де Виган Дельфин

Преданность

Преданность: [роман]

Дельфина де Виган

Les Loyautés

Delphine de Vigan

Преданность.

Невидимые узы, связывающие нас с другими людьми — и мертвыми, и живыми… Обеты, данные шепотом и откликающиеся потом неведомым эхом, безмолвная верность, уговор — чаще всего с самим собой, и выполнение приказов, которые никто не давал, и долг, прописанный на скрижалях памяти.

Законы детства, спящие в глубине взрослых тел, идеалы, во имя которых мы не сгибаемся перед силой, опора, которая позволяет выстоять, неписаные принципы, которые сковывают нас — и держат, как каркас. Наши крылья и вериги.

Взлетная полоса для разгона — и траншея, в которой вязнет мечта.

ЭЛЕН

Я решила, что мальчика бьют, — как-то сразу об этом подумала, может не в первые дни, но вскоре после начала занятий. Было в нем что-то такое — в походке, в поведении, в уклончивом взгляде, — уж я-то умею это распознать, знаю наизусть: такая привычка не выделяться, сливаться с фоном, не засвечиваться. Только меня не проведешь. Мне самой в детстве побоев выпало немало, и я скрывала их как могла, — так что ситуация знакомая. Я говорю «мальчик», потому что, ей-богу, иначе и не скажешь, — вы представляете, какие они в этом возрасте: волосы мягкие, совсем девчачьи, голос просто как у Мальчика-с-пальчика, движения еще так робки и нерешительны, а как они таращат глаза, когда удивляются, или прячут руки за спину, когда их кто-то отчитывает, и вроде крепятся изо всех сил, а губа вдруг задрожит, — ну так бы и простила им все авансом, раз и навсегда. Хотя несомненно, что именно в этом возрасте они могут по-настоящему наломать дров.

Через несколько недель после начала занятий я пошла к директору — поговорить насчет Тео Любина. Мне пришлось несколько раз объяснять, в чем дело. Нет, следов побоев не видно, он ни в чем таком не признавался, но что-то в поведении ученика настораживает, какая-то отчужденность, замкнутость, уклончивость, стремление не привлекать внимания. Господин Немур усмехнулся: не привлекать внимания? Да разве полкласса не ведет себя так же? Да, конечно, я понимала, что он имеет в виду: згу их манеру сидеть пригнувшись, чтобы не заметили и не вызвали отвечать, или уткнуться носом в сумку и нашаривать там неизвестно что, или внезапно разглядывать крышку стола так, словно от этого зависит экономическое будущее региона. Этих-то я вычисляю, даже не глядя в их сторону. Но тут совсем-совсем другое. Я спросила, что известно про ученика, про его семью. Наверняка можно найти какие-то сведения в личном деле, какие-то замечания, характеристики предыдущих учителей. Директор еще раз, более внимательно просмотрел комментарии к годовым и четвертным оценкам, и действительно, некоторые преподаватели отмечали в прошлом году его молчаливость, закрытость, нежелание идти на контакт, но ничего больше. Он зачитал мне эти замечания: «ученик — явный интроверт», «хотелось бы большей активности на уроке», «хорошие отметки, но ученик слишком замкнут» — и дальше в том же духе. Родители в разводе, он живет по очереди с матерью и с отцом — банальнейшая ситуация. Директор спросил, общается ли Тео с другими мальчиками из класса, — этого я отрицать не могла, эта парочка вечно шастает вместе, вот уж точно нашли друг друга, у обоих ангельские личики, волосы одного цвета, одинаково светлая кожа, ну просто близнецы. Я наблюдаю за ними в окно, когда все выходят на перемене во двор, они словно единый организм — боязливый, неприрученный, как будто медуза, которая разом сжимается, как только ее тронешь, и снова расплывается, когда опасность минует. Тео улыбается очень редко и только тогда, когда он вдвоем с Матисом Гийомом и никто из взрослых не вторгается в их периметр безопасности.

Единственное, что привлекло внимание директора, это заключение медсестры в конце прошлого года. Ее справка не фигурировала в личном деле ученика, но Фредерик посоветовал мне на всякий случай сходить в медкабинет. Тео в конце мая попросил разрешения выйти из класса. Сказал, что у него болит голова. Медсестра отмечает его уклончивые ответы и противоречивые симптомы. Она обращает внимание на то, что у него красные глаза. Тео ответил, что он часто долго не может заснуть, а иногда не спит почти до утра. Внизу страницы она пометила красной ручкой: «ослабленное здоровье» — и вдобавок подчеркнула тремя красными чертами. А потом наверняка закрыла медкарту и убрала ее в шкаф. Расспросить медсестру не было возможности, потому что она уволилась из школы.

Не будь этого заключения, мне бы ни за что не добиться, чтобы Тео вызвала новая медсестра.

Я поговорила об этом с Фредериком, и тот явно забеспокоился. Он сказал, что мне не стоит принимать все так близко к сердцу. Он говорит, у меня усталый вид и я все время на взводе — он именно так выразился, — и я сразу вспомнила про нож, который отец держал в ящике на кухне — кто угодно мог взять, — он был с выдвижным лезвием, и отец, когда нервничал, все время автоматически нажимал на стопор, нож щелкал и выскакивал.

ТЕО

Как будто накатывает горячая волна, — ему трудно описать, что происходит: волна обжигает и возносит, это одновременно боль и исцеление, такие минуты можно пересчитать по пальцам одной руки, и, наверное, это как-то называется, только он не знает как, — есть какое-нибудь слово в химии или физиологии, которое выражает силу и интенсивность происходящего, что-то вроде сгорания, или взрывной силы, или отдачи. Ему двенадцать с половиной лет, и если бы он откровенно отвечал на вопросы, которые задают взрослые, все эти «кем бы ты хотел стать?», «чем ты увлекаешься?», «что тебе интересно в жизни?», если бы он не боялся, что тут же рухнут последние его жизненные опоры, он бы без колебаний ответил: мне нравится ощущать, как по телу расходится спиртное. Сначала попадает в рот, мгновение — и гортань принимает жидкость, и потом еще несколько долей секунды — и тепло льется в желудок: он мог бы прочертить маршрут пальцем. Ему нравится густая волна, которая гладит его по затылку и расползается по рукам и ногам, как наркоз.

Он отхлебывает из горлышка и закашливается. Сидящий напротив Матис смотрит на него и смеется. Тео вспоминает дракона из книжки с картинками, которую мать читала ему в детстве, у него было гигантское туловище, маленькие глазки-щелочки, словно прорезанные перочинным ножом, и открытая пасть с клыками острее, чем у злой собаки. Хорошо бы стать такой огромной зверюгой с перепончатыми лапами, чтобы раз дыхнуть и все спалить. Он набирает воздуху, снова подносит бутылку к губам. Спиртное льется в горло и оглушает, и он пытается мысленно проследить его путь; перед глазами встает схема, которую госпожа Де-стре раздавала им в классе: «Напиши название каждой части, покажи маршрут яблока по пищеварительному тракту и укажи, какие органы принимают участие в усвоении пищи». Образ вызывает улыбку, и он пытается переиначить его по ситуации: «Опиши путь водки, отметь цветным карандашом, рассчитай время, необходимое, чтобы первые три глотка попали в кровь…» Он хихикает себе под нос, и Матис тоже смеется, потому что другу смешно.

Через несколько минут в мозгу у Тео что-то взрывается, словно вышибают дверь ударом ноги, ветер несет облако пыли, и возникает картинка салуна на Диком Западе, створки двери со стоном подаются и отлетают в стороны. Мгновение, и он ковбой в остроносых сапогах со шпорами, он идет в полумраке салуна к бару, и звездочки глухо царапают доски пола. Он идет к стойке и заказывает виски, и все остальное как будто вычеркивается, отменяется — и страх, и воспоминания. Когти неясыти, все время сдавливающие грудь, наконец разжимаются. Он закрывает глаза: все смыто. Да, теперь опять можно жить.

Матис берет у него бутылку и подносит к губам. Теперь его черед. Водка плещет мимо рта, прозрачная струйка течет по подбородку. Тео протестует: что внутрь не попало, не считается. Выплюнуть нельзя. Тогда Матис глотает залпом, слезы наворачиваются на глаза, он кашляет, зажимает рот ладонью; секунду Тео кажется, что друга сейчас вырвет, но через несколько секунд Матис уже хохочет — безудержно и громко. Тео быстро зажимает ему рот, заглушая смех. Веселье прекращается.

