Питера, потом долго искали монтажера и в итоге чуть ли не своими руками всё смонтировали. Выложили – и понеслось. Куча обвинений в экстремизме, какой-то депутат хотел статью повесить. Ведущие первых каналов репостят этот в ФБ и комментят и т. д.

В итоге главный хит на всех концертах.

Как-то раз мы с Захаром и Элефанками играли небольшой концерт на Красной площади и, когда закончили, толпа (под дождем) кричала (причем не все пришли на наш концерт, многие просто проходили) “Пора валить”! В итоге мы спели ее еще раз, то же самое было в Нижнем Новгороде и т. д.».

Захар так рассказал о песне в газете «Труд»: «Однажды мы с Ричем записали песню “Пора валить тех, кто говорит ‘Пора валить’”. В стиле рэп. Реакция на нее была – как на самые известные мои книги и самые нашумевшие колонки. В Интернете этот клип стремительно посмотрело 100 тысяч человек, еще 100 тысяч человек скачали себе в телефоны. Когда мы познакомились с Павлом Губаревым – легендой донецкого сопротивления, – он тут же включил эту песню в мобильнике и сказал: “Моя любимая!” Ксения Собчак с легким содроганием в лице спросила у меня: “Вы это серьезно поете?” Несколько либеральных деятелей грозились подать на меня в суд и писали публичные доносы. На последнем московском концерте эту песню пели хором 3 тысячи слушателей» (http://www.trud.ru/article/12-02-2016/1334105_okean_repa_ot_zaxara_prilepina.html).

«И вообще, странно, что на клип Рича “Пора валить” так бурно отреагировали либерально настроенные граждане. Увидели антисемитизм, тепло печей, ГУЛАГ на горизонте… Кто чего боится… Свастика – символ Гитлера, а в храме плясать модно… – писал в Фейсбуке уже упомянутый рэп-исполнитель Бранимир. – Клип – в жанре кустарного хип-хопа. И картинки в нем – если судить по канонам этого жанра – весьма мирные». Текст – средний. Не заметил в нем ничего брутального и опасного. Метафоры – метафорами.

Видимо, обвинители испытывали какую-то личную неприязнь к исполнителям. Накручивают, передергивают.

Миролюбивый клевый чувак Боб Марли пел I shot a sherif – “Убил мента однажды я…”. В его “пацифизме” не принято сомневаться. И никого это не смущало и не смущает…

Измученный фобиями человек может слишком близко к сердцу принять всё, что услышит, – даже песню Земфиры “Хочешь, я убью соседей, что мешают спать”».

Так получилось, что эта песня – акт экзорцизма (шутка). Внутренний, сокрытый шакал от нее не может дальше прятаться и выходит наружу, зубами скрежещет:

Здесь всего слишком много, только ты слишком мал.

Если больше нет Бога – твой выход, шакал.

На выход предлагается генерации девяностых, «чужих», с чуждыми вирусами в головах. Для них у Прилепина есть определение – «порчаки». «Они мне мешают» – этой фразой завершил он эссе о новом аристократизме «Летучие бурлаки и улыбчивые дворяне». Это именно те, с кем борется Саша Тишин и выбрасывает в окно. Это именно те, кем, как лопухами, порос пляж детства, который тот же Саша расчищает. «Пора валить» – это тот же тишинский жест. Это его «скромный вклад в ваше пораженье», как поет Захар в песне «Ваше пораженье».

«Мы тут дома, мы живы», – читает Захар в песне, это же доказывают его герои, и он сам в публицистике, где постоянно проговаривает, что «мы здесь живем».

Песня стала отличной ответкой на этот пошлый лозунг последних времен, который у многих застрял в головах, разлагая их. «Пора валить тех, кто говорит “Пора валить”» – и обаяние пошлости растворяется. Это оберег от колдовских чар, возвращающий к реальности: «Мы тут дома, мы живы».

Любителям можно предложить совсем конспирологическую версию о том, кто нашептал Захару с Ричем идею песни.

«Как говорили у нас в Питере: “Пора валить!”» – такими словами Владимир Путин закончил встречу с молодыми литераторами (эссе «Господин президент, не выбрасывайте блокнот!», 2007 год). Сейчас прогрессивные деятели любят выставлять Прилепина патентованным путинистом. Вот и пища для новых обличений и откровений: первоисточник песенного призыва. Гарант, стало быть, нашептал…

Что говорить… «Пора валить» и у меня звучит на телефоне. Эта песня, конечно же, не направлена на конкретных людей. Так реагирует мой мобильник на каждый входящий звонок. Это отличное противоядие от бреда и морока, которым настырно заглушали и форматировали наш мир, сидя на липкой ленте.

Дух Иосифа Волоцкого

Очень не люблю такие слова, как «разлад», «распад», «разложение», «рознь». В свое время этот рычащий вихрь накрыл громадную страну, казавшуюся слитной и дружной, перемешал в ней всё, поставил с ног на голову. Сделал ее маленькой, людей мелкими и мелочными.

Рознь заразна, она приходит из никуда, но в никуда не уходит. Это ржавчина. У группы «25/17» есть отличная одноименная песня, раскрывающая ее действие. Это разложение появляется скромной неброской краснотой. Попускаешь ее, и незаметно она съедает всё, что еще недавно казалось прочным, основательным.

Вот и мы уже четверть века живем атакованные термитами этого триумфа розни. Пытаемся привести голову в порядок, раскладываем всё по полочкам, но опять из ниоткуда появляется червоточинка и вновь производит смешение, внушает сомнения в очевидном и важном, делает туманными и контуженными головы.

Рознь – неправда, ложь. Это подобие, обезьяна правды. Ее допускаешь, и она цепляется за тебя своим абордажным крюком, желая превратить в дальнейшем в осколки, порушить. Ложь ведь в начале воспринимается таковой, а когда ее кубометры… Эта толща ила покрывает собой всё, становится привычной.

Рознь пробирается внутрь, когда крошка сын не пришел к отцу и ничего у него не спросил, а отец и не готов был ответить, потому как сам ничего не знает. Когда не произошло этой встречи, этого поколенческого диалога, то им можно будет говорить что угодно. Что дважды два равняется пяти или стеариновой свечке. Что добро, если посмотреть под другим углом, вовсе и не является таковым, а зло при внимательном рассмотрении вполне может оказаться премилой штукой.

Рознь – когда белое можно назвать черным и наоборот. И тебе за это не стыдно. Да и чего стыдиться – это ведь чисто по приколу. Можно, к примеру, распиаренного садиста и убийцу-наводчицу приравнять к Зое Космодемьянской. Что с того? Эти же люди в свое время уже лили ушаты грязи на Зою, кто им запрещает обвалять ее еще раз?..

Надо отдавать отчет, что мы до сих пор находимся в ситуации оккупации теми деструктивными энергиями, которые восторжествовали в стране четверть века назад. Если они сейчас не так очевидны – еще ничего не значит.

Говоря о розни, всегда следует осознавать опасность попадания в ее сети. Нельзя умножать ее, она сама нашептывает соблазны этого умножения. В никуда не уходит, а лишь усиливает свое дело разложения. Производит новые трещины и дробит осколки.

Не о розни следует говорить. Надо становиться духовной крепостью – обителью, выстраивать храм общности – собирать полк. Ширить единящее начало, которое вытеснит идолов розни и сбросит их в Днепр.

Проявления энергий розни – это те самые «калечинки», о которых поет Александр Ф. Скляр в своем альбоме «Ястреб». Как сказал сам музыкант в одном из интервью, идею песни он подсмотрел в биографии Леонида Леонова, которую написал Захар Прилепин.

«Любая человечинка / Имеет свою калечинку/ Но эту калечинку / Нужно не спешить толкнуть ногой», – таков припев и основная идея песни «Калечинка». Очень важное заключение – «не спешить толкнуть». Этот толчок – работа розни, распада, она разлагает и падающего и толкающего.

«Калечинки» надо уметь прощать, ведь человек слаб, а в слабости подл. Не стоит отпускать его в этой слабости, не давать возможность проявления подлости.

Нужно иметь знание об этой «калечинке», начинать излечивать ее, иначе она приобретет неоперабельную форму – «свою Родину-душу предать» – станет не следствием, а источником, рассадником розни. Родина – это не только территория, а общность, духовная традиция, подвижнический путь вверх. Без нее человек неполный, с трещиной. Таким же становится и общество.

Скляр передал очень важное ощущение сопричастия внутреннего мира человека, его микрокосмоса и большого внешнего космоса. Человек не осколок, не блуждающий атом, отделенный от всего прочего, он единосущен своей Родине, которая в этом единстве становится его душой, а все вместе – световым столбом, обращенным к небесам. Музыкант раскрывает философию единства, которая является духом отечественной традиции: человек ведет свою жизнь-битву в составе полка, где и Бог, и ангелы, и святые, и братия. Путь вверх пронизывает всё и всех, соединяет – это солнечный луч и ветер, поднимающий вверх. Это единство становится сияющим, светоносным. Предательство, открывающее рознь, выбрасывает человека из этой целокупности, делает по-настоящему увечным, производит тьму. Необходимо стремиться к достижению этого переживания единства, состояния полка.

Захару приходится ругаться. И его можно понять. К примеру, в колонке «Давайте жить розно» он пишет, что «никакой дружбы больше не будет».

На сайте «Русская планета» он опубликовал колонку «Квиты» с предложением «давайте поругаемся». Повод: фильм режиссера Александра Прошкина «Райские кущи», который «о стране, полной нелюдей и стукачей, – речь там, естественно, шла о Советском Союзе послевоенного времени». Захар пишет про «нарочитую мстительность к советской эпохе». Свою статью он завершает так: «Пока вы внутри “советского” жили, уважаемый режиссер, фильмы у вас были в тысячу раз лучше. Вы тогда несколько раз были великим режиссером. А сейчас вы невесть кто.

Извините, конечно, что я не испытываю должного уважения к вашим сединам.

Вы же не испытываете никакого уважения к столетию, откуда я родом, где родились и прожили свою честную и вовсе не рабскую жизнь мои деды и бабушки.

Так что – квиты».

Тенденциозность душит талант, комплексы убивают творчество.

Прилепин воинственен, когда речь идет о безусловных ценностных категориях, таких как род, семья, Родина, вера. Эмоции Захара понятны. Он хорошо помнит то время, когда всё это было оболгано и растоптано, поэтому его долг сейчас – защищать. Причем всеми доступными способами, в том числе и с оружием в руках.

Это тоже традиционная отечественная поведенческая модель, ведь ее составляли далеко не только нестяжатели-молитвенники. В его страстных речах – дух православного подвижника, ратующего вовсе не за рознь, а ведущего жесткую полемику с языческим зловерием, с искажениями и ересями, идолами восприятия, облученными кривдой.

Это страстный полемический и воинственный дух государственника Иосифа Волоцкого. Как и он, Прилепин обличает ереси и пишет публицистикой своего «Просветителя». Преподобный Иосиф писал, что не принимает покаяние еретиков и отступников, обреченных на смерть, в силу их неискренности. О грехах следует «сказать прежде, не дожидаясь обличающего и осуждающего». Разве это не про то, что «дружбы больше не будет»?

Тот же Иосиф Волоцкий приводил свидетельство Иоанна Златоуста о том, что «не следует или ненавидеть какого-либо человека или творить ему зло, даже если это нечестивый или еретик, – до тех пор, пока мы не получаем от него душевного вреда». Прилепин видит этот вред, говорит о нем. Это уже не «калечинка», а идолы-истуканы, которых следует сбросить в Днепр, куда их и послал в свое время равноапостольный князь Владимир. Следует преодолеть инерцию контртрадиции, говорить не о розни, а о крепости.

Или вот тот же преподобный Иосиф Волоцкий в тринадцатом слове «Просветителя» набросился на новгородских еретиков и, ссылаясь на Иоанна Златоуста, пишет: «Когда же увидим, что неверные и еретики хотят прельстить православных, тогда подобает не только ненавидеть их или осуждать, но и проклинать, и наносить им раны, освящая тем свою руку».

Здесь уже действует принцип не подставить другую щеку, а «если же придется и побить его, не отвращайся – ударь его по щеке, сокруши его уста, освяти руку свою раной». Это о хулящих Сына Божьего. У Прилепина подобная логика включается в отношении возводящих хулу на Родину, народ, семью. В отношении их следует не подставление другой щеки, не прощение, а жесткая ответная реакция, потому как не пресеченное вовремя предательство будет нести еще больший вред.

Далее преподобный, транслируя Златоуста, продолжает: «Умоляю не объединяться с ними ни в пище, ни в питье, ни в дружбе, ни в любви, ибо поступающий так отчуждает себя от Христовой Церкви. Если кто-либо и проводит житие ангельское, но соединяется с еретиками узами дружбы или любви – он чужой для Владыки Христа». Собственно, этому следует и Прилепин, говоря, что «никакой дружбы больше не будет». По сути, сейчас он выполняет функцию православного проповедника, ведущего непримиримый диспут с разного рода ересиархами. И брань эта бескомпромиссна, потому что он чувствует ответственность, и его слова не просто досужая риторика. Только речь у него идет не об основах веры, не о защите Православия от искажения, а об основах отечественной культуры, русской жизни и государственности, хрупкость которых при нынешних вызовах он ощущает.

В книге «Не чужая смута» Захар пишет о необходимости закрыть тему раскола по линии патриоты – либералы: «Никакого раскола нет. Мы вообще живем в разных мирах, числимся по разным ведомствам и в гости друг к другу не стремимся».

«Нам больше нечего обсуждать», – формулирует он развод в той же «Не чужой смуте». Эта книга о надежде, которая возникла после десятилетий потери почвы. И с теми, у кого эта надежда пропала, он не собирается ничего обсуждать, говоря про две расы, которые «иной крови. Разного состава».

Формулировка о коренном и принципиальном различии – это не манифестация вражды.

Хотя вот, оказывается, были и другие ожидания. Что он всех примирит, слепит этакого Тяни-толкая или Франкенштейна, в котором бы вполне уживался патриот с либералом и не возникало бы никаких ментальных особенностей психики.

«Ну да, мне, например, хотелось думать лет пять назад, что мой добрый приятель Захар Прилепин, – это человек-мост, один из тех, кто соединяет собою такие взаимно непримиримые, но такие зеркально схожие, такие живущие на разрыв, но такие нерасчленимые, сиамские берега – берега русских „либералов“ и „патриотов“; а Прилепин с тех пор не только выбрал свой берег из двух, но и многое сделал для того, чтобы берега эти отодвинулись друг от друга на максимальное расстояние», – пишет Александр Гаррос в своей книге «Непереводимая игра слов». Наверное, Саша Тишин должен был и дальше выслушивать рассуждения Безлетова, с чем-то примириться, где-то поддакнуть. Смотришь, и Безлетов воспринимал бы его по-другому, за равного. Но всегда возникает момент, когда надо выбирать, и если не делаешь выбор, то предаешь.

Захар не сеет рознь, он стоит на защите. Это принципиальная разница. Он не дает слабины, не дезертирует.

Символическая модель изнанки души

В 2013 году в Армавире во время Кожиновской конференции, отвечая на вопросы, Захар сказал, что «писатель, когда занимается литературой, он всегда выступает на сопредельные территории, он всегда ходит по кромке, прошу прощения за патетику, ада, когда языки бесовские тебе лижут пятки». Вспоминая Есенина, он говорил про «путь художника, который для того, чтобы понять, что есть свет, проводит над собой опыты, находящиеся за пределами нашего понимания духовности, религиозности или нравственности».

Такой путь в сопредельное в полной мере показывает его книга «Черная обезьяна». Роман и начинается с фразы «Когда я потерялся…».

«Черная обезьяна» – символико-аллегорическая модель, близкая к описанию сна, видения, галлюцинации. О ней можно говорить как о символическом произведении, символическо-реалистическом. Через символы сопредельное прорывается в реальность.

Основная особенность этой модели состоит в том, что здесь всё отражается во всем. В то же время плоть текста сбита на противопоставлениях, которые не случайны и при желании вычленяемы в любом художественном произведении. Образная антиномичность у Прилепина имеет структурирующее значение как для семантики, так и для архитектоники текста, является его каркасом.

Здесь Захар реализовал ту перспективную формулу прозы, которую Герман Садулаев наметил в своем концептуальном интервью «Когда царя ведут на гильотину»: «Социальная, метафизическая, классическая, мужская» (http://www.odnako.org/magazine/material/show_8980). Только метафизика Прилепина по большей части не трансцендентна – она посюсторонняя, социальная, экзистенциальная. Вся сквозная история с таинственными «недоростками» при всей ее загадочности не является чем-то мистическим. Она – следствие атавизма, греха общества, вывернутая наизнанку душа героя.

Уже вводная главка повести крайне важна для ее понимания. Захар рассыпал здесь символы, сигналы, которые будут проявляться и раскрываться на всем протяжении книги.

Роман начинается с практически дантовского погружения в круги ада: «Когда я потерялся…». Эта потерянность начинается с самого детства, когда герой еще едва умеет ходить и прогрессирует с момента задавания вопросов: когда? зачем? Отсюда и проистекает внутренняя двойственность: одна его часть едва идет по жизни, плутает; другая – пытается по мере сил осмыслить, увидеть цельную картину этого движения, ответить на вопрос «кто я?». Подобные разные варианты судьбы Прилепин после пытается представить в книге «Семь жизней».

Вопросы прорывают детерминированность, путь, нить жизни, по мере развертывания которой убываешь и ты. Организуется эксперимент разрыва нити, выхода «за пределы себя». Герой ребенком смотрит со стороны, с дерева. Увидев необычное – старуху в черном, – падает, но не расшибается, не убивается, не входит в пространство смерти-небытия. Он попадает «в сторону недобытия, где всё объяснят».

Вера во «всё объяснят», как выясняется, более чем наивна. На самом деле никакого объяснения нет и по большому счету быть не может. Вместо этого – версии, разные варианты, истории, вопросы – детали конструктора, из которого ты в силах смастерить разные фигурки, но едва ли сможешь сказать, какая из них первоначальна и для какой они все предназначены.

«В сторону недобытия» – в хаос, в ребус, в пазлы-детали конструктора, которые герой настырно пытается сложить, сидя на полу, потом сметает их в карманы и несется прочь в полубессознательном беге…

Текст Прилепина разнесен по противопоставлениям. Между ними пустота вариантов, трактовок, возможностей, смыслов, которые рано или поздно следует смести в совок и выбросить, чтобы накопить новую внутреннюю пыль. Этот каркас оппозиций повести выстроен уже в зачине: белое (белый свет, белая кожа, побелевшие руки) – черное (старуха, грязная река); свет (в который запускали) – темнота (куда выбросили); сушь («сухой белый свет») – вода (река); детство – старость; верх (забрался на дерево) – низ («ссыпался с дерева»); реальность, очевидность – мнимое (картина, книга, слова); воля (вырвался за пределы) – безволие (обезволивающая выдумка).

Эта структура, как матрица, стереокартинка, конструктор, в котором реальность может легко подвергнуться метаморфозе и стать иным. Поднявшись, ты можешь упасть. Восприятие, построенное на образах, стереотипах, сложенных из букв мнимых и в итоге бессмысленных слов, старуху в черном может легко трансформировать и сделать похожей на «Божьего сына на картине одного художника». Но это только подобие, как всё в этом мире – имитация.

Ирреальная черная старуха с руками почти что до земли, увиденная героем-ребенком на другом берегу грязной реки, становится мифологическим символом. В ней и вокруг нее – тайна, вопросы. Вопросом завершается и зачин книги. Любопытно, что в финале произведения герой, извалявшись в грязи (как персонаж «Птичьего гриппа» Шаргунова), приходит к другой бабке, которая встречает его вопросом: «С того света, что ли?» И после посылает его: «Иди в свою могилу».

Такая вот пародия, система подобий, обезьяна – одно из проявлений инфернального. Черная обезьяна, в которую легко может превратиться человек, ведь мы все потенциально – черные обезьяны. Чтобы ею стать, нужно просто потерять волю и перестать различать полюса оппозиций.

Вот поэтому-то у героя в книге и нет имени, он – пародия. Есенинский «черный человек», тень. Такой же тенью в финале стал и главный герой «Обители» Артем Горяинов.

Основной сюжет «Черной обезьяны» начинает раскручиваться с того момента, когда герой-журналист отправлен начальником в лабораторию за материалом. С современным Вергилием, проводником Милаевым, он спускается вниз в подобие тюрьмы, где в отдельных боксах за стеклом сидят террорист Радуев, потом женщина, убившая шестерых новорожденных детей, насильник, наемные убийцы и дети, которые более опасны, чем все предыдущие. Эти дети равнодушны ко всем людям, кроме себе подобных. Кстати, схожий по семантической наполненности образ детей есть в романе Андрея Рубанова «Хролофилия», в котором, как вестники конца привычного уклада жизни в Москве будущего, стали рождаться зеленые дети-растения, совершенно равнодушные ко всему, которым необходимы лишь вода и солнечный свет….

Когда ребенок из-за стекла в лаборатории посмотрел на героя, тот вдруг почувствовал «внезапный пот» под мышкой, пахнущий «моей жизнью». Между детьми и героем установилась связь. С этого момента в повести начинает нагнетаться атмосфера жары, удушья, постоянной жажды. Так постепенно развертывается существо человека, порвавшего нить, ставшего в положение «недобытия» и погрузившегося в липкую, потную субстанцию.

Схожий прием погружения в жару-преступления использовал Достоевский в романе «Преступление и наказание», который начинается «в начале июля, в чрезвычайно жаркое время». У Прилепина основное время действия – август: «Город был почти лишен кислорода, словно его накрыли подушкой, с целью, например, задушить. Август, август, откуда ж ты такой пропеченный и тяжкий, выпал, из какой преисподней».

С момента пойманного взгляда ребенка на всем протяжении повесть сопровождает атмосфера жары, удушья. Всё иссушено, всё раскалено. Уже ушло время, когда можно было что-то исправить. Достоевская «духота» тотальна, герою везде душно: на улице, в квартире, внутри себя: «на душе такая сухость, такая тоска, и подташнивает немного», «всюду было переслащенное огромное солнце», «лето в этом году сбежало из ада». От этой жары возникает ощущение хаоса, личной раздробленности. Внутренняя сущность героя расползается, как пальцы на ногах женщины-убийцы, которые в финале зеркально трансформировались в грязные пальцы героя, похожие в темноте на червей…

Но это не атмосфера преступления и даже не кипящая сковорода адского пекла. Это атмосфера «недо»: недобытия, недоростков, недочеловека… Сам герой – почти воплощение гоголевской формулы пошлости «ни то ни се», он будто в сомнамбулическом сне бессмысленно носится по вертикали и горизонтали текстового пространства.

Семантической парой жаре у Прилепина выступает водная субстанция: вода, дождь, грязь, пот, теплое пиво, слезы, сперма, кровь. Лужи, в одну из которых он упал после избиения у площади Трех вокзалов. Река, на другой берег которой надо переплыть, но и там может таиться смерть, как в случае с рыбаками, которых перебили таинственные «недоростки» перед штурмом города во вставной новелле.

Причем вода в романе всегда подвержена действию жары. Пиво нагревается, пот выпаривается. Это создает ощущение липкости. В повести дважды возникает фраза: «Как липко всё вокруг».

Проявление липкого, обволакивающего – грязь, болото, «непреходящее кислое болотное марево» – своеобразная инерция повседневности, средоточие пошлости, убивающей всё живое и производящее чувство «постыдной гадливости». В этом болоте теряешь сам себя. Выбраться можно только благодаря детям, «по тропкам оставляемым ими… там, где они светлыми пяточками натоптали…». Герой же и здесь сжигает мосты: практически предает своих детей, лишая себя надежды на спасение.

Атмосферу гадливой липкости добавляет еще и секс, через него также происходит растрата внутренней сущности героя, которая будто вытапливается из него. Герой изменяет супруге, ищет блуд. Вокзальная проститутка привлекает его тем, что похожа на жену. Он ищет подобия, обезьян. В метро познакомился с Алькой, которая стала его любовницей. Не будет большой натяжкой сказать, что в нее у Прилепина трансформировалась святая блудница Соня Мармеладова. Показательно, что они познакомились на эскалаторе: один поднимался, другая спускалась, а когда он повернулся, чтобы посмотреть, показала язык. Собезьянничала. Алька – пародия. Она не спасает героя, не вытаскивает его из той воронки, скважины, в которую он погружается. Они идут разными путями: вверх-вниз. Она лишь помогает герою соскальзывать еще глубже.

«Нескладеха» Алька – существо из недобытия, зеркало мира подмен, где вместо любви покупаешься на пустую страсть. Как в чайнике у нее никогда не было воды, так и отношения с ней не спасают героя, а еще более расшатывают, растрачивают его сущность.

Важное место в повести занимает «одноклассник», «родственник» главного героя – большой человек во власти Велемир Шаров, к которому в юношеском возрасте пристало прозвище «Вэл». Он своеобразный теневой герой «Черной обезьяны». В нем, безусловно, угадывается главный государственный идеолог нулевых и дальний родственник Прилепина Владислав Сурков.

Поступками Шарова «движет близкая к идеальной целесообразность». Эта целесообразность заточена на то, чтобы «с имеющимися средствами и с наличным человеческим материалом» добиться «наилучшего результата». Качество материала может быть любым, даже «чудовищным», но это никак не влияет на результат. Нет никакой разницы, псих ли тот или министр, торгует ли он человеческими органами или сбивает насмерть людей. Это не аномалии, а общие симптомы мировой пандемии.

Шаров у Прилепина – персонификация высшей целесообразности, которая силится сорганизовать недобытие. Недаром он пользуется исключительно наличным человеческим материалом, который невозможно исправить, невозможно спасти, трансформировать во что-то лучшее. Вот поэтому в книге и появляется признак «недоростков», которые одновременно являются плодом воображения героя и конструкцией Шарова.

По большому счету Шаров недалеко ушел от чиновника-философа Безлетова из романа «Санькя». Тот заявлял: «Здесь нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь даже почвы нет… И государства нет». Только он говорил, что людям надо дать дожить «спокойно по их углам», потому как «народ… невменяем», а основной тезис Шарова – «ломать». Собственно «пустое место» Безлетова это и есть «недобытие» героя «Черной обезьяны». Философия безлетовского нигилизма сменяется целесообразным прагматизмом. Воспринимая реальный мир как пустоту, большой государственный человек попросту играет с ним, собирает конструктор, замысливает книгу. В чем-то схожую книгу на Соловках пишет начальник лагеря Федор Эйхманис («Обитель»).

Мир «Черной обезьяны» в какой-то мере – это книга, которую хотел написать Шаров. Эксперимент над человеком с привкусом шаровской высшей целесообразности. Герой, сам того не ведая, погружается в чужой лабораторный эксперимент, становится подопытным. Недобытие героя – «книга о человеке», которую Шаров проецировал в реальность.

Пустыня недобытия «Черной обезьяны» наполнена «недоростками», которые появляются то там, то тут, одновременно являясь чем-то фантомным, подобным мамлеевским и елизаровским человеко-чудовищам. Как отметил сам Прилепин в одном интервью, это дети, «изуродованные аморальностью мира». Ростки обыденности, ее «недо». «Потаенная мечта героя “Черной обезьяны” – в том, чтобы они пришли и уничтожили его самого» (http://www.izvestia.ru/person/article3154897). В этом уничтожении – спасение от себя, своей внутренней черноты и внешней липкости. К слову сказать, так же самоубийственно ведет себя и тот же Артем Горяинов из «Обители»…

«Недоростки» в возрасте от семи до семнадцати осаждают город во вставной новелле. Их отцы «мягкие, как гнилые яблоки». «Недоростки» не умеют воевать, но «у них страха никакого». Они направляются неизвестно кем – высшей целесообразностью? В финале новеллы отец мальчика, потерявший остатки чести, узнаёт сына, который подхватил венок и меч «недоростков». Большой человек во власти Велемир Шаров вырос без отца и призывает сломать догму «всевластия седых»…

«Недоростки» – разновидность казней египетских. Они символизируют распадающийся, беспочвенный мир. По словам Милаева, Бог не может самолично наказать, истребить человека. Он не поручает и «погрязшему в грехах человеку самому же истребить человейник», только «безвинные, не вкусившие плода – и напрочь лишенные жалости» – дети могут это сделать. Возможно, это и есть высшая целесообразность, которой руководствуется, которую пытается уловить, прочитать Шаров. Через этих безвинных детей может произойти обновление мира, впавшего в инерцию декадентского текста. Они – чаемый дождь, который бы омыл, очистил сухое пекло реальности.

«Недоростки» – это черная обезьяна героя, закоулки и тупики его сознания, а также проект почти идеальной целесообразности, который реализуется в обществе. Образ-символ «недоростков» – фантом героя, мозги которого сварились в духоте, как яичный желток. Так он выдумал другой «ад, взамен собственного». Он сам конструирует внешний мир по подобию внутреннего, поэтому и реальность для него становится символической. Она как вывернутая наизнанку душа.

Обезьяна – то, во что трансформируется человек, теряя человеческое и становясь своей карикатурой. Причем для потери человеческого не обязательно совершать откровенно дурные поступки. Может быть всё как у всех: обман, предательство. Можно просто потерять волю. О прекрасной знатной рабыне из вставной новеллы про взятие города говорят, что «скоро она перестанет стесняться себя и будет вести себя хуже, чем обезьяна». Ты теряешь себя и в сфере недобытия находишь обезьяну…

Черное преследует героя, при том, что сам он не признает этот цвет. Можно вспомнить хотя бы его патологическую неприязнь к черным носкам. Черное – это и фигурка длиннорукой обезьяны, схоронившаяся в его кармане. Она будто проникает в его семью и рушит ее. Еще в детстве герой «запутался» в руках родителей, потом ему было видение черной старухи с руками до земли…

Черное соседствует со смертью. При штурме города у смертельно ошпаренного человека лицо делается черным, а глаза «обезьяньи», «смотрящие в пустоту».

Если основа прилепинского романа «Санькя» – внутренняя брань, преодоление личной опустошенности, душевной пустыни молодого человека, выросшего в новой России, то у героя «Черной обезьяны» вопрос преодоления уже не ставится, все возможности исправления истрачены. Здесь происходит только фиксация падения в скважину.

«Кто я, блядь, такой» – задался герой вопросом при знакомстве с Алькой (почти шаргуновская попытка самоидентификации: «Как меня зовут?»). Однажды Саша Тишин проснулся с вопросом: «Какой я?» Санькя ответил, но герой «Черной обезьяны» не смог найти ответ (позже забыл его и главный герой «Обители»). Вот поэтому у него нет имени. Он – воплощенная пустота, пустое место, тень, мелкий бес. Он не способен ни на что, кроме метаний и хаотического бега. Бунт не для него, поэтому он никогда не сможет стать уникальным Санькой Тишиным, получить имя, стать способным на поступок. Он полностью сросся с миром «недо» – трясиной, в которой властвует инерция слабости и пошлости, выхолощена воля и свирепствует безусловная подчиненность страстям. Он – всё то, чем не является автор.

«Черная обезьяна» – роман отражений, реального и мнимого, внутреннего и внешнего. Это символичная картина воплощенного в мире ада, его обжигающего дыхания, которое проявляется в обыденном, рутинном, пошлом.

«Мне еще долго ехать». Этой фразой заканчивается книга. Герой обречен на долгий и бессмысленный путь, сомнамбулический и безотчетный бег по жизни, мимоходом причиняя страдания другим. В этом его адовы кары: собирать конструктор «недобытия» можно бесконечно, тем более когда сам потерялся.

Здесь к месту поставить клип «Черным-черно» рэпера Хаски и перечитать есенинского «Черного человека». Да, кстати, и прослушать прилепинский трек «Пора валить» – эту фразу вполне мог повторять герой «Черной обезьяны»…

Потерялись и блуждают не только герой этого романа, но и Артем Горяинов из «Обители», растрачивающий себя, и персонажи некоторых прилепинских рассказов, например, «Допрос».

Томография внутреннего человека

История, развернутая в рассказе «Допрос», началась у памятника. Практически комедийный вариант: Новиков и Леха собрались в баню. Парилка, жара, пекло у Прилепина всегда мета пограничья, за которой начинается сопредельная территория. Так в «Черной обезьяне», так в рассказе «Попутчики» из сборника «Семь жизней».

Поход в баню у Новикова с Лехой вошел в традицию, когда появлялись деньги. Но вместо этого похода жесткие руки выдернули парней из привычной жизни и ввели в новую реальность (так в «Попутчиках» Верховойскому стали являться сполохи потустороннего). «Три здоровых, как мясорубки, мужика, волокли их обоих, но в разные стороны». С этого момента жизни героев стали расходиться.

Новиков работал в книжном, Леха – оператором в кино. Друзья с детства. Леша – «немного безалаберный, очень незлобивый», неприметный. Если у Достоевского «современный отрицатель» Иван Карамазов, то в «Допросе» – это совершенно обыкновенные, ничем не примечательные два молодых человека, своеобразные люди-тени, ни то ни се. На них печать инфантилизма, безразличия, пустоты, что в конечном итоге сводится к тому же отрицательству, нигилизму. Они свободно, будто сомнамбулы, текли по жизни при полном отсутствии знания о ней. Простой пример: Новиков прожил юность, так и не узнав, чем занимается его отец. Ему было всё равно. Со своей стороны безразлично это было и отцу. Между ними не было «личных отношений». Разрыв линии родства.

Но вот в привычной жизни наступил предел. По обвинению в убийстве по ним было решено провести доследственную проверку и доставить на допрос – прямо по Кафке. Взяли неизвестно за что – случайный свидетель указал, притом что грехов особых за ними не числилось. Они знали друг о друге буквально всё, но тут появились сомнения, а вместе с ними стыд. Выйдя на свободу, Новиков подумал о Лехе: «Может, он все-таки виноват?» Такое вот метафизическое переживание вины…

Стыд был взаимный, необъяснимый. Предательство друг друга, по сути, произошло в подленьких мыслях, которые возжигают в человеке страх и инстинкт самосохранения. Клевета создавала другую реальность. Эта реальность вторглась в жизнь Новикова хлесткими ударами пластиковой бутылкой с газированной водой, унижением. В жизнь Лехи – неожиданным ударом ногой в пах на глазах у Новикова. Автором делается акцент именно на унижении. Новиков, как червь, корчится на полу. Унижение еще более сжимает его в своих тисках, когда в коридоре он слышит крики и стоны своего друга.

Стойкую уверенность, что ничего плохого случиться не может, разрушил удар пластиковой бутылкой по голове и крик опера: «Вас опознали!» Тут же вспоминается зачин «Процесса» Франца Кафки: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест». Здесь тоже почти оклеветали: свидетель показала, ошибившись, ткнула пальцем в небо. Но они и сами почти дрогнули. После опер сказал Новикову, что еще немного, и он его бы дожал, расколол, и тот во всем признался, показал бы и на друга. Но пожалел. Совершить с человеком мгновенную метаморфозу элементарно – достаточно поместить его в другую реальность, к которой он совершенно не адаптирован.

В неприметную жизнь друзей цунамической волной хлынул абсурд, кафкианская стихия. На самом деле, вполне реально проснуться и почувствовать себя насекомым. Реально из неприметного человека трансформироваться в убийцу. Друзьям детства – в любовников. Главное их так назвать. Опознать. Учинить допрос, который зафиксирует иную реальность.

Жизнь – смена ролей. Допрос совершенно перевернул жизнь двух друзей. Жестко показал им то, чем они раньше не парились. Это был не банный пар и веник – произошла иная инициация.

Их никогда еще так не били. В этот момент жизнь того же Новикова была всецело в руках опера, и он мог сделать с ней всё, что захочет.

«Я расскажу вам всю свою жизнь, все подробности», – умолял Новиков. «Не нужна жизнь», – ответил равнодушный опер и с этими словами словно обрел инфернальные черты. Он мучает и искушает. Вместо традиционной бани, в которую Новиков не попал, он в порядке компенсации предложил сауну с алкоголем и девушками. Вместо бани допроса, на котором тоже пенилась, шипела и пузырилась вода…

Он такой же неприметный, как друзья, заурядный, мелкий бес, задача которого – изменить человеческую жизнь, разломить ее, расколоть. Слово «черт» произнесла мать, когда Новиков рассказал ей историю своего «знакомства» с опером. Она редко употребляла это слово. Для примера, таким же инфернальным существом предстает и начальник лагеря Эйхманис в «Обители».

Опер одновременно и мелкий бес, и Великий инквизитор, который хочет доказать, что человек «слаб и подл», что он – никто. Он пришел в жизнь Новикова из ниоткуда и ушел в никуда, оставив его в покое.

Галлюцинация? Бред? Как черт Ивана Карамазова, который тоже полюбил ходить в баню?

«По вам провели проверку, и проверка не подтвердилась», – сказал опер без имени. Не было их участия в преступлении. Не было их в его кабинете, и с ними ничего не происходило. Так и друг Леха позже сказал, что хочет жить дальше, будто ничего не было, хотя вначале и мечтал наказать полицейского. После в какой-то момент он решил свести счеты с жизнью, чуть не повесился, вовремя из петли вытащили. Потому как прежнюю жизнь не вернуть.

Иная реальность легко занозой вторгается в жизнь и так же моментально может исчезнуть, испариться, только человек уже не остается прежним.

«Мир разваливается на куски», – разговаривает Новиков с котенком и вопрошает: за что всё это ему, должно же быть какое-то разумное объяснение? Новиков впервые задумался об этом. За что?..

Прилепинский рассказ развертывает живое переживание погружения в надлом, в созданный страхом мир иллюзий и абсурда. После допроса пошел разлад, отчуждение Новикова с другом, с подругой Ларой, с родителями, которые как будто стали привыкать к его новой «реальности», намекать на их нестандартные отношения с Лехой.

Это не просто инсценировка занятной истории – здесь разворачивается метафизика создания иной реальности, ее искривления, трансформации. Герои будто погружаются в небытие, где нет ничего настоящего, только они предстают такими, как есть на самом деле. Здесь не скроются ни их мысли, ни слабости, ни страхи, ни грехи.

«Вы – мокрицы», – аттестовал Новикова с другом опер. Безвольные, «хлипкие, скользкие, склизкие». Таким человек легко становится, когда «черная обезьяна» берет верх. Не смог проявить волю, оказать сопротивление, когда били, защитить друга. Допрос – особый тест: человек ты или мокрица, способен ли на волевой поступок либо только и можешь, что ползать, пресмыкаясь перед обстоятельствами.

Прилепин – не плоскостной писатель. Иллюзия, что он только скользит по поверхности сюжета. Он вбуравливается вглубь, в черноту, куда мало кто проникает, туда, где у каждого скрывается своя «черная обезьяна», свой грех. «Клинический реализм» – это термин самого Захара, который занят томографией внутреннего человека, испытанием его на прочность. И так повелось с самой первой его книги, с «Патологий». Из них нужно вырваться, преодолеть, чтобы стать человеком.

«Человек темен и страшен, но мир человечен и тепел» – это уже Захар проговаривает в своем романе «Обитель».

«Обитель»: между ангелами и бесами

Сразу по выходе из печати прилепинский роман «Обитель» начал широко обсуждаться в СМИ. Вал этот до сих пор нарастает. Повод не пустячный. Повод, который может спровоцировать широкий общественный диалог как вокруг литературы, так и относительно трагических событий прошлого века, которые кровоточат до сих пор, разделяя нацию. 1929 год – год Великого перелома в стране, время перелома исторических и людских судеб.

Автору даже выдали своеобразный мандат: после «Обители» он может говорить и писать всё, что угодно. Хотя мы помним, что после известного «Письма товарищу Сталину», например, Михаил Швыдкой отказывал ему в праве быть русским писателем.

Журналист Андрей Максимов в «Российской газете» не скрывал восхищения от книги: «Я с определенной настороженностью относился к тому, что делает Захар Прилепин. Пока не купил и не прочел его последний роман “Обитель”. Закрыл и подумал: “Да пусть он чем угодно занимается, даже восхищается людьми, мне особо не симпатичными, – всё это не имеет, как выясняется, никакого значения, если он написал такой роман”. Я абсолютно покорен этой книгой, которая не отпускала и во время чтения, и – что, наверное, самое важное – не отпускает и сейчас» (http://www.rg.ru/2014/05/12/maksimov.html?fb_action_ids=508056369322640&fb_action_types=og.recommends).