Затаив дыхание, они замирают и прислушиваются, с опаской подстерегая шум вокруг. Где-то далеко бубнит преподаватель — кто именно, не угадать, — это монотонный поток речи без единого четкого слова.

Они в своем тайнике, в убежище. Здесь — их территория. Под лестницей, которая ведет вниз в школьную столовую, они нашли пустое пространство площадью в один квадратный метр, где почти можно разогнуться и встать в полный рост. Чтобы перекрыть доступ, нишу загородили шкафом, но если постараться, то под ним можно пролезть. Главное — выбрать момент. Надо спрятаться в туалете и дождаться, пока все классы вернутся с большой перемены на уроки. Подождать еще несколько минут, пока уйдет дежурный преподаватель: в начале часа он следит, чтобы ученики не шлялись по коридорам.

Каждый раз, когда им удается протиснуться за этот шкаф, они констатируют, что счет идет на миллиметры. Еще несколько месяцев — и они сюда не пролезут.

Матис протягивает бутылку.

Сделав последний глоток, Тео облизывает губы: ему нравится соленый, металлический привкус, который надолго остается во рту, иногда — на несколько часов.

Расставив большой и указательный пальцы, они пытаются определить количество выпитого. Несколько раз перемеривают: оба не могут приложить пальцы к бутылке и потом не сдвинуть, и не могут удержаться от гогота.

Они выпили гораздо больше, чем в прошлый раз. А в следующий раз выпьют еще больше.

Это их уговор, их тайна.

Матис забирает бутылку, заворачивает в бумагу и засовывает к себе в рюкзак.

Каждый берет по две подушечки жевательной резинки «Airwaves» со вкусом мяты и лакрицы. Старательно пережевывают, чтобы запах разошелся, гоняют жвачку по рту: только этот вид способен замаскировать запах. Ждут удобного момента, чтобы выбраться.

Когда они встают, ощущения меняются. Голова Тео качается взад-вперед, но не очень заметно.

Он на цыпочках идет по уплывающему ковру с геометрическим орнаментом, он словно бы вышел из собственного тела и шагает рядом, ведя себя за руку. Звуки коллежа едва доходят до сознания, приглушенные какой-то невидимой губкой, которая его защищает.

Ему хотелось бы как-нибудь, в будущем, потерять сознание. Совсем.

Погрузиться в гущу опьянения, уйти с головой, отгородиться, отключиться на несколько часов или навсегда, — он знает, что так случается.

ЭЛЕН

Я не могу помешать себе наблюдать за ним. Я прекрасно сознаю, что мое внимание возвращается к нему постоянно. Я заставляю себя смотреть на других, по очереди обводить взглядом всех, пока я что-то рассказываю, а они слушают или когда в понедельник утром пишут проверочную работу. Как раз в этот понедельник я увидела, что он вошел в класс еще бледнее, чем обычно. Похоже было, что парнишка за все выходные не сомкнул глаз. Делал он все то же, что и остальные: снял куртку, отодвинул стул, положил рюкзак на стол, расстегнул молнию, достал классную тетрадь, — даже не сказать, что он выглядел как-то заторможеннее или, наоборот, суетливее, и все равно я видела, что он на пределе. В начале урока мне показалось, что он засыпает, с ним такое уже случалось раз или два с начала года.

Позже, когда я в учительской заговорила о Тео, Фредерик безо всякой иронии возразил мне, что он такой не один.

Они теперь столько времени проводят за всякими гаджетами! Да мы, если будем переживать из-за каждого сонного ученика, замучаемся докладные писать. Так что синяки под глазами — не аргумент.

Это иррационально, я знаю.

У меня нет никаких фактов. Вообще ничего. Фредерик пытается как-то умерить мое беспокойство.

И нетерпение. Медсестра сказала, что вызовет его. И она это сделает.

Вчера вечером я пыталась объяснить себе это чувство надвигающейся опасности, которое гложет меня уже несколько дней, словно начался финальный отсчет, словно кто-то неизвестный поставил счетчик и драгоценное время уходит, а мы не слышим тиканья и беззвучно сдвигаемся шаг за шагом к чему-то безумному и немыслимому по силе воздействия.

Фредерик добавил, что у меня усталый вид. Он сказал: «Тебе бы самой отдохнуть».

Сегодня утром я продолжаю рассказ про работу органов пищеварения. Тео вдруг как-то приосанился и стал слушать с большим вниманием, чем всегда. Я нарисовала на доске схему поглощения жидкостей, он необычайно прилежно перерисовал ее в тетрадь.

По окончании урока, когда он мимо меня шел к дверям, мне ужасно захотелось удержать его, я тронула его за плечо, чтобы привлечь внимание, и сказала: «Тео, пожалуйста, задержись на минутку».

Тут же вся группа стала возмущенно роптать: с чего это задерживать ученика без явной причины, ведь за предыдущий час занятий он не давал никакого повода? Я ждала, пока все выйдут. Тео стоял и смотрел в пол. Я не знала, что сказать, но идти на попятную казалось невозможным, надо было найти какой-то предлог, вопрос, не важно что. И что на меня нашло? Наконец за последним учеником закрылась дверь (конечно, то был Матис Гийом), а я так ничего и не придумала. Молчание продолжалось несколько минут, Тео упорно рассматривал кроссовки. А потом он поднял голову и, кажется, впервые посмотрел по-настоящему, не сквозь, а на меня. Он смотрел в упор, молча, я никогда не видела у мальчика его возраста такого напряженного взгляда. Его лицо не выражало удивления или нетерпения. Его взгляд ни о чем не спрашивал, словно это совершенно нормально — стоять и молчать, словно все это было прописано заранее, неизбежно, очевидно. И так же очевиден был тупик, в котором мы оказались, невозможность сделать еще хоть шаг, хоть какую-то попытку. Он смотрел на меня, словно понимал, что именно толкнуло меня задержать его, и словно бы так же четко понимал, что дальше я пойти не смогу. Он как будто знал, что я чувствую.

Он знал, что я знаю и что ничем не могу помочь. Вот что я подумала. И у меня внезапно перехватило горло.

Не знаю, сколько времени это продолжалось, в голове толпились слова: «родители», «дом», «устал», «расстроился», «что сдобой?», но ни одно из них не складывалось в вопрос, который я могла бы произнести.

Наконец я все же улыбнулась и выговорила — не своим голосом, а каким-то незнакомым мне нерешительным тоном:

— Ты эту неделю у кого: у отца или у матери?

Он замялся, но потом ответил:

— У отца. То есть до вечера.

Он взял рюкзак и закинул на плечо, подавая таким образом сигнал к уходу, который на самом деле давно пора было подать мне самой. И пошел к двери.

Прямо перед тем, как покинуть класс, он обернулся ко мне и сказал:

— Но если надо поговорить с родителями, придет мама.

ТЕО

После уроков он десять минут слонялся перед коллежем, потом пошел к отцу забрать свои вещи. Шторы так никто и не раздвигал. Он просто зажег свет в кухне, чтобы виден был путь в его комнату. Проходя через гостиную, он услышал странный шум, вроде глухого потрескивания: где-то билось насекомое. В темноте он пытался определить, откуда идет звук, пока не понял, что с утра не выключено радио, просто звук так приглушен, что слов не разобрать.

Каждую пятницу один и тот же ритуал: собрать всё — одежду, кроссовки, все книги до единой, все папки и классные тетради, ракетку для пинг-понга, линейку для черчения, кальку, фломастеры, ватман для рисования. Только ничего не забыть. Каждую пятницу, навьюченный как мул, он перекочевывает из одного дома в другой.

В вагоне метро на него смотрят: наверное, люди боятся, что он упадет или пошатнется — худенький мальчик с грудой полиэтиленовых мешков. Он сгибается, но не сдается. Отказывается сесть.

В лифте, прежде чем ступить на другой берег, он ставит груз на пол и наконец дает себе передышку.

Вот что ему приходится выполнять каждую пятницу, примерно в одно и то же время: переходить из одного мира в другой, без мостика и без поводыря. Две замкнутых вселенных без единой зоны пересечения.

Восемь станций метро — и совсем иная культура, иные нравы, иной язык. У него только несколько минут на акклиматизацию.

Когда он открывает дверь, на часах 18:30, мать уже дома.

Она сидит на кухне, режет ломтиками овощи какой-то загадочной формы, — хочется спросить, как они называются, но сейчас не время.

Она смотрит на него, изучает, беззвучно сканирует, просвечивает, у нее глаз как радар, это сильнее ее. Она принюхивается. Она неделю не видела сына — и никаких объятий, она ищет следы того и сильно боится обнаружить, — это след врага.

Какая мерзость: он пришел оттуда. Тео очень быстро угадал ее чувства — по той явной настороженности, с которой она встречает его по возвращении от отца, по тому, как она невольно отшатывается, отвергает его.

Но чаще всего, даже не поздоровавшись, она говорит: «Иди в душ».

О днях, проведенных у отца, не упоминается. Это наглухо закрытый пространственно-временной зазор, его как будто не существует. Он знает: она ни о чем не будет спрашивать. Не спросит, как прошла неделя, все ли у него в порядке. Не спросит, хорошо ли он спал, что делал, с кем встречался. Жизнь пойдет своим чередом с того же места, на котором остановилась неделю назад, словно ничего не было и не могло случиться. Неделя, вычеркнутая из календаря. Не будь у него ежедневника, где он аккуратно, по дырочкам, обрывает уголок страницы в конце каждого прошедшего дня, Тео бы усомнился, что в действительности прожил эту неделю.

Он снимет с себя одежду и положит в грязное, все вещи без исключения, он увяжет их в отдельный пластиковый пакет, потому что она запрещает смешивать их с другими. Под душем горячая вода смоет ненавистный ей запах.

Еще несколько часов после возвращения она будет следить за ним с тем же злобным видом, которого она даже не осознает, зато он изучит досконально это выражение лица — ищейки, следователя, инквизитора. Ибо она без устали выискивает в сыне, которому нет еще и тринадцати, малейший жест, интонацию, позу мужчины, которого она теперь не называет по имени. Всякое сходство — реальное или мнимое — выводит ее из себя и требует немедленного отпора, и незамедлительно искореняется, как опасная зараза: как ты сидишь за столом, держи руки нормально, сядь на все сиденье, не качайся, спина должна быть прямой, опять ты как этот.

Иди к себе в комнату.

Когда она говорит о его отце, когда ей в силу обстоятельств приходится упоминать того, кто был ее мужем и у кого Тео только что провел целую неделю, когда это упоминание неизбежно, она никогда не называет его по имени.

Она говорит «этот», «дебил» или «недоумок».

«Козел» или «эта сволочь», если разговаривает с подружками по телефону.

Все это бьет по Тео, его тоненькая фигурка сгибается под градом слов, но мать этого не видит. Слова мучают его, причиняют боль, отзываются в нем, словно ультразвук, который слышит, кажется, он один, и эта запредельная частота разрывает мозг.

В ночь после возвращения он просыпается от пронзительного звука, идущего издалека. Высокая нота, свист, шумовая помеха, которая исходит откуда-то изнутри. Если закрываешь уши ладонями, шум сначала нарастает, потом становится тише. Это называется звон в ушах, или тиннитус. Он нашел информацию на одном медицинском сайте. Звук возникает все чаще и всегда — посреди ночи. Вначале Тео думал, что он доносится откуда-то снаружи. Вставал. Шел в кухню, проверял бытовые приборы, смотрел трубы в ванной, открывал дверь на лестничную площадку. А потом понял.

Шумит у него в голове. Когда звук наконец прекращается, уснуть все равно невозможно.

У него сохранилось лишь одно воспоминание, где родители вместе. Мать сидит не двигаясь на диване горчичного цвета (он на самом деле не уверен, что помнит сам диван, может быть, мысленно дополнил картинку с помощью фотографии той гостиной; учительница мадам Дестре объясняла им это в начале года, когда они изучали память: одни вещи человек просто запоминает, другие преобразовывает или придумывает сам, а третьи присваивает и использует). Мать сидит прямо, напряженно, не касаясь спинки. Отец ходит перед ней взад-вперед, ничего не говорит, он как зверь, который кружит по клетке. Тео сидит на полу или, может быть, рядом с матерью, но мать отдельно, она к нему не прикасается. Ему надо поднять голову, чтобы их увидеть. Мальчику чуть больше четырех лет, и он с опаской наблюдает за тлеющим семейным конфликтом, который вскоре разразится взрывом.

Потом прозвучат слова, которые скажет мать и от которых сразу станет больно, перехватит горло, — эти слова сохранит жесткий диск памяти.

Слова из взрослого мира, чья смысловая нагрузка им не воспринимается, а эмоциональный заряд попадает прямо в цель. Мать смотрит в пол, но обращается к отцу, и произносит:

— Мерзавец. Видеть тебя не могу.

Они забыли о его присутствии, а может, думают, что маленький и не поймет или забудет, но как раз потому, что в этих словах есть что-то не совсем понятное, но тяжелое и какое-то даже вязкое, липучее, он их запомнит.

В тот миг ни мужчина, ни женщина не могут вообразить, что сын четырех с небольшим лет запомнит об их браке только это.

Тео выходит из душа, он одет во все чистое. Он вспоминает, как мадам Дестре спросила, у кого из родителей он живет на этой неделе. Она еще как-то странно на него посмотрела. Выйдя из класса, он увидел Матиса и произнес: «Вот прицепилась, дура». Но теперь он думает о ней, и горячая краска стыда заливает лоб и растекается до самого горла. Зря он так сказал.

Мать все еще на кухне, вполуха слушает какую-то радиопередачу, заканчивая готовить ужин. Он спрашивает, можно ли посмотреть видео на «Ютьюбе».

Нельзя.

Вот садись и делай уроки, наверняка все запущено.

Несколько часов подряд, может, вплоть до завтрашнего дня он будет расплачиваться за то, что ступал на вражескую территорию, не соблюдал ее правила, ушел из-под контроля, развлекался.

Потому что она считает, что он устроил себе веселую жизнь, всю неделю бил баклуши, сидел в телефоне, лопал чипсы и пил кока-колу, ложился спать когда вздумается.

Вот что она навоображала.

Ну и пусть.

Он все равно не станет разубеждать.

ЭЛЕН

На этой неделе Тео вызывала к себе медсестра.

Назавтра после осмотра она предложила мне выпить вместе кофе и побеседовать. В обеденный перерыв она поднялась к нам в учительскую. Подробно пересказала свою встречу с Тео. Она говорила со мной так, как будто я сама не здорова, словно кто-то предупредил ее, что со мной надо обходиться осторожно, не нервировать лишний раз.

Для начала она объяснила Тео, что некоторые учителя обеспокоены его постоянно усталым видом. Она узнала, что иногда он засыпает во время уроков. Что ему трудно сконцентрироваться и работать.

Она спросила его, что происходит, как он себя чувствует.

Мальчик спросил, кто это нажаловался: не я ли? Она ответила, что никто ей не жаловался, и повторила, что преподаватели обеспокоены, он выглядит очень усталым, надо проверить, все ли у него в порядке со здоровьем. И больше ничего.

Он немного расслабился.

Он сказал ей, что плохо спит или, вернее, просыпается среди ночи. Несколько раз заверил ее, что не сидит ни с планшетом, ни с игровой приставкой, ну разве что изредка. Она попыталась узнать про семью, но ничего не добилась. Мать работает в администрации крупной фармацевтической фирмы, отец — программист, системный администратор. После того как развелись, воспитывают ребенка по очереди, эта система действует уже много лет. Она спросила, какие у него отношения с родителями, он ответил без особого энтузиазма, но и без запинки: нормальные отношения.

Честно говоря, он показался ей озабоченным, встревоженным, он словно чего-то боится. Но тревожность вполне можно объяснить самой ситуацией, поскольку из класса вызвали его одного. Она предложила осмотреть его и прослушать легкие, мол, недосып иногда приводит к задержке роста и развития, — он не стал возражать.

На теле никаких подозрительных следов не обнаружилось. Кожные покровы гладкие, чистые, без травм и синяков. Ни единой царапины или шрама. Вес и рост слегка отстают от возрастной нормы, но бить тревогу не с чего.