Максимов говорит о «поразительной глубине исследования человека». Как писал классик, Дьявол и Бог постоянно борются, и арена их битвы – человеческая душа. Здесь – конкретный человек, конкретная борьба: «Прилепин проводит Артема через все круги ада Соловков и через все круги рая. Герой проходит испытание голодом, холодом, ловит бревна в ледяной воде, ссорится с уголовниками, его избивают, в него стреляют, его предают, на его глазах гибнут близкие друзья… Но он проходит и испытание любовью, и – относительной, лагерной, но все-таки роскошью, и дружбой». В этой борьбе никто не побеждает, и у этой борьбы не может быть конца. Поэтому «важно, что роман не заканчивается ни бессмысленным оптимизмом: мол, человек крепок и пройдет через все испытания; ни еще более нелепым пессимизмом: мол, слаб человек, его сломают».

По мысли Максимова, это «роман о мире, в котором нет и не может быть любви». Любовь в романе и в мире, который в нем описывается, конечно же, есть, и это не только главная сюжетная линия взаимоотношений заключенного с сотрудницей информационно-следственного отдела, но и любовь, как особый поплавок для человека, который не дает ему моментально погрузиться на дно.

Писатель Денис Гуцко писал в своем Фейсбуке: «Книга сильная. И неожиданная. От автора “Письма товарищу Сталину” я ждал, признаться, другого. Ждал со страхом – потому как если бы там обнаружилась листовочная апологетика отцу всех народов – ну, и всё, прощай, многолетняя дружба с Захаром».

Обозреватель «Коммерсанта» Анна Наринская в первую очередь обратила внимание, что у романа «много-много страниц», по этому признаку его можно вполне сопоставить с «Войной и миром» (http://www.kommersant.ru/doc/2453262). Она пишет, что «роман неглупо устроен» и в то же время он «слишком длинен» и «монотонен», почти на грани «бормотания». Также прилепинский роман, по мнению Наринской, предсказуем: и культурно, и идеологически, и человечески. Она при этом отмечает умно придуманного главного героя: «Он помещен в гущу самых разнообразных связей: с заключенными-контрреволюционерами, с уголовниками, с членами лагерной администрации – и у Прилепина хватает писательского мастерства тянуть эти нити сквозь всё повествование, то выдергивая второстепенных персонажей на свет, то выталкивая их в сумрак. Прямо Диккенс какой-то. Только это Прилепин». Наринской хотелось бы видеть, чтобы «роман оказался умнее, глубже, вдохновенней, воспитанней, справедливее своего автора, – но этого не случилось». Эти рассуждения – яркий образчик высокомерного отношения рецензента, который пролистал текст по диагонали, но имеет свое мнение и желает на всякий случай наморщить нос. Наринская отказывает «Обители» в звании большого романа, ощущая себя, по всей видимости, раздатчиком подобных званий. Есть у нас такие персонажи…

Сам автор запустил применительно к своей книге эпитет «авантюрный», не в последнюю очередь для того, чтобы заинтриговать – ведь читатель клюет на захватывающий сюжет. Это определение романа подхватил Лев Данилкин (http://vozduh.afisha.ru/books/obitel-zahara-prilepina-lagernyy-ad-kak-model-strany). До Данилкина саратовский критик Алексей Колобродов тоже назвал «Обитель» романом «приключенческим, авантюрным» (http://www.svpressa.ru/culture/article/85562). Данилкин отмечает, что главный герой Артем «везучий, как бывают везучими герои авантюрных романов». Рецензия критика называется «Лагерный ад как модель страны», на понятии ада он и концентрируется. Ад в романе – это «самодельный, доморощенный Ад, парадоксальным образом выглядящий как без-пяти-минут-утопия», «ад, в котором проводится не только антропологический, но и экономический эксперимент по созданию уникальной, высокоэффективной формы хозяйствования в тяжелых климатических условиях». Отмечает Данилкин и полифоничность книги, где десятки героев-идеологов, и у каждого «своя неопровержимая правда». Всё-таки подобное определение книги достаточно односторонне. Сам автор замечает, что на Соловках был не только ад – там была жизнь. Да и говорить про героев-идеологов – обеднять книгу. Все-таки персонажи романа не ходячие идеологические концепции, они вводятся в плоть книги не для того, чтобы высказать те или иные сентенции. Они в нем живут, и развертывание их линии жизни в романном пространстве показательнее любой концепции, любой идеологии.

Данилкин, так же как и Максимов, не стесняется своего восхищения романом, который именует «“мгновенной классикой”, с момента публикации». Единственная его претензия – к главному герою, к его характеру, который на всем романном протяжении остается неизменным. Это отчасти верно. Артем Горяинов будто оправдывает свою фамилию, которая висит над ним злым роком. При этом почему-то вспоминается герой шукшинской «Калины красной» Егор Прокудин по кличке «Горе». Ожидалось всё же определенное преображение героя по ходу повествования. Вместо этого он топчется на месте, растрачивает себя и даже теряет лицо. Он так и остался человеком без прошлого и будущего. Хотя читательские надежды, что всё это не так обреченно, присутствуют. Однако надежды надеждами, а писательская правда – совершенно другое.

Относительно Артема Горяинова сокрушается и Яна Жемойтелите из Петрозаводска: «Буксует роман, его герой откровенно неинтересен, мелочен» ((http://vedkar.ru/kultura/recenziya-sverxcheloveki-i-karliki). Критик восклицает: «Что он вообще умеет, на что способен, кроме сексуальных подвигов? В некоторый момент это понимает и Галина, именно что Артем – ничтожество». Чисто женский взгляд. Схожим образом, кстати, критиковали героя книги Алексея Иванова «Географ глобус пропил» и фильма Александра Велединского Служкина. Как и Служкин, прилепинский Артем пребывает в ожидании чего-то большего, но это большее не произошло, так как нет поступка, одна инерция. Думается, не случайно идея написать книгу пришла на Соловках, где Прилепин был вместе с Александром Велединским, который готовился к съемкам своего «Географа».

Подзаголовок рецензии писателя и публициста Дмитрия Володихина – «”Обитель” Захара Прилепина как христианский роман» (http://www.foma.ru/prilepin-obitel.html). У Данилкина, как мы помним, роман «авантюрный», у Володихина же он «глубоко христианский», это «история покаяния». По мнению автора, «стержень всего повествования – крайнее обнажение того, как суть человеческая, как самая сокровенная часть души человеческой, измаравшись, испакостившись, все-таки взывает к Богу: ответь же Ты мне, ну что Ты молчишь?».

Любопытно и утверждение: «Прилепин, человек левых убеждений, хотел бы дать свирепствам советской власти оправдание. Хотя бы такое – она-де бич Божий, народ наш получил ее “по заслугам”». Но эти свои желания автор какими-то титаническими усилиями обуздал и не сделал из романа идеологический лубок.

Герой книги Артем Горяинов, по мнению Володихина, – «никто». Возможно, потому, что в романе о покаянии он так и не решился на этот шаг, отверг его. Гоголевский Чичиков, а то и Хлестаков – ни то ни се. Авантюрист – ведь многие воспринимают роман как авантюрный. Едва ли. Горяинов в борьбе, в сомнениях, это мятущаяся душа. Говорить, что он «никто», уже с одних этих позиций будет неправильно.

Рецензент «Газеты» Полина Рыжова называет Артема «человеком без свойств», который «не обременен какой-либо четкой системой ценностей». В силу инфантильности у него отсутствует «намерение выбирать между белым и черным» (http://www.gazeta.ru/culture/2014/04/14/a_5992013.shtml). Но с другой стороны, в хаосе лагерного мира, в который он погружен, это черное и белое не всегда четко обозначено, всё очень зыбко, переменчиво, возможно, поэтому герой и не спешит с этим выбором.

Критик из Краснодара Алексей Татаринов называет «Обитель» «радостным» романом (http://www.kublog.ru/blog/Litkritika/4321.html) и связывает это с приближением Прилепина к своему пику мастерства. Главный же герой, по мнению Татаринова, «волевой персонаж, цепляющийся за жизнь, прославляющий ее своим крепким телом, но пытающийся при этом не стать сволочью, – вот герой, которого уважает Захар Прилепин» (Дмитрий Быков напишет, что этого героя автор как раз не уважает). Волевой никто – если совместить реплики о Горяинове Татаринова и Володихина. При этом вопрос воли в романе неоднозначен: личная воля здесь моментально теряется, когда на первый план выходит общая надличностная воля.

Наверное, вся проблема Артема в том, что у его линии жизни есть предопределенность, как и у страны, символом которой Соловки являются. Что бы он ни делал, он не смог преодолеть этот рок. Слишком сильно к его телу пристает тюленья чекистская куртка, которую он в финале вывернул наизнанку. Если Соловки – образ России, то Артем становится образом Соловков. И, будучи этим образом, он не может совершить покаяние, не может взять Евангелие из рук «владычки» Иоанна. Хотя сам индивидуальный Артем Горяинов всеми силами к этому стремится. Лично он покаялся через свои страдания, путь которых в полной мере должен был пройти.

При этом Татаринов отмечает, что у автора проблемы с композицией «с кульминацией действия, смазан финал». Сравним, что пишет Володихин о композиции романа: «Книга получилась пестрая, перекошенная, жуткая, языки смыслов не образуют в ней стройного здания, вылезают изо всех щелей, извиваются, жалят…» Сам автор в интервью газете «Ведомости» отметил, что «сюжет не придумывал, он складывался строка за строкой» (http://www.vedomosti.ru/library/news/25537101/intervyu-zahar-prilepin-pisatel?full#cut). Возможно, отсюда и переживание пестрой до хаотичности композиции – кардиограммы прилепинского письма. Хаотичная композиция – это еще и отражение фантасмагории изображаемого мира. На усиление содержательного плана играет не смазанный финал, как считает Татаринов, а множественность финалов.

Может быть, ответом на претензии к композиции будет сериальность, которую увидели в романе некоторые рецензенты. Появились версии, что роман восходит к «модной традиции американского сериала» (http://www.gazeta.ru/culture/2014/04/14/a_5992013.shtml). Но здесь кто чем живет, кто что смотрит, тот с тем и сравнивает…

С другой стороны, критик Лев Пирогов утверждает, что «сконструирован роман просто. Одна сюжетная линия. Около десятка основных персонажей собраны вокруг одного главного. Каждый в той или иной мере “выразитель идеи”. Но только поведешься на эту идею, только соберешься ухватить за хвост “смысл”, как характер персонажа – раз – меняется под влиянием изменившихся обстоятельств, общая картина усложняется, смысл ускользает» (http://lgz.ru/article/-15-6458-16-04-2014/kantsone-russa). Пирогов также считает, что «Обитель» – это «попытка полифонического романа».

Майя Кучерская отмечает, что «раздвоение личности – одна из ключевых тем “Обители”. Тьма живет в каждом, и в лучших, и в худших, за исключением святых, но, кстати, единственный в романе святой – “владычка Иоанн” получился пресным, точащим пустоватые речи» (http://www.vedomosti.ru/lifestyle/news/25536651/po-ostromu-nozhu).

Кучерская считает, что «Обитель» – книга без идеологии (была бы идеология, ругала бы за нее): «В итоге роман никого не оправдывает и не судит, Прилепин только показывает, как легко могут сочетаться в одной душе, на одном клочке земли ад и рай, любовь и смерть, вой и песня, бред и прозрение. Двигаться по тонкой грани меж ними, “по острому ножу”, как поется в часто цитируемой здесь песне, и составляет главное наслаждение Артема. “Обитель” – книга без идеологии, стоящая на том, что “человек темен и страшен, но мир человечен и тепел”, а значит, жизнь земная – сладка». В финале рецензии Кучерская отмечает, что книга обречена на коммерческий и премиальный успех. Судя по логике рецензента, эта безыдеологичность «Обители» нарочита. Прилепин специально избежал углов, сделал книгу с точки зрения идеологии круглой и поэтому легко катящейся шаром к успеху. Мы ведь помним, как в романе Крапин учил Артема «сточить углы»…

Дмитрий Быков делает комплимент Прилепину, отмечая, что его роман «хорошо продуман» и имеет двойное дно (http://www.novayagazeta.ru/arts/63600.html). Правда, от Быкова достается Артему – тот характеризуется как «интуитивный гений приспособляемости», на которого сам автор смотрит с ненавистью. А на самом деле главный герой романа – Федор Эйхманис, «скрытый стержень» книги, демиург развернувшейся на Соловках «человеческой перековки». В тон ему пишет в «Собеседнике» Валерия Жарова. Для нее подлинный герой Прилепина – тоже начальник лагеря Эйхманис: «Сверхчеловек, вот кем Прилепин восхищается и любуется: какая насыщенная биография, сколько всего в нее вместилось!» (http://sobesednik.ru/kultura-i-tv/20140510-kniga-zahara-prilepina-obitel-raschelovechivanie-i-zhertva-s).

Относительно идеи «Обители» Жарова утверждает, что она «прямо растет из горьковского мировоззрения, очерк Горького о Соловках он прочел внимательно: Соловки – не пыточная камера нового государства, а его химическая лаборатория, завод по переплавке человеческого материала в новый биологический вид. Человек на Соловках не выживает – здесь надо быть либо недочеловеком, либо сверхчеловеком». Едва ли это утверждение можно считать верным. Прилепин неоднократно отмечал, что горьковский очерк он прочел в самом конце работы, после знакомства с литературой и архивными материалами о Соловках.

Редактор газеты «День литературы» Владимир Бондаренко называет книгу Захара Прилепина «не рядовым» явлением современной литературы (http://www.zavtra.ru/content/view/vlast-solovetskaya). «Обитель» для Бондаренко является «концентрированным выражением русского ХХ века», а Горяинов – «герой нашего русского времени, если брать это время широко, в пределах эпохи, целого века». «Артема гонит по всему миру. Только миру особенному – соловецкому», – пишет Бондаренко. Получается, что Артем во власти этого порыва, движения русской истории. Это говорит не о его инфантилизме, а о том, что ему достался крест стать под парус истории, вышедшей из бури и просящей ее. Артем растрачивает свой фарт, как растрачивает его и эксперимент на Соловках-России, который в итоге провалился. Почему? Это другой вопрос. Осмысление этих причин – одна из задач книги.

Бондаренко преодолевает желание подобрать для «Обители» какой-либо универсальный эпитет, будь то «авантюрный» или «христианский»: «Как и положено большому роману, он вбирает в себя всё: любовную драму и плутовской роман, документальную хронику и остросюжетный детектив, босхианскую метафоричность и набоковскую чувственную выразительность. Из этой мешанины, из этого соловецкого варева и впрямь вырастает загадочный образ России». Возможно, в этой сложности, полифоничности и ответ на вопрос: почему эксперимент оказался обреченным? Россию периодически силятся подогнать под то или иное определение, но таких определений могут быть десятки. Любая односторонность делает из нее то, чем она не является: так Артем выворачивает тюленью чекистскую куртку наизнанку, подшивая неизвестно чем…

Артем детерминирован волей развертывающейся истории, ее логикой. Он всецело зависим от нее, поэтому не случайно Бондаренко называет его «героем нашего русского времени». Собственно, рядом с ним по значимости в романе можно поставить и Федора Эйхманиса. Только он делатель определенного исторического этапа – архитектор, пассионарная вспышка, персонификация деятельных сил, которая, однако, ни к чему не ведет. Рецензенты, разочарованные в Горяинове, скорее всего, ожидали от него какого-то яркого эффектного шага, как, к примеру, захват губернаторского здания Сашей Тишиным с товарищами в финале романа «Санькя». Эффектности от Артема не дождались, он не попытался устроить переворот на Соловках, да и попытка бегства ни к чему не привела…

Кстати, одна из очевидных параллелей Артему, которая напрашивается, – главный герой романа Сергея Шаргунова «1993» Виктор Брянцев. 1993 год – тоже время разлома. Если Артема современные реалии и убийство им отца занесли на Соловки, то инженера-электронщика Виктора Брянцева вихрь разрушения, пронесшийся по стране, загнал под землю, а потом погнал во время трагических осенних событий на улицы столицы. В итоге он совершенно логично умирает на той же улице. Не от пули, не в жесткой схватке, а от сердечного приступа. Умирает, чтобы потом не спиться, не наложить на себя руки – типичный финал подобных ему людей того поколения. Внешне он, как и Артем, инфантилен, плывет по течению. Но в то же время он, его судьба – персонификация этого течения. Здесь история не становится фоном, на котором сама собой развивается жизнь человека. Они сращены друг с другом и простой человек всецело становится исторической личностью, в том плане, что всецело отображает ее движение. Однако существенно повлиять на нее не может. Не он, а его воля – практически ничто.

«Колесо истории идет мимо целых народов, а нас задело заживо», – говорил Мезерницкий владычке Иоанну в романе Прилепина. Даже не переехало, а «намотало на это колесо». И дальше ты, уже намотанный, следуешь с ним, помимо воли переживая такое срастворение с историей.

Как и положено в дискуссии, точки зрения на те или иные аспекты романа часто диаметрально противоположны. Это видно в оценке и главного героя, идеологии и композиции «Обители». У всех из рецензентов (вероятно, за исключением Наринской) есть общий знаменатель – перед нами незаурядное явление. Прилепин часто утверждал, что в наши дни создано несколько классических литературных произведений. Вот и он сам написал такое. Этого естественного приближения к классике и не хватало современной отечественной литературе, которая всё больше воспринималась читателем и воспринимала себя «отрезанным ломтем», беспризорницей, а то и самозванкой.

Роман о голом человеке

Захар Прилепин в «Обители» избегает соблазна простых решений – четкого диагноза или жесткого приговора. При этом старается преподнести весь полифонический хор мыслей, суждений, правд. Чтобы самому не раствориться в этой буре, он обозначил авторскую позицию в разговоре с дочерью Эйхманиса: «Я очень мало люблю советскую власть, – медленно подбирая слова, ответил я. – Просто ее особенно не любит тот тип людей, что мне, как правило, отвратителен». Уже эта фраза свидетельствует о том, что роман «Обитель» – не политический, не идеологический текст, а роман о людях, о человеке, который пришел со своей правдой, и она рассыпалась, а он остался голым, да еще и в экстремальных условиях.

Андрей Платонов в повести «Котлован» представил конструкцию Вавилонской башни наоборот, которая не стремится ввысь, а вбуравливается вглубь и в самом низу ее – не зарождение новой жизни, а гробик маленькой девочки. По схожей структуре выстроен и роман Захара Прилепина. Это тоже подобие воронки – нисхождение по которой можно сформулировать как схождение во ад. «Обитель» устремлена не вверх, а вниз, как зеркальная проекция монастыря. Если у Платонова – гробик девочки на дне котлована, то у Прилепина – задушенный под нарами барака беспризорник, грязные чресла которого прикрыты «для приличия» консервной банкой.

Эта воронка цепляет автора через детство, через личные семейные переживания, через образ прадеда, имя которого он взял себе. Во введении Захар представляет личное живое соприкосновение с историей. Обозначает свой путь к ней через род: «Я прикасался к прадеду, прадед воочию видел святых и бесов». И этим преодолевает абстрагированную авторскую позицию, сам входит в текст и проживает историю вместе с героями. Мозаика историй о становлении соловецкого лагеря, о тех людях, их судьбах складывалась у Прилепина через семейные рассказы. Люди, всплывающие в них, воспринимались автором «почти как близкая, хоть и нехорошая порой, родня». Из разрозненных пазлов на разный лад постепенно стала складываться общая картина.

«Бешеный черт!» – ворчала на прадеда Захара бабка. «Черт!» – ругался, кашляя, сам дед. В молодости он был злой, отсидел на Соловках за избиение уполномоченного.

Ругательство «черт» не случайно – это мостик-провожатый к тем самым Соловкам. Первый контур воронки от настоящего к прошлому.

Соловецкое повествование «Обители» начинается с разговора на французском между заключенным Василием Петровичем и начальником лагеря Федором Эйхманисом. Практически великосветский салон Анны Павловны Шерер в начале «Войны и мира». Основной тезис этого краткого разговора произносится Василием Петровичем: «В труде спасаемся!» Чуть позже редакция этих слов появилась в виде плаката над главными воротами: «Мы новый путь земле укажем. Владыкой миру будет труд». Изменение, надо сказать, знаковое, инфернальное. Вместо спасения – владыка мира. В финале романа этот лозунг преобразуется в приветствие дивному новому миру: «Да здравствует свободный и радостный труд!»

Атмосфера странного места усиливается. С одной стороны, восприятие рисует образ, приближенный к знаменитой картине Михаила Нестерова «Философы», на которой изображены Сергий Булгаков и Павел Флоренский, к слову, расстрелянный на Соловках. Прогулки в сквере, дорожки, посыпанные песком, клумбы с розами, беседы, вечерние диспуты в келье у бывшего поручика, а ныне трубача при театре Мезерницкого, напоминающие знаменитые философские собрании Серебряного века. А с другой стороны, конвой, нары, клопы, да и вся ситуация, когда, по сути, тебя в любой момент могут убить…

Сам Захар Прилепин говорил о Соловках, как о последнем аккорде Серебряного века. Так же как горы трупов в финале шекспировской трагедии – последний аккорд возрожденческого гуманизма, по словам Алексея Лосева…

Соловки – «странное место», воплощенный оксюморон, соединение несоединимого. Ноев ковчег наоборот в ситуации, близкой к вселенскому потопу, только в пределах одной страны, на котором никто не дает гарантии спасения. Даже наоборот – этот ковчег постепенно вместе со всеми обитателями погружается в пучину. Можно идти покупать леденцы в «Розмаге» и услышать выстрел, ведь рядом тюрьма, в которой расстреливают. Здесь есть многое: звероферма, метеостанция, театр, свой журнал, действующий храм. При этом идет полный разрыв с прошлым, не только выкорчевывается монашеское кладбище, но и идет перековка всего мира и человека. Подразумевается, что новый дивный мир будет лишен пороков прошлого, избавлен от его греха. Прошлое должно быть покрыто бушующими водами нового потопа. Возможно, Соловки – это и есть попытка собирания этого прошлого, чтобы покончить с ним одним махом…

Мир Соловков – объективированная фантасмагория. Он рождает причудливые сочетания, такие как «поп в красноармейском шлеме». Или актер Шлабуковский, который заявился в келью к Мезерницкому в театральном реквизите: в черных перчатках, с тростью, твидовом пиджаке. Это никого не удивляет. Театр фантасмагории проявляется из-за подмены, которая заложена в основе соловецкой лаборатории. Путаница, «ад во всех понятиях». Как объяснял батюшка Зиновий, «переставь во всем букваре одну, всего единственную буквицу местами – и речь превратится в тарабарщину». Соловки стали местом этой самой тарабарщины. Примерно об этом же говорит и Осип Троянский: «Они думают, что если переименовать мир – мир изменится». Вместо этого – путаница.

Всё началось с этой самой путаницы, подмены. Когда на Спасской башне в Москве, вспоминал Артем, «раздалось вдруг не “Боже, царя храни”, а “Интернационал”». «Солнце взошло… с углами» – так прокомментировал это отец героя. Солнце с углами – это мир разделения. А ведь на самом деле «нет никаких сторон… Солнце по кругу – оно везде. И Бог везде. На всякой стороне», – сказал Артему батюшка Иоанн, у которого большевики изнасиловали жену.

Соловецкие наказания, как в дантовом аду – тоже проявления этой фантасмагории. Могут поставить «на комариков»: привязать к дереву на съедение кровососам. Симулировавшего на тяжелых работах заключенного заставили нести в монастырь пень с надписью: «Предъявитель сего Филон Паразитович Самоломов направляется на перевязку ноги. После перевязки прошу вернуть на баланы для окончания урока». Жестокий соловецкий юмор. Им заражаются и Артем с поэтом Афанасьевым, когда вязали веники и вкладывали в них куски колючей проволоки, представляя, как ими будут париться чекисты.

Странным местом Соловки называет тот же Василий Петрович. Он тоже странный человек, раньше работал в контрразведке у белых. Крови у него на руках достаточно. После чекист Горшков узнаёт его и вспоминает, как тот резал у него кожу на спине. Теперь у него благообразный вид, подвизался собирателем ягод. На Секирке он тоже проявил себя: прижал заточенную ложку к глазу другого заключенного, пообещав ослепить. В первоначальном восприятии Артема он – «почти идеальный тип русского интеллигента», незлобивый, либеральный. Но также – человек с двойным дном, просто пытающийся мимикрировать под обстоятельства, стать незаметным. Он, так же, как и все, приложил руку к этому потопу.

Основную сюжетную линию романа составляют отношения Артема Горяинова – недоучившегося студента, убившего отца в бытовой драке – и чекистки, любовницы начальника лагеря Эйхманиса Галины Кучеренко. Любовь их, как и всё здесь, странная. Галина в итоге теряет свое привилегированное положение и становится заключенной, Артему продлевается срок, и он погибает от ножа уголовника.

В «Обители» Прилепина можно увидеть не только роман «Вор» молодого писателя Леонида Леонова на полке в келье Мезерницкого, не только услышать реплики о Сереге Есенине из уст поэта Афанасьева, но и почувствовать очевидные переклички с «Мастером и Маргаритой», по крайней мере с его инфернально-авантюрной атмосферой.

«Черт!» – воскликнул, выругавшись, поэт Афанасьев после первой встречи с Эйхманисом. Напомним, во введении так чертыхался, кашляя, прадед автора Захар.

Организатор «сверхважного госэксперимента» на Соловках Федор Эйхманис и есть в некотором роде булгаковский Воланд. Собиратель душ – если идти дальше по генеалогии от «Мастера и Маргариты» к «Мертвым душам» Гоголя. Он – инфернальное существо, полновластный хозяин этих мест. Черт, который выводит наружу человеческие грехи и наказывает за них. Эйхманис с его огромной кипучей энергией – мистагог этого проекта. Князь мира сего. Этот «полубог», по словам Галины, «никого не считает за людей».

Однажды Артем поймал взгляд Эйхманиса, и ему показалось, что в этих глазах «нет ничего человеческого». Василий Петрович предупреждает Артема об Эйхманисе, цитируя евангельские строки, что «не надо бояться тех, кто убивает тело, но душу убить не может, скорее надо бояться тех, кто может и душу и тело погубить в геенне».

Потусторонние черты начальника лагеря проявляются регулярно по ходу повествования. Например, когда разглагольствовал Эйхманис, присутствующий монах «смотрел в окно, будто бы ожидая рассвета – с рассветом, говорят, пропадает любая нечисть».

Как-то подвыпивший Эйхманис и сам говорит о своем «иге»: «о душах ваших думать…» Души человеческие – его объект приложения сил. Жизненное кипение, головокружительный путь деятельного латышского стрелка Прилепин штрихами описывает в финале книги.

В конце первой книги романа после покушения Эйхманис предстает в своем грозном обличье на коне с шашкой, поставив всех от крестьян до осколков знатных фамилий на колени. В этот момент он распространял «вещественный, почти зримый страх». «Рассатанился», – прошептал владычка.

Выстрел в Эйхманиса будто разрубает «Обитель» на две части. После у лагеря уже новый начальник – Ногтев, а Эйхманис, по словам поэта Афанасьева, «занял то место в преисподней, что стынет после Ногтева». Вслед за рассатанившимся Эйхманисом рассатанился и весь лагерь: пошли расстрелы, избиения, ужас Секирки. Будто овеществленный страх, произведенный начлагерем, накрыл всё пространство особым куполом.

В «Обители» есть и Мастер – фартовый заключенный Артем, плывущий по течению, а на самом деле спускающийся вниз по кругам соловецкой воронки. Всегда сам себе на уме. Он будто пишет книгу своей души, идет по тонкой грани – лезвию ножа. В какой-то момент общение с Эйхманисом затягивает Артема, он временно становится его подручным, покоряясь его обаянию. И в этом тоже проявляется что-то бесовское. Осип Троянский, с которым Горяинов делил келью, замечает ему, сетуя, что тот побрился: «Вошел кто-то без волос – как бес, – рук не видно, и – будто свисает мантия. Я думал, что пришли забрать… даже не меня, а душу».

Вскоре и сам Артем оценил эту ситуацию, поиздевался над собой: «Оттого, что Эйхманис тебя на минуту пригрел, и твоя жалкая человеческая душа сама себе вставила кольцо в губу – и бегает за тенью хозяина, который к тому же уехал, оставив тебе в подарок свою бывшую шалаву…» Разница в возрасте у них – пять-семь лет, но Артем «втайне догадывался, что Эйхманис был старше – навсегда». Это как себя сопоставлять с «Цезарем или с Робеспьером», отмечает автор.

Есть в книге и Маргарита – чекистка Галина. Выполняя свою работу, она волей-неволей становится ведьмой, обретает демоническую власть над людьми. В какой-то момент Артем заметил, что у нее «взбесившийся, тонкий, змеиный язык». Для нее важно, как на спектакле в театре, чтобы рядом были и Горяинов, и Эйхманис: обычный человек и полубог. В то же время на Лисьем острове, когда, наблюдая за игрой лисицы и молодого пса, Крапин замечает, что лиса «от природы – убийца. И если что не то – сразу же убьет», Артем вспоминает Галину.

Эйхманис с подручными-чекистами (тот же ротный Кучерава напоминает беса; бесами они воспринимаются, когда насилуют женщин в бане) производит особый эксперимент, лабораторию на Соловках. Именно лаборатория, а не лагерь обустраивается здесь, по мнению начальника. Особый человекобожеский проект, где не действуют законы Советской республики. Государство в государстве. Определенный выверт, где на месте старого монашеского кладбища, которое расчищают заключенные, планируют построить скотный двор.

Артем считает (по крайней мере это он говорит Эйхманису), что в этой «цивилизации» создается новый человек. В этом начальник лагеря перекликается с другим булгаковским героем – фанатом евгеники профессором Преображенским, который также походит на мага и чародея, древнего пророка и даже получает из уст восхищенного Борменталя титул творца. На звание творца нового мира претендует и Эйхманис.

Безгрешных нет – в этом главное отличие обители от библейского ковчега. Здесь на каждом – печать греха. Именно поэтому владычка Иоанн считает, что Соловки – место для раскаяния. Монах, сопровождающий Артема к проститутке, предупреждает, что «за бабу» тридцать суток карцера положено. «И вечно гореть в аду», – говорит сам себе Артем. С этим сообразуется и твердое убеждение героя, что «каждый человек носит на дне своем немного ада». Эта фраза будто перекочевала из предыдущего романа Захара Прилепина «Черная обезьяна».

Человек постоянно совершает выбор: примерить бесовский облик, например, стать конвойным, которых набирали из «безусловной сволочи»; либо приспособиться, потерять себя и раствориться в аду; либо раскаяться. Главное – запечатать этот ад, не дать ему вырваться наружу.

Это вообще традиционная тема для отечественной литературы. К примеру, у Владимира Личутина герой находится в состоянии борьбы с «вечным бессонным медведем» в своей груди: «Наверное, в каждом из нас, как в плотно запертом срубце, сидит медведь и ждет своего часа; но стоит лишь дать слабину, приотпахнуть кованую дверцу, приотпустить цепи, тут и заломает черт лохматый, подомнет под себя божью душу, выпустит дух вон» («Беглец из рая»). Чтобы не заломал он, не расколол, будто через коленку, тебя на части, нужно стеречь его, постоянно памятуя о нем, об опасности, о возможности внутренней смуты. В каждом должен быть в силе этот «сердечный страж», который не даст лохматому воли. Как только страж слабеет, так сразу назревает раскол, смятение.

У Артема внутри – «самостийный зверь», который не дал ему взять Евангелие из рук владычки.

В романе Прилепин показывает, что такие понятия, которые принято воспринимать однозначно: жертва и палач – не неизменны. Жертва при определенных обстоятельствах вполне может стать азартным палачом и наоборот. Иногда даже если поскрести жертву, то можно, к удивлению своему, обнаружить и палача. Пример тому – Василий Петрович. Колчаковский поручик Бурцев с особым рвением стал выполнять функции начальника. Избил китайца, потом Артема, через некоторое время, войдя в силу, замыслил совершить в лагере переворот. Кстати, в какой-то момент и Артем проверяет себя, задавая вопрос: «Как скоро ты превратишься в Бурцева?» К какому-то ответу не пришел, всё возможно, зарекаться ни от чего нельзя. Всегда в какой-то момент твой сценарий может кардинально измениться, и в этом винегрете появится «вдруг». Так же как это слово появлялось на страницах «Преступления и наказания» Достоевского. Поэт Афанасьев подкидывает Артему колоду карт. Со временем герой его прощает, понимая, что всё возможно и есть определенные обстоятельства, в которых человек становится иным.

Ближе к финалу на Соловки приехала столичная комиссия и увидела «перегибы на местах». Местных чекистов арестовали, многих расстреляли. Палачи стали жертвами. Тот же почти демонический чекист на Секирке – ангел смерти, заходящий со своим колокольчиком и забирающий на тот свет людей. Вскоре и этот ангел падет, станет обычным человеком, трусливым, боящимся смерти. В разряд заключенных перейдет и Галина. Расстрел поставит точку в жизненном пути самого Эйхманиса, как и его прототипа – первого коменданта Соловецкого лагея Федора Эйхманиса.

Когда Артем после избиения попал в больницу, владычка Иоанн сказал ему: «Ведь и не одни невинные здесь собрались… да не каждый даже себе признается, с какой виной он сюда пришел». По мнению Иоанна, земные Соловки – место для раскаяния. Он призывается «покаяться – и если не за те грехи, что вменили нам неразумные судьи, так за другие». У Бога «есть свои Соловки для всех нераскаявшихся, в сто тысяч раз страшнее». Когда владычка говорит Артему, что Соловки для нераскаявшихся, автор замечает, что тот не верит его словам. Горяинов не берет ничего на веру, ему всё нужно прожить самому, ощутить это на своей шкуре. Формул и определений Соловков у тех же персонажей романа много, как и личин, подобий правды. Но как принять какое-то одно из них, если это жизнь?..

«Он шел по жизни голый, так и умер голый», – говорит о своем герое Артеме Горяинове в интервью «Ведомостям» сам автор (http://www.vedomosti.ru/library/news/25537101/intervyu-zahar-prilepin-pisatel). Прилепин объясняет: голый он не потому, что у него отсутствуют свойства, а потому, что все свойства в нем сосредоточены одновременно. Горяинов сам такая же фантасмагория, какофония, как Соловки, которые отпечатались в нем вместе с музыкой Интернационала на Спасской башни. Прилепин также отмечает, что Артем периодически ведет себя достаточно подло. При этом он старается не рефлексировать по поводу происходящего. «Если б я умел размышлять», – задумался однажды Артем. Размышлять он на самом деле умеет, но сознательно ограничивает себя в этом (в чем близок автору). Основная его задача – сделаться незаметным, обзавестись шапкой-невидимкой, чтобы никто не видел и не знал о нем. Часто он мечтает: «Как бы все-таки сделать, чтобы меня забыли». По большому счету это интуитивное желание Артема-ребенка спрятаться. В финале это ему практически удалось.

Прошлого у героя практически нет. Оно будто перечеркнуто убийством отца, которого он бесконечно любил. С матерью он не переписывается, просто получает посылки. Когда она приезжает его повидать, даже не подходит к ней. Только детство постоянно шлет герою важные сигналы, знаковые образы, дает вовремя спасительную палочку-выручалочку в виде недолгих трехмесячных занятий боксом. Помог гимназический класс, где он был самым сильным.

Из того же детства всплывает в памяти игрушка – маленькие весы, как аналогия его души, которая как будто раскачивается из стороны в сторону. Да и сам он похож на человека, увиденного им в детстве. Тот бежал по льдинам через реку перед ледоходом. Любое твердое основание крайне неустойчиво, иллюзорно. Стоять на одном месте нельзя, надо двигаться, несмотря на черные пустоты. Этот интуитивный бег по льдинам и совершает Гориянов в лагере.

Артем иногда и мечтает «по-детски». Вот было бы здорово, если человек был один, тогда не было бы ни войн, ни озлобленности. Всё просто. Но когда «собираются огромные и озлобленные толпы», эта простота пропадает, ее перестают ощущать. С теми же блатными он ведет себя, как дитя. Возможно, поэтому до поры ему всё и сходит с рук.

Он и пытается спрятаться в детство: мечтает, что, закрыв глаза, окажется в двенадцатилетнем возрасте дома с мамой, которая позовет пить чай. Вспоминает детство и на Секирке, мечтая проснуться на коленях матери.

Новоприбывшего в лагерь Щелкачева Артем играючи поучает не показывать душу, быть незаметным. Таким незаметным он сам станет в финале книги, мечтая на всем ее протяжении изменить свое «дурацкое положение», спрятаться. «Пересадите меня на мой край опять…» – думает он. В своих мечтаниях он желает «попасть в некий зазор, затаиться, пропасть – и тебя могут не заметить, забыть».

Артем инстинктивно понимает, что выстраиваемая в лагере (и во всей стране) система «щелястая», как это сформулировал Прилепин в передаче «Наблюдатель» на телеканале «Культура», поэтому он и хочет попасть в одну из щелей. В романе есть эпизод: Горяинов наталкивается на заключенного Митю Щелкачева, спрятавшегося в дровнике, когда шли расстрелы. По сути, в щель. Мите от страха мерещится, что расстреляли 400 человек, Артем его поправляет – 36. Но ужаса от этого не меньше. В этом заключенном совершенно очевидно угадывается будущий ученый Дмитрий Лихачев, с которым на Соловках произошел тот же случай.

В то же время симпатизирующий Артему Крапин говорит, что ему надо «сточить свои углы»: «Шар катится – по жизни надо катиться». Эта угловатость Артема и делает его жизнь на Соловках такой хаотичной. Он цепляется своими углами там, где можно спокойно катиться. Вспоминается замечание отца героя о взошедшем солнце с углами, и можно предположить, откуда происходит эта угловатость Горяинова.

Горяинов безразличен к смерти. Когда Афанасьев спрашивает, боится ли он смерти: «Думаешь, и ее нет?» – Артем отвечает вопросом: «А что, есть?» Он приходит к выводу, что знание о собственной смерти «не самая важная наука на земле». Артем безрассудно движется по лезвию ножа, играя со смертью, дразня ее. Часто по-детски заигрываясь, надеясь только на свой фарт, боясь спугнуть везение. «Не по плису, не по бархату хожу, а хожу, хожу… по острому ножу», – поет он периодически.

Люди для него непонятные: «Внутри внешнего человека всегда есть внутренний человек. И внутри внутреннего еще кто-нибудь есть» – этакие матрешки, которые складываются одна в другую, поэтому он и не лезет туда глубоко. Всё происходящее он воспринимает как фантасмагорию, сон и каждый раз будто проверяет себя: «Нет, не сплю». Собственно, в этом убеждает его и Василий Петрович, говоря, что всё вокруг «какофония и белибердовы сказки». Если Горяинов и не рефлексирует по поводу происходящего, то зачастую дает совершенно точные оценки себе и своим поступкам, его внутренний голос будто изучает его со стороны. Часто он безжалостен к себе. Характеризует себя «кривой, червивой корягой».

Ощущение личной червоточины преследует Горяинова. Слушая владычку, он ощущал, что его голова очищается слоями, как луковица. А что в сердцевине? Вдруг там «извивается червь»? Этот червь возникает и в финале, когда герой констатирует, что «его жизнь разрублена лопатой как червь: оставшееся позади живет само по себе».

Владычка Иоанн говорит Артему, что Господь «хочет побудить тебя к восстановлению порядка в твоем сердце». Всё, что происходит вокруг, – это «просвещение нашего сознания». Ведь тот же Артем притягивает к себе на какое-то время героев романа. Например, Крапина или Василия Петровича, который чуть ли не мечтал увидеть в нем своего сына. Поэт Афанасьев вообще считал, что через Артема, через его фарт можно спастись. Владычка Иоанн отмечает у Артема доброту и умение прощать: «Сам никому не угождая… прощал всех». То есть герой далеко не безнадежен, он мог бы стать тем новым человеком, о котором, возможно, и мечтает Эйхманис. Но… Он не подчинился обаянию начлагеря, не последовал и за владычкой, который надеялся на его сердце – «незримого рулевого». Иоанну он заявил: «Я твоя неудача». Прибился на свой край…

Рефлексия Артема заключается в его действиях, поступках. «У тебя нет ни желаний, ни мыслей. Твои мысли – твои поступки», – говорила Галина. Он, будто лермонтовский «Листок», который «несет ветром по дороге», и давно уже отвык рассчитывать на свою волю, она живет лишь в мечтаниях. Герой сам осознаёт это и выговаривает себе: «Твоя привычка ни о чем не думать и жить по течению – убьет тебя!»

«Твое понимание живет отдельно от тебя», – отметила Галина. И это замечание характеризует разрыв человека. Показывает, что его воля не властвует над ним, не руководит его поступками: «Ты никаких усилий не делаешь и обычно не знаешь о том, что понимаешь».