Она написала записку для матери и вручила ее Тео.

В записке она обращала внимание на сонливость во время уроков и рекомендовала обратиться к терапевту по поводу нарушения сна.

Она сказала Тео, что он может в любой момент прийти к ней в кабинет и, если чувствует, что устал, полежать, отдохнуть в перерывах между уроками.

Она свою работу сделала, тут не придерешься. Строго по регламенту учебного заведения. И вдобавок пообещала и дальше относиться к этому ученику с повышенным вниманием. И вернулась к себе, в свой стерильный кабинет, выложенный сверкающим кафелем, в пространство, закрытое со всех сторон. А я осталась в учительской — все как-то было не встать. Я сидела спиной к двери, передо мной лежала стопка работ и пластиковый стаканчик с остывающим на донышке кофе — не было сил допить. Я сказала себе: вставай, пора домой. Уроки мои закончились. Я чувствовала, что на меня накатывает: со дна души поднимается зловонная, грязная, стоячая жижа. Черный паводок воспоминаний всплывал сначала звуками: икота и судорожное урчание старого холодильника, звуковые всплески телевизора, хохот, одобрительные замечания, аплодисменты, — потом возникали образы: желтые прокуренные занавески, колченогие стулья, обшарпанные безделушки.

В этой комнате все какое-то битое, старое, неисправное, зато в телевизоре крутится колесо фортуны, и всем весело: «Угадываем первое слово»; «Выбираю букву А!», «Второе предложение — буква Н», «Счастье переменчиво, желаю вам удачи в следующей игре!».

У нас с отцом — своя игра, она идет одновременно с игрой на первом канале и начинается без предупреждения и без повода, когда я сижу и рисую или делаю уроки. Первый вопрос несется по воздуху вестником пытки: «Вот ты, Элен, у нас шибко умная, все знаешь, а в каком году изобрели гильотину?»

Мне восемь лет, мне одиннадцать, мне тринадцать, я сижу на том же месте за кухонным столом, сложив руки на клеенке. Отец вернулся домой пораньше, сочиняет загадки для дочки-отличницы, много она о себе возомнила. Всё книжки читает, решила стать учительницей! Его-то самого из школы выгнали, ему это как плевок в душу. Раз она такая умная, зададим-ка мы ей пару вопросов, посмотрим, чего она там начиталась.

Неверный ответ: подзатыльник. Вторая ошибка: затрещина.

Третий неправильный ответ: он выбивает из-под меня табуретку, я падаю.

Четвертая ошибка: я лежу на полу, он пинает меня.

В каком году Жанна д’Арк причислена к лику святых?

В каком году Карл Мартелл победил в битве при Пуатье?

Иногда вопросы те же, что и в телеигре, иногда — другие. Правила все время меняются.

Я собираюсь с мыслями, это непросто: колесо крутится, музыка играет так громко! «Крутите ручку, Розалина, браво, вы не теряли времени даром, ха-ха-ха, теперь вам надо угадать поговорку, да, слушайте внимательно, Розалина!» Я лежу на полу и, как всегда, не имею права встать, теперь я не ищу ответы, а пытаюсь угадать, куда придется следующий удар. «Поговорка была: „Гадать на кофейной гуще", — очень жаль, Розалина, вы не угадали». Я никогда не плачу.

Теперь искать ответы нет никакого смысла, он бьет меня ногами, я прикрываю голову, корчусь на кафеле и пытаюсь увернуться, от ударов в живот перехватывает дыхание, ботинки у отца прочные, с закругленным носком, отец носит рабочую защитную обувь даже теперь, когда работает не в цеху, а за стеклом конторки. «Значит, выбираете кольцо с сапфирами и бриллиантами? Розалина, мы дарим вам его вместе с международным сертификатом, подтверждающим подлинность камней, — стоимость кольца 9900 франков! И значит, несмотря на поражение, вы уносите с собой великолепные подарки».

Мне четырнадцать лет, я еще лежу на полу, когда входит мать; я, наверное, потеряла сознание на несколько секунд или минут. Когда я все-таки поднимаюсь, у меня между ног течет кровь, ползет алой змейкой по икре и уходит в носок. Мать спрашивает: «Месячные?» Я говорю: «Нет».

Несколько недель спустя я сижу на уроке математики, низ живота разрывается от боли, мне трудно вдохнуть и не застонать; преподаватель замечает, что я его не слушаю. Он просит повторить, что только что было сказано, — я не могу. Стены вокруг меня кружатся быстрее, чем колесо фортуны, пол притягивает как магнит. Я даже не могу назвать тему урока. В досаде преподаватель выставляет меня из класса. В коридоре я теряю сознание.

В больнице у меня обнаруживается гнойное воспаление матки. Выглядит это чудовищно.

Говорю, что спрыгнула с багажника машины и стукнулась о бетонный поребрик, — я еще не знаю, что никогда не смогу иметь детей.

Мне семнадцать, я получаю школьный аттестат и уезжаю из дома. Незадолго до этого отец умер от рака, его медленная агония длилась два года, — два года передышки, когда не было ни вопросов, ни ударов, только пара затрещин, если я оказывалась в пределах досягаемости.

Теперь отец сам был повержен. Мать ухаживала за ним до конца.

Мне семнадцать, я еду учиться, я стану преподавателем, я не забуду ничего.

СЕСИЛЬ

Я разговариваю сама с собой. Дома, когда все уйдут, и на улице, когда меня точно никто не видит. Да, я говорю сама с собой, но правильнее сказать, что одна половинка меня обращается к другой. Я говорю себе: «Все получится», «А ведь неплохо вышло» или «Больше ты так не выдержишь». Например. Несколько недель назад во время приема я пыталась объяснить профессору Фельсенбергу, как это работает — ну, когда я разделяюсь надвое. Я тогда заговорила об этом в первый раз. Он сказал, что хорошо бы с этим разобраться. Ладно. На самом деле одна половина меня более динамична, смотрит на мир позитивно, и она обращается к другой моей половине, более слабой. Проще говоря, проблемной.

Ни муж, ни дети не знают, что я хожу к доктору Фельсенбергу, так гораздо лучше. На час нашей еженедельной встречи официально у меня запланированы занятия йогой: их не существует в природе нигде, кроме настенного календаря на кухне.

Я разговариваю с собой, чтобы собраться с духом, чтобы утешить себя, поддержать. Я обращаюсь к себе на «ты», потому что все-таки мои половинки давно знакомы друг с другом. Я прекрасно сознаю, насколько все это может показаться смешным. Или опасным. Но просто та моя половина, которая обращается к другой, всегда умеет обнадежить. Она видит лучшее во всем, всегда смотрит на вещи разумно, и в конце концов последнее слово будет за ней. Она не сдается и не паникует.

И вечером, когда я ложусь спать, она даже иногда хвалит меня.

Две мои половины существовали всегда. Они как бы были в наличии, но до недавнего времени не общались друг с другом, по крайней мере не использовали для общения мой голос. Вот такое нововведение.

Кстати, доктор Фельсенберг хотел знать, не возник ли этот голос, не проснулся ли он во мне в результате какого-нибудь события или эпизода жизни. Я молча пыталась припомнить, и тогда он зашел с другой стороны.

Его интересовало, случалось ли мне раньше разговаривать с собой, в юности, например, или в студенческие годы. Или в начале супружеской жизни. Или когда я оставила работу. Точно не случалось.

«Сама по себе ситуация не проблематична. Вы знаете, многим людям случается разговаривать с собой, — сказал мне доктор Фельсенберг. — Но вы воспринимаете ее как проблему, раз вы со мной о ней завели речь». Он попросил меня хорошенько подумать об этом. Он считает, нам нужно вместе поразмышлять, какую функцию выполняют в моей жизни беседы между мной и мной же.

Мне понадобилось несколько сеансов, чтобы осознать (и принять как факт), что голос появился незадолго до открытия, сделанного мной в компьютере мужа. И еще несколько сеансов, чтобы заговорить о нем и внятно описать случившееся — в кабинете доктора Фельсенберга.

То, что я увидела в тот вечер и что обнаружила в последующие дни, когда приступила к поискам, я могу описать только намеками, метафорически, косвенно, я не могу взять и сформулировать это черным по белому.

Потому что слова вызывают омерзение и вязнут в страхе.