Часто его поступки совершенно бессознательны. После того как он не стал пользовать бабу, автор отмечает, что он «сам не знал, зачем всё это сделал». Это та же внешняя воля ветра, а не разума, которая движет Артемом. А возможно, и подсознательное желание внутреннего самосохранения – избежать горения в аду (вспомним, что он замечает: «и вечно гореть в аду»).

Артем старается не рефлексировать, потому что это тоже средство к спасению, к тому, чтобы не сломаться. Знание умножает скорби. Он выговаривал себе: «И я тоже стал много думать… А думать не надо, потому что так тебя начнет ломать, и скоро сломает».

Кстати, если говорить о пустоте Горяинова, которую отмечают некоторые критики, то этот внутренний вакуум, как ни странно, роднит его с Эйхманисом. В гневе Василий Петрович характеризует начлагеря «гробом поваленным». Красивая завлекательная внешняя форма, но внутри «полный мерзости и костей», да и тех же червей.

Во всех своих сферах деятельности на Соловках Артем терпит фиаско, скачет с места на место, нигде долго не задерживаясь. Мечется, как сомнамбула. Эйхманис много что успел сделать на Соловках, но многое и побросал. Затеяв искать клады, он уехал в Кемь. В итоге и весь его проект терпит крушение.

На Секирке Артем не раскаивается публично, вместе со всеми. Даже в этом хочет быть наособицу, на своем крае. Его перерождение внутренне, и оно, естественно, происходит. Во время общего секирского покаяния и Артем повторял: «Я здесь! Я! Какое богатство у меня! Весь как в репьях! Как в орденах! Да есть ли такой грех, которого не имею?» Можно предположить, что свое покаяние он хочет донести напрямую до Бога. Но с ним не происходит перерождения, он не стал новым человеком и постепенно растрачивал свой фарт, пока не был зарезан уголовниками. Соловки его так и не отпустили, Горяинов завяз в них, как в болоте. Разгуливая, из-за отсутствия другой обуви, в болотных сапогах, он заметил: «Болотные сапоги, потому что ты – в болоте!» Даже побег его с Галиной прошел будто по кругу: когда блуждаешь, то всё время возвращается в одно и то же место.

В финале он стал безразличным ко всему, обмельчал, стерся, потерял лицо: «Сам пропал, как будто его потянули за нитку и распустили». Осознавая свои грехи, в которых он «как в репьях», Артем не нашел силы для избавления от них и потерял себя. Между ангелами и бесами он не принял ничьей стороны, а потому растворился в пустоте. На это же обречен и соловецкий проект, в котором, как считал Горяинов, создается новый человек. Жизнь страны, так же, как Артема, оказалась разрубленной на две части.

Сам автор считает, что «перековка провалилась, но никакого желания уморить столько людей у большевиков не было. Ад случился не по искреннему желанию его совершить, а в силу человеческой природы и обстоятельств» (http://www.vedomosti.ru/library/news/25537101/intervyu-zahar-prilepin-pisatel). Потому что эксперимент этот был против человеческой природы.

По кому звенит секирский колокольчик? Он звонит по тебе. Колокольчик, несущий «смертный звон», – это и есть музыка преображенной в лагерь обители. Раньше он пробуждал монахов. В «Соловецком патерике» звон этого «будильного колокольчика» сравнивается с гласом «архангельской трубы, имеющей в последний день мира возбудить умерших». Здесь с ним приходит надзиратель, чтобы увести на расстрел новую жертву. Вместо преображения – казнь.

Прилепинский Горяинов пребывает в мучительном борении, в поиске веры и одновременно отторжении от нее. В самом начале книги он не отвечает на вопрос вкрадчивого Василия Петровича о своей вере, дважды отказывается принять Евангелие от владычки. Находясь на самом страшном месте Соловков, на Секирке с ее жутким холодом и голодом, как в самых страшных глубинах ада, он расковырял известку у нар, и там обозначился лик святого. Горяинов исцарапал этот лик ложкой, за что был жестоко избит. А ведь этот лик был ему притягателен, в нем он увидел себя: «Когда бы не длинные волосы и борода, изображенный на росписи человек был бы очень похож на него самого». Эта возможность – путь, который открылся Горяинову под известкой, но он его отверг.

Таков Артем Горяинов – человек своего времени, балансирующий между верой и безверием, между ангелами и бесами, между Богом и чертом, пытающийся услышать свое откровение, свой путь ко спасению, но так и не находящий его и в итоге ставший безразличным ко всему, тенью себя…

Если Соловки – это ковчег времен нового потопа, то Артем вполне может сойти за библейского Хама, сына Ноя. Он увидел наготу отца своего, за что и был проклят: «Бог на Соловках голый. Не хочу его больше. Стыдно мне <…> Упал в собственное тело, очнулся, поймал себя на том, что видел не Бога, а собственного отца – голым – и говорил о нем».

Мотив наготы постоянно присутствует в романе. В какой-то мере в этом – избавление от ветхих риз прошлого, ведь в подкладке империи, как считает Мезерницкий, «вши, гниды всякие, клопы – всё там было». Подкладку эту здесь просто вывернули наверх. Вывернул наизнанку в финале тюленью куртку Артем, обшил каким-то рваньем – «получилось как раз то безобразие, что требовалось». К «голому» Артему прилипла куртка, вместо нового образа получилось безобразие. Черная обезьяна. Вот вам и новый человек…

Соловки – своеобразная Голгофа-Секирка. В основании ее лежит скелет ветхого человека, от которого всеми силами хотели избавиться и на штыках принести новую святость. Артем слышал, как отец Зиновий сказал новому начальнику лагеря Ногтеву: «Вам мало было предать – вы захотели заново убить Христа. Ведь солдат, который ткнул его под бок копьем, – святой. И Красная армия – она тоже, как поглядеть, желает быть святой». Этой новой святости пытаются достичь с предельным максимализмом, но очередной извод устроения Царства Божьего на земле обернулся адской ямой.

Этот опыт обречен, как и эксперимент по улучшению человеческой породы булгаковского профессора Преображенского. Одно из доказательств этого – судьба Артема. Все его лучшие качества, которые он в начале книги демонстрировал в достатке, стираются, он сам становится будто стертым, обезличенным, подсознательно ищущим избавления в смерти. В романе есть эпизод, когда Артем, наслушавшись рассуждений Эйхманиса о новом мире, мастурбирует с внутренней мыслью: «Так зарождался мир!» Артема будто вывернуло всего, но «никакого мира не зародилось – в свете соловецкой ночи виднелись белые капли на траве. Растер их ногой». Так растерли и его в кругах этого эксперимента, раздавили, как ягоды в руке.

Образ Соловков у Прилепина создается в полифонии голосов, мнений. Для каждого Соловки свое. Разные формы и разные фазы цивилизации. «Это не лаборатория. И не ад. Это цирк в аду», – считает Василий Петрович.

Осип Троянский, говоря о Соловках, называет их «лабиринтом»: «Ни одна душа не должна выйти отсюда. Потому что мы – покойники». Поэт Афанасьев сравнивает их с Древним Римом: «Те же рожи, та же мерзость, то же скотство и рабство…»

Социальный аспект, прообраз всей России видит в Соловках поручик Мезерницкий, устраивающий в своей келье «афинские вечера» и закончивший свою жизнь, после того как выстрелил в Эйхманиса: «А это империю вывернули наизнанку, всю ее шубу! А там вши, гниды всякие, клопы – всё там было! Просто шубу носят подкладкой наверх теперь! Это и есть Соловки!» Тот же Мезерницкий считает, что Соловки – это новый миф. Они вписаны в цепь: Троя, Карфаген, Спарта…

Владычка Иоанн называет Соловки «ветхозаветным китом, на котором поселились христиане». Кит погружается в черную воду, и задача человека как можно дольше держать свою голову над этой черной пучиной, совершить свое покаяние.

По мнению Василия Петровича, здесь происходит «не трагедия, не драма… а быт, обыденность!» В то же время он говорит Артему, что монастырь «с зубами», каменными клыками, что он никого от себя не отпускает и «передавит всех, кто возомнил о себе».

Сам же Эйхманис считает, что «Соловки – прямое доказательство того, что в русской бойне виноваты все». Всех здесь объединяет общая вина, вот поэтому все здесь и собраны. Произошла катастрофа, и за нее предстоит держать ответ. Невиновных нет. Новое грехопадение совершили все, и за это все изгнаны сюда, чтобы начать изменять мир. Всё здесь изменяется, трансформируется под новую жизнь. На храме появляются звезды. Вместо обители – новый проект СЛОН. Фантасмагория, какофония. Иллюстрация тезиса, что «в России всё Господне попущение». Вот тут и вспоминается сентенция Кьеркегора, что быть любимым Богом – значит быть обреченным на страдания.

Прилепин показывает, что у каждого своя правда. С этой правдой идет человек по жизни, обустраивает ее. Покрывается ею, будто одеждами, но здесь в соловецкой фантасмагории, все эти правды перемешаны, с людей, как перед входом на Секирку, срывают одежды и оставляют голыми, то есть без понимания о жизни, без их правды. Это и ломает людей, больше всего их страшит. Артем размышляет по поводу крестьянина Сивцева, прошедшего войну, убивавшего там людей: «Чего же здесь такое на Соловках, что и Сивцева начало гнуть?» Вывод Горяинова: «Он пришел сюда со своей правдой, которая целую жизнь его не подводила – и вдруг начала подводить». Вот он – голый человек.

«Соловки хороши тем, что здесь все видны, как голые, и раздевать не надо», – говорил владычка Иоанн на Секирке. Перед этим он расплакался от своего же заключения: «И бродят по Руси одни дети убийц святых мучеников, а новые мученики – сами дети убийц, потому что иных и нет уже?»

Но опять же, не стоит думать, что всё так однозначно, и становиться на позиции простых решений, которые всегда будут грешить неполнотой. Отчаяние – смертный грех. Здесь не построили новый мир, не сотворили нового человека, но здесь была жизнь. Не надо забывать, что Соловки – это соединение несоединимого, странное место. Весной и в начале лета монастырь напоминает «купель, где моют младенца», а осенью, в октябре, – «похож на чадящую кухонную плиту», в которой, возможно, варится и «человечина». Таковы и две книги романа: от купели, через которую пытается реализоваться новый мир, к человеческому вареву…

О странности и в то же время символичности этого места еще раз напоминает сам автор в финале повествования: «Потом будут говорить, что здесь был ад. А здесь была жизнь. Смерть – это тоже вполне себе жизнь: надо дожить до этой мысли, ее с разбегу не поймешь. Что до ада – то он всего лишь одна из форм жизни, ничего страшного». Это знание вполне может сделать так, что круги воронки, ведущие к смерти, изменят свой вектор. Нужно спуститься в свой личный ад, где сокрыта твоя «черная обезьяна», чтобы преодолеть отчаяние и начать путь к спасению: «Человек темен и страшен, но мир человечен и тепел». Одно отражается в другом, этим и спасается. Этой фразой-парадоксом завершается «Обитель» Захара Прилепина.

Искусство слышать рифмы жизни

После «Обители» Прилепин взял паузу и потомил своего читателя, ожидающего новую художественную прозу. У него выходила публицистика, а также биографическое исследование «Непохожие поэты: Мариенгоф, Луговской, Корнилов» в той же серии «ЖЗЛ», где уже появилась его биография Леонида Леонова. Увидел свет отличный музыкальный альбом «Охотник», много сил ушло на поездки в Донбасс, на сбор гуманитарной помощи.

Он не из тех авторов, которые стоят у конвейера и берут повышенные обязательства выдавать как минимум по книге художественной прозы в год. Прозу не штампует, она вырастает из него. До «Обители», вышедшей в 2014 году, тоже был перерыв. В 2011 году Прилепин опубликовал свой роман «Черная обезьяна» и сборник рассказов «Восьмерка». Перед «Черной обезьяной» многие критики потирали руки и утверждали, что он уже приблизился к своей черте – описанный жизненный опыт исчерпан и дальше если что и появится из художественного, то будут автоповторы.

Но Захар удивил и с «Черной обезьяной», и с «Обителью». В сборнике из десяти рассказов «Семь жизней» автор хоть и узнаваемый, но опять совершенно новый, не стоящий на месте. Книга эта неожиданная. С одной стороны, она совершенно прилепинская, а с другой – это вовсе не движение по готовым прописям, а скорее очередной эксперимент.

Сборник о любви, о различных вариантах человеческой судьбы, о счастье. Есть рассказы с интригующим авантюрным сюжетом, в меру сдобренные юмором. Есть и те, где развивается тема «Обители» о человеке, потерявшем себя и плывущем по течению. Так алкоголик-преподаватель в рассказе «Семь жизней» «стал ничем». Он доверился своему призванию и начал обрастать «расползающейся внутри плесенью». Есть и другой вариант: растрачивать себя, понимая, что «от меня не останется здесь ничего». Вариантов подобного ухода в пустоту много.

В июле 2016 года Прилепин публиковал на сайте «RT» серию писем из Донецка. Одно из них называлось «Сильные люди и слабые люди» (https://russian.rt.com/article/313093-pismo-shestoe-silnye-lyudi-i-slabye-lyudi). В этом письме Захар пишет про Донецк, про сильных людей, живущих в городе на передовой. Суть должны определять сильные. Слабость ведет к распаду. И, несмотря на то, что в сборнике рассказов «Семь жизней» много человеческих слабостей и пороков, он о силе человека. Не броской, не супергеройской, а именно той силе, которая светится правдой. Книга мобилизующая, взывающая к этой силе, даже в тех ситуациях, когда, казалось бы, нет никаких надежд на ее проявление.

В прилепинском победительном стиле нельзя быть «похнюпым». Значение этого слова объясняется в рассказе «Колеса» из сборника «Грех». Похнюпый – «грустный. Прокисший. В печали», «с отвисшими безвольными щеками, мягкими губами и сонными веками». Легко попасть под колеса жизни, размякнуть, пить несколько месяцев к ряду, стать похнюпым. В этом рассказе описывается состояние человека, который держится на одном коготке. Достаточно легкого щелчка, чтобы он окончательно свалился в пустоту, чтобы сжигающие воздух черные колеса поезда перемолотили его прокисшую, никому не нужную жизнь.

Вот, к примеру, «Петров» – рассказ о слабости, в которую, будто кокон, кутается, прячется человек. Слабость вообще часто используется в качестве собственного алиби. Но кокон этот не оберегает, наоборот, замораживает. «Петров» – рассказ об угасании жизни. Здесь ее гасит сила инерции, в которую вписывается человек и течет себе в зиму. Не может переломить напор ее убийственной стужи, да и не проявляет для этого никакого желания.

Петров не мечтал, влюбляться не умел, только заводил котов, но и с ними не везло, они гадили в квартире, придавая его жизни специфический запах. В итоге герой рассказа замерз перед самым Новым годом по пути в деревню к матери. Его машина сломалась, а починить он был не в состоянии. Дорога была пустынна, всего несколько машин проехало мимо. Проскочил на джипе с семьей и одноклассник Лавинский, бешеной скоростью несшийся по жизни. В этой фамилии угадывается журналистский псевдоним самого Прилепина.

Жизнь пронеслась мимо. Всё, что оставалось Петрову, – это написать проклятие на снегу и самому слиться с этим снегом.

Петров – ни то ни се. Серость. Он олицетворяет собой угасание жизни, как поломка машины, из-за которой он замерз, как разрядившийся телефон. Как оказалось, и в автомобиле у него ничего нужного не было. Пустой багажник, пустой бардачок. Сама его жизнь разрядилась. Жизнь, которую пожрала пустота и растворила в себе. Таковы многие герои Романа Сенчина, которые страдают от своей бескрылости, от того, что обстоятельства их ломают через колено, а они сами гнутся, разламываются, практически не сопротивляясь.

Всё начинается с того, что человек перестает слышать рифмы, музыку жизни. Постепенно у него вообще атрофируются органы чувств. Вместо них – привычка и жизнь по инерции.

«Судьба лежит на диване, закинув ногу на табурет возле дивана»… Петров сначала лежит на диване, потом беспомощно стоит на обочине и втайне надеется, что машины, проезжающие мимо, остановятся и его заберут. Увезут отсюда, спасут. Но они не остановились…

Но как стать ловцом своей судьбы? Как обрести скорость, не застревать, не глохнуть в мороз на дороге? Эти вопросы возникают постоянно, в том числе в кризис среднего возраста у мужчин. Прилепин выдал свой сборник прозы в сорок. Не исключено, что это его своеобразная насмешка над этим кризисом, над мужским нытьем и стенанием, которым многие себя оправдывают.

Авторская стратегия ловли судьбы представлена в рассказе «Семь жизней». На самом деле всё просто: нужно идти за ситуацией. Тогда она не ускользнет от тебя, наоборот, со временем ты начинаешь ею управлять: «Все решения приходят сами. Я не опережаю ситуацию – я иду за ситуацией, след в след. Никакой интуиции – просто идешь за ситуацией и не думаешь ни о чем другом. Просто идешь. Никогда не спешишь. Потом ты оказываешься внутри ситуации. Потом ситуация идет за тобой».

Схожее ощущение Прилепин высказывал во вступлении к сборнику «Я пришел из России». Там он писал, что не собирается и не хочет «мыслить и страдать». В мыслительном процессе есть что-то нарочитое, искусственное. Мыслитель, как правило, пытается сформулировать то, чего до него не было, никто недодумывался вывести замысловатую конструкцию. Для Захара же важно прочувствовать, уловить то, что уже есть. В этом плане он – медиатор, поэт, он слышит рифмы жизни. Тот же процесс нарочитого размышления он называет бессмысленным и сравнивает с поэтическим творчеством: «Великолепные, лучшие, вечные стихи приходят легко, потому что они давно лежат внутри». Также и «поэт растет внутри поэзии» – говорит автор-рассказчик своему другу Павленко («Спички и табак, и всё такое»).

Во вступлении к этому же публицистическому сборнику Прилепин пишет, что «достаточно слушать, насколько звук твоего сердца резонирует с чем-то, что выше тебя». Поэтому важно подключиться, настроиться на одну волну, слушать и слышать. Попасть в ситуацию. С другой стороны, необходимо презирать неслучившиеся жизни и радоваться тому, что сберегло тебя, охранило от блужданий.

«Оставь всё как есть хотя бы еще немного», – взывает автор-герой к Богу. В этом подлинный реализм, осознание ценности, даже сакральности настоящего. Без этого чувства и понимания происходит затухание человеческой искры.

Прилепин – образец чувственного писателя. Для него крайне важно чувство сродства. Он вовсе не почвенник, он сам почва, он растворен в ней, ее голос, ее дух, ее тепло, ее жизнь. Через это сопричастие он постоянно переживает чувство полноты, цельности. Поэтому для него невозможны депрессия, хандра, сплин. Да и тот же кризис среднего возраста, от которого загибаются многие персонажи его книги.

Во многом похож на Петрова рок-музыкант, бывший кумир Половник («Первое кладбище»). Как отмечает автор, он «был похож на дьякона, который пошел наказать Соловья-разбойника, но в пути одичал и забыл, куда собрался». В итоге затух, совершенно выпал из ситуации. Опасность затухания, превращения человека в тень очень велика, когда идет вопрос о выборе пути.

Захар пишет о незримом доме, находящемся между землей и небом, и в котором «живет твоя судьба – не то чтоб являющая себя тебя нынешнего – а весь ты сразу: прошлый и будущий, задуманный и свершившийся» («Первое кладбище»).

Подобное ощущение судьбы пронизывает творчество и его собрата по перу Сергея Шаргунова. В своей «Книге без фотографий» он будто листает фотоальбом, всматриваясь в свои новые отражения. Фотографии выстраивают план, карту жизни, вот почему по ним и можно прочесть судьбу, увидеть ее отсветы, знамения. Ночью в горах в революционной Киргизии Сергей ощутил, что может «сейчас читать будущее», которое читалось «без сожалений и интереса, как будто всё, что могло, уже состоялось».

Эта судьба, конечно же, в тисках между ангелами и бесами. Зависит от того пути, по которому ты двинул в начале жизненного распутья: прельстился или проявил крепость, при этом зная, что «всякий мой грех будет терзать меня… А добро, что я сделал, – оно легче пуха. Его унесет любым сквозняком» («Грех»).

Бес – как венерическая болезнь, его можно подцепить. Об этом говорит «сын пастора» в рассказе «Попутчики». Герой рассказа Верховойский за несколько часов до своего поезда затащил компанию в сауну. Страсть пойти в баню была настолько сильна, что «не было сил удержать себя». Верховойский звал в «пекло», в «жаровню», в липкую атмосферу зноя, которой был переполнен роман «Черная обезьяна», повествующий о темном в человеке. Фамилия героя отсылает к главному «бесу» из романа Достоевского.

В сауне Верховойский напарился до того, что ему в парилке явился старик, «поросший белым волосом», производивший впечатление брезгливости, как от «какого-то пахучего болотного гада». «Чертовщина» – так одним словом можно описать всё происходящее с героем, после того как он, не попрощавшись, покинул сауну. Он опоздал на поезд, на вокзале мерещился тот самый старик, потом были злоключения в купе и видение погибшего проводника, подарившего ему зажигалку. От Верховойского пахло «скотом, скотобойней», и он нес свой «смрад», пока не добрался до дома, где его ждали мать и беременная жена – «яблочная, ароматная». Пока не забрался под струю ледяной воды и не смыл с себя все последствия своего загула. До этого были «попутчики», с которыми прямой путь в «жаровню», а здесь – семья, здесь совсем другие ароматы.

В рассказе «Шесть сигарет и так далее» (сборник «Грех») герой-вышибала Захар возвращается с ночной смены, полной сутолоки и злости. Дома – жена, маленький ребенок. Захар идет в ванную и опускает руки в жесткую струю ледяной воды. Он «упрямо натирал мылом кисти», чтобы потом подойти к ребенку.

Вообще Прилепин традиционно с особой нежностью пишет о семье. Она у него синоним счастья. Его высказывания о семейных взаимоотношениях можно заносить в учебники счастливого брака: «Счастье женщины (и ее мужчины) состоит в том, что женщине безусловно известно о слабостях ее любимого, но она никогда не позволяет даже себе указать на них; и уж тем более – ему. Счастье мужчины (и его женщины) состоит в том, что он искренне убежден: бытийный выбор, сделанный им когда-то, явно превышал на тот момент его провидческие способности, интуиции и вообще умение рационально мыслить – однако он угадал; причем едва ли не единственный раз в жизни» («Ближний, дальний, ближний»).

Большая семья – это еще и «эстетическое удовольствие», писал он в эссе «Путешествие на воздушном шаре».

С особым интересом и трепетом он наблюдает и за детьми.

«Здравствуй, мой розовый, мой нежнейший, мой вечноспящий, мой молочный кулек, мои виноградные пальчики, моя волосатая спинка, мое мягкое темечко» – так писатель начал эссе «Три эпохи взросления».

Вот он смотрит за спящей старшей дочерью и понимает, что это именно та самая «нега», о которой писали поэты: «Всё ее, совсем еще юное тело, от мизинчика на ноге до мизинчика на руке, – являло собой торжество природы, чистоты, свежести и необычайного Господнего вдохновения». Или его сын, «похожий на неизвестных истории детей раса Тафари, на угандийских мальчишек, на малолетних рэперов Гарлема, на тонкоруких пиратов Сомали» («Ближний, дальний, ближний»). Здесь можно вспомнить, что про героя рассказа «Славчук» Прилепин писал, что тот «должен был родиться негром».

Семья, как и Родина, – главная рифма жизни. Это то, что дает человеку силу, что спасает. Так Верховойский в финале своих приключений приходит домой к матери и беременной жене. Герой рассказа «Рыбаки и космонавты» только начал свой путь отцовства. Включенный свет в машине, осветивший всю семью, спас от ночного злоключения на дороге в рассказе «Ближний, дальний, ближний».

Судьба мужчины идет от отца, крайне важен и момент его превращения в родителя. В рассказе «Рыбаки и космонавты» герой только начал свой путь отцовства. У него родился первый сын, и этот факт еще должен уложиться в голове: «Неужели мой пацан выбрал именно меня, перебираясь из своей обители сюда на ПМЖ? Пацан, ты ничего не попутал?»

Пока всё это укладывалось, новоиспеченный отец превратился в комичного персонажа. Встретил бывшего должника, повозил его в багажнике «шестеры», забрал долг, приоделся в костюм, прикупил всякой всячины для малыша, встретил старых знакомых, которые потащили отмечать. Наотмечался, уснул в кустах, проснулся совершенно голый с одной соской на шее. Нашел кусок покрышки, с ней и с соской двинул в город. В финале жена с новорожденным на руках серьезно сказала: «Смотри, малыш, это наш папа…Он будет заботиться о тебе». Папа вышел к сыну в старой простынке, которую выдали в полицейском участке, и с той же соской на шее. С ним тоже произошло какое-то перерождение.

«Он шел по жизни голый, так и умер голый», – говорит о своем герое Артеме Горяинове в одном из интервью сам автор. Мотив наготы постоянно присутствует в «Обители». Есть он и в «Семи жизнях». Герой рассказа «Попутчики» Верховойский в жаровне сауны с друзьями, а в финале под струей холодной воды дома. Герой рассказа «Рыбаки и космонавты», бредущий голым через весь город. Голый человек – когда он без каких-либо внешних наслоений, оттеняющих суть, когда из него можно что-либо лепить. Голый человек – одновременно и чистый, и близкий к пороку. Человек – голый, будто эмбрион с набором всех качеств, а дальше как повернется, как он их развернет, во что оденется. Это и есть человеческое домостроительство.

В «Семи жизнях» нашли свое отражение и трагические события в Новороссии. Фронтовой город, «прострелянный сотни раз, но не сдавшийся, похожий на Гавану», описывает он в рассказе «Эмигрант». Здесь же автор говорит о чувстве достоинства, которое присуще этому городу и его жителям: «Спокойный и только чуть сильнее нужного сжавший зубы мужчина несет откуда-то кисть подростка и бросает ее в черный мусорный пакет – бабушке с метлой в помощь».

Герой «Эмигранта», одноклассник Роберт, оказался на другой стороне. Устрашающего вида человек с наколкой в форме солнцеворота и с бритой головой со шрамами. В школе учился на вялые «тройки», был практически адъютантом у автора-рассказчика, заглядывал ему в глаза. И где он сейчас, не заблудился ли? Что за солнцеворот произошел в его голове? С другой стороны, молодцеватый офицер – командир взвода, воюющий недалеко от поселка Радость в рассказе «Семь жизней» и ставший практически отцом для своих бойцов.

В рассказе «Спички, табак и всё такое» Захар рассказал о своем товарище – нацболе Евгении Павленко, который 8 февраля 2015 года погиб под Дебальцево. Там он с позывным «Таймыр» воевал в бригаде «Призрак». Ему было 35: «Питерский нацбол со стажем, фигурант как минимум восьми уголовных дел по разнообразному злостному оппозиционному хулиганству, яростный “левак”, безусловный русский империалист, посему в государственных понятиях того времени – гулёбщик, негодяй. Читатель русской поэзии, Юнгера, Селина. “Путешествие на край ночи” было любимой его книжкой, я знал. Он был воцерковлен, соблюдал все посты, когда-то успел выучить французский язык и зарабатывал на жизнь, обучая французов, зачем-то приехавших в Питер, русскому».

Захар рассказывает, как Павленко приехал в Нижний, они вместе гуляли, выпивали. Говорили про скорую войну, о поэзии, об оружии.

Потом в каком-то кафе, на пике опьянения, в видении перед автором «появился бритый человек, кажется, почти пацан либо навек моложавый мужик, с таким знакомым располосованным затылком: он лежал навзничь на земле – куда упал, словно ныряя, но не смог уйти под воду, и остался с этой стороны тверди, убитый многочисленными минометными осколками, и один из осколков угодил в книжку на груди, которая его не спасла». В финале рассказа Павленко «сбросил свое знамя к Вечному огню».

Кстати, в этом же рассказе происходит встреча и с другим «мертвецом» – поэтом Борисом Рыжим. Улыбчивым парнем со шрамом на лице и в кепке, который «при определенных обстоятельствах опасен». Рыжий так же, как и Павленко, вооружившись поэзией, шел вперед. Позже он приснился босой и на табурете. Между Павленко и рыжим парнем со шрамом автор-рассказчик почувствовал себя «чужим, словно оказался в компании двух мертвецов». Это тоже один из возможных вариантов судьбы – встреча с Борисом Рыжим, с которым Прилепин никогда не общался, но который всегда где-то рядом, постоянно соприсутствует своими стихами.

Поэтому еще раз повторим: «Семь жизней» – книга о судьбе под микроскопом, ведь изучает ее автор постоянно. О «неслучившихся жизнях», о которых можно тосковать или «презирать вот эту несбывшуюся жизнь – первую, или вторую, или третью, или какую-нибудь еще – презирать, и радоваться всему тому, что не случилось с тобой, обошло стороной, сберегло тебя. Или не сберегло» («Семь жизней»). Автор становится актером, вживается в разные роли, примеряет к себе всевозможные судьбы. Пробует попасть в другого человека, погостить в его «незримом доме».

Так проходит смена ролей в рассказе «Семь жизней» от воина до священника. Развертываются человеческие судьбы, которые смотрят на себя в зеркало и задаются вопросом: «Здравствуй, ты кто?», «из чего ты, что у тебя, как ты всё это делаешь»? Вот тот же опустившийся преподаватель-алкоголик, отдавший «свою предыдущую судьбу» за так, потерявший облик, обрастающий «расползающейся изнутри плесенью». Автор совершает попытки распутать переплетения нитей судьбы. Пытается понять, в какой момент начинается фатальное, необратимое и личная воля уже ничего не значит, когда она превращается в тень. Когда судьба начинает карать.

В первом рассказе сборника «Шер аминь» Захар проигрывает два варианта судьбы после ухода отца в феврале. Этот зимний месяц обернулся сиротством (зима еще и символизирует растрату, потерю любви в рассказе «Зима»). Ушел отец, и девятилетний ребенок не смог его догнать. Убежавшего поймала бабушка, и он решил: «Поймали и поймали. Не судьба».

В этом варианте февраль стал проклятием для героя, ловушкой: «С тех пор пошло всё не так». С тех пор феврали выстроили череду неудач, которую он никак не может переломить. Каждый раз он падал в какую-то «грязную лужу» и оставался с грязью во рту. Месяц, «обещающий только обман», стал его злым роком.

Другой вариант, когда пацан взобрался на самую вершину холма, на который не каждый решался залезть. Рот его был набит не грязью, а снегом. Там на вершине он пообещал: «Сожру тебя, февраль», и в итоге этот «враль-февраль» проиграл. После, уже подростком, он твердо решил, что его позиция в любой компании будет сформулирована: «Мужчина здесь я». Стал принимать решения, и жизнь сама начала «стелиться под ноги». Так преодолевалась одна фатальная судьба и начиналась другая, победительная.

Теперь он сам, куда-либо уезжая, стоит на пороге, смотрит на своих детей и думает: «Что делать: уйти, не оглянуться. Или вернуться – взять на руки. Как угадать, что им поможет?»

Выбор этот крайне ответствен, от него зависит будущее, которого может и не быть. Зависит сила и яркость самой жизни, которая может стать провалом и преждевременно угасать. Как судьбы знакомых в рассказе «Первое кладбище», напоминающем лимоновские «Книги мертвых». Судьбы, превращенные в могильные холмики. В этом ведь тоже есть какая-то предопределенность, как и в пути Евгения Павленко.

«Семь жизней» – книга о счастье, которое обрел сорокалетний мужчина и у которого много что в жизни получилось: «Мало кто на земле чувствует себя так же хорошо, как я. Просыпаюсь и думаю: как же мне хорошо». И поэтому единственная просьба: «Не ломай ничего, Господи. Даже не дыши» («Семь жизней»). В этом нет никакого хвастовства, позы, фанфаронства, рецептами этого счастья автор готов щедро поделиться.

Впрочем, о счастье он писал еще в сборнике «Грех», где утверждал, что «мне нет и тридцати, и я счастлив» («Ничего не будет»). Счастье – это дом, где жена и дети «легко выстукивают в три сердца мелодию моего счастья», а за окном «моя Родина, и в ней живем мы».

В том же «Грехе» в «Стихах Захарки» есть такие строки-заговор:

Я потерял спички. Коробок потерял, говорю.

Потерял ощущение бренности, гибельности бытия.

Наглый словно сорняк, стою на мокром ветру.

Счастье, как ты велико. Куда мне спрятать тебя?

Нет ощущения холода, слякоти. Пелена

Ветра, тумана и снега не настигает меня.

Наглый сорняк, преисполненный счастьем, у которого дальше в ладонях раскрошится зима. Счастье жить настоящим и радоваться этому, как Сержант из одноименного рассказа воодушевлял себя: «А ты вот представь, что тебе умирать надо сегодня: с какой тоской ты тогда вспомнишь это время, казавшееся совсем нестерпимым… Наслаждайся, придурок, дыши каждую секунду. Как хорошо дышится…» Эта радость жизни, понимание ценности настоящего момента, также наполняет ее счастьем.

Это ведь тоже большой талант – чувствовать счастье, радоваться ему и благодарить за него. Если хотите – это особая формула заклинания, выводящая человека на территорию счастья.

«Господи, спасибо тебе, – сказал я вдруг нежданно для себя, с искренностью такой, какая была разве что в моем первом новорожденном крике, – спасибо тебе, Господи: у меня было так много счастья, я задыхаюсь от счастья, мне полной мерой дали всё, что положено человеку…» – пишет Захар в рассказе «Жилка». Так он «благодарил радостным сердцем и глазами», а они видели свет. Это ведь твой личный выбор, на что ты настраиваешь свое сердце и глаза: на свет или тьму. На той территории ты и будешь.

Эдуард Лимонов отмечает отсутствие у Прилепина трагизма и страданий. В своей книге «…И его демоны» он описывает разговор с одним партийцем, с которым они обсуждают кандидатуру Прилепина в качестве преемника Лимонова в партии. «Только через мой труп!» – так на это предложение отреагировал Эдуард Вениаминович. И далее объясняет: «При всем уважении к известному на всю страну человеку П. Председатель всё же видел в нем подростка. Не по возрасту, но по отсутствию трагизма в его жизни. У того слишком удачно складывалась жизнь, никаких зазубрин, случайных смертей не просматривалось. Страданий тоже не наблюдалось, удачная жизнь, правда, он идентифицирует себя как партиец». Хотя всё это изменил Донбасс. Захар настроил себя на искреннее принятие чужой боли и страданий, сросся с этой болящей землей и ее людьми. Стал майором армии ДНР. Так что дефицит трагизма, о котором говорит Эдуард Вениаминович, был в полной мере преодолен.

Что правда, то правда, Прилепин преисполнен счастья, а относительно трагизма он сам заявляет, что его нет в его жизни. Гармоничность и цельность натуры – отличный оберег. Однако по поводу страданий… Судьба страны – разве не боль?

Опять же важно: на какую волну настраиваешься: ангелов или демонов, те и будут тебя окружать. Эдуард Вениаминович везде прозревает следы демонов и мистических откровений. Этот гул и сопровождает его. Прилепину же, чтобы попасть на эту территорию, необходимо ставить над собой эксперимент, как в «Черной обезьяне» или в рассказе «Попутчики», где фигурируют видения потустороннего.

Сам Захар уже неоднократно говорил о стиле своей поступи по жизни: барабан на шею и бить по нему что есть мочи. Идти вперед и становиться хозяином своей судьбы, не растрачивая ее по мелочам. Победа любит заботу.

Через это и достигается счастье. У тебя и близко нет никаких проклятий, всё же от тебя зависит. Между тобой и миром наступает гармония, и ты понимаешь, что тебе хорошо: «Просыпаюсь и думаю: как же мне хорошо. Засыпаю и думаю: хорошо. Не спрашиваю отчего. Не прошу ничего нового». Этим своим счастьем Захар и поделился в книге. Вы слышите его барабан, побуждающий к пробуждению?

Вообще счастье – это «эффект зрения». Так писал он в эссе о счастье «Больше ничего не будет» (2006 год), которое вошло в книгу «Я пришел из России». Всё дело в том, как ты на это смотришь, как ты видишь, в особенностях твоего зрения. Можешь видеть вокруг себя ангелов или бесов, и они тебя обступят.

Счастье – «плод воображения». Его можно представить и реализовать как реальность. Важно представить достаточно зримо, объективировать в своем зрении, слиться с ним, стать одним и тогда уже отсутствие его будет попросту невозможным, раз ты стал с ним одним.

Опять же он не отрицает судьбу. Она есть, и ее не обманешь, но «попробовать надо», – писал Захар в статье 2007 года «Декабрь мой розовый, декабрь мой оловянный».

Достижение счастья – это тоже обман судьбы. Это то, что раскрашивает черно-белый трафарет судьбы красками случайностей, совпадений.

Жизнь – бунт против блеклой судьбы, против того же февральского проклятия. Ей противостоит радость, поступки, которые кажутся совершенно нерациональными, а то и противоречащими здравому смыслу. Чтобы преодолеть судьбу и повернуть ее к краскам счастья, необходимо устроить пир: «Судьбу не обманешь, а мы – будем! будем! Будем ее обманывать! Потому что – не фига. Мы сюда пришли радоваться судьбе. Пусть она давно, как леший, сидит у нас на плечах, тяжелая, как смертный грех. Всё равно будем радоваться и кутить» («Декабрь мой розовый, декабрь мой оловянный»).

Иначе человек, как котенок, делает «глупые круги, а всё уже ряжом лежало» или вообще будет никуда не лезть и ждать у моря погоды.

Знание о счастье состоит в том, что оно есть данность, оно уже существует вне зависимости от нашей воли, наших действий и мыслей. В наших силах – протянуть руку и взять его. Но этот самое сложно, должно быть целеполагание и знание о счастье, иначе, как тот же котенок, будем кружить или сидеть на подоконнике, завороженно и бессмысленно вглядываясь в пустоту.

«Счастье вырабатывается человеком, как энергия. Человек вырабатывает счастье сам, растрачивая направо и налево вещество жизни. Счастье не приходит в пустое место, где пустота и паутина» («Больше ничего не будет»), твое горячее сердце должно срезонировать с ним, забиться в такт. Сам человек должен быть настроен на ее волну, на «постижение главной и, по сути, единственной мечты человечества: жить человеком, быть человеком, любить человеком. И мечтать только об этом».

В процессе достижения этой мечты ты не имеешь никакого права быть несчастным, надо себя «навек приговорить к счастью». Именно поэтому Захар всё время только и говорит о счастье, не допуская никакой хандры, не давая ей ни малейшей возможности сбить себя с пути, с настроенной волны.

Горячее сердце – проводник по жизни, именно оно настраивает на счастливую волну. Именно оно отмеряет своими ударами твои шаги. Образ сердца занимает важное место у Прилепина, при этом возникают прямые ассоциации с христианской аскетикой, которая представляет собой путь человека из состояния хаоса, из духовной раздробленности и собирания себя в единство. Эта духовная работа рассматривается в аскетике как сведение, сосредоточение всего человека, всех его сил и способностей в одну точку, в духовный центр, фокус, что в православной традиции как раз и обозначается символом сердца.

Например, сердце у Григория Паламы понимается не биологически, а как средоточие всей духовной и телесной жизни человека.

Сердце содержит в себе и производит все душевные помыслы человека, которые могут направлять его на добро или вводить во грех. Именно от этого центра зависит характер действий человека: спасение или согрешение.

Сердце – орган, посредничающий между человеком и Богом, своеобразный медиатор. Посредством него человек приобщается к Богу, воспринимает Его, с другой стороны сердце заключает в себе способность мыслить, разумную деятельность, здесь пребывает «ум».

Сердце – аксиологическая величина, это «главный телесный орган», «сокровищница разумной способности души». Если тело у Григория Паламы сравнивается с храмом, то сердце предстает в нем в качестве алтаря – «престола благодати». Через сердце совершается таинство, священнодействие, здесь происходит процесс синергии, соработничества человека и Бога, призванный восстановить внутреннюю гармонию человека, причастить его к Богу.

Сердце является сокровищницей, микромоделью человека, отсюда под воздействием ума начинается восстановление человека. Через это восстановление, обретение цельности и возможно достижение предназначенного тебе: «Человек должен исполнять навек предначертанное в согласии со своей душой. А душа должна жить в согласии с Богом. Это и есть главная ценность Бытия. И она – вечная» («Смешная жизнь земная, или Вслух о вечных ценностях»).

Без этой цельности человек побежит «прямо к черному разлому в собственном сердце» («Преодоление декаданса»). К черному человеку, к черной обезьяне.

При чтении истории о бывшем рок-кумире Половнике в сборнике «Семь жизней» вспоминается рассказ «Герой рок-н-ролла» из книги «Ботинки, полные горячей водкой», а также высокий и сутулый музыкант Проша из рассказа «Оглобля».

В нем автор говорит о том, что его «давно забавляет механика славы». Некогда звезда, кумир многих тысяч, Михаил будто выдохся, превратился в тень себя прежнего. Услышавшие и полюбившие его на концерте моментально забыли о нем.

«Где же ты свернул не туда?» – рассуждает автор-рассказчик.

Захар пишет: «Всё, что желалось мне самому, я неизменно получал с легкостью, словно за так». При этом он стал размышлять, «как себя надо повести, чтобы, подобно звезде рок-н-ролла, тебя обобрали и оставили чуть ли не наедине со своими желаниями».

Успех – это не только дар, но и «последовательность твоих самых обычных человеческих решений и реакций. Только каких, когда…»

Важна концовка рассказа: «Я только сейчас понял, что наступила зима, и мне еще предстояло уловить ее главную мелодию, которая не отпустит, ни за что не отпустит, пока не иссякнет».

«Уловить мелодию» – в этом и есть вся механика славы, а дальше от тебя не так уж много и зависит.

Искусство слышать рифмы жизни Захар постиг сам и делится этим знанием с читателями.

Написать хороший текст – это значит уловить тональность. Услышать ритм, а то и музыку. Она не бесконечна в твоей голове. Сейчас ее проигрыш отчетлив, а через пару минут он может раствориться, уйти, как песок сквозь пальцы. И наступает глухота. Музыка ушла. И вместо текста, в котором может быть строй, может быть кипучая жизнь – лишь набор знаков, подобий, имитаций.

Здесь вопрос даже не во вдохновении. Вначале музыку надо беречь, пытаться не терять ее. Она приходит к каждому. Но не каждый слышит ее и способен распознать ее ценность. Рано или поздно она перестает переходить. Хотя, скорее всего, это ты становишься совершенно невосприимчив. Становишься человеческим подобием, тенью без музыки.

Затем, научившись схватывать ее, не теряя, ты можешь сам научиться ею управлять, контролировать. Писать музыку в своей голове, а значит, и живой текст. Это опыт вчувствования, это опыт чуткости. Мистический опыт сопричастия к музыкальному строю, к рифмам, которые суть квинтэссенция реальности.

Захар предельно чувствителен к рифмам жизни, к линии рода. Он образец цельности, гармоничности. Человек – солнце. Именно такой должен был появиться, чтобы преодолеть повсеместную стихию распада, разложения. В этом его миссия.

Он зовет нас в Золотой век.

«Мы все больные дети Серебряного века, начала ХХ века. Наркомания, свальный грех, привычка отделять, типа Родину я люблю, а государство не люблю. Нам надо не в Серебряный век возвращаться, не к ахматовским сиротам надо, а в Золотой век. В век Пушкина. Потому что там у большинства людей были более чем четкие представления о Родине и любви», – говорит Захар в интервью журналисту Александру Коцу, в котором он поведал о своем новом-старом поприще воина (http://www.tula.kp.ru/daily/26642.5/3661046/).

Саша Тишин схватил палку и стал очищать пляж от сорняков…

Захар в пространстве русской истории, реальной русской литературы, хотя и на Донбассе, не ощущает себя литератором («Я нахожусь тут в пространстве романа “Тихий Дон”, романа “Война и мир”, “Слова о полку Игореве”. Эти люди за тысячу лет не изменились… Это было такое огромное счастье узнавания, что все эти люди есть»). Здесь он ощущает себя «хранителем того, что оставляет человека человеком». Новый русский реалист.

Этот реализм побудил Сергея Шаргунова помогать людям на депутатском поприще, а Прилепина привел на Донбасс. Сначала гуманитарная помощь, страстная публицистика, потом – звание майора армии ДНР. Захар стал заместителем командира батальона по работе с личным составом.

Реальность – не игра, с ней срастаешься, становишься одним. Сейчас передовая реальности – Донбасс. Где еще должен быть новый реалист, писатель-воин? Там, где борьба света с тьмой.

Глава четвертая

Бриллиантовые дороги Германа Садулаева

Брахман с советским паспортом

«Писатель, которого нет» – так подписывался Герман после известной скандальной истории с комментарием его газетного интервью Рамзаном Кадыровым. Тогда в эфире НТВ ведущий вытащил из интервью несколько цитат, помахал ими, как красной тряпкой, перед Кадыровым и вызвал предсказуемую гневную реакцию: глава Чечни отказал Садулаеву в праве быть чеченцем, мусульманином и даже человеком. Вся та история будто вышла из садулаевских книг.

Чеченец по отцу. Русский по маме…

О происхождении всегда говорят, когда речь заходит о Германе Садулаеве. Эта церемониальная формула начала разговора. Нужно обязательно отметить, что он чеченец. Так же речь о Прилепине невозможна без упоминания о том, что он служил в ОМОНе и участвовал в контртеррористических операциях на территории Чечни. Так уж сложилось.

Происхождение – как интрига. Дальше, видимо, все должны мысленно воспроизвести фразу аннотации к книге «Я – чеченец!» Садулаева: «Оказывается, чеченцы умеют говорить…»

Собственно, так же должны подумать и в отношении Прилепина: «Оказывается, омоновцы умеют говорить и даже писать…»

Сам Герман добавляет к своему происхождению эпитет «советский». Для него он основной. Это наднациональная характеристика, обозначение определенной аксиологии. Сейчас он говорит о небесном СССР.

В интервью «Новой газете» Герман заявлял: «Я по национальности и по происхождению советский человек, я “совок”. Из интернациональной семьи советской интеллигенции. Поэтому я никогда себя толком не отождествлял с какими-то национальными меньшинствами, диаспорами… Человек с советскими ценностями. Когда наша советская общность была выше и важнее нашей этнической принадлежности».

Когда общность распалась, ее место заняли национальные идентичности, которые, как правило, стали противопоставлять себя друг другу. Общность распалась на осколки. Началась «осколочная повесть», рознь. В распаде общности и корни трагедии, которая произошла в России и Чечне в девяностые, поэтому и сейчас Герман страстно выступает против национализма, против «пещерного» разделения по нацпризнакам.

«Сделан в СССР, – пишет Садулаев о себе в автобиографии, опубликованной им перед думскими выборами 2016 года. – Все мы, мое поколение и те, кто старше, – родом из СССР. Нас принуждают забыть об этом. Нас убеждают, что Советский Союз был “империей зла”, а “империей добра” всегда был только капиталистический Запад. Нам говорят, что мы должны постоянно каяться за свое советское прошлое. Для нас воскрешают пещерные представления о превосходстве одного племени над другим, о вечной вражде племен. Нас сталкивают друг с другом…

Но я думаю, что всё это лишь происки наших врагов. Я горжусь тем, что рожден в СССР, сделан в СССР. Я сохранил обложку паспорта с гербом Советского Союза. Я верю, что мы возродим Союз. Он будет обновленным и современным. Мы учтем все уроки истории, мы не будем подражать прошлому. Прошлое не вернуть, и не надо. Надо смотреть вперед. И там, впереди, я вижу: Союз народов Евразии обязательно состоится. Это наше будущее, это наша судьба».

Кстати, к тем выборам он попросил меня написать несколько слов для агитационных материалов в свою поддержку. Вот что получилось:

«Это большое счастье иметь такого представителя во власти, как Герман Садулаев.

Здесь вопрос даже не в идеологии, не в партийной принадлежности.

Герман – воплощенная совесть, мудрость, честность, сила.

Именно такой человек может и должен стать ходатаем за людей.

Это не лоббист, не стяжатель, не гонец за славой и земными благами, не витающий в облаках романтик. Им движет справедливость везде и во всем. Та самая справедливость, которая всегда отличала человека, мужчину в России и перед созидательной силой которой никогда не было никаких преград и препятствий.

С появлением в Госдуме таких людей, как Герман Садулаев, и власть станет другой. Она не просто обратит внимание на простого человека, а совершит полный разворот в направлении него.

Так будет!

Давайте вместе сделаем власть в стране совестливой и справедливой. Давайте поддержим человека, у которого сердце заточено на это! От таких людей зависит будущее России, и у нас есть шанс повлиять на него».

Чуда не произошло. Герман, баллотировавшийся от КПРФ по одномандатному округу, в Думу не прошел.

Теперь ему можно подписываться: «Политик, которого нет».

Советский по происхождения, коммунист – по политическим убеждениям.

«На красной, на революционной» волне пребывает Герман Литвинов в «Радио Fuck». Герой «Пурги» обозначает свои убеждения как «ультралевые, коммунистические, может, даже анархические». Поэтому в книге и возникает, как древняя память, прошлая жизнь, образ идеолога анархизма князя Кропоткина, который рифмуется с главным героем, его перевоплощением. Сам Герман после думского похода призывает в своей публицистике: «Долой самодержавие!»

«Оставайтесь на батареях!» – этот лозунг он озвучил ранее в своей прозе.

Герман говорит, что коммунист – это «хорошая аттестация. Если что, прошу считать меня писателем-коммунистом. Это гораздо лучше, чем быть художником-акционистом. Я далек от любых видов пустых перфомансов. Левая идеология – мой сознательный выбор в политике».

Реализма он придерживается в политике, отвергая всяческие перформансы. Ему же следует и в литературе, посрамив плесень постмодернизма.

Травма распада большой страны, а потом и дома стала для него толчком к творчеству: «У меня, когда юность махнула ручкой на прощание, было множество травм: душевный разлад вплоть до распада личности, психологический кризис, мировоззренческий кризис, национальная травма, войны на родине. Это всё стало как-то выражаться, сначала в маленьких и саркастических вещах, потом в лирических и даже эпических. Получается или нет, я пока не понял. Наверное, никогда не пойму», – отметил он в одной интернет-конференции.

При этом писательство не было для него случайным. По словам Германа, он всегда чувствовал свое предназначение к этому. «Священная пыль, пыль библиотек, осела – на моих ботинках и в моей душе», – писал он в эссе «Со мной всё хорошо». Иным быть не мог, разве, что меняя временные социальные роли. Таково его существо, таков его образ мысли.

«– Кем бы ты был, если б не писателем?

– Я был бы мертвым. Я всегда знал, что буду писателем, с самого раннего детства. Вопрос был в том, кем еще я буду. Еще я стал юристом, мог бы стать строителем или офицером. Но не стать писателем я не мог, я родился с этой скрипкой и приученным смотреть в глаза чудовищ», – ответил он Захару Прилепину в интервью, которое после вошло в книгу «Именины сердца».

Первые опыты – стихотворные. Герман как-то написал в Фейсбуке: «По почте прислали литературный журнал «Нижний Новгород», выпуск 3/2015. В номере опубликована подборка моих стихов. Первая официальная публикация поэзии. Рекомендовал и помогал Захар Прилепин, за что ему большое спасибо. Напечатаны несколько стихотворений. Некоторые очень современные. А некоторые древние, например, «К Индре» и «Никто ни в чем не виноват», датированные 1988 годом. Мне было 15 лет. Хорошо помню, как я слагал эти строки, во дворе, помешивая кашу из зерна, которую мы варили для зверей на своей “ферме”, раскладывая корма, убирая навоз за животными, и так далее, в селе Шали Чечено-Ингушской АССР. Через 27 лет стихотворения были впервые опубликованы. В литературном журнале “Нижний Новгород”».

«Герман Садулаев – человек, измученный нарзаном политкорректности. Проклятущей политкорректности! И при этом человек, настроенный остро критически по отношению ко всему, что творится в городе, в стране и в мире», – писал Виктор Топоров в рецензии на садулаевский роман «AD» (http://www.chaskor.ru/article/vokrug_odni_7677).

Так уж повелось, что садулаевская точка зрения мало кого устраивает, а потому многие и не стремятся его понять, довольствуясь набором штампов. Герман не пытается заигрывать, балансировать на компромиссах. Он в поисках правды, пути, и в этом деле не может быть никакой политкорректности.

Критики считают его «волком в овчарне» и называют чуть ли не чеченским националистом. С другой стороны, лидер Чечни, как уже говорилось, отказал ему в праве считаться чеченцем, да и писателем. Такова уж судьба человека, который не гнется.

Но всё это еще полбеды. Главная проблема – непонимание, непрочитанность его произведений. В своем Фейсбуке он как-то рассуждал на предмет того, что книга «Прыжок волка. Очерки политической истории Чечни» оказалась не востребованной читателем и практически не вызвала резонанса.

«”Прыжок волка” ухитрился попасть мимо всех целевых аудиторий, то есть мимо всех групп потребителей тех или иных иллюзорных конструкций. Я всегда полагал, что история – настоящая история – сама по себе гораздо увлекательнее всех схем, в которые мы пытаемся ее затолкнуть. И для меня это так и до сих пор. Но не для всех. Многие, если не большая часть публики, в истории хотят найти только подтверждение готовым пропагандистским схемам, с любой стороны», – писал Герман.

В этом же своем размышлении он говорит о том, что эта книга «никакому лагерю не стала приятна», и сам он «ухитрился вообще никому не потрафить», потому как все лелеют свой миф, в котором им комфортно. Герман ставит под сомнения иллюзии и разрушает этот комфорт. И кому такое понравится?..

Так, например, он пишет, что «чеченцам моя книга не понравилась, потому что чеченцы лелеют миф о том, что они были всегда свободными и независимыми, а потом пришла Россия и стала их завоевывать». Русские недовольны, «потому что никак не отвечает их мифам о белом царе-просветителе и про хруст французской булки. Хруст был не булки, а балок во всех аулах горских, которые горели и рушились, и хруст костей горцев, бессчетно убиваемых».

Он не впадает в ловушки односторонностей и прямой логики, в которую многие загоняют сами себя, становясь ее рабами. У Садулаева всё иначе: он говорит о цивилизаторской миссии советской власти на Кавказе, в том числе для чеченцев, но в то же время отмечает, что операция по высылке народа была «злая и ненужная».

«Никого не смог я записать в чистые воины света и никого в абсолютное зло: ни русских, ни черкесов, ни чеченцев, ни даже хазар. Все были люди, все совершали разные поступки, иногда добрые, иногда злые. И все были ведомы роком, судьбой, богами. Никто не был свободен и независим, но над каждым висело проклятие. А все вместе, собравшись массами, они и творили то, что стало потом историей», – пишет Герман.

Но люди любят простые решения, простые ответы, понятные формулы, которыми можно всё объяснить. И если не видят этого, то перестают воспринимать или подгоняют под понятный для себя знаменатель. Так и с Германом. Его книги, такие как «Я – чеченец!», «Шалинский рейд», также не смогли никому потрафить.

Тот самый «нарзан политкорректности» преследует его, мстит, как может.

«Я сам, дорогие мои, вовсе не мудрец, не дзен, не БГ. Я вышел духовный, а вернулся мирской. Я весь суетный, здешний. Вот и в политике есть у меня пристрастия. Я красно-коричневый, имперец, шовинист», – написал Герман в соцсети.

В «Пурге» он описывает свои религиозные искания: «Нелюбовь к арабскому на фанере и стремление сохранить в целостности свой член привели к моему отторжению от национальной среды с ее мусульманским вероисповеданием». От христианства отвадили те самые чрезмерно ретивые бабушки из храмов, которые «совсем не благочинно заорали, что во время службы садиться нельзя, да еще и обозвали меня всякими нехорошими словами». Привлекали восточные религии, особенно «милый моему сердцу своей архаичностью индуизм».

«При рождении младенца волхвы, которых никто не видел, принесли свои дары. Способность видеть то, чего не видят другие. Слышать гимны и петь песни, которых никто не услышит. Думать о том, о чем не думают другие, и нести груз знания. Стать убежищем для тех, у кого такого убежища нет. Любить, но не быть любимым» («Радио Fuck»).

Младенец, наделенный дарами, появляется на свет, и его окружает мир иллюзий: «Там ждет его иллюзия, там будут солнце, и луна, и звезды, там будут отели “Radisson” и рестораны “McDonalds”, и море, и суша, и страхование жизни с накопительным вкладом, и банковские депозиты, и нотариальные конторы».

Садулаев, будто Дон Кихот, сражается всю жизнь с этими иллюзиями. Он видит, он слышит, он знает и любит. И об этом он не может не говорить, и в этом есть пророческое: «Я, наверное, не просто великий философ, я великий пророк, у меня миссия, ведь я видел Город солнца» (рассказ «Город солнца», вошедший в книгу «Пурга»).

В рассказе «Грех» он пишет: «Я запланировал себе невиданную карьеру: стать святым, подвижником, религиозным лидером, реформатором и всяческим спасителем душ».

«Дело всё в том, что я брахман. По природе, то есть по набору психофизических характеристик» («Вишни»).

В «Радио Fuck» он называет свои книги «алмазным куском дерьма», через который проявляется свет: «И вы увидите в них свет, Истину, Будду. В сценах секса, в падении духа, в мерзости и растлении. Ибо вершины мои и пропасти».

Он постоянно недоволен собой. Своим внешним телесным футляром, своими способностями, так как знает о заключенной в них потенции, знает о возможностях.

«Полный, рыхлый, сутулый, с малосимпатичным лицом» – так героиня книги «АD» Диана описывает своего друга Мака. Герман часто сравнивает себя со Шреком. В Губку Боба рядятся некоторые его герои. Он сам часто использует формулы самоуничижения.

У Германа постоянное ощущение себя другого, своего раздвоения. «Просто я всегда чувствовал себя как пришелец с другой планеты. Может, из параллельного мира или других времен», – рассуждает Максимус Семипятницкий в «Таблетке». Поэтому и в прозе его возникают параллельные миры и другие времена, которые высвечивают сквозь толщу настоящего. Он их ощущает и пытается соприкоснуться через свои отражения в них.

И всё это для реализации главного предназначения – упорядочивания хаоса: «Назначение человека – упорядочивать хаос. В этом я убежден. Меня уже не озадачивают поиски смысла жизни, ведь я нашел единственно правильный и универсальный ответ. Человек живет для того, чтобы упорядочивать хаос». Садулаев, будто портной, сшивает из разнородных расползающихся лоскутков полотно. Когда лоскутки соединяются, через них проявляется рисунок, смысл, текст. И в первую очередь необходимо собрать себя. Именно такой путь собирания, сшивания себя прошел его герой Иван Ауслендер.

В интервью «Российской газете» Герман сказал о себе, в какой-то мере объясняя свое раздвоение: «Я сам разный, словно кукла, сшитая из лоскутов. В каждой книге я пытался собрать себя воедино, быть одним. Но в следующей книге я сам становился другим. Это был интересный опыт, но небезопасный в плане психического здоровья» (https://rg.ru/2010/09/30/sadulaev.html).

Сшивать нужно и страну, которую в свое время раскололи, и она до сих пор идет трещинами. «Моя страна может быть либо империей, либо историей, третьего не дано», – написал Герман в колонке «У меня есть мечта» (http://svpressa.ru/society/article/133202).

В 2015 году Захар Прилепин, созывая в Подмосковье на свой «пикник», так представлял Германа, называя его старшим братом:

«Герман Садулаев появился очень скромно, ярко контрастируя всем своим видом с названиями двух своих первых книг: “Радио Fuck” и “Я – чеченец!”

Скромно, но с большим истинно кавказским достоинством.

Я всегда любовался им, его речью, его повадкой, его удивительным остроумием.

Чеченец, воспитанный на русской литературе, буддист, коммунист – ну не прекрасно ли?

Такого человека у нас в литературе не было, нет, и не предвидится.

Мне очень нравятся чеченские вещи Садулаева – и вышеназванный “Я – чеченец!”, и “Шалинский рейд”, и его исторические изыскания по истории Чечни, и его “левая” публицистика.

Мне нравится, что, пользуясь инструментарием Пелевина, он рискнул оспорить постмодерн.

Мне нравится его повадка, его лоб, его самокритичность (помню, на одной вечеринке он весело пошутил, указывая на меня – “…вот у нас Брюс Уиллис!”, на Шаргунова – “…и есть человек, напоминающий Киану Ривза!” – и, наконец, на себя: “…и есть я, Шрек!”), нравится легкость, с которой он может сказать о себе: “я слабый” – когда все вокруг выдают себя за сильных, за очень сильных, за непобедимых – хотя не делают ничего такого, что могло бы указать на их силу.

Мы-то знаем, кто здесь сильный.

Сильный тут Герка.

Самый сильный и самый умный.

У меня не было старшего брата. Герку я в этой роли не могу представить, слишком в разных местах мы произрастали, сами понимаете.

Но иногда, когда я слушаю его, безупречно выполненные с точки зрения логики речи, когда он так смешно шутит, что я даже смеяться не могу, а у меня просто всё ликует внутри, как от безупречного танца, я что-то такое чувствую… Типа: “Кто на нас с Геркой?”».

«Пока у власти будут персонажи этого произведения Садулаева – всё бесполезно, даже территориальные приобретения. Капитализм выжирает потроха каждому. А для того, чтобы при этом выжирании трахать мозги человеку, у власти есть множество способов. Некоторые Садулаев смело называет. Спасибо, Герман, за то, что показываешь – левая оппозиция есть. Социализм или смерть!» – прокомментировал на своей страничке в соцсети Роман Сенчин садулаевскую статью «Долой самодержавие!».

После этого комментария я попросил Романа написать несколько слов о Германе Садулаеве. Вот что из этого получилось:

«Герман Садулаев, в первую очередь, – талантливый писатель. К таланту добавляется ум, а такое богатство: талант плюс ум, – честно говоря, довольно редкое качество у творческих людей.

Герман органично, как давно ожидаемая, недостающая фигура, влился в то поколение, что одни называли тридцатилетними (хотя многим тогда, в середине 00-х, до тридцати было далековато), другие новыми реалистами.

В конце 2005 года в журналах “Знамя” и “Континент” были опубликованы повести “Одна ласточка еще не делает весны” и “Апокрифы Чеченской войны”. Затем вышла книга “Я – чеченец!”

Садулаев – дитя советского братства народов. Отец – чеченец (агроном), мать – казачка (школьная учительница). Родился в Чечено-Ингушской АССР, после окончания школы в 1989-м уехал в Ленинград, стал учиться в ЛГУ…

Мы познакомились на Форуме молодых писателей. Герман, в отличие от нас, его сверстников, – бедных, злых, неприкаянных, хоть уже и более-менее известных как литераторы в узких кругах, выглядел солидно, вел себя спокойно, ясно было, что зарабатывает, крепко стоит на ногах.

Но оказалось, что Герман, как и мы, придерживается левых идей, говорит о социализме и, немного стесняясь, о коммунизме, как высшей точке, а капитализм ненавидит, хотя и устроился в нем. И книги Германа – “Радио Fuck”, “Таблетка”, “AD” – подтверждали его слова. Правда, в них было много беллетристики, сюжетности. Лучшей прозой его я считаю “Шалинский рейд”, который нужно бы прочитать каждому, хотя понимаю, что не каждому он придется по душе идеологически, стилистически, эстетически.

Постепенно Герман всё сильнее склонялся к публицистике. В 2011 году вышел сборник умных, ярких статей “Марш, марш правой! Нация. Родина. Социализм”. Примерно в то же время стало известно, что Садулаев вступил в КПРФ.

Интересно, что многие из нашего поколения, обретя кой-какую писательскую популярность, а значит и некоторый (а единицы и вполне приличный) доход, капитализм полюбили. Впрочем, не признаваясь в этом публично, но говоря о социальной справедливости всё натужней и неискренней. О ней легко говорить, когда ты зажат, голоден, не видишь будущего. Злость рождает подходящие слова, в том числе и в прозе. А когда ты сыт, обитаешь в просторном и удобном жилище, то голодные кажутся попросту неудачниками, бесталанной, безвольной массой.

И ты отводишь от них глаза, и взгляд сам собой устремляется вверх, где находятся по-настоящему сильные, действительно волевые. Они делают историю, и ты хочешь участвовать в этом. Вешаешь у себя в соцсетях картинки этих по-настоящему сильных, на которых они еще более сильные – то в офицерской шинели образца 1943 года с ППШ на плече, то в образе Цезаря, принимающего трофеи…

Герман Садулаев, по-прежнему, кажется, неплохо чувствующий себя в капитализме, глаза не отводит, несправедливость и неестественность для России сегодняшнего положения дел сознаёт и говорит об этом. И пытается действовать.

Русская весна воодушевила его, как очень многих. Ему, судя по статьям и выступлениям, казалось, что сейчас власть начнет сама себя переделывать. Но прошли годы (да, уже годы), а всё осталось, по большому счету, как было. Вернее, капитализм только укрепляется, костенеет.

В конце концов, Герман не выдержал и написал блестящую статью “Долой самодержавие!” (http://www.apn-spb.ru/publications/article24791.htm).

В ней он объявил, что снова становится активным оппозиционером не мифической “плохой голове” власти, которую олицетворяет правительство, губернаторы, депутаты-“едросы”, а той “голове”, что прикидывается “хорошей”. Герман понял, где кроется настоящий источник зла. Ему, как коммунисту, это бы стоило знать и помнить с весны 2000 года, когда эта “хорошая голова”, тогда юная и свежая, заявила, что пересмотра приватизации не будет. То есть подтвердила ельцинский курс… Но все мы люди, и все мы хотим надеяться на лучшее, на мирное, разумное изменение.

Теперь Герман очнулся. Он поднял меч. Может, для кого-то смешной, картонный, но все-таки – меч.

Он понимает, чем ему и его возможным соратникам грозит поднятый меч:

“Это сложное решение. Потому, что официальная пропаганда сразу постарается впихнуть нас в антипатриотическую повестку. Демагоги завопят: раз мы против Путина, значит, мы за всех тех, кто против Путина, включая самых одиозных либералов и фашистов. Но мы должны стоять твердо. Понимая, что это демагогия, провокация и манипуляция. От того, что Петров не любит Васечкина, он не становится мне родным братом. Я могу одинаково не любить и Петрова, и Васечкина, и чума на оба ваши дома. Наша критика всегда должна осуществляться с позиций патриотизма, с позиций суверенных интересов России и народа России. Поэтому, критикуя антинародное либерально-западническое правительство, мы должны называть его правильным именем: антинародное либерально-западническое правительство Путина”.

Статья “Долой самодержавие!” показала: левая оппозиция у нас все-таки есть. Тревожно, конечно, за Германа и как за человека, на которого уже было несколько жестких накатов, и как на писателя, который может погибнуть под грузом политической деятельности. Но многие из того поколения стали писателями от безысходности – изначально они были настроены именно на политическую работу. И они ей занялись, когда пришло время».

Критическая масса

В 2009 году, когда роман «Таблетка» вошел в короткий список премии «Нацбест», мы с, пожалуй, самым бескомпромиссным садулаевским критиком Сергеем Беляковым подискутировали относительно творчества Германа Садулаева и его места в литературе.

«С. Б. Когда я прочитал “осколочную повесть” Германа Садулаева в декабрьском “Знамени” за 2005 год, то понял, что буду непременно писать об авторе. Но мой интерес к его творчеству отнюдь не исчерпывается литературной критикой. Садулаев пока что не мой любимый писатель. Мне он другим интересен.

Недавно я прочитал доклад о Садулаеве на одной научной конференции. Это был фурор. Меня спрашивали, неужели прозу такого рода и в самом деле печатают в российских литературных журналах? Кто скрывается под псевдонимом “Садулаев”? Что хочет сказать автор, какие цели преследует, не собирается ли делать карьеру политика?

Несколько человек вскоре после конференции купили его книги, которые, надо сказать, прежде шли довольно-таки вяло. Я сам этой зимой приобрел книгу “Я – чеченец!”, которая пролежала в книжном больше двух лет.

Таким образом, я невольно помог распространению популярности Германа Садулаева, еще раз доказав, что успех художественного произведения зависит вовсе не от собственно художественных качеств. Доклад был посвящен не стилю Садулаева (этот разговор вряд ли привлек бы внимание), а чеченскому национализму, который в творчестве Садулаева сочетается с российским и даже, можно сказать, имперским патриотизмом.

А. Р. У меня складывается впечатление, что творчество Германа Садулаева по преимуществу рассматривается как явление художественной публицистики, в котором реализуются свежие неизбитые смыслы, порожденные, в первую очередь, своеобразием и экзотичностью авторской личности, которая синтезирует в себе русскую и чеченскую культуры. По этой логике повести, вошедшие в его книгу “Я – чеченец!”, можно воспринимать как оригинальный и дефицитный личностный опыт автора, своеобразный “человеческий документ”, сдобренный мощной эмоциональностью и лиризмом. Критик Евгений Ермолин в своем ЖЖ написал, что Садулаев “пришел в литературу с ненадуманной темой и с уникальной позицией”. Это была общая точка отсчета.

Далее, где этой самой чеченской колористики заметно поубавилось (ведь после того как заявил “я – чеченец”, следует объяснить, с чем пришел), критики начали жалить Садулаева упреками во вторичности, а то и подражательности, то обвинять в попытках догнать и перегнать модных, раскрученных и распиаренных, брендовых любителей назваться писателями.

Сам я воздерживался высказываться о прозе Садулаева, так как рецензионные реплики по поводу выхода той или иной его книги, на мой взгляд, будут страдать однобокостью и, скорее всего, ложными посылами и, соответственно, неправильными выводами. Конечно, введением к знакомству с этим автором может стать прочтение “Я – чеченец”, пожалуй, самой громкой его книги, но для понимания Садулаева этого совершенно недостаточно, как недостаточно судить о нем только лишь по “Таблетке”. Дело всё в том, что “Радио Fuck”, “Я – чеченец”, “Пурга”, “Таблетка”, его рассказы – это вырастающие главы одной книги, некоего современного эпоса с гигантским подтекстовым наполнением. Эпоса наднационального с сильным духом имперскости, хотя в последнее время меня немного и подташнивает от этого слова. И пока мне интересно наблюдать за этой становящейся живой художественной генерацией.

С. Б. Если Садулаева рассматривают как публициста, то у самого автора есть повод задуматься. В самом деле, никто не назовет Садулаева стилистом, какое там! Создавать интересный, захватывающий сюжет с нестандартными ходами, поворотами Садулаев пока что не умеет, или не считает важным для себя. Нашел ли он нового героя? Нет, разве что Дон Ахмед из “Пурги”, но и он сугубо функционален: транслирует чеченскую имперскую идею. По всем признакам перед нами не прозаик, а публицист.

Его попытки писать офисную прозу, на мой взгляд, не слишком успешны. Неоригинально, скучно, даже как будто вымученно. “Таблетка” вошла в два престижных шорт-листа, это несомненный успех, но роман читать просто скучно.

Говорить об эпосе не хочется, сейчас у нас что не писатель – то Гомер. У Маканина эпос, у Карасева эпос, теперь вот у Садулаева. Следует быть строже с терминологией. Есть молодой писатель Герман Садулаев, талантливый, но не слишком профессиональный. Его книги написаны в спешке, очень небрежно. Если в сборнике “Я – чеченец” недостатки искупались энергией, искренностью, “драйвом”, то позднее его слабости стали слишком очевидны. “Пурга” и “Таблетка”, помимо всего прочего, кишат фактическими ошибками, особенно там, где Садулаев касается российской или всемирной истории. Всё это от спешки, торопливости. Садулаев пытается приспособиться к требованиям сегодняшних редакторов, к запросам рынка. Требования понятны: чтобы тебя запомнили и полюбили, надо писать много, чем больше – тем лучше. Садулаев человек умный и, видимо, расчетливый: он принял правила игры и стал очень даже неплохо исполнять свою роль – роль перспективного молодого писателя. Его книги пока что плохо раскупают, потому что они скучны, но дело поправимо: получит премию – будет пиар, тогда пойдут продажи. Но как писатель он не развивается. В этом Садулаев идет по дорожке, проторенной Захаром Прилепиным.

А. Р. Прилепин разбудил Садулаева, тот чихнул, и от чиха его понавырастало бесчисленное количество эпигонов и графоманов… Всё дело в том, что каузальные связи здесь не действуют, и при том, что Садулаев в хороших отношениях с Прилепиным, не думаю, что у Германа возникла мысль копировать его путь. Хотя все эти обобщения приятны, они удобны, потому как понятны, вот ими и спекулируют. Я и у себя всегда замечал менторский подход к современной литературе. Это определенная гарантия, которая ограждает от ошибок и ложных надежд, под итог всегда можно сказать: я же говорил, что Николая Васильевича или Федора Михайловича никому не удастся переплюнуть, всё остальное – пародия и убогие потуги… В этом мне как раз и видится нигилизм Базарова, резавшего лягушек и говорившего о необходимости расчистить фундамент.

Вопрос о принятии правил действительно существует. Но что получается, сейчас в литературном арьергарде сплошь и рядом корыстолюбивые, алчные пройдохи, которые заняты только одним – повышением рейтинга собственной популярности, причем любой ценой? Или мы уже занимаемся охотой на ведьм, в каждом подозревая расчет?

Конечно, Садулаев не стилист в том смысле, в каком стилистом является, например, Набоков. Но то, что у него свой неповторимый и отличный от прочих стиль – это факт. Стиль, замешанный на художественности и публицистичности, мифопоэтичности и фантасмагоричности, на лиричности и китче. Его текст развертывается не только в настоящем, он поднимает исторические и мифические пласты, интуитивно пытаясь нащупать контуры будущего.

Возьмем упреки во вторичности и подражательности. Критик Наталья Курчатова пишет о “Таблетке”: “Cовершенно слабосильный, путаный, высосанный из пальца и не в хорошем смысле подражательный роман от довольно многонаобещавшего (что только усиливает разочарование) молодого автора” (http://www.natsbest.ru/kurchatova09_sadulaev.htm). Но разве это не краеугольные камни всей современной культуры, которая зиждется на штампах, на брендах, которая вся высосана из пальца?.. Это культура зависящего от спроса тиража, для повышения которого используются мифологемы лейбла. Так стоит ли обвинять в этом Садулаева, который строит свои тексты, не только чутко прислушиваясь к историческим генетическим токам, но активно используя пазлы, отлитые из культурного сора современного мегаполиса?

С. Б. Да, искусство часто рождается из сора, не спорю. Но сейчас о рождении большого писателя говорить рано. Какое место занимает Садулаев в современной литературе? Если сравнивать с авторами сборника “Молодые писатели”, то автор “Апокрифов чеченской войны” предстанет фигурой значительной, а вот если сопоставить его с Маканиным, Волосом, Юзефовичем, Иличевским, Сенчиным, Палей, то картина получится совсем иной.

Критика Курчатовой, Кучерской, Пустовой, резкая и достаточно точная, примечательна тем, что молодые критикессы, кажется, пропустили “чеченское” начало карьеры Садулаева и принялись сразу за его офисную прозу. Показательно и недовольство рецензентов, очевидно, впервые прочитавших книгу Садулаева. Надо же! Автор претендует на “Букер” и “Нацбест”, а пишет, между тем, совсем неважно. Как же так? Кто его пустил в большую литературу?

Ключевое здесь слово “многонаобещавший”. Кто же это много наобещал? Откуда возник Герман Садулаев? Насколько я понимаю, феномен Садулаева появился благодаря Илье Кормильцеву, Евгению Ермолину, Наталье Ивановой, Сергею Чупринину. Форум молодых писателей помог развить успех, но его роль здесь второстепенная, в Липки он приехал уже “звездой” с публикациями в “Знамени” и “Континенте” и, конечно же, с книгой “Я – чеченец”.

Для издательства “Ультра. Культура” Садулаев подходил идеально: чеченский националист, да еще левый, жаль, что не исламист, тогда бы уж был полный набор, но и так хорош. А вот с журналами “Знамя” и “Континент” совсем другая история. Либералы Наталья Иванова и Сергей Чупринин, христианский демократ Евгений Ермолин продолжают нашу старую, почтенную, еще времен Герцена, интеллигентскую традицию: близко к сердцу принимать чужую боль и стараться искупить преступления (или “преступления”, иногда это слово уместно в кавычках, иногда – без) власти перед другой страной, другим народом или даже другим сословием. Идейно далекие и от западников сороковых и, тем более, от демократов-шестидесятников, они все-таки унаследовали это качество. Успех Садулаева, его публикации в престижных либеральных журналах, на самом деле очень далеких от его националистических и тем паче имперских идей, родились из этого чувства вины: за депортацию чеченцев в феврале 1944-го, за бомбежки Грозного, за лагерь Чернокозово.

Кстати, ни Герман Садулаев, ни кто-либо еще из чеченских писателей не задумался о вине чеченского народа перед десятками тысяч русских и казаков, убитых чеченцами или изгнанных из Чечни. Я уж не говорю о набегах на казачьи станицы и грузинские селения, а то, если судить по произведениям Садулаева, чеченский народ только защищался от бессердечных и бессовестных захватчиков “с севера”. А рабство, которое автор рассказа “Бич Божий” едва ли не оправдывает?! Хотя кто, как ни чеченский интеллектуал, человек, способный размышлять о судьбе своего народа, его взаимоотношениях с соседями, должен задуматься!

А. Р. Говорить о том, что в литературу его “пустили” исключительно либералы, я бы не стал. Конечно, публикация повестей Садулаева на страницах “Знамени” кричит чеченским национализмом, но в газетах “Завтра” или “День литературы” уже таковым не воспринимается.

У Садулаева нет никакого чеченского национализма. Он вообще категорический противник национализма. Он неоднократно пишет, что такого народа до последнего времени просто не было. У чеченцев, как и у их тейпов, различные генетические корни. Одна ветвь от хазар, другая от русских, третья от евреев… Чечня у Садулаева – это скорее метафора, символизирующая становление новой национальной формации, которая выковывается не только в жерле войн, но и в качестве противовеса вызовам современности настоящим и будущим. Идеология Дона Ахмеда – только одна из доминант этого становящегося самосознания, но она не самодостаточна, так как национальное самосознание без выхода на имперскость слишком уязвима. И в итоге Дон Ахмед погибает в битве с китайским цунами.

В той же повести “Одна ласточка еще не делает весны” в качестве блаженных, помешанных, которые стали появляться перед войной, выступают как русские (изнасилованная русская учительница), так и чеченцы. Вот и я бы не делал здесь сильного национального разделения, судьба и русских и чеченцев примерно одинакова, как и их вина, да и бич Божий над ними висит по сути один и тот же.

С. Б. Я же и говорю о равенстве народов. Но признаёт ли это равенство наш герой? Не в беседах с журналистами, а в собственном художественном мире?

Вообще, что такое национализм? Это не только идеология, но также умонастроение и мировоззрение, при котором собственная нация выделяется как особенная, наделенная некими уникальными качествами, позволяющими поставить ее выше других наций. Есть ли что-то подобное у Садулаева? Безусловно. Чеченцы у Садулаева – особый народ, они никогда и никому не подчиняются, не платят дани (надо ли понимать так, что и налогов не платят?) Эта мысль повторяется у него не раз. И в “Учении Дона Ахмеда”, и в “Пурге”, и в “Биче Божьем”. Все платят, и русские, и кабардинцы, и татары, а вот чеченцы нет, не таковы. Что это, как не признание исключительности собственного народа? “Над чеченцем нет господина, кроме Аллаха” (“Бич Божий”). А чего стоит идея чеченского мессианства, изложенная Доном Ахмедом!

Дон Ахмед – сторонник российской имперской идеологии, так как большая, сильная, имперская Россия выгодна чеченцам: “В единой великой России и мой бизнес будет единым и великим. <…> Подумай сам, зачем чеченцам отделяться от России? Если Чечню отделить, что останется чеченцам? Только сама Чечня. Старые горы, мелкие речки, да остатки нефти” (“Пурга”). Но, к счастью, помимо маленькой Чечни есть большая Россия, которая и должна стать жизненным пространством (sic!) чеченского народа: “И эти пространства, дарованные нам Всевышним Аллахом… – всё земли России. Русский народ вымирает, каждый год коренное население России сокращается на миллион. Если русские земли не заселим мы, это сделают другие, те же китайцы” (“Пурга”).

Национальная исключительность плюс великодержавие, не русское, а чеченское, но, в сущности, какая разница? Чем он лучше Александра Проханова? У Проханова российский патриотизм сочетается с русским национализмом, у Садулаева – с чеченским.