Вчера, вернувшись домой, я обнаружила дома Матиса и его друга. Вообще-то в это время им полагалось быть на занятиях. Сын заявил, что учитель музыки не пришел, и я сразу поняла, что он врет.

Вид у них был странный. Причем у обоих. Матис не любит, когда к нему входят в комнату, так что я осталась на пороге, — стояла и пыталась понять, что с ними не так. Они сидели на голом полу, все лежало на местах, не вытащили ни единой игры, ни книжки, — даже не угадаешь, чем же они там развлекались. Тео глядел в пол. Он не отрывал взгляда от ковролина, словно наблюдал за колонией микроскопических насекомых, видимых лишь ему одному. Что-то мне не наладить контакт с этим мальчиком. Если честно, я его недолюбливаю. Я знаю, это звучит дико, мальчику всего двенадцать лет, в принципе он вполне приличный, даже воспитанный, но вот что-то меня в нем смущает, и все тут. Матису, конечно, это говорить нельзя ни в коем случае, он его так боготворит, будто он сверхчеловек какой-то, но между нами любви нет. Я, ей-богу, не вижу, что он в нем нашел. У Матиса в начальной школе был друг, вот он мне очень нравился. Так хорошо дружили, никогда не ссорились. Но потом мальчик переехал в другой город.

В прошлом году Матис пошел в новый класс и там познакомился с Тео: с этого момента мир перестал существовать. Он сразу же привязался к нему, все другие не в счет, и он готов биться до последнего, встречая в штыки любое замечание или сомнение в адрес друга.

Я спросила, нашли ли они чем перекусить, сын ответил, что им не хочется. Я оставила их.

И все равно мне упорно кажется, что этот Тео тянет Матиса по плохой дорожке, оказывает на него дурное влияние. Он по характеру жестче, чем наш сын, он суше, не такой сентиментальный, — наверняка потому Матис так им и восхищается. Недавно после ужина я хотела поговорить об этом с мужем. С тех пор как я поняла, за чем реально Уильям проводит свои вечера, я, помимо в основном бытовых реплик, позволяющих поддерживать совместную жизнь, как-то нормально общаться с ним не пыталась. На самом деле в предыдущие недели я издали наблюдала его хитрости и мелкое вранье.

После ужина он, как всегда по вечерам, удалился в свой кабинет.

Я постучалась в дверь. Подмывало, конечно, взять и открыть, не дожидаясь ответа, — отличный был бы способ его застукать. Прошло несколько секунд, прежде чем он разрешил мне войти. Экран компьютера был погашен, муж снял пиджак и разложил перед собой несколько каких-то документов. Я села в кресло и заговорила о Матисе, о дурном влиянии, которое чувствую со стороны его друга. Я объяснила, почему мне кажется, что эта дружба вредна для нашего сына, навскидку привела несколько примеров; Уильям делал вид, что слушает меня внимательно, не проявляя нетерпения. Когда я заканчивала краткое изложение ситуации, мне вдруг на ум пришла фраза: «Сейчас ты в логове дьявола и видишь его». Это звучало смешно и напыщенно; услышь меня Уильям, он наверняка стал бы опять иронизировать по поводу моих цветистых книжных выражений, но с той минуты я уже не могла отделаться от этой фразы, мощным откликом отозвавшейся в душе. Уильям требовал точных данных. Показателей регресса, снижения успеваемости, элементов, поддающихся учету. Какие факты я могу привести для подкрепления своей теории? Успеваемость у Матиса в полном порядке, — Уильям не видит, в чем проблема. Я все себе надумала. На самом деле Уильям всегда считает, что я себе надумываю. По любому вопросу, за что ни возьмись. Это, кстати, довольно удобный способ мягко закрыть тему. Ты себе все надумала.

На самом деле то, что я рассказываю мужу, вообще-то мало его интересует. Это одна из причин, по которой я ему почти ничего и не рассказываю. Так было не всегда. Когда мы только познакомились, могли проговорить хоть всю ночь напролет. Уильям научил меня почти всему, он подарил мне слова, жесты, манеру держаться, вести себя. Он знал правила жизни и тайные коды.

Не знаю, когда мы перестали разговаривать. Наверняка уже давно. Но тревожней всего то, что я даже этого не заметила.

Утром Матис встал раньше меня. Когда я вошла в кухню, он готовил себе завтрак.

Я села и несколько минут украдкой наблюдала за ним: как бы нарочитая небрежность, размашистость в манере хватать чашки-ложки, не закрывать дверцы шкафчиков, чуть заметное раздражение, когда я с ним заговариваю или спрашиваю о чем-то. И вдруг я поняла, что он на пороге, на самом краю. Что-то уже нарастает в нем и набирается сил, проникает, как вирус, в каждую клетку тела, хотя и пока не видимо невооруженным взглядом. Матис еще не подросток, вернее, перемена пока незаметна. Это дело нескольких недель, может быть, дней.

Мой мальчик у меня на глазах преобразится, как до него преобразилась его сестра, и ничто не сможет этому помешать.

МАТИС

В день, когда Матис впервые пошел в новый, шестой класс, он выбрал средний ряд. И потом выбрал место: в середине среднего ряда. Не слишком близко к доске и не слишком далеко. Ни на виду, ни в глубине класса. Там, где в принципе привлекаешь как можно меньше внимания. Он посмотрел списки, вывешенные в школьном дворе, и не увидел в своем классе ни одной знакомой фамилии. Учеников начальной школы всех распределили по разным классам.

Потом дверь закрылась, но рядом с ним по-прежнему никто не сидел. Он не смел смотреть на других ребят, которые сидели парами, локоть к локтю, и шушукались. Во всех углах класса уже зарождались шепоточки, возникал легкий гул болтовни, которую учитель пытался контролировать. А он был вычеркнут из знакомств и симпатий. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким. Таким беззащитным. Девчонки, сидящие перед ним, уже два раза оглядывались и смотрели исподлобья.

Десять минут спустя раздался стук в дверь. Вошла завуч по воспитательной работе, и с ней — ученик, которого он никогда не видел. Тео Любин заблудился в коридорах и не нашел свой класс. Ряды насмешливо зашипели. Преподаватель указал на свободное место возле Матиса. Тео сел. Матис придвинул к себе вещи, хотя они и так не залезали на чужую половину, — он как бы показывал опоздавшему, что тут его принимают, добро пожаловать. Он хотел встретиться с ним взглядом и улыбнуться, но Тео сидел не поднимая глаз. Он вытащил пенал, тетрадку и, так и не подняв носа, прошептал «спасибо».

На следующем уроке они снова сели друг с другом. В следующие дни они вместе искали спортивный зал, кабинет завуча, столовую и разбирались с номерами кабинетов, расположенных в порядке, который не подчинялся никакой логике. Они осваивали новое пространство, которое тогда казалось им безграничным, — теперь им знаком здесь каждый закоулок.

Им не нужно было слов, чтобы понять, что они поладят друг с другом. Достаточно было просто переглянуться, уловить негласное совпадение — социальных, вкусовых, эмоциональных характеристик, какие-то абстрактные, неуловимые знаки взаимного распознавания и принятия, которые они даже не смогли бы назвать. Они стали неразлучны.

Матис знает, какое сильное впечатление производит молчание Тео на других. На девочек и на мальчиков. Тео говорит мало, но может и возразить. Его побаиваются. Его уважают. Ему нет нужды лезть в драку или даже припугивать. Иногда у него внутри что-то грозно закипает, и у людей сразу пропадает охота его задирать и даже отпускать комментарии. Рядом с ним Матис под защитой, ему ничего не грозит.

В этом году, когда Матис в первый день занятий увидел на доске объявлений, что они снова в одном классе, он испытал огромное облегчение. Если бы его спросили, он бы не смог сказать, за кого ему теперь спокойнее — за себя или за Тео. Теперь, когда с начала занятий прошло несколько месяцев, ему кажется, что друг стал еще мрачнее. Он часто думает, что Тео исполняет какую-то роль, притворяется другим. Вот он здесь, рядом, переходит из одного кабинета в другой, стоит в очереди в столовую, собирает рюкзак, наводит порядок в шкафчике, возвращает на раздачу поднос, но на самом деле он далеко, в стороне от всего. А еще иногда, коща они расстаются на углу возле магазина и Тео уходит к метро, он смотрит ему вслед, и какая-то смутная тревога растет у него в груди, и становится труднее дышать.