Но можно ли “учение” Дона Ахмеда отождествлять с авторской позицией? С одной стороны, идею чеченского мессианства высказывает не автор и даже не герой-повествователь. Последний даже дистанцируется от наиболее одиозных высказываний Дона. С другой стороны, Садулаев, по всей видимости, не случайно дважды (в “Учении Дона Ахмеда” и в “Пурге”) обращается к этой теме. Дон Ахмед представлен благородным и бескорыстным воином, подобным князю Святославу Игоревичу, одному из любимых героев самого Садулаева. Не желая прямо подписываться под столь радикальными суждениями, Садулаев, тем не менее, их пропагандирует.

Кстати, мрачные (и довольно спорные) рассуждения о деградации чеченского народа под властью Кадырова также не противоречат национализму. Националист острее чувствует боль за собственный народ, тяжелее переживает. Это как раз естественно.

При этом подчеркну, вопреки существующим с советских времен стереотипам, национализм сам по себе еще не является злом и, тем более, не может отождествляться с фашизмом. Другое дело, что у Садулаева в творчестве есть вещи пострашнее.

А. Р. Слова Дона Ахмета о необходимости Чечни в составе России буквально точно повторяет Рамзан Кадыров. Не думаю, что сей политик вдохновляется прозой Германа Садулаева… Мне кажется, много из того, что предъявляется Садулаеву, является следствием того, что у нас сейчас каждый чеченец под подозрением, им детей у нас пугают. Вот Людмилу Улицкую не ругают за еврейский национализм “Даниэля Штайна”, за ее крайне пренебрежительное отношение к Православию, а ее книга выходит в серии “Библиотека всемирной литературы”.

Благодатная почва рассматривать Садулаева с точки зрения чеченского национализма и экстремизма. Однако не стоит воспринимать всё это буквально, Герман скорее пародирует весь этот сор, завязший в общественном сознании, он взрывает его изнутри. Я редко соглашаюсь с критиком Натальей Ивановой, но в том, что “Герман Садулаев интересен отнюдь не чеченством своим, а попыткой изобретения новой поэтической мифологии”, я, пожалуй, солидарен. Садулаев и без своего “чеченства” безмерно любопытен.

В его творчестве важно предчувствие беды, трагедии, которая на самом деле есть предвестие вселенской катастрофы. Память была земляничной поляной, сейчас стала минным полем… Он ведь показывает не только “зверства” – федералов, но и предательство чеченской верхушки, говорит об общем грехе, который не замедлит аукнуться в скором будущем.

С. Б. Да, Кадыров едва ли не дословно повторил слова садулаевского героя. Это говорит о схожести взглядов русско-чеченского писателя и столь нелюбимого им президента Чечни. Значит, “чеченская имперская идея” вовсе не фантом, коль скоро она поселилась в умах столь разных людей. Детей пугать не стоит, а вот задуматься не мешает.

На мой взгляд, пока что Садулаев неинтересен вне его чеченства. Для писателя очень важно найти свою тему и, вместе с ней, свое место в литературе, свою нишу. Герман Садулаев поначалу действовал очень удачно: он занял место, на которое никто не претендовал. Он стал первым чеченским голосом в русской литературе. Эльбрус Минкаилов, Сулиман Мусаев и Аслан Шатаев появились позже.

Садулаев и в лучших своих вещах весьма несовершенен, наивен, неуклюж, но его ранняя проза все-таки настоящая, честная. Герман писал свою “Ласточку”, потому что не мог молчать. Не думаю, что он здесь “пародировал”. Садулаев писал как раз искренне.

В своих “чеченских”, “националистических” вещах Герман “сдавал кровь” (вспомним Виктора Шкловского). Вся его “поэтическая мифология” тоже связана с национальной темой. Но что он сдавал, когда писал “Таблетку” или рассказы о каких-то тараканах? Многого ли стоят его отсылки к индуизму и буддизму? После Пелевина всё это выглядит просто беспомощным.

Что еще интересного в его творчестве? Будни менеджера среднего звена, проклятия обществу потребления? Помилуйте! В серьезной литературе эту нишу прочно занял Роман Сенчин, в массовой – Сергей Минаев. Зачем нам второй, или, кажется, уже двадцать второй Минаев, когда и одного много?

А. Р. Я бы не стал сравнивать Садулаева с Минаевым. Это два принципиальных антипода. Минаев вроде бы застолбил нишу, выплевывает свои тексты, которые бесконечно далеко отстоят от литературы. Там даже намека на нее нет. Однако минаевские тексты в общественном сознании закрепились в качестве безусловных бестселлеров, но надо понимать, что это лишь отлично продвигаемый на рынок продукт-фантом, какой-то шампунь или средство для стирки, который на самом деле голову не моет и белье не стирает. Подобные явления крайне вредны, ведь они форматируют художественное сознание и отвращают от литературы. Уже одно то, что Садулаева ты называешь в связке с Минаевым, говорит о многом. Какая между ними связь? Герой – современный менеджер, ну и что? Продукты наподобие минаевского как раз и нацелены на то, чтобы вклиниться в литературу, мимикрировать под нее. Это своеобразный граф Хвостов, который благодаря мощной медиаподдержки раздувается до гигантских размеров. Тот считал своим преемником Пушкина, о Садулаеве мы говорим как о клоне Минаева…

Конечно, время расставит всё на свои места, но уже сейчас я бы сказал, что настоящие литературные бестселлеры пишет не Минаев, а именно Садулаев, и попадание его сначала в финал “Букера”, а потом и “Нацбеста” говорит об обретении им определенной критической массы. Еще год-два назад я был бы противником присуждения Садулаеву какой-либо авторитетной премии, она могла бы, чем лукавый не шутит, надорвать его, извратить его писательскую эволюцию. Теперь, это мой субъективный взгляд, Герман обрел писательскую цельность.

Захар Прилепин получил “Нацбест” не за “Патологии”, не за “Санькя”, формально за “Грех”, а на самом деле за его писательскую линию, сформированную в этих книгах. Герман Садулаев хоть и вышел в “Нацбест” с “Таблеткой”, но не она одна должна работать на конечное мнение жюри. За него ходатайствует и “Я – чеченец!”, и “Пурга”, рассказы и публицистика автора. Всё это вкупе формирует образ спорного, но, безусловно, талантливого и яркого писателя.

С. Б. Не надо трогать Пушкина! Да и Хвостова не надо. Дмитрий Иванович выгодно отличался от многих наших литераторов уже тем, что искренне и бескорыстно любил литературу. О многих ли прозаиках, поэтах, драматургах можно сказать такое в наши дни?

А сравнение с Минаевым здесь уместно. Объединяет их не столько герой, сколько брюзгливая мизантропия, которой, надо сказать, не было в чеченских вещах Садулаева. Объединяют набившие оскомину нападки на общество потребления, плодами которого оба автора не прочь воспользоваться. Минаев и пользуется вовсю, а Садулаев тоже не откажется, недавно хвастал в своем блоге, что у него теперь что ни месяц, то фотосессия для глянца.

Не хватает Садулаеву пиара, но ведь и у Минаева не было медиаподдержки до неожиданного успеха его первой книги. Будет такой же успех у Садулаева, получит и он поддержку. Минаеву удалось выразить распространенное тогда умонастроение. Садулаеву не повезло, хотя и у него был шанс. Теперь Герман идет на штурм с другой стороны.

“Национальный бестселлер” недаром называют литературной фабрикой звезд. Илья Бояшов из безвестного преподавателя превратился в завсегдатая шорт-листов, Ирина Денежкина несколько лет числилась в “звездах” и даже будто бы переписывалась с Сэлинджером, книги Александра Проханова стали печатать престижные издательства.

У Садулаева есть все шансы на победу. Он абсолютный лидер в голосовании Большого жюри. В Малом жюри за него наверняка проголосует Захар Прилепин. Если семь лет назад Александр Проханов шел к победе под вопли взбешенных критиков (“Фитюльку приняли за человека!”, “Глумливый и циничный антигосударственный пасквиль!”, “Куда смотрит критика?”), то Садулаева почему-то никто не обвиняет ни в национализме, ни в имперском мышлении, ни в антисемитизме. Ругают за стиль, но после букеровской победы Елизарова придираться к стилю вряд ли станут. Садулаев несомненный фаворит, быть может, даже более фаворит, чем Прилепин в прошлом году.

А. Р. Ты знаешь, в отличие от Минаева, Садулаев, как мне кажется, в любой момент может попросту наплевать на все эти плоды общества потребления, его глянцевые фотосессии – это стеб, а не хвастовство. Не обвиняем мы того же Набокова, что он печатался в глянце, кажется в “Playboy”.

Где-то в душе Садулаев – анархист, житель доледникового периода, который предшествовал нашим государственно-системным холодам. Он прозревает тотальное наступление этого льда, покрытия всего и вся его коркой. В книге “Я – чеченец!” он писал: “Каждый по-своему, мы видели это, чувствовали кожей, памятью будущего провидели пламя с небес. Оно уже струилось на нас незримо, но осязаемо, когда поляны были еще полны земляники”. Пламя с небес – это не только война, развязанная хроническими идиотами, но и офисный террор, потребительский тоталитаризм, толерантный фашизм. Эти тучи сгущаются, и Герман Садулаев записывается в ряды протестного ополчения.

Человек, написавший “Я – чеченец!”, едва ли будет нарочито гнаться за литературной синекурой. Боль, рубцами изрезавшая сердце, не предполагает суеты и судорожной гонки за какими-то сомнительными благами и преходящей славой.

С. Б. Не вижу здесь противоречия. Высокие устремления могут сочетаться и с прямым расчетом, история литературы знает тому множество примеров. Но Садулаева всё это ни в коем случае не принижает. Беда в другом. Если он победит, то второй год подряд премию “Национальный бестселлер” получит довольно слабая (в том числе и для самого автора) книга. А если еще вспомнить прошлогодний “Букер” Михаила Елизарова, то налицо будет новая тенденция. Но это уже другая тема. Вернемся к ней после “Нацбеста”.

А. Р. Сергей, премия – это критическая масса. “Таблетка” может расцениваться по-разному, но творчество Германа Садулаева, его критическая масса сделает честь “Нацбесту”. Посмотрим, что будет в июне и как эту ситуацию будут комментировать многомудрые люди.

К слову сказать, тогда “Таблетка” Садулаева не была отмечена премией. Здесь у него общее с Романом Сенчиным, роман “Елтышевы” которого также многие хвалили, прочили победу на литературных премиях, но… У литсообщества не хватило смелости. Обычная проблема по нынешним временам».

Игры закончились

Из ответов Германа Садулаева на вопросы интернет-конференции на сайте ИА «Беломорканал»:

«– Что можно считать произведением искусства? Именно Ваши критерии.

Г. С. – Давайте я коротко отвечу. Произведение искусства не фотографирует внешнее, умножая иллюзорные объекты, а создает новую реальность, в которой схвачены внутренние законы мира. Этим, по-моему, еще и отличается реализм от не-реализма, поэтому Толкиен – реализм, а информационные программы Первого канала – чистое фэнтези.

– Герман, на ваш взгляд, литература имеет ли какой-либо смысл в современном обществе или это прибежище неудачников, которые не смогли вписаться в стандарты нового мира?

Г. С. – Литература всегда и в любом обществе – это прибежище неудачников, которые не смогли или не захотели вписаться в существующие стандарты, а поэтому раздвигают рамки и задают миру новый стандарт.

– Как вы оцениваете современное состояние нашей литературы? Есть яркие достижения или это переходный период, этап усредненности?

Г. С. – Я бы не сказал, что это время усредненности; с другой стороны, мы вступили в эпоху комментирования. Так бывает, и это не от недостатка талантов. В культуре всегда время создания оригиналов сменяется временем комментирования. Наши тексты сейчас – это комментарии к текстам 18, 19, 20 веков. К иностранным текстам. Сейчас никто физически не может написать какие-нибудь “Мертвые души”, но может создать текст, который в онтологическом смысле будет современным комментарием и как таковой нужен и интересен».

Если застрельщиком «нулевых» выступил Сергей Шаргунов со своим манифестом «Отрицание траура», то новое десятилетие во многом открылось интервью-манифестом Германа Садулаева «Когда царя ведут на гильотину…», которое было опубликовано в еженедельном журнале «Однако» (сейчас его можно отыскать на сайте издательства «Ad Marginem» http://admarginem.ru/etc/1714).

После него можно было с полным основанием сказать: «Новое десятилетие русской литературы началось!»

В этом интервью Садулаев сформулировал идеологию литературно-поколенческой социально ориентированной «группы 7.0». В эту группу, кроме него, входят Захар Прилепин, Михаил Елизаров, Сергей Шаргунов, Андрей Рубанов, Роман Сенчин, Сергей Самсонов. Хотя состав вполне условный, его вполне можно расширить, но тогда будет нарушена магия цифры 7. Не стоит думать, что это локальная секта, ограниченная семеркой отважных-отчаянных самураев. Садулаев раскрыл ее границы, поставив за семеркой открытый ноль…

Плюсом подобной манифестации стало то, что эта группа свободна от тех бесконечных стереотипов и рефлексий, которые связаны с понятием «новый реализм» и дискуссии вокруг него. Так или иначе, но «новый реализм» во многом воспринимался как этап ученичества, постепенного восстановления традиции, после образовавшейся в связи со сломом исторических эпох, прорехи. Приход в мир новых писателей, ориентация их в пространстве и времени, заявка о себе. Бесконечно новым он быть не может. Это лишь трамплин, точка опоры для старта.

Следует отметить, что Садулаев не перечеркивает всё то, что провозглашал Шаргунов в своем манифесте, а встал с ним плечом к плечу и изложил эволюционирующуюся тенденцию.

Напомним, что в начале «нулевых» рассуждения Сергея Шаргунова были связаны с предчувствием новой жизнеспособной литературной тенденции. Он писал, что «серьезная литература больше не нужна народу», она «обречена на локальность» и существование в резервации. «Серьезная литература» – это самозамкнутая литература, живущая в собственном герметичном пространстве. Искусство же принадлежит народу и, в свою очередь, народ – искусству. Поэтому он за открытые формы этого диалога.

Тогда Шаргунов заявил, что средний человек «значительней и интересней любых самых бесподобных текстов». Вместо постмодернистской пародии, игры, жонглирования образами и словесной эквилибристики – подключение к пульсу мироздания, транслирование, отображение его: «молодой человек инкрустирован в свою среду и в свою эпоху, свежо смотрит на мир, что бы в мире до того ни случилось». В этом и заключается благословенная «поэтичность бедности», которая тонко чувствует и находит высокохудожественное в простых вещах, таких как «четкость зябкой зари, близость к природе, к наивным следам коз и собак на глине, полным воды и небес, худоба, почти растворение…»

Шаргунов писал о «новом ренессансе», поколении, аналогичном Серебряному веку, которое сильно своей полнотой, пестрым многообразием. Угрозу этому новому и естественному повороту он увидел в постмодерне, «идеологических кандалах», а также Стиле. Уже тогда, на взлете поколения, Шаргунов отмечал, что Стиль спекулятивно делается той дубиной, которая знаменует отход от традиции русской литературы и устанавливает подражание западным образцам. «Качественная», но неудобоваримая проза, к которой средний читатель остается глух, становится мандатом на прохождение в узкий круг мистагогов, пытающихся установить монополию на серьезную литературу. В этом «качестве» теряется художественность, то есть живое дыхание книги, но при этом высокородные мисты всегда могут отмежеваться от литературных простолюдинов и прикрыться своими стилистическими шифрами.

О преодолении инерции постмодернизма говорит и Герман Садулаев, но в его трактовке постмодерн не стоит искать исключительно в литературе, это не только явление искусства, оно вышло в реальную жизнь и начинает форматировать ее по своим законам. Поэтому и «группа 7.0» – не только литературное явление, ее объединяет не метод, а лозунг: «Game is over» – «Игры закончились». Игры, естественно, в широком смысле, ведь реальная жизнь, как правило, откликается на них реалиями наподобие терроризма, о котором также пишет Садулаев.

«Мы перестали играть со смыслами, с сюжетом, с читательским восприятием», – говорит Герман Садулаев. По его мысли, «литература – это закрытый текст», а не некая интерактивная структура. Только такой текст является произведением искусства. Текст, который «существует до, вне и без, то есть независимо от его прочтения», читательское восприятие никоим образом на него не влияет, у автора нет соавторов. То есть, собственно, он отрицает и игру со смыслами, экзегетическими построениями, которые могут делать как конкретный реципиент текста, так и само время.

Хотя в творчестве самого Германа можно увидеть противоречие с этим тезисом. Например, в романе «Иван Ауслендер» книга главного героя без его ведома составлена также неведомыми его учениками на основе речей, выступлений, легенды о пальмовых листьях, на которых он выводит свои письмена, а после их выкидывает. Что это как не связь автора и читателя в общем процессе соработничества?

В «Радио Fuck» он говорит о себе как о скрипторе, прилежно фиксирующем надиктованное: «Сам я просто записываю, фиксирую то, что придумал Он. Он – Писатель, а я стенографист, пишущий под его диктовку».

«Мы соавторы», – заключает Герман в первой своей книге.

Закрытость искусства – это приближение его к классицистическому восприятию, поэтому, говоря о локальности «нового реализма», который замыкается лишь на творчестве Романа Сенчина, Садулаев готов ввести иную формулу с эпитетом «новый» – «новый классицизм».

Садулаев постулирует искусство «с четкой границей между сценой и зрителем, между автором и читателем». Напомним, Шаргунов в «Отрицании траура» напирал на симфоничность и дикорастущесть искусства, которое есть «цветущий беспрепятственно и дико куст, где и шип зла, и яркий цветок, и бледный листок». Шаргунов предвещал и говорил о становящемся явлении, Садулаев делает акцент на восприятии уже объективированного феномена, оформившегося, по его мнению, в творчестве перечисленной семерки авторов.

Утверждаемая граница между автором и читателем важна как постулирование невозможности игры с текстом, превращения его в фарс, смыслового искривления. Читатель должен услышать то, что транслирует записывающий за Писателем. Если эта прямая начнет коверкаться, то подобная коммуникация потеряет весь смысл.

В своем интервью-манифесте Садулаев отмечает важность того, что наметился процесс «стягивания современной русской литературы», появился интерес к ней. А ведь он возник с того момента, когда она сама заинтересовалась реальной фактурой, живым человеком, но не концептом, провозгласила примат традиционалистичности. Это на самом деле мощный прорыв, так как еще недавно читатель более чем комфортно чувствовал себя только в окружении классики, или, как в начале 1990-х годов, приковав всё свое внимание к «возвращенной» литературе. Сейчас едва ли можно ощущать себя полноценным и компетентным читателем, не имея представления о своих пишущих современниках, о литературной среде сегодня.

Именно эту среду и создает «группа 7.0», которая находится «в живом, соединенном нитями, взаимосообщающемся пространстве современной русской литературы».

Если в вину «новому реализму» ставились репортажность, документализм, появился даже термин «литература документа», то применительно к «группе 7.0» Герман Садулаев настаивает на «взаимосвязи метафизики и социального», где «социальное является метафорой метафизического». Это важная ремарка, так как критика, так уж сложилось в последние годы, не делала такого допущения относительно нового литературного поколения. Как-то это было не принято: Прилепин – Чечня, нацболы; Садулаев – Чечня, офисный планктон и так далее по методу расклейки заранее известных бирок и ярлыков. Собственно, о семантической многослойности литературы, подключенности ее к процессам мироздания писал и Шаргунов, но этот момент у него не был услышан, и Садулаеву необходимо было еще раз сделать на этом упор.

При том что текст – «закрытая структура», Садулаев обратился к читательскому восприятию произведений, так как градус этого восприятия сейчас смещен практически исключительно к фактографичности и внешней сюжетийной канве. Соответственно, тексты остаются без должного прочтения и осмысления.

Предыдущий период нулевых, по мнению Садулаева, можно воспринимать в качестве романтического этапа, времени «эмоциональных выплесков». Сейчас идет преодоление этого через самодисциплинирование по «направлению к эстетическому совершенству». Эстетическое совершенство – перспективная задача, которая будет достигаться формулой прозы «группы 7.0» – «социальная, метафизическая, классическая, мужская».

«Мы, наша группа 7.0, хотим находиться в живом, соединенном нитями, взаимосообщающемся пространстве современной русской литературы. Это потребность. Поэтому наше сообщество характеризуется тем, что мы проявляем интерес к творчеству друг друга, к творчеству других писателей, читаем писателей старшего поколения, с большим интересом читаем тех, кто идет за нами», – заключает Герман. И это заявление также важно, ведь пространство современной литературы крайне разорвано.

Садулаев высказывает общие для своего поколения, в том числе и для «группы 7.0», претензии к современности. Она не эпична, действительность адекватна низшему жанру. Происходит скольжение по поверхности, отсутствует глубина и перспектива. Поэтому ни сага, ни роман невозможны, а только либо «Наша Раша», либо Сорокин. Повседневная жизнь просто «сутолока, борьба за существование», она находится вне территории смыслов (эссе «Золотые сны об империи»). Ее вывели за территорию смыслов, то же произошло и с простым человеком, которого брезгливо отвергли.

Вечность растворилась, она несоразмерна нашей современности. Вместо нее – момент, сиюминутное. Память рыбки, которая стирается после каждого круга по аквариуму.

Поэтому Садулаев пишет несколько соотносимых этой установке, адекватных действительности книг, насыщая их привносимыми контрабандой смыслами.

«В эротических историях нет ничего плохого. Если читателю про секс не рассказывать, – он уснет на третьей странице. А так, между сексом, можно и серьезные вещи протолкнуть, никто и заметить не успеет» – говорил Дон Ахмед в «Пурге». Герман и проталкивает.

О том, что в наше мелкое время роман трансформируется в интернет-блок, Садулаев писал и в «Таблетке»: «Писатель – тоже скульптор. Поэтому роман и эпос мертвы. Крупной форме нужны крупные характеры, личности. О наших мелких душонках в занюханных безобразных телах можно писать только юморески а-ля Петросян. Если добавить в петросяновщину немного мата и педерастов, получится stand-up show a-la Comedy Club. Даже у серьезных писателей, таких, как я, романы всё больше напоминают блог в интернете». Время воспринимается случайным, оторванным, подвешенным в пустоте, лишенным выхода в будущее.

В противоположность этому в своей первой книге «Радио Fuck» Герман пишет: «Мои книги – алмазный кусок дерьма, большой, сверкающий кусок самого высококачественного дерьма. И вы увидите в них свет, Истину, Будду. В сценах секса, в падении духа, в мерзости и растлении. Ибо вершины мои и пропасти».

Герой этого романа Герман Литвинов говорит, что пишет о настоящем – «о любви, о духе, о революции». Он противопоставляет себя «клоунам, а не писателям», которых «хоть задницей ешь. У них «тотальный стеб заменил литературу. Выебываются друг перед другом, перед критиками и “продвинутой аудиторией”, кто дальше поссыт. У кого струя длиннее». У них всё «НЕ ВСЕРЬЕЗ». «Постпелевинская проза».

Садулаев отмечает дефицит мужского в литературе, поэтому он и призывает «оставаться на батареях». Этот призыв противостоит вопросу, с которым застыли литераторы: «Расслабиться не желаете?» или «Чего изволите?»

Современное искусство оперативно записалось в обслугу новому правящему классу. Оно «не идет впереди полка со знаменем, не встречает грудью ледяные торосы, не жалеет, не зовет, не плачет. Современное искусство стоит у обочины шоссе с бутылкой минеральной воды без газа в приподнятой руке и то и дело нагибается к открытому окну притормозившего автомобиля: “Расслабиться не желаете?”» – пишет Герман в «Таблетке».

«Современный российский писатель несет на себе рюкзак ответственности и полномочий “русского писателя”, оставшийся нам от веков девятнадцатого и двадцатого. Но мы карлики. Нас за этим рюкзаком и не видно», – сказал Герман в интервью (http://bolshoi.by/persona/pisatel-german-sadulaev-moya-zhizn-sploshnaya-mistika/). Необходимо преодолевать это обмельчание. Избавиться от инерции дезертирства, которое делает мелкими, и «оставаться на батареях».

Всё это последствия диктата глобального постмодернизма, цель которого отучить людей думать: «рационально мыслящие люди не нужны. Бесполезны. Мешают. Вредны». Поэтому и редеет полк читателей, поэтому и остра проблема непонимания, которая постоянно печалит Германа. Постмодернизм, когда «не нужно уже никому никакого смысла», когда идет уничтожение смысла. Своеобразная игра на самоуничтожение. Суицидальная «русская рулетка».

Постмодернизм проявляется во всех сферах жизни общества. Подготавливает почву для торжества капитализма. Присутствует он и в политике, его там особенно много. Его устраивает публика с лоснящимися мордами, «оборотни», проповедники пустоты. Это и есть настоящие враги «всех, кто искренне любит Россию, – вот эти иуды с лоснящимися от внутреннего жира мордами. С ними дискуссия невозможна. Потому что у них нет никакой позиции, никакой идеологии. И вместе с тем они могут занять любую позицию и примерить любую идеологию. Когда споришь с ними, то всё равно, что стреляешь в тени, – все пули проходят мимо. Они – оборотни. У них только одна цель – продолжать обманывать, обкрадывать, насиловать нашу родину. Им безразлично, под каким флагом это делать. Они циники и постмодернисты от политики. Они воры и негодяи» («Оставайтесь на батареях!»).

Герман призывает вернуть смыслы, которые выхолощены повальным постмодернизмом, превратившим всё в игру, кривляние, фарс, цинизм. Призывает наполнить и раскрасить мир смыслами, преодолеть пустотность.

В мир необходимо вернуть метафизику. Литературу вывести из сферы обслуживания и вернуть в нее социальность, которая также метафизична. С этим ведь напрямую связан и вопрос веры – главного условия выживания страны, цивилизации, о чем будет рассуждать в одной из своих лекций его герой Иван Ауслендер.

Девяностые – стихия победившего постмодернизма, который реализовал проект зловещего фэнтези. Взять хотя бы то, что произошло в Чечне. Или по всей России, когда контрабандой под маской благих намерений новые реалии вторглись в страну, оккупировали ее и сделали ее простых граждан рабами.

«Доброе утро, рабы. Теперь вы наши рабы, у вас больше нет надежды на счастье, веры в равенство и справедливость» – таким открылось наше пробуждение, как писал Герман в книге «Я – чеченец!». Началось время «мрачного пессимистичного фэнтези». Об этом надо обязательно сказать, открыть людям глаза на эту реальность.

Влечение к небу, о котором он говорил, прошло. Рабы чаще всего забывают о небе, им до него нет дела. Они бредут с хомутом на шее по жизни, уткнувшись в землю. Но не будем их называть рабами – пусть это будут «новые люди», которые пришли вместе с новыми реалиями. Погруженные в сиюминутное, они пребывают в иллюзорном представлении, что чуть ли не достигли вечности. «Они искренне верят во всё, что тут. Они серьезны. Например, деньги. Еще очень важно, во что одеваться. Особенно на какой машине ездить. И они будут жить вечно, вечно жить тут. На земле», – писал он в финальном рассказе «Двери небес» книги «Я – чеченец!».

В двери небес теперь никто не стучится. До них нет никакого дела. Человек в дурной бесконечности бегает по кругу. Это иллюзия вечности сиюминутного, бренного, горизонтали, которая выдается за единственно возможную и осуществимую реальность. Ценность имеет только то, что объективировано. Так ты попадаешь в рабство, в спираль кругов ада и начинаешь двигаться по ним вниз, к ледяному озеру, дыхание которого уже чувствуется на поверхности.

«Днем ты работаешь за деньги. У тебя нет принципов, ни целей, ни идеалов. Ты просто работаешь за деньги. А куда ты тратишь деньги? Ты пропиваешь деньги, почти все, и еще тратишь их на девушек» – это уже атмосфера «Радио Fuck». Человек растрачивает себя, а между тем «время твоей жизни падает, как топор на плаху, отрубая часы, дни и годы».

«Радио Fuck» – дебютная книга Садулаева. И практически непрочитанная. Ее Герман аттестует как «роман о современной жизни». И дальше разъясняет: «Я виноват, что ли, что жизнь сейчас такая… бессюжетная… вернее, в ней сразу много сюжетов, как будто идешь по саду расходящихся тропинок одновременно во все стороны… или как будто смотришь одновременно несколько программ по телевизору, переключая каналы, и между ними нет никакой связи, пока не подорвут какой-нибудь небоскреб и все каналы не начнут синхронно транслировать одни и те же репортажи…»

Совпадение, но Захар Прилепин характеризовал свой сборник «Семь жизней» как «сад расходящихся тропок, когда человек встает на одну тропку, а мог бы сделать шаг влево или шаг вправо и прийти… куда-то в совсем другую жизнь? Или другую смерть? Или туда же?»

Оба текста передают общее ощущение блуждания.

«Мы родились в семидесятые. Когда Мураками уже играл в пинбол, и те, кто жил под лозунгом “не верь никому старше 30”, сами перешли красную черту и если не умерли от передоза, то постригли свои хайры и, надев строгие костюмы, ушли работать в офисы транснациональных корпораций», – пишет Садулаев о потерянности своего поколения, которое переквалифицировалось в менеджеров среднего звена, так и не поняв, кто они: соль земли или «маргинальный мусор общества счастливого потребления». Следующее поколение уже потеряно в Интернете, он стал «их рок-н-роллом, их революцией, их тоталитарной сектой». Через него происходит мумификация человека. «Интернет спас цивилизацию от умных людей. Сеть – это пирамида нового времени, а мы – строящие ее рабы. Нет, мы мумии внутри священной пирамиды» – это всё «Радио Fuck».

Прямой путь, ведущий неведомо куда, и описывает Садулаев в своих «офисных» книгах (в новой стране «можно пойти прямо, и никто не знает, что тебя ждет. Мы все идем прямо», – писал он в «Я – чеченец!»). Ведущий прямо в менеджеры среднего звена, живущих, как Карлсон, под крышей, отдавших всё, даже душу, в погоне за деньгами. Но их никогда не хватает, они песком ускользают сквозь пальцы. Самая большая иллюзия – деньги. Они, как черная дыра, засасывают на свою иллюзорную потустороннюю территорию весь мир, превращая его в пустоту.

Этому следует противостоять. Говорить. Писать о настоящем. Скидывать обволакивающую сеть иллюзий.

«Я рассказываю истории. О людях. Нырнув в подземку или сойдя на сияющий огнями проспект». Людей, которые сами по себе не представляют интереса с точки зрения СМИ, но «у каждого из них есть своя история».

«Эти люди достойны того, чтобы о них рассказали», – пишет Герман. Таков его призыв вводить в литературу персонажей, которые до этого были ей малоинтересны. Народничество, мужское и метафизическое в прозе. «Вы можете встретить каждого из них» («Радио Fuck»). Это и есть социальность литературы, которое он утверждает в своем интервью-манифесте.

Рядом с этой социальностью идет метафизика, начинают раскрываться смыслы, преодолевающие пустоту иллюзий: «Самое тайное и самое главное то, о чем никто-никто не знает, это то, что каждый из нас знает всё. Просто мы не помним об этом. В каждом из нас, кроме нас, есть еще – и это тоже мы, но и не мы, а Он» (рассказ «Качели»). Садулаев напоминает о том, что каждый человек вовсе не раб, а образ и подобие Смысла. Надо раскрыть в нем этот свет, вернуть человека, его ценность. Необходимо отстраниться от мумий и вновь повернуться к человеку.

Герман рассказывает истории о людях, жизнь которых также, в свою очередь, кем-то пишется, и сами они представляют собой особые письмена, память о Боге, которая уберегает их от падения в воронку пустоты. Отсюда и понятно, почему рассказ – это комментарий к написанному.

«Жизнь кем-то пишется, день за днем» – такое понимание посетило Максимуса Семипятницкого в «Таблетке». Мало того – «твоя жизнь глубоко вторична. Всё уже детально описано в креативах Франца Кафки». Всё остальное – производство иллюзий, галлюцинаций, таблеток и предложений продать свою душу.

В своем интервью-манифесте Садулаев говорит о призрачности Максимуса, что его «не существует. Его вначале надо вернуть. В этом и парадокс: если я, как реалист, пишу о реально существующем в мегаполисе человеке, то я вынужден описывать его таким, какой он есть, то есть несуществующим. Если я напишу о жителе мегаполиса, как о настоящем человеке с кровью, плотью, то это будет фантастика, потому что он не такой, он призрак» (http://admarginem.ru/etc/1714/). В этом опять же выбор между человеком и мумией, выполняющей команды и бегущей по бесконечному кругу.

«Максимус давно понял, что ему платят не за работу – как таковой работы всё же нет. Ему платят за аренду его индивидуального сознания, за то, что он превращается в чип, встроенный в системный блок обработки коммерческой информации» – этакая предпродажная подготовка перед тем, как навсегда распрощаться со своей душой. Индустрия расчеловечивания человека: когда он теряет душу, то становится лишь чипом.

Душа – память и связь с Богом: «Души – только воспоминание Бога о человеке, который жил на этой земле. И иной души нет».

Человек – это текст. С одной стороны к нему приставлен ангел-хранитель, который ведет свод его добрых дел, а с другой – перечень грехов записывает лукавый дух, приставленный к человеку «князем тьмы». Здесь ведется серьезная бухгалтерия злых дел. Когда душа отходит к мытарствам, все грехи распределяются по соответствующим разрядам. Воздушные мытари держат свитки и зачитывают свод прегрешений. Грех языка, ложь, осуждение и клевета, чревоугодие и так далее. На каждом уровне воздушные мытари преграждают путь и норовят заключить в темницу, душа спасается сводом добрых дел и получает свободу.

Если у души больше грехов, то бесы заключают ее в темницу до тех пор, пока она не получает искупления. Если душа оказывается «столь грешна и мерзостна пред Богом», то теряет надежду и падает камнем в бездну вечной погибели. Всё это подробно прописано в житии преподобного Василия Нового. Герману Садулаеву будто снится сон о мытарствах души, подробно описанных в этом житии христианского святого.

В жизни человек также сам выбирает, на какой территории записывать свои письмена. Склоняется либо к лукавому духу, либо к ангелу. И то, что он пишет, – это в какой-то мере отражение записей этих беспристрастных статистов. Комментарий к написанному, попытка оправдать себя на суде, сохранить душу.

Наше время – «эпоха комментирования», о нем Герман говорит: «Сейчас никто физически не может написать какие-нибудь “Мертвые души”, но может создать текст, который в онтологическом смысле будет современным комментарием и как таковой нужен и интересен».

«В третьем тысячелетии от Рождества Христова у нас больше нет тем, нет героев, нет сюжетов. Всё, что мы можем, – это писать о написанном и писать о том, что написано о написанном. В наших книгах больше нет людей, вещей и мест. Мы пишем книги о книгах». Уже «сами книги становятся героями, сюжетами, местами и вещами». Тексты входят в нашу реальность, и нам остается гадать, «какой из романов более настоящий: по ту или по эту сторону экрана».

Мы занимаемся комментированием, потому как сами являемся «футлярами идей» (рассказ «Жизнь на Капри»). В это восприятие вписывается и учение о реинкарнации. И понимание памяти, и значение снов. Всё это воспоминания об идеях-эйдосах, которые ищут свою реализацию, свой текст. И в то же время – свод наших грехов и добродетелей.

Мы – особые письмена, развертывающие идеи. Являемся их ретрансляторами, поэтому и слышим музыку высших сфер или рифмы жизни, как у Захара Прилепина. Хотя здесь кто на какую волну настроен…

Из моего интервью с Германом:

«А. Р. Герман, недавно ты высказал мысль, пусть пока и не публично, о том, что проект под условным названием “новая литература”, “новый реализм”, выполнив свое предназначение во второй половине “нулевых”, теперь закрыт. Из общности, которая была нужна на определенном этапе, теперь каждый пойдет своим путем. Обоснуй эту свою позицию.

Г. С. Да, мы с самого начала были очень разными. Но была общая задача: возвращать доверие к литературе, связывать слово с социальной реальностью, заново учиться говорить серьезно о серьезных вещах. И потом, входило в литературу новое поколение, то есть был чисто возрастной фактор. А дальше, конечно, каждый сам по себе. У каждого свой литературный стиль, свой метод. Своя ступенька в абсолютной, по гамбургскому счету, и в относительной, по востребованности, иерархии. Наш книжный так называемый “рынок” может проглотить от силы двух-трех новых “серьёзных” писателей, остальные будут маргинальными – не всегда потому что хуже пишут, иногда просто потому что денег больше нет.

А. Р. Для тебя литературные “десятые” чем принципиально отличаются от “нулевых”?

Г. С. В нулевые была какая-то надежда. Десятые – время стабильности. То есть полная безысходность. Всё будет так как есть, и ничего уже не изменится никогда.

А. Р. Не кажется ли тебе, что в нашем литпроцессе много дряхлого, уже практически безжизненного, что тормозит живое развитие литературы? Ряд умирающих премий, толстые журналы, некоторые из которых забрались на чердаки, но и оттуда их гонят…

Г. С. А что взамен? Неумирающий глянец? Вечнозеленые блоги? В толстых журналах тексты редактируют. Это очень важно. Принципиальной разницы между электронными носителями и бумажными нет, принципиальная разница в том, что литературный, основанный на развитом вкусе и профессиональном понимании отбор текстов, а затем литературная редакция текстов создают литературное пространство. А надписи на заборах – нет.

А. Р. Сейчас все повторяют заученную мантру, что наши люди не читают книги. Что ты думаешь на этот счет: есть ли у общества потребность в чтении?

Г. С. У общества нет потребности в чтении. У общества есть потребность в деньгах. Деньги нужны обществу для того, чтобы покупать себе удовольствия. Ведь общество состоит из людей. А человек всегда хочет только есть, пить, спать, совокупляться. И еще оборонять это свое счастье от других людей. Очень немногие люди, брахманы по природе, стремятся к знанию. Подавляющее большинство людей – шудры. Вообще-то все шудры. Но воспитание и образование может помочь части людей развить в себе высокие духовные запросы. Образование – вещь прямо противоположная рынку, как недавно хорошо объяснил Борис Кагарлицкий. Сейчас у нас нет ни образования, ни воспитания, есть только рынок, а рынок всегда потакает животному началу в человеке, поэтому никакой потребности в чтении серьезной литературы быть не может, и та, что есть, постепенно исчезнет.

А. Р. В чем разница для тебя между “я занимаюсь литературой” и писателем?

Г. С. Я не знаю, потому что я не занимаюсь литературой, а писателем бываю только изредка, на соответствующих мероприятиях. Иногда мне даже дают соответствующий бейдж.

А. Р. Тебе нужна писательская слава?

Г. С. Писательская слава подобна этому самому бейджу, то есть нагрудной карточке. Она полезна только в узком кругу. На соответствующем мероприятии. Например, в метро тебя по этому бейджу уже не пустят – придется купить жетон. И вся вообще мирская слава подобна бирке на ноге у трупа. Будешь лежать в морге, а к большому пальцу прицепят картонку – “такой-сякой, великий писатель и лауреат”. Вот и всё.

А. Р. Может ли писатель быть вне политики? Зачем ты в нее ходишь?

Г. С. Может, если хочет. А я не хочу.

А. Р. Есть ли у нашей нации сейчас какое-нибудь общее дело, которое ее сможет объединить? Какую роль в этом может выполнять литература?

Г. С. Ага, есть одно такое дело – постараться выжить. А чтение книг поможет скоротать долгие месяцы в холодных бомбоубежищах.

А. Р. Ты пишешь не только художественные тексты, но у тебя много публицистики. Насколько важно для тебя публицистическое высказывание, не мешает ли оно художественному творчеству или, наоборот, дополняет его?

Г. С. Мне кажется, сейчас снова наступило время глоссаторов. Не так важно создавать новые произведения, тексты, артефакты, объекты, как важно освоить, инкорпорировать в понимание то, что уже есть. Очень показательна и интересна книга Михаила Елизарова “Буратини. Фашизм прошeл”. Это как раз то, что сейчас нужно».

Современная демонология

Садулаев продвигался в литературу с достоинством, без лишней суеты. Его роман «Таблетка» попал в короткий список Букера. На обложке книги красуется фраза: «Есть все основания полагать, что Герман Садулаев – восходящая звезда русской литературы. Автор уже успел побывать в шорт– и лонг-листах разнообразных премий». Андрей Немзер, который тогда держал руку на пульсе современной литературы, пожелал Герману по этому поводу удачи и назвал «входящим в моду» (http://www.vremya.ru/2008/117/10/207456.html). Согласитесь, динамика от «чеченского шовиниста», как окрестил Садулаева критик Сергей Беляков после прочтения первых повестей, неплохая.

Если рассуждать в плане «шовинизма», то надо сказать, что Герман занимается конструированием чеченской мифологии, национального предания народа, которое формируется в Новейшее время в преддверии космической катастрофы (нового потопа) – чеченских войн конца XIX – начала XX века. Он погружается в правремя, где все события, все образы, все жесты были знаковыми и во многом формировали будущий вселенский взрыв.

Герман будто буром с алмазным наконечником врезается в предмет разговора, постепенно погружаясь всё глубже и глубже, доходя до пластов, которые можно обозначить как мифопоэтические. В его художественных текстах главное даже не нарратив, а глубинная мысль, ее подземные течения.

Свой вариант эсхатологии Садулаев реализовал в романе «Пурга, или Миф о конце света». Здесь он вывел одним из своих героев Дона Ахмеда – общего предка чеченского народа, праотца, оплот традиций и коренных устоев. В итоге Дон Ахмед погибает в неравной схватке с хтоническими чудовищами – китайской мафией, претендующей на главенство в новой истории.

Дон рассказывает главному герою истории, складывающиеся в цельную историософскую концепцию, основной акцент в которой делается на взаимоотношения чеченского и русского народов. Не случайно у Садулаева присутствует тяга к обобщениям и систематизированию, ведь миф – это концентрат, квинтэссенция истории. Так, к примеру, криминальная история России в трактовке Дона Ахмеда слагается из времен спортсменов, стрелков и, наконец, юристов. Или эпизод романа, где излагаются взаимоотношения кроманьонцев и неандертальцев, когда первые вначале подчиняют, а потом истребляют вторых.

Всё это получается достаточно убедительно. Тем более что напрашиваются прямые аналогии с современностью, с идолом демократии, которые мы отлили в бронзе, обильно орошаем поцелуями и устраиваем бесконечные камлания. В этого идола и направляет свои основные убойные стрелы Садулаев.

Демократия – право сильного властвовать над слабым (кроманьонцев над неандертальцами), идеальное обоснование социал-дарвинизма. Чтобы закрепить это право на века, мы возводим себе еще одного кумира в образе блуждающего призрака закона, юриспруденции. Этот новый идол призван внушить иллюзию равенства, чтобы на самом деле ввергнуть людей в рабство и лишить их надежды.

Интернет-конференция на сайте ИА «Беломорканал»:

«Игнат: Герман, тот капитализм, который нам навязали, офисное и прочее рабство – это действительно “АД”? И какая может быть “таблетка” от всего этого, хотя бы перечислите ее ингредиенты…

Г. С. Ад – это мы. Но и спасение – в нас самих. В истинной личности, имеющей отношения со Всевышним, как бы Его кто ни называл, и выбирающей свой путь, ориентируясь на собственную духовную природу, а не на навязанные извне модели. Ингредиенты таблетки, которая может вылечить общество и освободить индивида, всё те же: кооперация, взаимопомощь, сочувствие, взаимопонимание, социализм. Социализм, потому что свобода обретается только в справедливом обществе. Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Но быть свободным без общества – невозможно, это оксюморон. Человек на необитаемом острове не свободен: он просто одинок».

В «шедевре» американской киноиндустрии – фильме «Красная жара», который пришелся на время перестройки, герой Арнольда Шварценеггера, приезжая в Штаты, со скрежетом зубовным произносит: «Ка-пи-та-лиззм!» Сейчас уже не надо никуда ехать. Он сам, этот капитализм, коростой пробрался к нам. Контрабандой его нам подкинули. Кстати, Америку – центр и оплот современного капиталистического мира, Садулаев называет «страной мертвых» (http://whiteindia.ru/archives/4527).

Герман в своем пути от «Радио Fuck» добрался до «АD». В заглавии книги латиницей обозначено название крупной корпорации.

Современный ад вывернулся наизнанку. Из пропасти, космологического низа он распространился по земной горизонтали, приобрел материальные и идеологические формы. Он даже персонифицирован. Ад может отлично мимикрировать, умело подстраиваться под все формы жизни, выглядеть вполне респектабельно и притягательно. Это у него особенно удачно получается, когда не замечают, отрицают и его проявлениям не придают значения.

Роман начинается в канун католического Рождества. Символ понятен – зачин новой конечной эпохи. Теперь рождественская «сказка покинула этот город», «чуда не происходит», и «детство нашего мира давно закончилось».

Вначале был корпоративный праздник. Всё началось с оргии, вакханалии, апофеозом которой стала вилка в груди главы холдинга Мандельштейна. Вместо рождения – смерть, вместо звезды – холодные зубья вилки. Выверт, изнанка, как и положено в инфернальной лукавой стихии.

Далее в романе следует самое любопытное – описание языческих мистерий рыночной цивилизации. Неоязычество рынка становится потусторонним, разлагающимся, трупным. Современный рыночный миф трансформируется в ад – компанию «АD», основным конкурентом которой на рынке является фирма «Парадиз трейдинг». Капитализм с нечеловеческим лицом, рогами и хвостом. Главное в бизнесе – быть вписанным в систему, повязанным, тогда «никто не позволит тебе утонуть. Кредитуют, реструктурируют, но вытянут».

Мир строится на системе иллюзий, подделок, соблазнов. Ад «очень похож на Рай, внешне. Легко перепутать. Но это ад, настоящий ад. Потому что в нем нет Бога. Это главное отличие. Любые самые комфортные условия существования, которые создают демоны, – обречены быть адом. Ад – это жизнь без души, без Бога».

Мир иллюзий, подделок – ад привлекает к себе через использование семи смертных грехов для продвижения товаров. Он развивается посредством сделок, которые происходят после соблазнения. Поэтому важен момент искушения. Сюжет продажи бессмертной души, которая связывает человека с Богом, и подписи в контракте. Он есть и в «Пурге», и в «Таблетке»: «Древний жулик» не раз подходил к нему, когда занимался музыкой, когда начал писать книги и «совал мне под нос свой контракт, пахнущий мочой привокзального туалета» («Таблетка»). После продажи души связь с Богом прерывается.

Другой путь вхождения инфернального в мир через вражду: конкуренция – основной принцип капитализма. «Враги рода человеческого» всё направляют на то, чтобы «сохранить свои привилегии, ожесточить конкуренцию, узаконить вражду» («Пурга»). Так действует «враждебная человечеству сила» – настоящий дьявол.

Капиталистический «закон джунглей» – это также реализация дьявольского плана. В «Пурге» князь Кропоткин приходит к выводу, что нравственный закон внутри человека составляет «инстинкт взаимопомощи»: «Кропоткин видел, что человеку свойственно стремление к общительности, безотчетная тяга к помощи другому представителю своего вида».

Вместо «закона джунглей» и соперничества с борьбой за существование – «симбиоз», который есть «высший тип отношений между видами, дающий преимущества обеим сторонам отношения».

Противоположность симбиоза – паразитизм: «Паразит не заботится о благе “хозяина” и даже не почитает его за такового. Скорее он считает себя хозяином и владыкой несчастного, кому он причиняет боль и страдание». Так действует правящий класс.

На курсах повышения квалификации холдинга «АD» лектор рассуждает о том, что «когда монотеистические религии вытеснили язычество, прежние боги были переведены в разряд демонов». Демоны – это символы, столпы менеджмента: «Маркетинг, Мерчендайзинг и прочие твари не просто термины их учебника по экономики, но имена могущественных демонов. Вся семейка состояла между собой в кровосмесительном родстве».

Рыночная демонология проста, ее термины персонифицированы, им надобно поклоняться, чтобы избежать их буйства и гнева. Следует заручиться их поддержкой в охоте на клиентов, в битве за повышение продаж.

А чего стоят три уровня программ обучения управленцев холдинга! Три уровня рыночного просветления адептов этого культа, при которых мисты постепенно посвящаются в мистагогов. Причем каждый новый уровень начинается с полного отрицания предыдущего. Переходя на высший, ты отрицаешь прошлое и всё, чему ранее тебя учили. Твою личность форматируют заново.

Первый уровень – магический, когда «внушают, что успех бизнеса зависит от благосклонности потусторонних персонажей». Мнительная зависимость от внешних неведомых сил, которые ведут тебя, управляют твоей жизнью, найдя общий язык с которыми ты обретаешь успех и возможность перехода на следующий уровень. Здесь внушается мысль о самодостаточности управленца, что всё зависит исключительно от него и «только научившись контролировать свое сознание, обратив взор внутрь себя, человек способен продвигать бизнес». На третьем, заключительном уровне происходит посвящение в небожители – топ-менеджеры. Топ-менеджер возвышается над полем битвы и, погружаясь в нирвану, наблюдает, как «всё происходит само собой, по своим законам». Основная его позиция – невмешательство в процесс. Он уже стал идолом, которому остается принимать священные дары: обставлять кабинет, выбирать автомобиль, потреблять всевозможные деликатесы и обживать курорты. Ты уже продал душу духам капитализма, и от тебя больше ничего не зависит

Возьмем топ-менеджера «АD», убитого вилкой. Мандельштейн, уроженец деревеньки Черные Курки из средней полосы, далеко не рядовой человек даже с точки зрения физиологии. Он гермафродит, некое сверхсущество с мужскими и женскими половыми признаками. Кстати, дьявол также гермафродит: у него мужской член и женская грудь. От этих самых гермафродитов в Средневековье зародился шоу-бизнес. Они были «хедлайнерами» на ярмарочных шоу уродов.

Эти сверхсущества «мертвые и живые одновременно», они впускают потустороннее в наш мир.

Мандельштейн – эффективный управленец, верхушка и символ корпоративной пирамиды. На самом деле, как ваучер «МММ», он вроде как был, но в то же время «не было никакого человека». Через некоторое время он воскрес в виде инфернального нечто. Пустота, бесплотная тень, от которой остается «запах нечистот и горелой серы». Он появился из ниоткуда («Обстоятельства его восхождения к вершинам успеха были покрыты не то чтобы полным мраком, но скорее туманом сомнительного свойства) и пропал в никуда.

Сам муравейник корпорации – микрокосм, который устремлен не вверх, а вниз, – становится проекцией инфернального. Примечательно, что классификация рекламных клипов – одного из основных источников роста и развития холдинга, составлена по семи типам смертных грехов: гордыня, зависть, чревоугодие, похоть, гнев, алчность, лень. Всё это должно быть взлелеяно в мире, ведь чем больше и полнокровнее присутствуют эти качества, тем эффективнее отдача от рекламного продукта. Тем глубже вхождение ада в плоть мира.

Реклама греха через грех…

Здесь всё наоборот, всё через выверт. Мужчины спят с мужчинами, женщины с женщинами, помимо всего этого есть секта универсальных людей – гермафродитов. Их символ – кентавр, существо также амбивалентной природы: «Его верхняя часть относится к этому свету, а нижняя указывает на родство с миром теней, мертвых». Этот телесный и духовный низ тянет кентаврическую цивилизацию в потустороннюю пропасть (в рассказе «Жертвоприношение» директор мясокомбината, возжелавший стать сверхсуществом, в итоге превратился в козла). Посюсторонний мир уже имеет прочные и даже физиологические узы с инфернальным.

В книге не обошлось и без явления Виктора Олеговича Пелевина, который в баре турецкого Мармариса распинался о двойственной природе России: орел на гербе – гермафродит.

Защититься от этого можно только двухчастным заклинанием, что и спасло героя книги следователя Катаева. Первая часть будет составлять неоспоримую истину, вторая – пожелание. Для Катаева в роковой момент спасительной стала тавтологическая истина «солнце встает на востоке». «Может, у нас и нет других истин, кроме тавтологий, когда мы называем разными словами одно и то же», ведь всё остальное можно поставить под сомнение. Шок тавтологической истины разрушает матрицу, иллюзию.

Выверт демонической цивилизации следователь исправляет одной фразой, которая возвращает нас к Рождеству, к той звезде, которая воссияла. Инерция греха и порока, вилки в груди исправляется. Начинается новый день, над многоэтажками «вставало белое солнце». Возможно, оно принесет обновление.

В демонизации капитализма Герман Садулаев не одинок. На другой стороне земного шара режиссер Майкл Мур в свое время снял фильм «Капитализм: история любви», где также настаивает на дьявольской сущности этого варианта общественного устройства.

Как, понимая всё это, не быть коммунистом? Естественным образом возникают вопросы: как здесь, в стране, пережившей величайший в мировой истории подъем достоинства человека, может быть капитализм, унижающий человека? Когда человек здесь гордый, преисполненный ощущением собственной ценности и значимости, не в плане личного индивидуализма, а в качестве существенной части целого. Когда он сбросил ветхие ризы и преобразился. Тот самый «красный человек», которым пугают нас и мир прогрессивные деятели. Как отвернулись от света миру, наследующего христианству и впали во тьму?

Как это возможно, чтобы здесь был Содом и Гоморра капитала? Почему разверзлось адовое пекло капитализма? Откуда этот серный смрад? Как возможно противное человеку свойство хищного стервятника, ведь капитализм – это не что иное, как современное язычество? Почему мир, устремленный к небу, превратился в сеть офисных клеток? Как он купился на обман? Как совершил новое грехопадение?

Новое время выдвинуло нового гегемона – менеджера среднего звена, ниже которого только адское пламя или адский холод, пишет Герман в «Таблетке». Этот гегемон уже подготовлен к тому, чтобы окончательно стать мумией, чипом в новом миропорядке. Вот настоящие демоны нашего мира, несущие торжество упрощения и профанации. Апостолы серости и усредненности.

Менеджер – проводник инфернального, последователь главного топ-менеджера, мечтающего подморозить мир: «Прежде всего, вдохновителем внедрения метода глубокой заморозки был сам сатана. Как известно, есть области ада, в которых стабильно поддерживается низкая температура. Сатана до сих пор хранит там плоды из Эдема, на всякий случай», – рассказывает автор историю фирмы, в которой работает герой «Таблетки». Фирма называется «Вел Траст»: «Vel – это начальные буквы имени Velzevul». Так «комсомольцы названием своего банка показали, в кого они верят на самом деле».

Наша «естественная среда обитания» – грех. Он совершается «умом и в уме, а в ад тащится душа, связанная веревками заблуждений», костюмами Губки Боба («Грех»). Офисный менеджер «вершит судьбы мира, олицетворяет целесообразность и претворяет в жизнь все законы экономики». Человек, который на время и по недоразумению стал Губкой Бобом. Таким его сделал капитализм, выхолостил живую настоящую суть и облепил тряпками иллюзий. Эти безликие менеджеры не управляют, а «устраивают весь этот мир, всю глобальную экономику». Эта усредненность, в которой главное костюм, «раскручивает прогресс, толкает человечество к долгожданной катастрофе». Виновником которой тоже будет он, инфернальный менеджер: «Все и так в его власти, и если он, миллионнорукий, согласованно нажмет клавиши delete на своих компьютерах, вселенная будет стерта». Воронка пустоты может привести к трагедии.

Герман – сосуд для идей, мыслей, футляр их. Пусть и далекий от совершенства – он сам об этом постоянно пишет. Но, что уж поделать, человек несовершенен, хотя и стремится к совершенству. Это его небо.

Приближение к совершенству – это как раз налаживание полного контакта, полного взаимопроникновения с идеей, футляром которой ты являешься. Когда каналы связи чисты и раскрыты.

Герман излучает идею, мысли. В этом смысле он близок к совершенству, к достижению гармонии – к полному взаимопроникновению с идеей, а значит, к реализации своего предназначения, своего пути.

В рассказе «Грех» он пишет: «Мы пришли в этот мир, чтобы исполнить. Все импровизации придуманы заранее. Не надо ничего менять. Надо играть. И если тебе досталась роль грешника, роль демона, Раваны – играй ее, самоотверженно, убедительно». В исполнении роли есть шанс на спасение, на раскрытие себя большего, чем ты кажешься сейчас: «Живое существо – оно как матрешка, только наоборот. И каждая следующая кукла больше той, в которой заключена. А самое великое – на самой большой глубине, в самом центре, внутри» («Смерть мерчендайзера»).

При всем этом человек многое растрачивает, искажает, отдаляется от Бога в мрак и холод ада. Предает себя настоящего, каким он был в детстве, когда мечтал, когда верил, когда имеет знание о настоящем. Изменяется он, и искажается мир, снег превращается в пепел. А всего-то необходимо скинуть костюм Губки Боба, перестать воспринимать себя мерчендайзером и покуситься на большее, чем ты есть сейчас. Иначе остается сокрушаться, проклинать и ненавидеть…

«Что же ты за человек, как ты просрал свою жизнь, как просрал ее детство? А скоро мы все умрем. Серый снег за окном падает как пепел», – пишет Герман в рассказе «Оставайтесь на батареях!» Схожие вопросы появляются и у Захара Прилепина в его сборнике рассказов «Семь жизней».

Это в детстве падающий снег воспринимается как волшебная сказка, дети радуются ему. Но потом с миром что-то происходит, и снег принимается за пепел – предзнаменование будущего конца. Чудо пропадает, оно замещается грязной кашей внизу: «Что же случилось с миром? Почему эта грязная каша под ногами, колючая мокрость за воротником, зябкая кожа и тусклый северный свет теперь называются так же – зима?»

Садулаевские книги будто нанизаны на общую нить. Они связаны друг с другом, цепляются одна за другую, вытекают одна из другой. В какой-то мере это и есть одна книга, в которой автор с разных сторон смотрит на современную ситуацию, пытается ее прочесть. В них – путь.

Возьмем рассказ «Жизнь на Капри», вошедший в садулаевский сборник «Зеркало Атмы». Как отметил в своем Фейсбуке писатель Леонид Юзефович, этот рассказ ему «пронзил душу». Это на самом деле пронзительный текст. Лирический, очень глубокий, очень садулаевский. В нем будто высвечивается кристаллическая решетка мироздания.

Кстати, любопытно, что рассказ написан по заказу. По крайней мере в сборнике он имеет пометку: «Рассказ написан в рамках проекта “Новые сказки об Италии – Русские сезоны на Капри”, разработанного ассоциацией “Премия Горького”».

Он о том, как «райский остров Капри повлиял на судьбы русской цивилизации».

С одной стороны – начало века. Горький. Ленин, скучающий за партией шахмат с социалистом Александром Богдановым. Как в метафизическом плане отразилась эта партия на истории страны, да и всей планеты? Шахматный «эффект бабочки».

С другой стороны – античная богиня, спустившаяся на землю и встретившая уже в наши дни мужчину, чтобы родить от него дочку. Пять дней, как вся жизнь, отсюда происходят рассуждения об относительности и главенстве времени, а также о единстве всего сущего, о самоорганизации систем. Учение тектологии того самого Богданова.

Если говорить про «заказ», то первые ассоциации с Капри – конечно же, Горький. Потом попалась фотография: Ленин, шахматы. А кто там третий? Некто Богданов. Остается «пробить» его, и дальше всё само собой выстраивается в целостную систему, начинает развертываться идея.

«Мне просто любопытно время, когда все грани между литературой, философией, жизнью, политикой, тюрьмой, каторгой, славой, ссылкой и безграничной властью были зыбкими и условными, когда имена испарялись и выпадали пеплом прозвищ и псевдонимов, а тюремные клички превращались в боевой клич и отливались в бронзе. Это было движение тектонических плит, кипение магмы, извержение вулкана: всё то, что сформировало наш теперешний социальный ландшафт. Теперь эти скалы стоят там, где стоят, и ничто не сдвинет их с места, пока не случится новая великая революция», – пишет Герман.

Он пытается заглянуть в это кипение магмы, в этот сдвиг плит через фотографию, сделанную в 1908 году. На нем можно увидеть будущее движение плит.

Горький и его разговоры о бедном и злом искусстве. А почему искусство должно быть непременно бедным и злым? Если вы так считаете, то художник просто обязан резать правду-матку и живописать «чернуху». Чего вы хотите, если его поселили в сыром подвале «ради правды жизни»? Горький же жил на Капри на вилле, его здесь «осыпали лепестками роз».

Герой рассказа, которого увлек снимок, приехал сюда ради Богданова, но встретил Наоми – ту самую женщину, с которой за пять дней прожил целую жизнь. Идеальную женщину, женщину-мечту, воплощенную идею женщины.

Шахматное противостояние перешло в политическое противоборство двух идей. И здесь Герман пишет, что «люди ничего не смыслят в борьбе идей». По его мнению, «идеи подобны вирусам», это «совершенно иная форма жизни, нежели человек». Человек – «футляр» для идеи. Такими футлярами могут быть и целые государства. Идея, как и вирус, никогда не умирает, «идея “живет” в человеке, идея использует человека для того, чтобы сохраниться и реплицироваться в как можно большее количество копий, а после без сожаления оставляет человека». Бытие идеи – «постоянная мутация».

Если в практической плоскости, как и в шахматной партии, взял верх Ленин, то именно Богданов сформулировал философию, которая была «по-настоящему русская». Ленин создал футляр, оболочку для идеи Богданова.

«Теория всего» Богданова, о том, что человечество «должно и будет сознательно и разумно организовано», отражает в себе русский дух. Садулаев сравнивает ее с учением о ноосфере Вернадского, с федоровским воскресением в плоти, «с общим течением настоящей русской философии». Оно стало тем, что на русской почве понимают под социализмом: «Прозрение о неведомой безграничной силе пробужденного и правильно организованного сознания». А тот же самый социализм – есть исконное чаяние русского духа, а не занесенная извне искусственная теория, как сейчас пытаются представить.

Помимо линии единства, правильной и разумной организации, выразителем которой, по мысли Садулаева, стал Богданов, на русской культурной почве существует линия «пессимизма и декаданса».

«Ее главная мысль состояла в том, что ничего никогда не получится. Человек плох, а русский человек еще хуже. Всё обернется ко злу. Поэтому лучше было бы ничего не менять, не трогать, а жить при царе, как раньше. Играть на роялях, ходить в театры, ловить бабочек и в меру жалеть чернь» – эту линию Садулаев проводит вплоть до «перестроечных пигмеев». Современный российский капитализм как нельзя лучше иллюстрирует эту линию.

Как пишет Герман, именно на Капри Богданов «размышлял о веществе жизни». Здесь он сформулировал тезис о том, что «сохранение и преумножение вещества жизни – есть главная цель любого действия и критерий истины». Перед этим второстепенны все идеи.

Истина в идее – временное понятие: «Настоящая истина, правда и справедливость только в жизни, в живом веществе, в его сохранении и преумножении».

В этом же рассказе-квинтэссенции Герман пишет о временном открытии, сделанном им еще в пятнадцатилетнем возрасте: «Количество времени не имеет значения. Имеет значение только само время и его главный закон: оно проходит». Поэтому «жалеть глупо». Во времени, как и в смерти, есть свой оптимизм. Время, как и истины, относительно. За него цепляешься, но оно всегда проходит, так же и с истинами.

За пять дней на Капри с Наоми герой рассказа прожил целую жизнь, у них родилась и достигла пятнадцатилетия дочь. Именно для рождения дочери Наоми и спустилась на Землю, ведь рождение, как и смерть, – «прерогатива нашего мира». Поэтому и главная истина состоит в «преумножении вещества жизни».

Здесь же, на Капри, где «история застыла в ярусах», существует параллельно с современностью, возникает мысль о том, что «разные исторические и экономические формации не обязательно должны сражаться насмерть, а вполне могут какое-то время сосуществовать». Всё тот же симбиоз и кооперация.

Всё в мире зыбко и относительно. Не только восприятие времени, не только идеи, для которых человек – футляр, но и сам человек. Он блуждает в поисках себя, сменяет одни маски, роли, на другие и не всегда может ответить, кто он есть сам. Не всегда может «вернуться к себе» («Зеркало Атмы»). Развитие линии жизни, личная история часто еще больше отдаляет от понимания, она «никак не поможет тебе понять, кто ты. Наоборот, препятствует». Герман в рассказе «Зеркало Атмы» приводит аналогию с просмотром кино. Ты, стоя в стороне, наблюдаешь за тем, как «все действия совершаются путами природы», в какой-то момент «решаешь отождествить себя с тем, что видишь». Входишь в роль.

Мало того, человек не приближается к себе, потому что пытается себя обмануть, стать тем, кем он не является на самом деле, и внушить себе это, ведь быть собой «неприкольно».

Человек может внушить себе, что он Спанч Боб («Брат промоутер»). Люди примеряют на себя различные футляры, те или иные костюмы, «тела мужчин и женщин», при этом «главная иллюзия – это отождествление своего «я» с телом, состоящим из материальных элементов» («Брат промоутер»). Но рано или поздно костюм прирастает и человек попадает в сети. Синтетический футляр Спанч Боба прилипает к его коже.

Человек может считать себя мерчендайзером («Смерть мерчендайзера»), пока не поймет, что «никогда и не был никаким мерчендайзером и не смог бы им стать». Что всё это сети иллюзий.

Всё здесь близкое ко сну, и память – ненадежный свидетель. Но «когда-нибудь мы сможем пробудиться ото всех видов земной иллюзии, но прежде нам предстоит по-настоящему усомниться в том, что всё здесь, включая нас самих, действительно существует» («Грех»).

Практически в каждом произведении Садулаева упоминается о синдроме ложной памяти – конфабуляции. Даже человека легко перечеркнуть и сделать из него мистификацию.

«Не было… Никакого Мака не было, Ди. Ты просто читала о нем в книжке. Ты читала книжку, недавно, какой-то полумодный роман, про офисы и так далее. Там был этот Мак, Максимус Семипятницкий», – пытается в «Таблетке» после авиакатастрофы внушить Диане ее подруга Лиля.

Мир – иллюзия, ложная память. Поэтому так легко расшатать человека, сбить его с пути, внушить несуществующие истины. С другой стороны, истина, незыблемое утверждение, как камень веры, разрушает иллюзии, изгоняет их. В финале «AD» к следователю Катаеву заявился демон в черном кожаном плаще. «Солнце встает на востоке» – этой простой истиной Катаев изгнал его и спас себя. Комнату залил свет, а «запах нечистот и горелой серы смыло волной холодного свежего воздуха».

Надо произносить истины, избавляться от иллюзий, чтобы впустить свежий воздух и озарить солнцем пространство. Всё так просто…

Но как так получилось, что сюда вообще заявился демон в черном кожаном плаще, почему он хозяйничает здесь? За что и как случились кары небесные людям, предавшим небо? Почему снег стал пеплом, а память стала ложной?

Первое, что бросается в глаза в рассказе «Бич Божий», – двойственность прочтения заголовка, которая выстраивает две основные проблемно-тематические линии. В выражении «бич Божий» присутствует очевидное указание на социальный статус главного героя и мотив наказания за грехи. «Бич Божий» – высшая кара, наказание за общую провинность, современный вариант казней египетских, который и реализуется в финале рассказа. С другой стороны, «бич Божий» – нищий, бродяга, однако не просто опустившийся на самое дно жизни, но человек не от мира сего, медиатор между сферами небесными и земной плоскостью.

Предгрозовое ощущение приближающейся расплаты и социально-политическое объяснение трактовки феномена бездомного, бича, которое постепенно наполняется внерациональными смыслами, – собственно это и является основным наполнением рассказа. «Откуда тогда появились бичи?» – этим вопросом задается Герман Садулаев.

«Сейчас мы живем в другом, абсолютно свободном мире. В мире, где каждый человек свободен упасть до самого низа», то есть быть нищим – неотъемлемое право каждого человека. Так Садулаев формулирует современную ситуацию. Свобода – это и есть право скатиться на самое дно жизни, стать вне привычной жизненной матрицы, отринуть соблазны и привязанности мира. Бичи – «люди, не помнящие родства», они, как птички небесные, бесконечно свободны от каких бы то ни было внешних уз.

Александр Иличевский в эссе «Деньги как реальность» (из книги «Гуш-Мулла») пишет, что в новой России это явление приобретает знаковый характер: «Почти всё население моей родины стало бездомным. А как еще характеризовать народ, чье коллективное сознание было изгнано из родных мест, из дома мифа?» По Иличевскому, бездомного «порождает время», он – его герой. Но и это не всё. Гены неприкаянного страдальца таятся в каждом человеке: «Любой человек на поверку не то что бомж, но бедолага».

Центральную оппозицию рассказа «Бич Божий» можно обозначить как «сейчас» и «прежде», через нее происходит детерминация мифом настоящего. Между этими полюсами – водораздел, подобный «падению» в жизни главного героя рассказа бича Кольки.

Относительно появления Кольки в селе Садулаев делает типичное предположение: «Мужчины уезжали на шабашку, чаще всего строить фермы для колхозов-миллионеров, которые, по сдаче объекта, расплачивались наличными. Получив расчет, они возвращались. Иногда к ним прибивался кто-нибудь из аборигенов или бродячих бичей. Видимо, так в Шали попал и Колька».

Колька – легендарная личность, очень схожий с юродивым, традиционным персонажем русской культуры, жизнь которого есть транскрипция высших смыслов, нечитаемых для обычного рационального сознания.

Похожий персонаж есть в другом рассказе Садулаева «Блокада». Блаженная старуха-девочка живет сомнамбулой в современной России, будто на оккупированной фашистами территории, на каждом шагу выявляя доказательства и приметы этого порабощения (такую же «девочку-переростка», которая «растет назад», он описывает в рассказе «Колоски»). Оккупации, которую мы, погрязшие в матрице бытовой суеты, не замечаем. Ветхая же девочка, наоборот, обладая особым видением, остро ощущает ее, а также предчувствует грядущее обновление, освобождение. Это видение иного, внешне абсурдного, является попыткой заглянуть за декорации бытия, в которых торжествует «общество камерного спектакля», система навязанных, иллюзорных построений, штампов.

«Общество камерного спектакля» у Садулаева противопоставляется миру общинному, «естественному», примат абсолютной свободы – жесткому предостережению от скатывания в грех, разрушение империй (Древнего Рима, советской) – падению обычного человека из-за простых человеческих привязанностей.

Жизнь Кольки делится на несколько этапов. До того, как он получил «титул» бича, был моряком. Потом же, в Шали, пребывал как «птица небесная» между небом и землей, для него единственной реальностью стал мир трансцендентный. Он считает, что есть «одна настоящая книга, она у Господа на небесах, скрижали! В ней каждый человечек записан, вся судьба его, от рождения до смерти. По этой книге и нужно жить. А дьявол, антихрист, от Бога на землю ушедши, всё хочет свою скрижаль составить, против Боговой. И вписывает в нее каждого заблудшего человека».

Так его бедность, нестяжательство, его система ценностей противостоит заблуждениям блуждающих по земной горизонтали людей. И в этом во многом состоял его «духовный подвиг». Колька мечтал о небе, как и поколение людей, жизнь которых разрубила «осколочная повесть».

Следующим важнейшим этапом повествования о биче Кольке является история его падения: «Только духовные люди могут пасть. Только для них приберегает враг рода человеческого самые хитрые свои соблазны. Мирские люди, ползающие по дну обусловленного существования, дьявола не интересуют. Они и так в его власти». Агиографическая литература в изобилии представляет нам истории духовной брани святых, их искушений, соблазнений, а порой и падений монахов. Чаще всего это происходит в ситуации подмены, в принятии иллюзии за реальность, ведь дьявол – обезьяна Бога.

Падение бича Кольки началось с «обычной привязанности», с того момента, как он появился с «мокрым слепым щеночком на руках». После гибели пса Колька опустился, начал пить, подворовывать, курить «ядреные папиросы без фильтра. Стал хуже всех бичей, вонючий и грязный». В скором времени он умер в сельском КПЗ.

Такова притча о трансформации человека. Его устремленности к небу и падении. Такова притча о распаде большой страны.

История Кольки закольцована «другой историей». Он, как ветхозаветный Адам, проецирует свой грех на весь прочий мир. В селе стал появляться черный пес – вестник беды, потом самолеты, сбрасывающие бомбы. Пес – олицетворение души самого Кольки. Пса ловили, отпускали, после чего он в видениях автора побежал на север и до сих пор пребывает в пути, разнося весть о беде. Так Колька через трансформацию в тотемное животное превращается в Бич Божий.

«Настало время смерти большой страны», распада мифического времени. Причина всей этой катастрофы таится вовсе не во вторжении внеземного тела, не во всемирном заговоре, но в отпадании каждого человека, пусть даже ранее безупречного. Какой-то неизвестный вирус поразил империю, проник в сердца людей. Они слишком привязались к земному, в силу чего стали жить в мире своих грез и навязанных иллюзий, стали «бичами», носителями на себе печати кары небесной.

В отличие от давних и уже мифических лет «тотальной несвободы» сейчас каждый волен «упасть да самого низа». «Катиться по наклонной до самого дна» – теперь это «священное право». Раньше его не существовало, «человеку мешали». Общество представляло собой единый организм. В нем «всему обществу есть дело до каждого человека. И, что закономерно, каждому человеку было дело до общества». После это тоталитарное единство было разбито вдребезги, каждый стал самочинным осколком, которому нет ни до кого дела, но и до него нет дела никому. Это полная свобода катиться вниз, дальше от тоталитарной цельности, прочь от несвободы к хаосу.

Если раньше человек был ценной частью целого, необходимым его винтиком, то в ситуации полной свободы каждый сам по себе – осколок. Человек пребывает в жесткой конкурентной среде не на жизнь, а на смерть. Осколки борются за блага, за углеводороды.

В этой ситуации возникает огромное количество лишних людей, нахлебников, которые не оправдывают затрат на них. Помните про социальный дарвинизм? Но «наше общество, свободное общество, милосердно. Оно вовсе не обязывает к немедленной физической смерти всех лишних людей. Вполне достаточно скатиться на самое дно. И не потреблять углеводородов. И можете жить».

Нового здесь ничего нет. «На дне» жили до поры, пока не пошли тектонические разломы. Кипение магмы прекратилось, стоят скалы, и «ничто не сдвинет их с места, пока не случится новая великая революция».

После того как произошло грехопадение и развернулась вакханалия демонов – открылась страшная «осколочная повесть».

«Оказывается, чеченцы умеют говорить…»

Вторая и до сих пор самая главная книга Германа Садулаева «Я – чеченец!» вышла в 2006 году в издательстве Ильи Кормильцева «Ультра. Культура». Она сопровождалась аннотацией, которая завершалась словами: «Оказывается, чеченцы умеют говорить…»

Это был совершенно неординарный голос. Настоящий вызов. Герман до сих пор, как правило, ассоциируется с ней.

Эту книгу он вручил после встречи в 2006 году в Кремле Владиславу Суркову, а потом самому Путину (интересно, прочли, хотя бы открыли ли?).

«Книгу с провокационным названием “Я – чеченец!” мы с издателем, покойным Ильей Кормильцевым, выпускали, когда определение “чеченец” еще звучало как приговор, и многие крупные российские бизнесмены и федеральные политики тщательно скрывали свое чеченское происхождение, даже меняли имена, фамилии и паспорта. В то время я называл себя чеченцем и отстаивал честь и достоинство этой народности перед стереотипными обвинениями в дикости, варварстве, врожденной склонности к преступлениям и прочей чуши. Теперь называться “чеченцем” – как бы привилегия, и многие крупные российские бизнесмены и федеральные чиновники вспомнили о своем чеченском происхождении. Я же со спокойным сердцем отказываюсь от этого высокого звания. Я человек левых убеждений, социалист, а потому противник всех и всяческих привилегий» – так вспоминает о книге в интервью сам Герман (http://russ.ru/pole/Nazyvat-sya-chechencem-privilegiya).

В другом интервью он вообще утверждает, что это книга Кормильцева в ровно такой же степени, как и его, поэтому она и не переиздается. Кормильцев упорядочил хаос, вдохнул в книгу жизнь: «Это книга Ильи Кормильцева, она настолько же его, насколько моя. Он сделал гениальную редакцию этой книги, не изменив и не переставив ничего, до него это был лишь некий набор текстов. А Илья Кормильцев… ведь он был лучом света, он был Ангелом. Не изменив порядка текстов, не изменив ни одной буквы, он собрал их под одной обложкой, дал им одно название. Да, “Я – чеченец!” – это его название. Я не знаю, что он сделал, но он сделал что-то, вдохнул в эту книгу жизнь. Поэтому я не переиздаю “Я – чеченец!”, это книга Кормильцева, и никто не сможет ее переиздать» (http://admarginem.ru/etc/1714).

Кстати, критик Алла Латынина отметила, что хоть название книги и неточное, но очень удачно в плане раскрутки автора. До этого «квота “чеченец” никем не была востребована. И слово это стало не столько обозначением национальности, сколько брендом, которому должен был соответствовать Садулаев, что он и делал не без иронии, позируя, например, перед фотографом в трэшевой майке с оскалившимся волком» («Чеченская война Германа Садулаева», Новый мир, 2010, № 4, http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/4/la10.html).

Любопытно, что «Новая газета» в 2016 году, публикуя интервью с Садулаевым (https://www.novayagazeta.ru/articles/2016/09/12/69817-german-sadulaev-kprf-etu-stranu-spasut-tolko-massovye-rasstrely), в краткой биографической справке пишет, что сборник рассказывает «о войнах между Россией и северокавказскими территориями». Северокавказские территории. Очень мило. Какая-то «терра инкогнита», то ли пустыня, то ли инфернальное место. Писатель, которого нет, написал о земле, которой нет…

Самое важное в книге, в этом садулаевском откровении, не только личная боль, трагедия, но и описание процесса разложения, распада, который оглушил цунамической волной всю страну. Как ее постепенно охватила стихия хаоса, сумасшествия. О том, как черный пес из «Бича Божьего» – вестник беды и разрушения – стал носиться по стране.

В свое время критик Сергей Беляков писал, что Садулаев практически идеализирует чеченцев, и в то же время русские у него средоточие плохого. У критика всё это легко объясняется. Списывается на войну, на зов крови, на проявления национализма, поэтому Сергей и называл одно время Германа «волком в овчарне» (http://www.chaskor.ru/article/sadulaev_volk_v_ovcharne_8242).

Как писал Беляков, у Садулаева «чеченцам противопоставлены русские, народ “старый”, “ленивый”, пассивный. Среди русских полно “опущенных бродяг” и “затюканных рабов”». Но это всё временные симптомы, последствия «сепаратизма», выхода из большой семьи. Следствие греха, который состоял в роспуске семьи, отсюда и преждевременная старость и мужчины-осколки, потерявшие чувство собственного достоинства. Об этом идет речь у Садулаева.

Тогда, в 2006 году, после выхода «Одной ласточки» в «Знамени», Сергей Беляков даже написал Герману в журнале «Урал» открытое письмо. Критик удивляется, что эта повесть вообще была напечатана: «Честно говоря, не припомню, когда в последний раз на страницах толстого литературного журнала появлялся текст, где было бы столько ярости, ненависти, отчаяния. Здесь нет и следов литературной игры, нет ни малейшего намека на неподлинность (а значит, и неискренность). Честно говоря, удивлен тем, что эту “повесть” вообще удалось напечатать на бумаге».

Беляков назвал текст «прекрасным и страшным», а самого автора талантливым: «Ваш текст забыть трудно. Как всякое действительно талантливое художественное произведение, он оставляет след в душе. Не один день пройдет прежде, чем исчезнет саднящая боль». Еще бы, ведь сам Герман писал о своей книге как о кассетной бомбе, от которой разлетаются смертоносные иглы…

«А за что, собственно, вы, Герман Садулаев, так нас ненавидите?» – формулирует Сергей свой главный вопрос и дальше разворачивает спор о том, кто больше ответствен за кровь: русские или чеченцы. И те и другие стали осколками. Все впустили в себя хаос, лед. В этом вся причина. От осколочности, разорванности поселяется зверь, он рвет всё внутри и прорывается наружу.

«Вас мало трогает чужая (не чеченская) боль», «вы ненавидите Россию за этническую дискриминацию» – все упреки критика лежат на поверхности. Но книга Садулаева не об этом, она намного глубже. Она не о разделенности, а, наоборот, призвана к преодолению распада, к тому, чтобы больше не летели осколки. Она внушает боль, общую боль.

«Ленивый, трусливый, подлый, никчемный народ, мы заслуживаем самых худших тиранов». Тройка, которая никуда не мчится, а катает «новых тузов»: «Подайте лошадкам тройки, да на пропой возничему, вот и вся Русь, вот и вся». Эти слова ведь не для оскорбления национальной гордости великороссов, тем более что сам Садулаев не отделяет себя от России. Он ненавидит лицемерие, «нарзан политкорректности».

«Вы лицемеры и подлецы», – бросает чеченцам герой рассказа «Когда проснулись танки».

«Для кого я пишу эту книгу? Никто не будет ее читать, никто не сможет ее понять. Никто не примет ее. Ни по ту, ни по другую сторону огня. Никому не нужна такая книга, она не органична ни одной из систем пропаганды», – сокрушается автор. Он, как ласточка, над схваткой. В поисках любви, в поисках места, где можно устроить свое гнездо, построить свой дом. Книга-вызов Садулаева на самом деле не попадает ни в какие рамки. Поэтому прочитать ее можно вполне превратно, в зависимости от того, в какой из систем пропаганды находишься ты. Но тогда ты прочтешь совершенно другую книгу, не ту, которую написал Герман Садулаев.