Это Матис крадет деньги у матери. Она не замечает. Бросает сумку где попало, не пересчитывает деньги в кошельке. Он ворует монеты, банкноты не брал никогда. Тащит осторожно: одну-две за раз, не больше. Этого хватает на плоскую бутылку: пять евро фляжка мартиниканского рома, шесть — водка «Полякофф». Они ходят в бакалейную лавку в конце улицы — там дороже, чем везде, зато никаких расспросов. Большие бутылки лучше доставать через Батиста, брата их одноклассника Юго, — Батист учится в выпускном классе ближайшего лицея. Он еще не совершеннолетний, но выглядит взрослым, старше своих лет. Он может ходить за выпивкой в супермаркет, и у него на кассе не спрашивают документы. Он берет процент за покупку. Под хорошее настроение может сделать скидку.

Матис прячет деньги в шкатулку из черного дерева, подарок сестры. Шкатулка изнутри обита какими-то цветочками, и он сначала решил, что она совсем девчачья, но зато закрывается на ключ, и теперь здесь хранится вся его добыча.

Завтра после столовой у них час дежурства. Если в коридоре будет пусто, они пролезут в тайник и будут пить ром, который вчера купили. Тео сказал, что от рома башку сносит гораздо больше, чем от водки. Он сложил пальцы пистолетиком, приставил их себе к виску. И губами изобразил выстрел.

ТЕО

Он забыл у отца толстый свитер, который подарили на Рождество и который мать сказала не брать туда. Она не сразу заметила отсутствие свитера, но сегодня сильно похолодало, и она удивилась, что он его не надел. Она дико злится, это видно, она с трудом скрывает раздражение — Тео хорошо умеет его распознавать. Несколько раз она повторяет: «Все, теперь можно с ним попрощаться». Свитеру грозит гибель, его поглотит бездонная пропасть. Она подразумевает территорию врага, не называя ее впрямую. Место, где действуют неведомые законы, где одежда неделями ждет стирки и где вещи исчезают бесследно.

Тео дает слово, что заберет в следующий раз. Точно заберет, не забудет.

Ей трудно переключиться на другую тему, он это видит.

Когда Тео был помладше, лет до десяти она сама складывала ему сумку перед уходом к отцу. Выбирала всегда вещи похуже: некрасивые, изношенные, маловатые, потому что они будто бы оттуда долго возвращаются, а то и вообще не дождешься. В пятницу вечером она отвозила его на метро и отпускала у подъезда многоэтажного дома. Вначале Тео был еще слишком маленький и не мог сам ездить в лифте, поэтому отец спускался и ждал его в доме за стеклянными дверями подъезда. Родители не вступали в контакт, не смотрели друг на друга, они так и стояли — каждый со своей стороны стеклянной преграды. Как заложник, которого обменивают неизвестно на что, Тео шел к подъезду по нейтральной полосе и собирался с духом, чтобы набрать код. Через неделю, в пятницу, в тот же час, но на другом бульваре его отец останавливал машину, выключал мотор и ждал, пока Тео зайдет в дом, и потом трогался с места. В другом подъезде мама крепко обхватывала его руками и прижимала к себе. Она целовала его и время от времени останавливалась и гладила по лицу, по волосам, осматривала всего сверху донизу и снизу доверху и с облегчением переводила дух, словно он чудом выжил в неведомой катастрофе.

Он помнит, один раз — давно, он тогда только пошел в школу, — мать разбирала его сумку после возвращения от отца и не нашла там брюк, купленных несколько недель назад. Она бросилась перерывать всю одежду, словно то был вопрос жизни и смерти, она хватала вещи одну за другой и потом яростно отбрасывала их прочь. И еще раз убедившись, что брюк нет, вдруг зарыдала. Тео смотрел на нее в полном ошеломлении. Мать стояла на коленях перед спортивной сумкой, она вся тряслась и всхлипывала, и он чувствовал, что ей больно, эта боль волнами докатывалась до него, и только одного он никак не мог понять: с чего такая трагедия?

Мать стала причитать, что отец у него кретин, даже вещи сыну толком собрать не может (каждый раз, когда она говорила гадости про отца, он ощущал дискомфорт, внутренний разрыв, судорога сводила живот и от резкого звука закладывало уши); ему пришлось сознаться, что он складывал сумку сам. Он старался, собрал все свои вещи, но брюки пропустил, они наверняка были в грязном белье. И вдруг мать завизжала: «Эта гадина что, машину включить не может?»

Когда родители разошлись, отец съехал в другую квартиру, в которой и живет до сих пор. Он отгородил один угол гостиной, чтобы у Тео была своя комната. Несколько месяцев после развода отец встречался с другой женщиной, мать называла ее сукой или гадиной. Сука иногда приходила к отцу по вечерам, но на ночь не оставалась. Они работали на одном предприятии, познакомились, наверное, в лифте или в буфете, — Тео воображал их встречу, много раз проигрывал в голове сцену, хотя ему и трудно было реально представить, как выглядит офис — место, куда отец уходил каждое утро работать, где-то за окружной дорогой.

Он помнит весенний день, проведенный в Зоологическом саду с отцом и этой женщиной, ему было лет шесть или семь. Он прыгал на батуте, ездил на электрических машинках, разбивал стенку из кубиков. Потом еще днем они ходили по зеркальному лабиринту, потом сели в лодку и долго-долго, просто волшебно долго плыли по заколдованной реке. Потом он ел сахарную вату. Сука была такая симпатичная. Это она открыла им чудесный мир, огражденный заборами и турникетами, где властвовали дети. Эта женщина явно имела к Зоологическому саду какое-то отношение, знала все его закоулки. Это она вела их, показывала, на какую аллею поворачивать, раздавала билетики на аттракционы… Отец смотрел на нее с таким обожанием и так слушался, что Тео решил, что весь сад принадлежит ей.

Но назавтра, вернувшись к матери, он почувствовал резь в животе. На душе было очень тоскливо. И стыдно. Он же веселился вместе с этой женщиной, брал у нее подарки.

Будто вымазал руки в чем-то сладком и липком.

Вначале, когда он приходил от отца, мать расспрашивала. Как будто ненароком, и вообще не про то — как будто он не в состоянии раскусить ее уловки, — со всякими заходами и обходными маневрами, назначение которых он прекрасно улавливал. Она пыталась получить информацию.

Чтобы выдавать ей минимум, Тео прикидывался, что не понимает вопросов, или отвечал как-нибудь вообще — уклончиво, расплывчато.

В то время мать начинала плакать просто на раз, без предупреждения. То ей не открыть банку с вареньем, или не найти какую-то вещь, или телевизор сломался, или просто устала. И каждый раз ему казалось, что страдание матери передается ему, бьет по телу. Иногда как разряд тока, иногда как укол или порез, а иногда так просто удар под дых, но всегда тело мальчика оказывалось на линии болевого удара и принимало часть заряда на себя.

Вначале каждый раз, когда он возвращался от отца, она спрашивала: «Ну что, весело тебе было? Не плакал? Вспоминал мамочку?» Он не мог объяснить почему, но сразу почувствовал подвох. И никогда не знал, то ли успокаивать мать, рассказывать, что все прошло хорошо, или, наоборот, сказать, что скучал без нее и вообще было неинтересно. Однажды, когда Тео, видимо, показался ей чересчур веселым после недели, проведенной у этого, у матери сделалось ужасно грустное лицо. Она сидела и молчала, он испугался, что мать сейчас снова примется плакать. Но через несколько минут она выдохнула и сказала:

— Главное, чтоб ты был счастлив. Если ты во мне не нуждаешься, — знаешь, я могу и уйти. Может, уеду куда-нибудь… Хоть отдохну.

Очень быстро Тео научился играть ту роль, которую от него ждали. Редкие слова, которые надо выдавливать по капле, нейтральное выражение лица, опущенный взгляд. Не к чему придраться, не за что уцепиться. По обе стороны границы молчание оказалось лучшей, наименее рискованной тактикой.

Через какое-то время, какое именно — ему трудно определить, сука исчезла. Насколько он понял тогда из ухваченных там и сям обрывков телефонных разговоров, у этой женщины были дети, и вряд ли им нравилось, что она без них ходит в зоосад, и еще муж, которого она решила не бросать.