Садулаев – последовательный противник национализма, он пишет о кооперации и взаимопомощи, с этим связана и его самоидентификация как советского человека. Он не списывается в логику национального противопоставления, которое есть следствие, причина в другом.

В садулаевско-кормильцевском вызове «Я – чеченец!» кроется не столько принадлежность к национальности, которая стала жупелом для всей огромной страны. Это напоминание о надломленном наднациональном целом в ситуации, когда повсеместно свирепствуют вирусы распада.

«К 1994 году чеченцы в основной своей массе не желали никакого голого сепаратизма. Они продолжали себя мыслить гражданами огромной страны – Советского Союза. В дудаевской и масхадовской Чечне продолжали действовать советские институты, сохранялась социалистическая собственность, до 1999 года люди там жили по советским паспортам. А сепаратистом считалась именно Россия, которая объявила о своем выходе из СССР», – приводил слова Германа Садулаева в 2009 году журнал «Собака» (http://www.sobaka.ru/oldmagazine/glavnoe/8566#pr).

В рассказе «Когда проснулись танки» сознательно развертывается ситуация безотцовщины, отторжения от матери. «А мать ненавижу. И не мать она мне. Как и ты не отец» – так заявляет о своем «сепаратизме» русский мальчик Дениска. В том числе и от этого заявления просыпаются танки, когда разрушаются родственные связи, когда страну стали делить на нации. Нас стали учить жить обособленно, в состоянии осколков, которые разлетаются повсюду, неся смерть и страдания: «Тогда нас учили, что мы принадлежим к единой великой нации, которая зовется советским народом. И мы верили. Ехали поступать в институты в Москву, в Ленинград, большие города нашей большой родины, оставались жить там. А теперь нас учат тому, что мы – чеченцы. И большая страна стала для нас вдруг чужой».

«Мы переживаем как катастрофу распад Советского Союза, потому что Советский Союз умел делать так, что человек может быть сыном своей малой родины, при этом ощущать себя сыном родины большой. Это свойство империи. Если бы я родился чуть позже, то для меня эта тема могла бы стать болезненной. Сейчас как раз всё на конфликтах: мусульманин, православный, ваххабит, террорист. Сейчас очень много конфликтов и очень много разделений», – говорил Садулаев в своем программном интервью «Когда царя ведут на гильотину…» (http://admarginem.ru/etc/1714).

Садулаев как раз и делает томограмму того, как происходило это отторжение, как в одной великой нации все становились чужими друг другу настолько, что полилась кровь. «Что-то сломалось в этом мире, разладилось, пошло наперекосяк». Его боль, вылитая в книгу, – это не сепаратизм, не национализм, а, напротив, печаль по порушенному единству, миру, любви. По времени, когда все были вместе.

В рассказе «День Победы» ветеран Родин спросил у своего однополчанина-чеченца Вахи, не винит ли он русских в «трагедии своего народа». И тот употребил это важное слово «вместе»: «Вместе не только сидели на зонах. Вместе победили фашистов, отправили человека в космос, построили социализм в нищей и разоренной стране».

Вместе.

Аналогия распада страны – выселение чеченцев после войны. Сейчас вновь всех в «одночасье выселили из нашей родной страны, не было ни поездов, ни пулеметов». Все были погружены в «глубокий сон», а когда проснулись, то вокруг оказалась совершенно другая страна.

Родина же осталась «пустой, горестной». Герман сравнивает ее с кошкой, у которой забрали котят и удавили. А она ходит, ищет, мяукает.

В новой стране все стали чужими друг другу, а чеченцев «объявили врагами».

В книге Герман рассказывает, что перед большой бедой на поля сбрасывались ядохимикаты, от них умирали коровы, которые там паслись, а уже после люди погибали на этих полях. Так постепенно развертывалась «эпидемия крови и трупов». Круговорот смертей.

«И снова кровь, кровь пролилась на землю. Реки и озера, крови было так много, что казалось, что сама земля сочится кровью, как больная мать, у которой из груди уже не течет молоко, только кровь» – такова больная Родина, у которой молочные берега сменились реками крови.

Садулаев рассказывает о том, как мы все заболели, подверглись глобальной эпидемии, и натуралистически описывает ход этой болезни. Всё это надо знать, чтобы понимать, как излечиться.

Герман повествует о сумасшедших, которых особенно много появилось перед войной. Сумасшедшие – это те, кто видит, предвидит смерть. Он и себя называет сумасшедшим, мертвым (в этом контексте Рамзан Кадыров в известном эфире на НТВ довольно прозорливо назвал Германа шизофреником). Мертвые являются ему в снах. Во снах приходят и различные варианты собственной судьбы, «то, что никогда не могло произойти с ним». Отсюда и возникает желание «переписать начисто всю свою жизнь», многое стереть и остаться в «солнечной долине» («Снафф») до наступления тьмы сумасшествия.

Сумасшествие – это еще и предельное сорастворение со всем происходящим, это вбирание в себя боли, которая разлилась по миру. Ты уже перестаешь быть самим собой, ты умираешь, чтобы слиться с миром, стать с ним одним целым. Когда уходит любовь, объединяет боль: «Когда упало небо, осколки его разлетелись по всему свету, они вонзились и в мое сердце, и теперь я не знаю, живу я или умер там, на поле, где когда-то паслись коровы и мальчики гоняли потрепанный мяч».

Боль наполняет память и блокирует ее: «Я помню всё, и я ничего не помню. Я помню то, что было тысячи лет назад, я помню то, что было с другими людьми, и то, что только могло быть, я помню то, чего никогда не было, и иногда я помню то, что еще только будет. Такая память зовется сумасшествием». Такое сумасшествие, такая «память будущего» прорывалась у многих, сигнализировала, но сигналам никто не внял. Поэтому теперь воспоминания превращаются во взрывы: «Когда-то моя память была земляничной поляной. Теперь моя память – это минное поле».

Чтобы сойти с этого минного поля, необходима сумасшедшинка и умение забывать: «О, великий дар забвения! Даже те, кто помнит прошлые воплощения, не могут рассказать, что они испытали там. И это милость. Потому что такая память способна свести с ума» (рассказ «Белое платье»). На этом минном поле каждое новое воплощение – это взрыв. Без забвения память будет сконцентрирована только лишь на нем, она сама встанет взрывом.

В рассказе «Жизнь на Капри» Герман пишет, что воспоминания – «это иллюзия. Кто поручится, что это было, если этого уже нет? Могло быть, а могло и не быть. Воспоминание можно забыть. Или можно придумать». Об относительности воспоминания он говорит и в рассказе «Грех». Бывают и ложные воспоминания.

Реальность у Садулаева часто перемежается со снами, видениями, которые возникают в качестве альтернативной реальности, притупляющей боль настоящего. Ведь сама наша реальность – сон, спячка. Мы живем, будто в «сонном автоматизме», и слушаем непрекращающиеся шумы, которые заглушают нашу жизнь (рассказ «Шум»).

Сборник «Бич Божий» начинается со сна и им завершается. Ощущение пустоты и оставленности в заглавном рассказе «День, когда звонишь мертвым», сменяется тем, что «что-то черное, вязкое, включило его в себя, увлекло за собой» в финальном рассказе «Шум».

Разве возможно подобное погружение в боль, в стихию смерти, которое описано в книге «Я – чеченец!»? Разве это не всеобщая потеря адекватности, повальное сумасшествие, злой и кошмарный сон морок? Чтобы осознать это, необходимо отстранение.

Война разломила память. Выкинула из нее настоящее, где царит смерть. Появляется защитная реакция, мнимая память – конфабуляция, когда фантазии принимаются за воспоминания.

«В колесе моего времени нет спиц. Просто тяжелый литой диск». Цепь жертвоприношения, ставшая пулей… Этакая временная петля американских фильмов, где герой вновь и вновь умирает, чтобы понять, чтобы изменить настоящее и будущее, исправить ошибку.

Каждая история о смерти – это и твоя личная смерть. Снова и снова: «Если бы я погиб, я погиб бы всего один раз. Какая боль умирать снова и снова! Но я уехал, поэтому я убит пулей снайпера на улице Грозного, я взорван гранатой в Самашках, я смертельно ранен осколком бомбы в Шали и я сгорел в танке в том бою под Урус-Мартаном…»

Практически «Я убит подо Ржевом» Твардовского.

Сам Герман птица – блуждающая ласточка, потерявшая дом. В нем – души предков, в нем сфокусирована история и память. Это птица любви, она над схваткой, поэтому и видит дальше – будущее. А настоящее стреляет в него («Мы стреляем из настоящего в будущее», рассказ «Оставайтесь на батареях!»), калечит.

Ласточка не ввязывается в битву, улетает, потому что ее стихия – любовь, а в битве нет любви, а только смерть: «Я напишу о ласточках. Потому что я сам – ласточка. Не федеральный витязь, не святой моджахед, просто ласточка, которая так и не вернулась под крышу родного дома».

«Мои тексты грузят и напрягают. Поэтому никогда не станут бестселлерами. Никто же не приходит в аптеку за таблетками, которые вызывают боль», – сказал Герман Садулаев в интервью Прилепину.

Книга «Я – чеченец!» сама является такой болью и вызывает боль. Но это не умножение боли, а именно таблетка, излечение от нее, от «жестокого и грязного снаффа», в который нас всех погрузили. Слово правды, которое должно перечеркнуть ход вируса разложения, хаоса.

Здесь действует гоголевский принцип: вызвать отвращение от самих себя. От своей слабости, от того, что попустили, что личные интересы, личные блага поставили выше. От того, что не летит никуда тройка, а возит тузов, посылающих друг друга на бойню и питающихся этой бойней.

Если не быть предельно жестким и откровенным, то «война придет в ваш дом». Она готовится устроить глобальный потоп и погрузить в свою стихию всё.

Подлые, никчемные, трусливые запустили маховик лангольеров, которые уничтожают всё вокруг. Этому следует противостоять, надо «воскресить свою память, продлить свое прошлое в настоящее, в будущее, собрать и склеить осколки». Чтобы жить.

Только боль, только иглой в сердце, только жесткие слова, чтобы очнулись, чтобы проснулись. Чтобы восстановили расколотое единство.

В рассказе «Когда проснулись танки» Садулаев пишет о дружбе двух мальчиков Зелика и Дениски, которые вместе были единым мифическим существом – андрогином: «У нас была любовь. И дружба. И соперничество. У нас было всё. Нам больше никого и ничего не нужно было в целом мире. Мы вдвоем были тем самым андрогином, мифическим существом, цельным и совершенным, которое боги разделили на две части из зависти и ревности».

Но и дети ссорятся и даже воюют. Такая война приключилась и между парнями. Наговорили друг другу всего, обстреляли камнями, чтобы потом вновь помириться и играть вместе, чтобы прийти к выводу: «Мы все одной крови. Мы братья».

Завистливые боги-демоны ввергли это поколение в «зону огня».

Друг детства Динька возникает и в романе «Шалинский рейд». Автор описывает эпизод, когда во время игры герой чуть не застрелил Диньку из охотничьей двустволки, в одном из стволов которой оказался заряженный патрон. Палец нажал на другой спусковой крючок. Автор-рассказчик пишет, что «моя жизнь могла бы быть разрушена этим ужасом уже тогда», но после пошла череда других ужасов, разбивших ее.

Вспомните, как в романе Захара Прилепина «Санькя» главный герой очищает от лопухов речной пляж, на который любил в детстве приходить с отцом. У Германа есть схожий эпизод, где он рубил деревянным мечом стебли чертополоха, которым заросло поле. Рубил, пока сам не обессилел и не упал: «Я снова взял меч и вышел в поле, один против тысячи.

И снова убит».

Тут ведь и метод в чем-то схожий с Санькой Тишиным: выбросить в окно советника губернатора, изгнать весь пропагандистский хлам, которым прикрывается расползающаяся пустыня. Тишин – проклятый герой, и Герман пишет о себе, как о проклятом, мертвом, осколке чьей-то чужой жизни: «И в стекле моего сердца отражаются глаза – но я не помню, кто был тот человек». Он, как Кай из сказки Андерсена, смотрит на мир через призму стекольного осколка, образовавшегося после вселенской катастрофы и распространившего холод повсюду.

Поэтому сейчас он сам занимается процессом склейки, излечением в том числе и самого себя, избавлением от состояния осколка, от видения через призму отколотого стеклышка: «Я создаю всё заново, склеиваю, собираю. И иногда мне светло и спокойно. А иногда больно, очень больно, я даже не хочу думать об этом, не хочу вспоминать. Но я должен. Иначе мне не найти себя, не выстроить, не собрать целиком».

Проза – воспоминание, боль, страдание, которое в первую очередь принимает сам автор для собирания. Он испытывает этот рецепт на себе, а после предлагает читателю.

Разрушен мир, где была любовь, куда каждый год вовремя прилетали ласточки, движимые этой «логикой любви». Сам автор стал бесприютной тенью. Дом был уничтожен развернувшимся хаосом. Этой смертоносной стихии противопоставлена любовь, род, семья.

Ласточка вьет гнездо. Как и у Прилепина, в книге Садулаева важное место занимают род, семья, чувство родовой связи. Но гнездо разорено, ласточка не вернулась, ей суждено скитаться, она тоже на какое-то время становится «бичом Божьим».

«Мы не могли надышаться друг другом. Мы были счастливы вдвоем, он и я – одно целое. И еще десятки, сотни наших предков, до светловолосого Эра и дальше, все были в нас и разговаривали друг с другом» – так он пишет об отце, который приезжал в Петербург. О своей любви. О достижении состояния единства, связанности, которое противостоит нитям войны, опутывающим всё вокруг. Так развернулся «шлейф родовой памяти», через который можно сшить и страну.

Книга – боль за отца, который был ранен, за мать, которая пострадала, а позже умерла, за сестру, получившую серьезные увечья, за погибших односельчан.

Отсюда и другое восприятие смерти, «ведь смерть – это больше не разлука, смерть – это встреча с тобой, мама». Сама перспектива смерти является источником оптимизма. Что по сравнению с ней, с вечностью, все проблемы, все печали? «Смерть – часть плана, по которому потом всё обязательно станет хорошо» – это из воображаемого разговора с Ильей Кормильцевым перед его смертью («День, когда звонишь мертвым»).

В другом месте, где соприкасаешься с вечностью, необходимо уже «копить себе богатства, открывать счета, накопительные, депозиты, пакеты акций скупать, обзавестись недвижимостью и можно даже вставить себе зуб. Вечный».

Рассказ «День, когда звонишь мертвым», вошедший в сборник «Бич Божий», начинается с ощущения пустоты, потерянности, одиночества. Всё это испытывает герой после пробуждения: «Никого не было. Нигде. Я понял, что меня оставили. Меня оставили все, одного, навсегда… Куда все пропали?… Мать, отец, сестры, дядя – все пропали. Как же я буду теперь один?» «Это обстоятельства первого припадка, и этот сюжет постоянно повторяется в моих снах. А дальше страх, одиночество. Еще дальше – чувство вины…»

В этом же рассказе герой набирает телефонный номер, всплывший в памяти издалека, из прошлого, – «номер дома, чтобы услышать дом, родное, любовь». Вернуться на двадцать лет назад, оживить прошлое, почувствовать, что оно развертывается параллельно с настоящим. Туда, в прошлое, можно заглянуть, оно никуда не пропадает, не растворяется в пустоте. Можно и набрать номер из прошлого на телефоне в особый день, когда можно позвонить мертвым.

Позвонить маме, попытаться уговорить ее сделать операцию. Но она останется непреклонной, она не разрушит свою цельность: «И как я пришла в этот мир, с двумя ногами, так и уйду, вся, целая» – и положит трубку. Прошлое не изменить, но его отсветы можно увидеть в настоящем. Их можно собрать в свет и через это преодолеть тьму пустоты.

«В нашей стране не осталось любви; только смерть», – пишет Герман в книге «Я – чеченец!». А теперь пусть попробуют поспорить с этим утверждением те, кто оправдывает девяностые. Те, кто утверждает, что Союз распался практически бескровно. Практически… Только вместо любви – смерть. Она проявляется то там, то здесь. Тогда она кровью залила Чечню. Сейчас Донбасс. Потом…

Всё потому, что «в нашей стране не осталось любви; только смерть».

«Нас влекло небо», и «мы стучались в двери небес» – пишет Герман. Но то ли обманулись, то ли свернули не туда, то ли не приложили достаточно сил, чтобы пройти путь и достичь цели.

Самое главное – не смогли «встать над ненавистью», победить зло. Двери небес и не открылись, про них забыли.

Его проза – кассетная бомба. Начинка разлетается и попадает в сердца. Герману важно это попадание. Оно – преодоление, оберег от повторения. Оттого и заглавная повесть «Одна ласточка еще не делает весны» названа «Осколочной повестью». Таково ее действие, и таков мир, реальность, о которой она повествует, – осколочная. Потом будет сюжетная проза, а пока «толчками выходит кровь. Это не темно-синяя венозная кровь, текущая размеренно и плавно, это алая, артериальная, она бьет фонтаном из горла, пронзенного стрелой, она рассыпается в капельки брызг, ее будет трудно отстирать, вы знаете?

Не читайте дальше.

И еще это как кассетная бомба. Большой контейнер, он раскрывается в небе, из него кучей небесных ежиков выпадают бомбы поменьше, размером с детский мяч, а в каждом мячике – смертельная начинка: шарики, осколки, иглы.

Что-то попало в сердце?»

Алая кровь, бьющая фонтаном из горла, пронзенного стрелой… Ну какой тут может быть постмодернизм?..

«Мне всегда трудно писать сюжетную прозу, особенно теперь, когда я детонирую изнутри и готов рассыпаться веером боли», – говорил Герман в «Одной ласточке».

«Герман Садулаев – последний из русских реалистов – пишет «без разрешения». Пишет потому, что не может не писать», – рассуждал о садулаевской книге Иван Лещинский (http://scepsis.net/library/id_1461.html). Он сравнивал прозу Садулаева с шаламовской, который также призывал писать «собственной кровью».

В небольшой реплике на книгу «Я – чеченец!», которая вошла в сборник «Книгочет», Захар Прилепин написал, что Герман в русскую литературу «принес – или, скорее, вернул – в нее то, о чем мы немного подзабыли. Некое, знаете, аристократическое спокойствие – то, что имелось у Пушкина и Лермонтова, а потом было вытеснено самоподзаводной истерией, злобой, крикливостью, нарочитой мрачностью. И еще – ответственность за свои слова.

Садулаев не просто пишет («сочиняет литературу») – он будто бы готов предоставить свои тексты на Страшном суде в качестве главного оправдания себя и своего народа».

В книге «Я – чеченец!» действует логика не разъединения, не сепаратизма, а симбиоза, общего многосоставного рода.

Не зря в «Пурге» князь Кропоткин говорил о кооперации и взаимопомощи. А Дон Ахмет считал, что у «чеченцев своя миссия в России». Заключается она в том, что маленький, но пламенный чеченский народ должен «спасти большую избу России, а Россия спасет весь мир».

Главный герой романа «Иван Ауслендер» читает доклад «Русские и коллективизм». В нем говорится о важности «пропаганды коллективизма, солидарности и всех видов кооперации». Ауслендер показывает, что «успехи коммунистического режима в СССР были неизбежны именно потому, что коммунисты осуществляли правильную коррекцию русского менталитета, заставляя русского человека заботиться о коллективном интересе, что высвободило колоссальную энергию русской нации для грандиозных свершений. Крах коммунистического режима был вызван ослаблением коррекционных усилий, легализацией частного интереса, что в случае русского человека влечет не формирование “рынка”, “конкуренции”, “гражданского общества”, и пр., а просто и сразу развал и полную катастрофу».

Хаос периодически возвращается. Это ураганный ветер, дующий из Великой Степи, где живут лихие люди, и разносящий пустоту. «Когда ураганы дуют с севера, они выворачивают с корнем деревья, сносят крыши с домов, прижимают к земле ячмень и пшеницу».

Герман пишет о братстве, которое может противостоять Великой Степи – это союз со Страной Снега, «потому что мы братья, мы вместе стоим и держим Великую Степь: одни с севера, другие с юга».

Ласточки вернутся в свое гнездо, солнце взойдет, и «алчные вурдалаки зашипят, испаряясь в его лучах, как в серной кислоте. Тени отступят. Станет слишком ясно, слишком видно – каждого и какой он сделал выбор. В чьем оказался стане» («Оставайтесь на батареях!»)

«Мы победим обязательно!» – думает девочка-старушка в рассказе «Блокада». В оккупационном настоящем она старая, похожа на бомжиху, но в мечтах и мыслях юная девочка. Эта юность обязательно вернется.

«Холодно, холодно, Господи, как же холодно!.. и темно». Холод и тьма будут преодолены, блокада прорвана: «А в город со всех сторон, и от Веселого Поселка, и от Ржевки с Пороховыми, и с берегов Финского залива, заходили войска. Гремели гусеницами по асфальту советские танки, на броне сидели веселые красноармейцы, и ветер трепал их волосы, выбивающиеся из-под пилоток и касок».

«Одна ласточка еще не делает весны». Но теперь уже и Герман не один. И применительно к весне мы использовали эпитет «крымская»…

Ласточки стали возвращаться и лепить свои гнезда.

* * *

Герман – медиум, носитель идей, глубоких смыслов. Возможно, он на самом деле погиб в те самые времена, когда пропали ласточки, и теперь перед нами уже совершенно не тот Герман, что был до.

Остался Герман – носитель смысла, Герман-учитель, хотя сам вовсе и не учительствует. За ним надо ходить и подбирать пальмовые листья, на которых он оставляет свои письмена, а потом выбрасывает. Подобное «учительство» описано в его романе «Иван Ауслендер».

Пережив «осколочную повесть», он демонстрирует образец цельности и стойкости с призывом «Оставайтесь на батареях!», что бы ни случилось:

«Они будут сбрасывать бомбы, они будут расстреливать нас из пулеметов. А мы – мы должны оставаться на батареях. У нас есть наши орудия, есть снаряды и вера в Республику в наших сердцах. Мы будем стрелять по самолетам. Мы будем сбивать самолеты. Делайте то, что должны делать. Заряжайте, наводите, стреляйте, залп за залпом. Оставайтесь на батареях. Что бы вы ни увидели сегодня в небе. Даже если вам покажется, что вас атакует стая огненных драконов, – оставайтесь на батареях. Если вы увидите в небе самого дьявола, такого, каким вас пугали священники, во всей его славе и могуществе, предвещающем конец света, – оставайтесь на батареях. Что бы ни происходило вокруг вас, даже если эта земля превратится в пекло, станет такой, как в свой последний день. Оставайтесь на батареях. Оставайтесь на батареях».

Цепь чудовищных жертвоприношений

В журнале «Знамя» Герман Садулаев говорил о своем романе «Шалинский рейд» как об очень трудном произведении: «И в моральном смысле, и в техническом – этот текст было сложно писать. Я работал над ним около трех лет, оставляя его и снова возвращаясь».

Там же он добавил, используя традиционную для него формулу самоумаления, что «весьма реалистичного мнения о своих литературных способностях. Они у меня умеренные, как благосклонно определил Виктор Топоров. Иные критики сетуют, почему на такую важную тему я не смог написать что-то вроде “Войны и мира” или “Хаджи-Мурата”. И правда, почему? Ответ прост – потому что я не Лев Толстой. Кстати, Лев Толстой, при всей его гениальности, над “Хаджи-Муратом” работал около восьми лет. Собранные им источники насчитывали около 5000 страниц. 10 редакций текста, более 2500 страниц черновиков. Из всего этого вышла повесть объемом чуть более 100 страниц. Я не думаю, что, работай я над текстом восемь лет вместо трех, я сделал бы текст, равный “Хаджи-Мурату”. В этом случае количество не переходит в качество. Я сделал то, что мог, – умеренное дарование породило текст умеренной художественной и исторической значимости» (http://magazines.russ.ru/znamia/2011/3/ko9.html).

В одном интервью он отметил: «Будить эмоции – это слишком примитивно, но, чтобы вызвать у человека катарсис, здесь нужна художественная условность. В этой связи многие литературные критики не понимают мой последний роман “Шалинский рейд”. Я вернулся к чеченской войне, хотя очень долго не мог писать на эту тему». Он говорит о долгих поисках формы, позиции, рассуждает, что «критикам не нравится, что у меня наблюдатели по-борхесовски зашиты один в другом и размыта субъектность повествования. А это делалось специально, чтобы создать психологический объем восприятия, для того чтобы внести в текст художественную условность, поскольку речь идет о событиях, которые были на самом деле, я должен был избежать репортажности. И если моя первая книга “Я – чеченец!” шла прямо от моего я, то в дальнейшем я выносил позицию наблюдателя, я его эстетически дистанцировал» (http://admarginem.ru/etc/1714).

Стоит признать, что критики на самом деле не разглядели, не прочли «Шалинский рейд», хотя некоторые, как, например, Алла Латынина, отмечали его значимость. Майе Кучерской не хватило в романе «сочной мякоти художественности». В своей рецензии в «Ведомостях» она считает, что автор «завис между фикшн и нонфикшн, искусством и реальностью, написав имитацию документального рассказа, который ведет сконструированный герой, помещенный в реальные обстоятельства».

С другой стороны, критик «Газеты. ru» Елена Рыбакова считает, что «именно “литература” и губит повесть как целое». Критикам никогда не угодишь. Прочили премиальные лавры, но есть такая проблема в нашей премиальной практике, как трусость и осмотрительность по принципу «кабы чего не вышло», поэтому роман лишь попал в премиальные списки, но никак не был отмечен. Но всё это, конечно же, вторично. Важна проблема непрочитанности, неосмысленности по-настоящему важных книг. Литературе навязан чуждый ей временной ритм, и поэтому не происходит должного осмысления многих текстов. Так скоро художественное произведение дойдет до однодневного жизненного цикла газеты…

В Фейсбуке я оставил запись, в которой попытался сформулировать главное послание книги: «Чтобы понять что-то о современных российских реалиях победившего капитализма, об актуальной политике, достаточно прочесть роман Германа Садулаева “Шалинский рейд”.

Он о кровавом и чудовищном жертвоприношении, которое ритуально совершалось ради установления нового капиталистического культа на территории советской Империи, ради новых реалий, в которых мы пребываем.

Критики прошли мимо главного послания этой книги.

Она о том, как производилась тотальная зачистка островков Советского Союза, каковым была та же Чечня, чтобы повязать все прочие народы и территории бывшей Империи кровью и грехом.

Верховенские и ставрогины, бесы устраивали новый мир, уничтожая советского человека, погружая его из мира, взыскующего справедливости в мир крови. Мародеры делили не только экономику большой страны, но и расщепляли народы, чтобы их поработить.

Герман использует образ несущегося снежного шара. Ком несется. Им движет лишь инерция и сила тяжести. Он не знает ничего о цели, летит в будущее, о котором ничего не знает, и грозится всё там разнести вместе с собой».

Взгляд наблюдателя в книге постоянно меняется. Герои-наблюдатели действительно «зашиты один в другом». Проявляются и сны, галлюцинации, эффекты ложной памяти, отсылки к книге «Я – чеченец!», двойничество автора. Всё это по принципу «налипания», ведь, как пишет автор-рассказчик-наблюдатель: «Мне трудно концентрироваться, трудно сохранять последовательность в своем рассказе и рассуждениях». Потому как последовательности никакой нет.

Он объяснял, что пытался найти «точку, из которой видна реальность. Какую-то вынесенную за пределы моего существа точку, с которой и я сам был бы виден как объект» (http://www.golos-ameriki.ru/a/interview-sadulayev-2010-10-27-105915128/189800.html).

Авторская позиция не только наблюдателя, но и личного присутствия. Он в то же время находится в самом событии, проживает его, не может ласточкой взлететь над ним. «Был там, снизу» без возможности улететь, когда тебя несет общим потоком, в нем ты мало что можешь сделать, не в состоянии что-либо ему противопоставить.

Различные авторские позиции мотивированы тем, что ответы на вопросы и причинно-следственные связи не находятся в жизни и судьбе конкретного человека или отдельного села. Объяснения могут быть найдены даже не в судьбах всей Чечни. За ответами следует идти «дальше, к судьбе Империи, СССР». Такова воронка истории.

Проблема в том, что и во всех произошедших событиях нет логики. Их образ – это катящийся снежный шар, «подминающий снег и налепляющий его на себя вместе с поломанными веточками и прошлогодней травой, с мелкими камушками и мусором». Происходило «не сцепление, а налипание событий. Налипание, налипание, налипание. До критической массы. И потом – срыв, обвал, как сходит в горах ледник или сель». Собственно, под этот образ подходит вся современная политика России, оторвавшая связи с империей, с ее социалистическим укладом. За многими событиями нет причинно-следственных связей, в лишь «эмоция» несущегося и тяжелеющего шара.

Этот снежный шар – отличный историософский образ, который многое объясняет в современной нашей жизни. Есть в нем что-то общее с формулой Романа Сенчина «сегодня как завтра»… Снежный шар катится, но рано или поздно он превратится в сугроб. Именно тот, что появляется в финале одноименного рассказа Сенчина. Что он собой сокрыл, что похоронил?.. В том числе и будущее.

О налипании времени, которое становится «пластилиновым», Герман пишет и в романе «Иван Ауслендер»: «Время стало походить на пластилиновую массу, на мокрый снег, оно не шло поступательно, поступью не шагало, а налипало. Дни налипали один на другой, превращаясь в недели, недели налипали в месяцы, месяцы в годы и годы тоже налипали, без сознания и границ». Только в этом романе налипание образует не снежный ком, а наледь на крышах, которая «растет невидимо, но в одну секунду, не выдержав собственной тяжести, срывается, чтобы пробить бомбой крышу припаркованного внизу автомобиля, дорогого, но старого, от которого отказались страховщики. Каково же будет отчаяние хозяина, когда увидит свершившуюся катастрофу!»

Это время представляет собой слипшуюся массу – промежуток между таянием и падением: «Где-то в этом пластилиновом времени случилось обретение Крыма, война за Донбасс, 24 каспийских ракеты в Сирию, и что-то еще, другое. Что-то раньше, что-то позже, теперь не понять, потому что всё слиплось» («Иван Ауслендер»). Отметим, что время это удалено от событий, описанных в «Шалинском рейде», но его принцип налипания остается прежним.

«В колесе моего времени нет спиц. Просто тяжелый литой диск», – писал он ранее в книге «Я – чеченец!». О колесе истории, которое «нас задело заживо», говорил Мезерницкий владычке Иоанну в романе Прилепина «Обитель».

Чечня в «Шалинском рейде» представлена как «небесный» Советский Союз, к которому были «приписаны души жителей Чечни». Это был последний оплот СССР, с падением которого и Союз окончательно перестал существовать: «На территории Чечни под вывеской “Ичкерия”, под предлогом национального сепаратизма, в зеленых одеяниях “ислама” и “шариата”, сохранялся кусочек Советского Союза, последний осколок Советской власти, островок социализма, СССР. Чеченская Советская Социалистическая республика». Отчего критик Мартын Ганин, которого пугает всё советское, заявил, что роман необходимо рассматривать как «советскую» литературу и даже «колониальную».

Герман пишет, что в Чечне до конца девяностых существовала «социалистическая экономика» и даже вынужденный «военный коммунизм». Да и шариат, который там насаждался в перерыве между двумя войнами, был скорее тягой к социализму.

Вот один из персонажей, молодой парень Муса, формулирует свое понимание «шариата»: «Это когда нет богатых и бедных, когда помогают больным, вдовам и сиротам, когда награждают и наказывают по справедливости, а не за деньги, когда нет пьяниц и наркоманов, нет бездельников, все работают и торгуют честно, никто не наживается на беде другого, когда правят самые достойные и мудрые, когда закон и порядок, нравственность и взаимопомощь». Далее Муса приписывает шариату ленинский лозунг «от каждого по способностям – каждому по труду».

По словам Германа, народ республики «неосознанно стремился сохранить себя как часть СССР, как социалистическое государство», поэтому и пошло отторжение от России – «страны-предателя, ренегата социализма и империи. Страны победившего капитализма, социал-дарвинизма, неолиберализма. Сатанизма». Схожие мысли были озвучены и в его первой книге «Я – чеченец!», но в «Шалинском рейде» они окончательно оформились.

Мало того, тогда повсеместно шла война с остатками Империи, ее уничтожали, зачищали ее островки: «война идет везде». При этом «Россия без боя и видимого сожаления отпустила от себя все республики Союза. Отдала территории, которые завоевывала и осваивала веками», бросила миллионы русских людей на этих территориях.

«Крохотный кусочек» СССР приговорили к уничтожению, «потому что больше всего они ненавидели СССР. Дьявол ненавидит СССР». А дьявол, как мы помним, сокрыт в капитализме.

«По заданной программе численность населения бывшей Страны Советов следовало уменьшить. А оставшихся в живых поработить», – пишет Садулаев. Так приходили новые реалии. Причем до сих пор многие говорят о необходимости если не уничтожения «красного человека», то его естественного исхода.

Чечня – «небесный СССР». Отсюда и возникают периодически в романе параллели с Великой Отечественной войной со своими «сталинградами» и карателями. А также ассоциации с бунтами Разина и Пугачева. Если последний вождь крестьянской войны выдавал себя за самодержца, то в Чечне такого самозванчества не было, там была прямая генеалогическая связь с Империей. Ее окраины ощущали сильные фантомные боли после распада.

В интервью Владимиру Бондаренко Садулаев также проговаривает эту мысль, проводя параллели с Древним Римом: «Те варвары, которые штурмовали Рим, – они мстили римлянам за предательство имперской идеи. За предательство их империи». Там же он сказал про «окраинных варваров», готовых «защищать и возрождать Советский Союз».

В то же время вторая чеченская кампания была необходима современной России, разорвавшей связи с Империей для подъема ее нового национального самосознания, для новой мифологии. Герман пишет: «Убийством десятков тысяч людей разных национальностей в Чечне оплачен современный нам реальный – хоть и несколько искусственный, заметно инспирированный, но – подъем русского национального самосознания, без которого не выжила бы Россия».

«Интересный реальный факт. Во время первой чеченской войны и с той, и с другой стороны танки шли под красными знаменами. И с лозунгами «За СССР!» Безусловно, люди в большинстве своем не хотели разрушения Советского Союза. Оно сыграло на руку только узкому кругу национальных элит, которые и приватизировали все ресурсы своих территорий», – отметил он в разговоре с редактором газеты «День литературы».

Чечня – это особый акт жертвоприношения, заклания жертвы ради нового мира. Инерция «налипаний» событий – это «цепь чудовищных жертвоприношений, ритуального убийства и самоубийства чеченского народа». Цепь предательств. Через это жертвоприношение шло и истребление и зачистка от советского человека в России. Новую Россию повязали этой кровью, она в заложниках у нее.

В эссе «Со мной всё в порядке» Герман писал о предательстве и крови, на которой основана политика новой страны, прошедшей пекло чеченских войн, хаос и пустоту девяностых: «Флаг новой России – трехцветный: синий, белый, красный. Красный цвет – это кровь. Но это не кровь защитников Козельска, не кровь гарнизона Бреста и воинов-интернационалистов, пролитая в Афганистане. У новой России – новая кровь. Это кровь расстрелянных защитников Белого Дома, кровь чеченских ополченцев и русских танкистов, которых Россия предала, бросила, обрекла» (речь идет о событиях 1994 года, предшествовавших Первой чеченской войне. – А. Р.).

На самом же деле война была не нужна, «потому что они уже давно не нужны, войны», сейчас любая война – «преступление против человечности, это ошибка, это грех». Герман пишет, что не было матерей, которые бы отправляли своих сыновей на эту войну. Когда герой романа взял в руки пистолет, его прогнал из дома отец.

Дальше пошла круговая порука греха. Стал проявляться сатанизм мира капитализма, который входил в свои права и жестко вычищал территорию. Чечня, а также большая Россия приносились в жертву. Шоковая терапия – цветочки. Горе побежденным.

Все стали заложниками, и даже душа героя несвободна – она попала в ловушку снов. Герой стал жить в заброшенном родовом доме. Семья, которую он пытался создать из любви прошлого, из памяти о мире, в котором жила любовь, не сложилась. Над Лейлой надругались, а после она покончила с собой. И вот герой опять же всё тот же неприкаянный парус Лермонтова, которого сам Герман называет чеченским писателем. Жизнь разрушена и толкает к предательству. Всё это ложная память, галлюцинации, как и все новые ложные реалии. Отношения с той же Лейлой выстраивались как у брата с сестрой, любовь в прошлом. Там, где и осталась настоящая память.

В настоящем – ложная память, телевизионные клипы, выстраивающие официальную версию: «Ложь, громоздящаяся на другую ложь, совершенно не заботясь не только о правдоподобности, но даже и согласованности второго сообщения с первым». Всё тот же принцип налипания, который подменил собой историю.

Проблема не в человеке, не в герое. Не в его раздвоенности, либо сумасшествии и галлюцинациях. В тех событиях невозможно «связать факты, склеить отрывки, выстроить единую непротиворечивую цепь событий».

«Не было войны, как не было и мира, как не было и такого врага, такой страны – Ичкерия. Мне говорят, что у меня конфабуляция, что я грежу наяву, но я-то всё помню и всё знаю. Это вы галлюцинируете вместе со всей Россией, вместе со всем миром», – говорит автор-рассказчик. Всё погрузилось в мир сумасшествия, греха. Автор же помнит о прошлом, что в нем была любовь.

Настоящее – это предательство прошлого. Герой сдает федералам Аслана Масхадова и сравнивает себя с Иудой Искариотом. Он встроился в цепь предательств. Россия предала Империю, перешла на сторону «сатанизма». Теперь поглощается последний имперский осколок. Герой принимает эту логику предательств, чтобы жить. Чтобы улететь в Европу, в Париж.

Помните, в книге «Я – чеченец!» в рассказе «Двери небес» Герман писал о том, что «мы искали дорогу в небо», «мы стучались в двери небес»? Так и герой «Шалинского рейда», у которого смещено восприятие реального и галлюциногенного, нашел свой путь в небеса. Он предает и улетает в Париж, надеется, что долетит.

Свое предательство он называет «духовным подвигом», актом самопожертвования, отречения, на который пошел, «чтобы прекратить войну. Чтобы закончить бессмысленное кровопролитие».

Ему, как и всем, нужна новая жизнь. Новое имя, новый паспорт. Нужно «победить зло, встать над ненавистью» – писал Герман в рассказе «Двери небес».

«Прототип Тамерлана Магомадова – весь чеченский народ, который совершил это жертвоприношение», – сказал Садулаев в одном из интервью. И в этом смысле он продолжатель историософии Льва Толстого, по которому народ – творец истории. Обыкновенный человек, через акт самоотречения, предательства смог завершить войну.

Сам Герман пишет в романе про роль масс как одного из движителей поступка его героя: «И я чувствовал, что главное исходит от народа: люди хотят жить, хотят мира, хотят возможности строить свои жизни, свои судьбы, не боясь, что с неба прилетит ракета или бомба и всё кончится в тот же миг». Люди хотят, чтобы вернулись ласточки.

Предательство. Оно важно и в то же время нет. Герою нужно было выйти, улететь, постучаться в «двери небес». Умереть он не мог. Жизнь и без того разрушена, окончательная остановка сердца отсрочена, но смертельный удар уже был нанесен. Он уже не мог умереть, проживая чужую жизнь человека девственного – ни разу не нажавшего на спусковой крючок.

Когда отключается сознание, а оно, возможно, чужое, настоящее прошивают воспоминания из прошлого. Двадцать лет назад. Выпускной школьный бал. Лейла. Осознание того, что «нас… больше нет», и ее слова:

«Нет. Нет! Это неправда! Этого не может быть! Посмотри вокруг – весна, май, солнце цветы! Юность! Любовь… я тебе еще никогда не говорила, но… ты ведь сам понимаешь, ты чувствуешь. Ты и я. Всё будет хорошо! Разве может не быть? Разве может? Что же такое должно случиться? Что такого может случиться, чтобы вот так всё закончилось – и весна, и май, и любовь, чтобы никого больше не было, чтобы любовь стала только памятью, чтобы мы остались только памятью, чтобы не вышли из этого двора, а здесь навсегда, почему, что, что случилось милый, милый, ми-лый!..»