Со временем мать перестала плакать. Продала старую мебель и купила другую, покрасивее, потом перекрасила стены. Тео выбирал цвет для своей комнаты и для кухни. Она перестала задавать вопросы после его возвращения от отца. Она больше не спрашивала, что делал и с кем был. Хорошо ли провел время. Наоборот, она теперь избегала этой темы. Она не желала ничего знать.

Сегодня время, которое он проводит вне ее дома, вообще отсутствует в природе. Как-то вечером мать объяснила Тео, что поставила на всем крест и не хочет больше никогда об этом слышать.

Отца больше не существует. Она перестала произносить его имя.

ЭЛЕН

Я хотела обсудить ситуацию с Тео на следующем педсовете. Фредерик уговорил меня повременить. Он считает, у меня недостаточно фактов, чтобы поставить это в повестку дня. И потом, разбор личного дела — штука серьезная, останется протокол собрания, будут какие-то выводы, это может повредить Тео или его родным в будущем. С такими вещами шутить нельзя.

А я, что ли, шучу? Да я вся извелась, каждую ночь просыпаюсь и чувствую, что задыхаюсь от страха за него, потом иногда по несколько часов не могу заснуть. Я никуда не хожу с друзьями, не хочется ни кино, ни развлечений. По сути-то, какая тут «ситуация с Тео», что рассматривать? У меня нет никаких документов и доказательств, и надо идти на конфликт с медсестрой, которая не считает необходимым вызывать в школу родителей, хотя мать на посланное письмо не ответила.

Я соглашаюсь подождать. Фредерик пообещал присмотреться к Тео, хотя в пятых классах он ведет всего один урок в неделю.

Но вчера днем, когда я увидела, как Тео сразу за Матисом входит в класс, у меня защемило сердце. Я пожалела, что дала отбой. Он держался как-то странно, неустойчиво, шел осторожно, словно пол вот-вот провалится у него под ногами. Видели бы вы, как этот мальчик держится за каждый стол, чтобы дойти до места, — это меня просто убило, он был как пьяный. Я подумала, у него кровоподтек на ноге или на спине, он правда с трудом продвигался вперед. А потом рухнул на стул, с явным облегчением оттого, что добрался до места. Он смотрел в пол, упорно избегал моего взгляда.

Все ученики расселись, гул смолк, а он так и сидел без малейшего движения, и тогда я спросила, почему он не достает классную тетрадь. Не поднимая глаз, слабым голосом он ответил, что забыл.

Я почувствовала, что начинаю паниковать. Шквал образов атаковал мозг, и я никак не могла оградиться от них. Мне не удавалось успокоиться, перевести дух, я поневоле все время смотрела на него, пытаясь понять, что происходит.

И вдруг я увидела раны у него на теле, увидела так же четко, как если бы одежда на нем была разорвана точно в этих местах и виднелись синяки и кровоподтеки. Я пыталась глотнуть воздух, смотрела на других учеников, подстерегала на их лицах тот миг, когда они тоже поймут; я надеялась, что кто-то из них, хотя бы один, разглядит то, что видно мне, но они сидели и ждали, пока я сделаю ему выговор или начну занятие. Я несколько раз повторила про себя эти слова: «Мне одной видны его раны, я одна вижу на нем кровь»; я закрыла глаза, попыталась себя урезонить, выровнять дыхание, вспомнить твердые, спокойные, внушающие доверие слова медсестры, которая его осматривала: «На теле нет ничего, никаких следов, отметин, шрамов».

Ничего не было видно.

Только я-то удары помню по своей шкуре, меня не проведешь.

Юго с первой парты шепотом спросил:

— Вам нехорошо, мадам Дестре?

Картинки неотступно стояли перед глазами.

Я сделала глубокий вдох, попросила учеников достать двойной лист бумаги и стала диктовать проверочные вопросы, даже не написав их на доске: «Какую функцию выполняют продукты, которые мы едим каждый день?», «Назовите известные вам группы продуктов», «Какой единицей измеряется количество энергии, приносимой продуктами питания?».

Одна из девочек с первой парты (наверняка Роз Жакен, эта никогда не упустит случая выступить) прервала меня:

— Мадам Дестре, слишком быстро!

Я никогда не даю проверочную работу без предупреждения, — класс глухо роптал. Тео по-прежнему сидел с опущенной головой, поставив руки козырьком перед глазами, так что самих глаз видно не было. Я предложила ему сходить в медпункт, он отказался.

Поворчав, ученики в конце концов смирились и взялись за работу. Теперь, будто бы следя за тем, чтоб они не списывали, я могла вести наблюдение. Тео сидел чуть подавшись вперед, авторучка замерла в воздухе. Свободная рука лежит на бумаге, словно для опоры. Он как будто не мог сфокусировать внимание на листе с проверочной работой, искал глазами, за что зацепиться, и не находил.

Через несколько минут я прошлась по рядам. Поравнявшись с Тео, я увидела, что он ничего не написал, а на лбу у него выступила испарина. Мне захотелось погладить его по голове. Сесть рядом и обнять.

Я несколько раз прошла мимо, но он ни разу не поднял голову, чтобы взглянуть на меня. Я теперь не попадала в его поле зрения.

Может быть, он обиделся из-за медсестры. Хотел показать, что я предала его, что мне теперь нельзя доверять.

Я вернулась к себе за учительский стол. В тишине я смогла успокоиться и стала делать вид, что проверяю тетради.

Потом прозвенел звонок, и я попросила Розу собрать работы. Взяв с парты листы Тео и Матиса, она остановилась. И тоненько хихикнула — удивленно, а может, заговорщицки, трудно сказать.

Я смотрела, как ученики выходят из класса, Тео шагал чуть бодрее, но что-то было не так, я точно знала — и не понимала что именно.

Когда класс опустел, я пролистала стопку и наконец нашла его работу. На полях он просто написал свое имя. Он не стал переписывать вопросы и не попытался ответить.

Вместо этого Тео попробовал воспроизвести одну из схем, которые я раздавала несколько дней назад в классе, — строение системы пищеварения. Упрощенно, но точно он изобразил контур человеческого тела от головы до пояса. Внутри этого силуэта простым карандашом изобразил рот, пищевод, желудок и кишечник, свернувшийся клубком, как змея. В углу желудка он что-то нарисовал, я сначала подумала, что какой-то овощ или цветок, рисунок был нечеткий, мне пришлось несколько раз подносить его к лицу и отодвигать, чтобы понять, что там нарисован череп.

СЕСИЛЬ

Вчера Матис пришел из коллежа пьяный.

Я заметила такой блеск в его глазах и легкую разлаженность движений, сказала подойти поближе и дохнуть: хотела проверить запах.

Никаких сомнений.

Он пил не сидр, не пиво, нет. Это был крепкий алкогольный напиток.

«Я — дочь алкоголика» — с такого вступления начала я назавтра встречу с доктором Фельсенбергом. Не успев даже присесть. Чтоб все было ясно. У меня отец начинал пить, как только приходил с работы, и пил каждый день до поздней ночи. До отупения повторял одни и те же фразы, обращаясь к бутылке дешевого вина, желательно красного. Сидел и бурчал, костил весь свет: автомобилистов, телеведущих, певцов, соседей, депутатов, аптекарей, продавцов в супермаркете, чиновников, гардеробщиков, политиков — всех и не упомнишь. На нас, детей, или на мать он никогда не кричал. Таким я и помню его все детство и юность: сидит перед телевизором, изредка только глядя на экран, бубнит свой вечный монолог, мы уже и не прислушивались. Воспринимали его, можно сказать, как часть обстановки. Мне кажется, я всегда испытывала к отцу какую-то снисходительную симпатию, но стыдилась. Никогда не приводила одноклассников домой. Он был человек выпотрошенный, топивший в алкоголе неуместную для нашей жизни ранимость. Мать на моей памяти никогда не жаловалась. Она все тащила на себе, не только хозяйство, но и всякие административные, медицинские формальности, нашу учебу, налоги. Про нее говорили: вот святая. Я не понимала почему: она же вообще в Бога не верила. И все равно терпела и тянула человека, который давно уже предпочитал всем формам утешения выпивку. Когда он остался без работы, я думала, сразу пойдет ко дну. Но распорядок жизни остался неизменным, с той только разницей, что пить он теперь начинал раньше. И как-то держался на плаву, главное ведь не рыпаться, не гнать волну, чтоб не захлестнуло. Он двигался ровно столько, сколько нужно было для выживания. Садился на одно и то же место, держал один и тот же ритм (три — пять стаканов в час) и, уходя наверх спать, проверял, все ли лампы погашены. Он потихоньку себя гробил. Мать никогда не делала ему ни малейшего замечания, ни упрека. Старший брат уже несколько лет работал ночами сторожем на складе электротехники. С тех пор как его бросила девушка, дни он проводил запершись у себя в комнате и слушая диски. Я смотрела на его землистый цвет лица и думала, сколько вообще можно протянуть, не выходя на свет божий.