Настоящее – неправда. Ее жизнь расколота. Что же такое должно случиться? Как всё это произошло?..

Цепь предательств привела в действие снежный шар, на который всё налипает. Шар можно остановить, прервав цепь жертвоприношений.

В интервью «Голосу Америки» Герман говорил о том, что его герой «редко делает осознанный выбор» (http://www.golos-ameriki.ru/a/interview-sadulayev-2010-10-27-105915128/189800.html). Он – одна из многочисленных веток, налипших на снежный шар, «его выбор жестко обусловлен тем, что происходит вокруг него». В этом смысле через жертву достигается и обретение личной воли, обретение себя.

«И я думаю, что это то, что происходило в то время со всеми в Чечне и отчасти в России, потому что мы были поставлены в ситуацию конца истории. Когда происходящее не может быть потом описано в рамках исторической парадигмы… Мы видим столкновение слепых сил, обусловливающее поведение людей. Отчасти роман передает вот это ощущение потерянности в истории, потерю человеком способности творить историю – делать выбор и влиять своими поступками на ход событий», – сказал Герман в интервью.

В рассказе «Хранители», опубликованном в журнале «Континент», двое шестнадцатилетних парней расстреляны как ваххабиты. Их завлекли и принесли в жертву ради телевизионной картинки, репортажа, который должен был рассказать о борьбе с террористами. Они не делали никакого осознанного выбора, предатель завлек их и погубил. «Когда ты принимаешь решение, ты еще не знаешь, какую дорогу выбрал», – сказал Мовлади, приготовленный на заклание за несколько мгновений до смерти. Что-то подобное в свое время произошло и с теми, кто еще верил в Советский Союз.

В одной из интернет-конференций Герман Садулаев ответил на вопрос: «Насколько вы согласны со своим героем в “Шалинском рейде”?»

«Г. С. Это мой персонаж, иногда я согласен с ним, иногда нет. Иногда он сам с собой не согласен. А еще, его взгляды претерпевают эволюцию. Мне кажется, это отличительная черта романа от произведений сериального типа: доктор Хаус в каждой серии в одном амплуа, а герой романа входит в повествование одним человеком, а выходит в финале другим. Мой персонаж с самого начала не любит “джихадистов”. Он хочет, чтобы было такое мирное спокойное государство, в котором люди могут жить, а участвовать ни в какой священной войне он не хочет, он по-своему прагматик и циник. У этой партии в романе постоянные конфликты с “шариатчиками”, которым только и нужна была война на уничтожение. В войну он был втянут, как и многие другие, против своей воли. И если Вы прочтете вторую часть романа, то узнаете, каким парадоксом для него всё закончилось».

Книга пути

Однажды Герман Садулаев оставил в своем Фейсбуке следующие строки:

каждый писатель всегда пишет книгу одну и ту же

даже звезды одинаково отражаются в луже

многоцветие неба теряется в отражении

хороший лук познается в плохом сражении

сердце солдата настроено на вражеские частоты

пока не умрешь никогда не узнаешь кто ты

каждый пишет мелом своей судьбы одну строчку

чтобы она стала книгой надо поставить точку.

По сути, в них зашифрована квинтэссенция его романа «Иван Ауслендер».

Брахман русской словесности описал медитативное движение по кругу. Герой мало чем отличается от персонажей предыдущих его книг. Офисным работником на некоторое время он становится позже, при смене социальных ролей, которые являются совершенно малозначимыми.

Герой этот – Иван Борисович Ауслендер, университетский преподаватель санскрита. На научном поприще и ниве преподавания он себя практически не проявил. Его фамилия переводится с немецкого как «иностранец», «чужак». Так он и воспринимает себя в этом мире, в котором он – странник и пришелец.

Автор отмечает, что будущее Ауслендера вообще «представляло собой чистую потенциальность». В романе описаны его различные социальные миссии: ученого, политика, бизнесмена и под занавес учителя. Социальные одежды меняются. Через них проявляется Иван Ауслендер, но в то же время в каждой из этих ипостасей он становился другим. Собственно, пойти в политику или бизнес – это примерно то же самое, что надеть костюм Губки Боба.

В политику Ауслендер попал случайно, тогда в стране кружил истерический «болотный» круговорот. Герой какое-то время послушно шел по этой стезе. Здесь он поймал особый фарт, горел азартом, что привлекало слушателей, которых был дефицит в университете.

Политика открылась для него с подачи товарища и коллеги по университету Рюрика Иосифовича Асланяна. Это яркий человек, блестящий американист с отличной родословной. В описании Асланяна угадывается фигура питерского филолога и писателя Андрея Аствацатурова: «Американист, большой знаток Генри Миллера», имел «богатую родословную и сумасшедшую популярность у юных филологинь» и «воплощал тип модного левого интеллектуала».

Когда Асланяна позвали в политику, он «перевел стрелки» на Ауслендера, так как сам считал, что «любой выбор ложен, а сама возможность выбирать иллюзорна, так в чем смысл и как эти кукольные выборы могут быть честными или нечестными? Марионетки в конечном итоге всегда выбирают очередного Карабаса-Барабаса; лучшее, что может сделать умный Буратино, – это порвать холст иллюзии в очаге каморки папы Карло и уйти за кулисы, где можно обрести внутреннюю свободу, свободу по ту сторону сцены».

Выбор ложен, и надо порвать «холст иллюзий»… В какой-то мере Асланяна можно назвать проводником Ауслендера в новый для него мир, по крайней мере благодаря ему стали эволюционировать представления героя. Он будто пробудил его от сна, показал перспективы для «чистой потенциальности».

Асланян знал, что политика, выбор – фикция. Дал возможность, чтобы в этом убедился и Ауслендер и у него открылись глаза на сцепления иллюзий. Его жизнь – комментарий, который вторичен, как и его рассуждения о природе власти.

Его жизни-комментарию также необходим комментарий, что и сделали последователи, развив его учение, о котором и сам Ауслендер не догадывался. Финал книги полностью отдан изложению «учения Веданты». В нем, кстати, также есть о подрыве собственных иллюзорных представлений: «никакой единой идеологии – а только методология абсолютного вопрошания об истине. Это чем-то похоже на терроризм, это и есть терроризм, акты подрыва иллюзорных представлений о жизни». В этом освобождение. Изложение этого «учения» – это комментарий к жизни Ауслендера.

Иван Ауслендер из «поколения паузы, поколения промежутка». Он находится в подмороженном состоянии, во льду, как сгусток потенциальностей, которые могут быть никогда и не реализованы.

У него и «детей не получилось, потому что любовь отморожена, в сердце замерзла любовь», отношения с женой также были далеки от идеальных, в них скорее царило отчуждение. Так во всем, пока Иван на время не загорелся политическим пламенем. Герой до поры – замороженный продукт, как и многие в этом мире, который всё больше подминает под себя вселенский ледник.

Ауслендер не был прирожденным политиком. Политика – это одна из возможных и бесконечных потенциальностей. Случайных.

Случай форматирует человека, выстраивает инерцию его жизненного пути. Поэтому периодически необходима встряска, открытые глаза. Хлопнуть дверью и уйти из университета, распрощаться с политической активностью, чтобы не увязнуть, окончательно не потерять себя, не нарядиться в одежды, делающие тебя иным. Не остаться пригвожденным к «холсту иллюзий», как бабочка. Необходимо пробуждение от иллюзий, от того, что ограничивает тебя, приписывает ту или иную социальную функцию, ставит рамки.

Иллюзии имеют свойство растворяться. В ином случае жизнь с ними превращается в затяжную болезнь. «Разбить все сияющие витрины на этой сияющей улице, уничтожить все барьеры и границы, разделяющие нас, мешающие нам понимать, что все мы – люди, все мы имеем одинаковые права на всё, что ни есть в этом мире», – размышлял Ауслендер перед витриной «Макдоналдса», символа иллюзорного мира, при этом желая «взорваться кометой, сияющим метеором, чтобы осветить тьму и раздвинуть холод». Бить он ничего не стал, просто прошел мимо. «Как всегда», – отмечает автор. По пути героя прилепинского романа «Санькя», разгромившего «Макдоналдс» вместе с товарищами, он не пошел.

Во всем этом есть отголоски и авторских впечатлений от похода в политику, которые привели Германа Садулаева на сентябрьские выборы в Госдуму 2016 года от КПРФ. Определенные иллюзии развеялись от столкновения с административным ресурсом и выборными технологиями, которые подгоняют всё под желаемый результат.

А пока было выступление на протестном митинге, от которого герой испытал воодушевление и экстаз. Затем он читал лекции в политклубе. Одна из них – на тему «сакральная власть».

Сакральность власти ставится героем в зависимость от ландшафта: «Там же, где ландшафты не освоены и не управляемы, где выживание и благополучие зависят от иррациональных причин, государственная власть сакрализуется».

Ауслендер рассуждает о том, что «власть происходит из жертвоприношения». Выборы – это имитация жертвоприношения. Не больше двух сроков. Но можно уйти, чтобы вернуться, воскреснуть, обрести сакральный статус.

Об этом же говорил сам Садулаев в своем знаковом интервью «Когда царя ведут на гильотину…». О жертве, предназначенной богам и поэтому обретшей сакральный статус, которая правила до поры, пока в состоянии урегулировать отношения с природой – так возникла власть: «Ведь сакральная власть была нужна людям не для того, чтобы урегулировать отношения внутри сообщества, а для того, чтобы урегулировать отношения с природой, с силами, которые могущественнее человека. В результате этого тождества жертвы с божеством и возникли привилегии» (http://admarginem.ru/etc/1714).

После этого первого выступления Ауслендер дискутировал с Асланяном на предмет необходимости царской власти для России.

«Этой страной невозможно управлять! Она неуправляема! Вернее, она всегда управляется сама, сама собой управляется. Слишком большая, пустая и разная! Заснеженная пустыня, по которой идет лихой человек! Идет и боится. Потому что другой лихой человек идет по его следу, а за сугробом в засаде сидит третий, который ждет их обоих, но чу, звенят колокольцы – едет на санях с мигалкой четвертый лихой человек, который схватит всех троих и отправит на каторгу, в землю еще более заснеженную и пустую, а такая в России всегда есть. И каждый прячет за пазухой свою краюху хлеба и свой кисет с табаком, и за сапогом у каждого – нож. Так какой тут консенсус? Какое умеренное насилие? Тут одно только может быть: царь. Чтобы решал вопросы с метелью и вьюгой, регулировал высоту сугробов, вовремя включал и выключал солнце. А со всем остальным народ как-нибудь сам справится. Всегда справлялся и теперь справится сам», – рассуждал Асланян, развивая тезисы выступления Ауслендера, комментируя их. По его словам, у царя есть сверхчеловеческая функция «устанавливать контакт со стихиями».

Потом в политической карьере героя было шествие, после выступления на котором его трясло от возбуждения. Дальше – сон: Ауслендер «стоял на деревянном помосте, перед ним был деревянный чурбан, а справа человек в красном колпаке с прорезями для глаз опирался на огромный топор». Ему сообщили, что он избран президентом. И осознание того, что «мы все умерли! Нас принесли в жертву!».

Игра в политику продолжалась до тех пор, пока он не понял, что никакой политической жизни нет и на самом деле всё это лишь большая иллюзия (об этом, собственно, и говорил еще в самом начале Асланян), то самое лишнее прибавление, которое отдаляет человека от счастья: «Я не вижу никакой политической жизни, в которой можно было бы участвовать. Нас принуждают выбирать между Шендеровичем и Соловьевым. Между Шендеровичем и Соловьевым я выбираю Шопенгауэра». Это был урок его пробуждения.

Ауслендер уходит из университета. Благодаря другу попадает в фирму, занимающуюся поставкой замороженных овощей из Индии (в совместном российско-индийском предприятии в свое время трудился и сам Герман, он пишет не только одну и ту же книгу, но и пишет ее о себе). Но об этом опыте мы помним из других романов Садулаева, которые повествуют о развитии идей одного и того же героя – их футляра.

Роман – эволюция теоретических представлений человека, их генезис, а вовсе не повествование о жизни Ивана Ауслендера.

В статье «Когда царя ведут на гильотину…» Герман сказал, что ему не интересны люди: «Да, я пишу не о людях, я пишу об идеях, как правило. Мне так интереснее писать, да и потом, для нашего времени это способ излагать философские системы. “Хочешь изложить философию – напиши роман”, не помню, кто именно это сказал, но это было сказано в ХХ веке».

Так и Ауслендер стал излагать свои представления, идеи, которые не являются уникальными, скорее вторичны, но ценны в качестве поиска иного себя. Выступления героя – это бессознательные попытки выйти за пределы своего я, попытки «придумать себе любую судьбу», прикоснуться к сверх Я.

«Всё в конечном итоге становится прозой. Всё проходит, остаются лишь книги. Хорошо, наверное, быть писателем! Можно из любой дряни сварить роман, приправив, как соусом, острой фантазией обыденность собственной жизни. А можно, наоборот, придумать себе любую судьбу, написать про это и словно бы прожить, и нет никакой разницы – было ли это взаправду с тобой или нет, если всё равно прошло и осталась только книга, остались слова и фразы, строчки и страницы романного текста» – так думал Ауслендер. После он изложил свои путевые заметки, а его записи на пальмовых листах стали основой учения, которое развили ученики.

До этого он, будучи санскритологом, не представлял, как можно «рассказывать что-то такое, о чем нет в пуранах, что не освящено традицией, и, следовательно, беззастенчиво лгать»…

Последняя лекция Ауслендера была о счастье. Прочитана в Женеве.

Он подошел к тому, что «чистое бытие есть чистое счастье»: «Просто быть – это блаженство. И не важно, в каком неудобстве находится твое тело, и без разницы, что о тебе думают или говорят другие люди. Просто существовать – это уже счастье».

К этому не надо ничего прибавлять: «правильное арифметическое действие для достижения счастья – это не сложение, а вычитание. Мы должны не прибавлять к себе то и это. Мы должны вычитать из себя лишнее. И когда мы вычтем из себя всё внешнее, временное, лишнее, когда останется только то, что невычитаемо, только чистое сознание, чистое бытие, оно и будет чистым блаженством»

Ауслендер осознал, что «этот мир лучший из возможных»: «Господи, прости меня за то, что я хулил Тебя. Ведь это Тебя я хулил, когда критиковал мир: я был недоволен своим телом, своей страной, своей женой, своим временем. Как я мог быть таким грубым и глупым, Господи? Ведь это всё – Ты. Ты – мое тело, моя семья, моя страна и мое время – тоже Ты. Как мог я не понимать, что у меня всё – самое лучшее?»

Понимание счастья – это и есть вера, без которой не стоит город, даже такой продвинутый для своего времени, как Мохенджо-Даро. О нем – «мультикультурном и толерантном» городе атеистов он рассказывал в лекции про «гибель цивилизаций». В ней герой книги доказывал связь «между упадком веры и гибелью цивилизации, любой цивилизации».

Верующие всегда побеждают. Вера преодолевает смерть. В ней сотериология, путь к счастью.

Через осознание этого Ауслендер стал учителем. От него отпали ветхие наносные ризы, такие как, к примеру, политика. Ученики и последователи на основе его высказываний, бесед, выступлений составили книгу. Иван Ауслендер ложится на операцию и, возможно, не проснется. Но это не важно, проснется или нет. Он уже другой. Его последователи еще после увольнения из университета придумали легенду, что он уехал на Гоа, где живет отшельником и пишет на пальмовых листьях, которые после выкидывает. Такими пальмовыми листьями, в том числе, были его социальные проявления: муж, университетский преподаватель, политик, сотрудник фирмы. Они исписаны, и он их выкинул.

Перед операцией, шансы удачного исхода которой минимальны, Ауслендер выпросил себе несколько минут (известен парадокс, что вся жизнь – длящееся последнее слово в ожидании приговора), и дальше пошло изложение книги «Шри Ауслендер. Веданта». Через нее он вкусил бессмертие. В книге он, или иной он, преодолевший себя, очистился от всего наносного, лишнего, достиг счастья, познав свою высшую сущность, самость. Стал отражением Бога, его образом и подобием.

В книге говорится о времени, вере, о цельности человека, преображенного верой: «Человек разумный есть по преимуществу человек верующий. Вера соединяет воедино сердце и разум. Вера создает человека из глины материи, вера и есть то самое волшебное дуновение, которое оживляет природу, а затем закругляет ее, делая самопознающей, исполненной духа и знания».

О безграничной истинной индивидуальности и об ограниченности и временности представлений человека о себе, о своих объективациях:

«У нашей индивидуальности нет «границы», но пока у нас есть физическое тело, нам кажется, что наша индивидуальность весьма конкретна, однако это всего лишь конкретность тела, ничего удивительного нет поэтому в том, что со смертью тела эта наша “конкретная” индивидуальность как бы умирает – потому что умирает представление о ней, потому что самой индивидуальности, или того, что мы считали своей индивидуальностью, никогда не было».

О том, что наше восприятие себя, бессмертие зависят от наших представлений. Сам человек моделирует мир вокруг себя, форматирует себя и создает свой во многом иллюзорный образ. Всё это зависит от представления, выбора между временным и вечным, тьмой и светом:

«Наше бессмертие зависит от того, с чем мы себя отождествляем. Что мы понимаем как свою индивидуальность. Если мы считаем себя телом, глиняной плошкой – мы умираем. Если мы считаем себя водой в глиняной плошке, умом – мы умираем. Если мы считаем себя солнечным зайчиком на воде, индивидуальным сознанием, то и тогда мы, хотя и не совсем умираем, но переживаем болезненное “переселение души”. Но если я понимаю себя как луч, то что может со мной произойти? Если я луч, если я эманация Абсолюта-солнца, то я вечен, вместе с солнцем. Таково заключение Веданты о метемпсихозе, переселении душ».

В учении, составленном на основе легенды, выдуманной судьбы Ивана Ауслендера: «Веданта – это зародыш в семени, конечная суть любой религии, очищенной от социальных функций». Кстати, придуманная версия, что герой из университета сразу подался в анахореты и живет в уединении в Индии, имеет такие же основания восприниматься реальной, как и политический вояж Ивана Борисовича, который состоялся благодаря Асланяну.

«Не то, что мните вы, природа…»

Человек окружен мнимостями, его представления о себе во многом из них состоят. Преодоление этих мнимостей есть путь. У Садулаева традиционно всё связано, всё переплетено. Причем не только в пределах одного текста, а во всех его произведениях. Система взаимосвязей уходит и за пределы видимого, объективной данности. Данность обманчива. В ней много искажений. Чтобы понять, надо уловить систему взаимосвязей. Герман погружается в изучение этих нитей, этих узлов.

В свое время Павел Флоренский для обозначения структуры мироздания использовал образ «луковицы», в которой «каждая оболочка есть слой живой». Или пальмовый лист, как в виртуальном Гоа у Ауслендера.

Флоренский считал, что реальность имеет двойное, двуслойное строение, она состоит из слитых воедино двух сторон: «реальной» и «мнимой» (чему соответствует «умное» и эмпирическое пространство); «переход от поверхности действительной к поверхности мнимой возможен только через разлом пространства и выворачивание тела через самого себя» (Павел Флоренский «Мнимость в геометрии»).

пока не умрешь никогда не узнаешь кто ты

каждый пишет мелом своей судьбы одну строчку

чтобы она стала книгой надо поставить точку,

– писал Садулаев в вышеприведенном посту в Фейсбуке. Через разломы мнимостей возможен путь к познанию своей самости, своей реальности.

В январе 2016 года Герман Садулаев в Северодвинске вместе с группой «Запредельное небо», в которой он солировал еще в девяностые, записал несколько песен. Одна из них – «Новая жизнь», ее можно послушать в Ютубе на канале группы (https://www.youtube.com/watch?v=HJFm9°5nJqQ):

Посмотри в глаза мои с верой,

Верой в избранный путь,

И с надеждой, что мы станем лучше —

Когда-нибудь.

Мы изучали так много карт,

И дорога определена.

Только это не прогулка —

Это война.

Лапы деревьев дрожат на весу,

Узкие тропы в темном лесу.

За спиною свистит и рыдает ад —

Иди, никогда не смотри назад.

А внизу разбитые крылья,

По дороге пламя и лёд,

Трудное время – страшно смотреть вперед.

Вот он, выход из круга,

И близко была подмога,

Ах, если б мы продержались еще немного.

Это душа встает ото сна,

В теплых глазах ее небо без дна,

Там, над облаками, новая жизнь —

Лети, никогда не смотри вниз.

Путь внутренний и путь внешний. Один по картам, и это «не прогулка – это война». Сзади «свистит и рыдает ад», туда не смотри. Дорога – «пламя и лед», под ней – «разбитые крылья». «Страшно смотреть вперед». Это круг. И ад, который был сзади, скоро может оказаться спереди. Это круг сна. Круг мнимостей. Две точки, которые закольцовывают круг: рождение и смерть. Выход – воскресение.

Когда душа «встает ото сна», обретается выход из этого круга и начинаешь смотреть в круг «теплых глаз», в которых «небо без дна», в которых вектор движения всегда вверх. Так достигается полет и осознание того, что «над облаками, новая жизнь». В эти глаза, в этот путь надо смотреть с верой. Тогда откроются облака и небо и никакого ада, войны, никакого «пламени и льда».

Вера – путь вверх. Она спасает. Человека, города, цивилизации. Без нее невозможно. Но и с ней очень сложно в мире мнимостей, условностей. Она практически невозможна, она – наперекор всему, противостояние логике мнимостей.

Другая песня, которую вновь вспомнил Садулаев, была записана в Северодвинске. Это «Черные реки» с припевом: «Черные реки под белым льдом, // Память хранит много скрытых ран…»

Тонкий слой льда – промежуток. По нему может катиться снежный шар и образовываться наледь – наше время. Под ним – темная река памяти. «Пламень и лед».

Этот белый лед – как «холст моей жизни», на котором Художник раскидывает краски, чтобы «нарисовать меня».

Сверху тоже река – небесная, отражающаяся в глазах. Ее прикрывают не лед, а облака. Необходима революция Буратино, проткнувшего «холст иллюзий» – льда, чтобы познать свободу и реальность, погрузиться в течение небесной реки.

В Архангельске Ауслендер любовался Северной Двиной – «двойная река, если перевести с санскрита»: «Река текла поверху, как и понизу. В небе, как на земле. И эта, земная река, белая во льду, была отражением той, небесной реки». Ее надо разглядеть.

В уже цитированном интервью «Когда царя ведут на гильотину…» Герман за несколько лет до написания романа всё рассказал о своем герое: «В моих текстах человек рвется к существованию. Я реалист в том смысле, что я беру своего героя таким, какой он есть. У него нет ярких чувств, именно потому, что он не вполне отождествляет себя с собой. Самосознание человека начинается со слов “я – это я”, а заканчивается – “я – это я”, но на совершенно другом уровне. Весь путь в этом и состоит. А человек в моих романах только ищет путь к себе. Например, Максимуса беспокоит Россия: он ищет землю, он ищет почву, свой исток, он ищет, куда воткнуть свой корень, где ему напитаться. И там, где он выходит в Хазарию, там он обретает себя. У него плохо получается, но ему даны дорожные указатели…

Жизнь человека имеет ценность, мужские принципы имеют ценность, семья, дети имеют ценность. Родина – это не абстрактное понятие из предвыборной кампании, я ногами каждый день по ней хожу. Жена – это не концепт. И Бог есть.

Может быть, людям так тяжело возвращаться в реальность именно потому, что она для них до сих пор местами ужасна. Они бы, может быть, и вернулись, если бы мир был сносен, но проблема в том, что он не будет сносен до тех пор, пока мы не вернемся» (http://admarginem.ru/etc/1714).

В финале книги Иван Ауслендер действительно мог бы сказать ««я – это я» на совершенно ином уровне. Он прошел путь к реальности.

Герман вновь и вновь описывает путь к небесной реке.

«каждый писатель всегда пишет книгу одну и ту же

даже звезды одинаково отражаются в луже», – написал он в Фейсбуке.

Важен путь:

Посмотри, как узки

Бриллиантовые дороги.

Нас зажали в тиски

Бриллиантовые дороги.

Чтобы видеть их свет,

Мы пили горькие травы.

Если в пропасть не пасть,

Всё равно умирать от отравы

На алмазных мостах

Через черные канавы.

Этот текст песни Ильи Кормильцева Герман часто вспоминает в своих произведениях.

В одном из интервью Садулаев говорил о Кормильцеве, о дружбе с ним: «Он был необыкновенным. Не просто человеком. Но кем-то большим. По таланту, по широте восприятия, по проникновению в суть. Он выделялся среди нас, земных. Был не от мира сего, но откуда-то свыше» (http://bolshoi.by/persona/pisatel-german-sadulaev-moya-zhizn-sploshnaya-mistika).

Там же он говорит, что сам из той же породы, но «мельче». Илья Кормильцев, который во многом дал жизнь его книге «Я – чеченец!», умер в лондонской больнице от рака. О посещении его могилы в Москве Герман пишет в рассказе «День, когда звонишь мертвым». Там он высказал всё, что не сообщил в несостоявшемся телефонном разговоре, когда Илья еще был на больничной койке. Теперь он «вырвался» и находится в другом месте, где вечен. Этот «абонент вне зоны действия сети».

Примерно схожее произошло и с Ауслендером. Он лег на операцию, а после осталась только книга, составленная учениками, – его «бриллиантовые дороги». Он стал святым и праведником. Его новое «я», ставшее большим, чем был он до этого, когда примерял то одни, то другие одежды.

Если в пропасть не пасть,

Всё равно умирать от отравы…

«Как учил Кастанеда, от биографии надо избавляться. Так ли важно помнить, как называлась твоя первая книга? Тем более что вряд ли от меня останутся целые книги, но вот отдельные цитаты – точно. Причем они будут гулять и приписываться самым разным персонажам. Я думаю, одни мои цитаты припишут Будде, другие – Уинстону Черчиллю. Ведь после стирания биографии надо стереть собственную личность», – сказал Герман во время встречи со студентами СПбГУ (http://www.online812.ru/2015/04/23/013). Это и произошло с Иваном Ауслендером.

«Пока не умрешь никогда не узнаешь кто ты…»

В знании смерти – оптимизм и свет.

Герман Садулаев пишет о настоящем чистом счастье, об избавлении человека от пут иллюзий, о пути его к самому себе. Далеко не каждый готов всё это воспринимать.

Путы иллюзий и идеологическая заряженность делает свое дело. Человек совершает движение, обратное пути Ивана Ауслендера. Обволакивает себя лишним, кутается в ветхие ризы иллюзий. Удаляется от понимания счастья. Теряет себя, сворачиваясь в чистую подмороженную, ледниковую потенциальность. Надевает костюм Губки Боба. Готов даже устроить цепь жертвоприношений, превратить мир в осколочную повесть. Делает всё, чтобы не быть собой. «Каждый катится в ад своею собственной дорогой», – написал Герман, идя войной против национализма, разрывающего общность на осколки.

Он добрый, но иногда пишет злое, потому как иначе до людей не достучаться, и они, погружаясь в иллюзии, впустят зло. Поэтому Герман Садулаев периодически и вызывает огонь на себя. Он отлично видит, понимает и различает личины зла. Он не имеет права молчать, как в случае с обличением нацизма – абсолютного зла. Поэтому он и эссе, посвященное этой теме, назвал «Моя борьба».

Герман пишет свои «Ругон-Маккары» идей. Строит дом, город, уничтоженные осколками.

«Я хочу показать небольшую группу людей, ее поведение в обществе, показать, каким образом, разрастаясь, она дает жизнь десяти, двадцати существам, на первый взгляд глубоко различным, но, как свидетельствует анализ, близко связанным между собой» – с этой фразы начинается знаменитый цикл Эмиля Золя. Только Герман показывает не людей, а идеи.

В финале всех романов Золя – «город основан», а герой «испустил дух, вступил в поток мировой любви, вечной жизни».

В этом домостроительстве Герман не один – все четверо строят дом-город на развалинах, на осколках.

Эпилог

Полк отечественного духа

Как-то в «Литературной России» Светлана Василенко вспоминала мои слова на открытии одного из Форумов молодых писателей в Липках (http://www.litrossia.ru/archive/item/4715-oldarchive). Тогда я говорил, что здесь нашел «своих друзей, писателей-единомышленников: Захара Прилепина, Романа Сенчина, Германа Садулаева, Сергея Шаргунова». Друзья находились в зале. По словам Светланы, все они «представляли довольно-таки внушительную группу крепких мужчин, державшихся всюду вместе. Хотя поодиночке каждый из них как писатель мне симпатичен, их суровое демонстративное единство меня несколько напугало».

Чтобы избавиться от испуга и трепета, Василенко приводит «байку о Натали Саррот», которая приезжала в начале перестройки в Москву. Ей задавали вопросы о том, как хорошо она знает других основоположников «нового романа». Оказалось, что никогда с ними не встречалась и вообще не знакома. Саррот якобы заключила, что это направление «основали критики», которые связали их романы в одно течение.

О чем всё это говорит? Лишь о том, что настоящие писатели чувствуют пульс времени, его дыхание, слышат голос. И не важно: знакомы они друг с другом или нет.

Каждый сам по себе и все вместе. То соединяющиеся, то расходящиеся, но чувствующие этот пульс и дыхание.

Кто-то видит в этом «суровое демонстративное единство», кого-то это пугает. Как всё новое. Кто-то – общность, противостоящую распаду.

Все они левые. Все – с простыми людьми, с народом. Это не поза. Это жизнь. Русские люди за длинным столом. Стол этот начинается издалека из традиции отечественной культуры, литературы и не завершается на них. Он уходит в перспективу, в ожидание новых соратников-собеседников.

Юных, злых, левых. («Юный, злой, левый» – авторское название прилепинского сборника публицистики «Летучие бурлаки»).

Марш, марш левой.

Это уникальное поколение, выросшее на разломе, но не впитавшее эту разрушительную стихию, а исторгнувшее ее.

Кучу времени спорили, тонны статей написали по поводу: что такое «новый реализм». Жизнь всё расставила по своим местам и дала ответы.

Реализм толкнул Сергея Шаргунова на штурм политики и не просто ради собственного тщеславия и самовыражения, но чтобы помогать на депутатском поприще конкретным людям, простым, обездоленным.

Захара Прилепина привел на Донбасс. Туда, где сейчас передовая реальности. Спасать людей. Где еще должен быть новый реалист, воин? Реализм привел к преодолению ложного и навязанного утверждения, что художник должен быть всегда в оппозиции к власти. Он должен быть со своим народом, со своей страной.

Сейчас передовая – простой человек.

С ним и Герман Садулаев, вскрывающий суть капиталистических ядов и вируса национализма. С ним Роман Сенчин, с искренней болью говорящий о «зонах затопления», которые возникают в стране и в сердцах людей. Он до сих пор не утратил надежду, что «произведением литературы можно что-то изменить в общественной, политической жизни» (https://openrussia.org/mobile/media/703921).

Всё это и есть реализм.

Литература в «нулевое» десятилетие прошла большой путь к преодолению ограниченности, односторонности, келейности, локальности. Она устраняет свой внутренний провинциализм, перестает быть блюдом «на любителя», для поклонников экзотики. Из состояния полной разрозненности она объединяет общекультурное пространство, становится фактом русской литературы, которая всегда была вписана в общемировую культуру.

Литература избавляется от вирусов разделения и энергий распада. В свое время букеровский лауреат Елена Чижова отметила, что главной чертой отечественной общественной мысли является раскольничество, так повелось со времен Петра Первого. Она считает, что сейчас можно наблюдать новые формы раскола, идеологического размежевания. Причина раскола опять же в двух разных народах в одном: «Из поколения в поколение мы словно имеем дело с двумя разными народами, волею судеб сосуществующих на одном имперском пространстве: российское общество рассчитывается “на первый-второй” и расходится по разным, но неизменно враждебным друг другу лагерям» («Либерализм: взгляд из литературы»). Этот раскол активно и последовательно навязывался обществу, производя пустоту.

«Пустота агрессивна, – писал Дмитрий Лихачев в статье «Агрессивность бездуховности». – Она угрожает лопнуть с треском, иногда даже с опасностью для окружающих…» Была осмыслена угроза, исходящая от этой пустотности.

Важно, что поколение принесло с собой ощущение ценности настоящего. Осознание, что история – не где-то в прошлом, в сундуках и чуланах, а творится каждый день, здесь и сейчас. Через свой реализм, пусть даже без эпитета «новый», оно открыло борьбу за настоящее и заявило посыл конструирования будущего.

Роман Сенчин до сих пор сетует на то, что в литературе «настоящего очень мало»: «Не освоено почти ничего. Даже 90-е показаны настолько однобоко, что создать более или менее полную картину о них по произведениям литературы невозможно». Сенчин постоянно указывает на дефицит современности в литературе. И что в итоге? Наше время может оказаться белой точкой истории, неосмысленным периодом, а значит, и теряется возможность, что-то в нем изменить (https://openrussia.org/mobile/media/703921).

«Искусство – цветущий беспрепятственно и дико куст, где и шип зла, и яркий цветок, и бледный листок» – написал в 2001 году в своем манифесте «Отрицание траура» Сергей Шаргунов. Дикий куст и есть мерило эстетического нашего поколения. Под сенью этого куста и прошло во многом романтическое десятилетие расстановки сил, подготовки к старту, марш-броску. К всплеску традиционной русской литературы в новом. Эти всплески «нового» происходили регулярно в истории отечественной литературы последних веков, в них – дыхание легких культуры.

«Новая литература» – это Ломоносов, укорененный в традиционную отечественную культуру, связанный со старообрядчеством, впитавший в полной мере современную ему западноевропейскую культуру.

«Новая литература» – это «француз»-вольнодумец Пушкин, медленно, но верно подходящий к живому переживанию Православия.

«Новая литература» – это юная Анна Ахматова, которая в одном стихотворении интуитивно представила мистическую практику исихазма.

Каждый новый век русской литературы дарит нам подобную симфонию. И потенциал к этой симфонии я вижу в своем поколении, появившемся на сломе эпох. Талантливое в частностях, но гениальное в своем разноплановом дискуссионном единстве. Оно взрыхлило литландшафт, напитало его воздухом, свежими силами, своим оригинальным знанием о простой жизни, своим «человеческим документом». И литература действительно оживилась, она начала напитывать смыслами наше «сегодня».

Важно преодоление переходности, рубежности, подвешенности в неопределенном пространстве и времени, а соответственно общественного нигилизма по отношению к настоящему. «Новый реализм» выстраивает общую культурно-историческую прямую, выпрямляя тот провал, в который мы скатились в нашей новейшей истории.

Переходное время – это ведь некая эклектика, смешение языцев, потеря четкой ориентации, часто соединение несоединимого. Литература моего поколения взывает к преодолению этого мировоззренческого хаоса «ни то ни се», состояния лермонтовского паруса – белой точки на белом листе бумаги, – к выстраиванию аксиологии. Это не смех, не игра, не кривлянье, не скоморошество, а серьезный и часто нелицеприятный разговор, это предъява времени, современникам и себе.

Собратья срывают ветхие ризы, обличают миражную реальность. По сути, они занимаются тем, что настырно и целеустремленно очищают драгоценный металл от жуткого окисления, черноты. Это ручная работа, требующая большого труда, смелости и упорства, которая лишена какого-либо траура и кликушества, представляет собой движение по пути к свету.

Литература в России всегда была больше чем вид искусства, она вышла из веры и всегда плотно с ней связана. Это осознание «больше чем» надо поддерживать, следует сохранять планку. Хотя очень много соблазнов плюнуть на всё и заявить, что литература никому и ничего не должна. Так многим легче, вольготнее и приятнее. Но в том-то и дело, что в России она именно что должна. В этом долге и состоит ее сила.

Герои моей книги «Четыре выстрела» знают об этом долге и наследуют его.

Сегоня есть ощущение, что та отечественная литература, которую у нас принято называть «великой», уже стала для нас своеобразной античностью. Что есть не просто временная дистанция, а коренной водораздел. Преодолеем ли мы его или лишний раз докажем, что наследуем лишь по праву рождения. Встанем в ряд с другими наследниками великих цивилизаций, которые походят скорее на пигмеев. В мире великанов остались исключительно лилипуты. Подобный пессимизм всегда будет присутствовать, потому как современность, как правило, воспринимается за ущербное время, которое еще ничего не доказало, не оправдало себя. Наследники лишь растрачивают полученное наследство.

Льва Толстого «и впредь будут помнить, но, наверное, уже отдельно от России, от русской литературы. Кто сегодня помнит, что Португалия была великой морской империей? Хоть имя Магеллана на карте живо… Нынешняя русская литература маленькая и слабая – “местечковая”. Она не интересна никому, кроме себя самой, не только в мире, но и у нас в стране», – высказался литературный критик Лев Пирогов. А всё потому, что в современной литературе «нет жизни страны. Нет жизни простых людей, которых раньше именовали людьми труда. Не только изображения труда нет (спросите у московских детей, какие рабочие профессии они знают, кроме дворников и дорожных ремонтников), но жизни тех, кто этим трудом занимается – их чувств, их миропонимания, их чаяний, их жизненных ценностей» (http://vz.ru/opinions/2017/1/17/853710.html).

Вот и Герман Садулаев ему вторит в одном из интервью: «Современный российский писатель несет на себе рюкзак ответственности и полномочий “русского писателя”, оставшийся нам от веков девятнадцатого и двадцатого. Но мы карлики. Нас за этим рюкзаком и не видно».

Пусть так. Пусть мы карлики, пусть у нас есть большие перспективы и опасности замкнуться в своей «местечковости» и стать глухим эхом гимна русской литературы. Пусть так, гарантий не даст никто. Но даже в том, что карлик несет огромный рюкзак – в этом есть надежда. В своей книге мне именно хотелось показать, что мы имеем дело не с карликами, что линия великой русской литературы не прервалась и вопрос наследования вовсе не закрыт.

«Русская литература встает из гроба» – так отреагировал в феврале 2016 года Александр Проханов на известие о том, что Захар Прилепин стал офицером армии ДНР. «Но нет конца истории, нет конца русской литературе. Она прорвалась из-под каменных плит, куда ее затолкали либеральные победители. Они натянули целлофановые мешки на головы всех русских писателей, шельмовали их, называли фашистами, отказывали в публикациях, замалчивали, хохотали над всеми святынями, над идеальной русской мыслью и русской душой. Предлагали вместо Литературы Откровения литературу низменных страстей, сардонического сатанинского хохота, литературу синюшней болотной гнили и распада, литературу смерти», – пишет Александр Андреевич.

Если говорить об общем ощущении, то оно сходно с тем, которое представлено в финале произведения Всеволода Вишневского «Мы, русский народ»: «Шла пехота народа, который веками мятежно гремел, добывая себе и другим свободу и не отрекаясь от нее ни на плахе, ни на костре. Шли праправнуки Степана Разина и Пугачева, шли потомки декабристов, шли братья Коммуны, шли люди, которые в огромной истории своей пережили и поражения, для того чтобы больше их не знать. Шел здоровый народ, народ-страстотерпец, народ-победитель, великий и гениальный».

Полк собирания русской истории, русской цивилизации и отечественного духа. В этом, а не в расколе, не в распаде суть. Надежда и будущее.

Content

Андрей Рудалёв
Четыре выстрела. Писатели нового тысячелетия

Введение Преодоление раскола

Глава первая Светлый писатель Роман Сенчин

Избавиться от чужого

Застрельщик «нового реализма»

Пластмассовый мир победил

Алиби из темного угла

Девяностые

Сегодня как завтра

Мертвые воды современного потопа

Параллельные прямые

Глава вторая Айсберг «Сергей Шаргунов»

Русские мальчики

Начало пути

Антиисповедь страсти

Тропа воина

Вонзать в читателя новое

Манифест «нового ренессанса»

Испытание чудом

Встреча с политикой

Беги, Серега, беги!

Клубок смерти, расплетенный в жизнь

Пароль – «Девяносто третий»

Наслаждение Катаевым

Глава третья Воин света Захар Прилепин

Очаровывающий странник

Прилепин… дальше матерно

Линия родства, составляющая мужчину

Поедая собственную душу

Письмо писателя вождю

«Пора валить»

Дух Иосифа Волоцкого

Символическая модель изнанки души

Томография внутреннего человека

«Обитель»: между ангелами и бесами

Роман о голом человеке

Искусство слышать рифмы жизни

Глава четвертая Бриллиантовые дороги Германа Садулаева

Брахман с советским паспортом

Критическая масса

Игры закончились

Современная демонология

«Оказывается, чеченцы умеют говорить…»

Цепь чудовищных жертвоприношений

Книга пути

Эпилог Полк отечественного духа