Однажды в вечерних новостях по телевизору показывали репортаж о разливе нефти на побережье в результате крушения танкера. Мы сидели за столом. Я смотрела на птиц, увязших в мазуте, и вдруг подумала: это же мы, эти кадры описывали нас точнее, чем любые семейные фотографии. Это мы черными маслянистыми тушками застыли на песке, оглушенные, захлебнувшиеся в отраве.

На следующий день мы все четверо поехали на свадьбу двоюродного брата. За рулем сидел мой брат Тьерри. С утра дождь лил без передышки. Капли с грохотом барабанили по ветровому стеклу. Низкое небо тянулось до горизонта и там как будто поджидало нас, чтобы захлопнуться и проглотить. Длинные трассирующие цепочки капель, прижатые ветром, дрожали на боковых стеклах. Влажное шарканье дворников отдавалось в салоне назойливо и монотонно, от него тянуло в сон. Отец сидел спереди рядом с братом. Он смотрел перед собой, но никуда конкретно. Мать рядом со мной все держала сумочку на коленях, словно готовая по первому сигналу выскочить из машины. Я прекрасно видела, что она тоже следит за спидометром. Потому что Тьерри ехал быстро, очень быстро. Хотя видимость была — едва несколько метров. Я попросила его снизить скорость. Он пропустил это мимо ушей. Через несколько минут, когда мы гнали еще быстрее, я попросила еще раз — настойчивее и тверже. Брат буркнул что-то в том смысле, что все под контролем, и тут же стал поджимать машину, ехавшую впереди, чтобы та уступила ему дорогу. Отец уставился в одну точку с тем обреченным видом, который я видела всю жизнь, мать съежилась на сиденье, сжимая сумку. А я смотрела на снопы воды, которыми окатывали нас проезжающие машины, они обгоняли нас одна за другой, их стоп-сигналы плясали у меня перед глазами, потом все огни стали сливаться, и вдруг в машине повисла мертвая тишина.

И тогда мне вспомнилось выражение «спешить на собственные похороны». Зловещая атмосфера царила не только сейчас, в машине — мы жили в ней годами. И тогда я заорала:

— Останови машину! Останови немедленно! Я хочу выйти отсюда!

Брат от изумления снизил скорость.

— Я хочу выйти из этой машины! Остановись! Дай мне выйти! Я хочу выйти! Я хочу выйти!

Я кричала как безумная.

Через несколько сотен метров Тьерри остановился на первом съезде с дороги. Он резко затормозил, а я все продолжала повторять свое: дайте мне выйти, вы понимаете, я хочу выйти, — но на самом деле я орала: дайте мне жить, я хочу жить, — и они это прекрасно слышали.

Я вышла из машины. Не сказав ни слова, отец открыл свою дверь, обошел машину спереди и открыл дверь водителя. Брат передвинулся вбок на соседнее сиденье и освободил кресло для отца. Отец жестом показал мне сесть на место, я замотала головой — меня всю колотило.

Он на секунду замер, потом нажал на газ.

Вспоминая ту минуту и его последний взгляд на меня через плечо перед тем, как машина влилась в общий поток, я понимаю, что тогда отец уже знал, что я уйду от них. Что скоро улечу в другие миры, к другим способам и манерам существования, и что наступит день, когда мы станем говорить на разных языках.

Я смотрела, как наша машина уезжает. Я стояла на краю автотрассы, вдалеке виднелась какая-то деревушка или поселок. Я пошла туда. Через несколько минут рядом притормозил автомобиль, и сидевшая за рулем женщина предложила меня подвезти.

Я из такой семьи, где говорили «ихнее», «у ей» и «сестрин муж». И еще «баба Надина» и «деда Жак». «Чево ты тут делаешь». «Съездий на рынок». Каждый вечер ели строго под телевизор. Просто чтоб было понятно.

Познакомившись с Уильямом, я попала в новый мир, где действовали незнакомые правила и запреты. Он мягко, терпеливо поправлял меня, когда я делала ошибки. Потом хвалил за успехи, я десятками читала книги и усваивала все очень быстро. Он гордился мной. Когда у нас родилась Соня или, вернее, когда она заговорила, муж раз и навсегда запретил ей называть мою маму бабусей, а брата Тьерри — дяденькой. Так были заданы правила. Мы растили и воспитывали детей на том языке, который был близок ему. Они говорят «бабушка» и «дедушка», ездят стричься к парижскому парикмахеру, они завтракают или ужинают, а не едят, не лопают и не жрут.

Все это я выдала вперемешку, залпом (на самом деле меня как будто прорвало после многолетнего молчания), чтобы доктор Фельсенберг понял, почему я так резко отреагировала, когда поняла, что Матис пьян.

Да, конечно, я сразу подумала, что это мои гены, что все из-за меня. Сыну нет тринадцати, а он уже пьет спиртное — разве это не доказательство, что в нем сидит какая-то тайная зараза и только и ждет возможности с рыком выскочить на белый свет, и идет она от меня, с моей стороны. Потому что я уверена, что, если сказать Уильяму, он сразу задаст вопрос: в кого же он пошел?

Но мне абсолютно не хотелось обсуждать это с Уильямом.

Стоило тратить столько сил, прикидываться-подлаживаться, шлифовать себя, убирать все, что может покоробить мужа или его родных, прививать детям светские выражения и элегантные манеры.

Старалась, ни разу не сказала «евоная» и «ей-ная», а только «его машинка» и «ее кукла», — и вот на тебе, все псу под хвост.

ТЕО

Он вышел из школы: нужно было пройтись, продышаться, сразу идти домой после выпивки слишком рискованно.

Минут через двадцать хмель стал рассеиваться, на выдохе изо рта вылетало легкое облачко пара, алкоголь улетучивался.

Около семи часов вечера он открыл дверь квартиры, удостоверился, что территория свободна. Уже несколько месяцев, как мать ходит по пятницам вечером заниматься гимнастикой. Это избавляет обоих от нервотрепки в момент расставания, полный немых запретов и наказов. Обычно он потом посылает ей сообщение, что добрался. Она в ответ отбивает: «ОК».

На неделю связь прерывается.

Отбой.

Он искал треники везде, но они куда-то запропастились. Даже заглянул в корзину с грязным бельем и посмотрел, не сушатся ли они после стирки.

Остальные вещи на неделю Тео собрал за несколько минут. Всюду погасил свет и, выйдя из квартиры, запер дверь на ключ.

Доехал по надземной линии метро до площади Италии.

Подошел к высотной многоэтажке.

Как здорово было бы сохранить в дальнем закутке мозга хоть долю хмельного отупения, а потом, когда понадобится, открыть дверцу и выпустить. Он пытается отыскать в себе былую приглушенность. Хочет снова почувствовать хмель и вызванные им замедленные движения, сонливое оцепенение, найти хоть каплю, хоть малый остаток, но все исчезло. Он остался без панциря, без брони. Все выгорело в зимнем воздухе. Он опять ребенок, который нажимает кнопку лифта и чувствует, как душа уходит в пятки, — он ненавидит в себе этого ребенка. Страх вытесняет оцепенение, терпкий привкус которого уже не ощутим, страх расползается по телу и заставляет сердце частить.

Тео звонит в дверь, — пройдет несколько минут, пока отец откроет. В прошлый раз мальчик прождал почти полчаса, он слышал, что отец дома, или, вернее, чувствовал его присутствие, дыхание или шорохи, но тот был не в состоянии открыть, принять его; Тео теперь все дольше тянет время при подходе к двери, словно чтобы успеть вернуться в человеческий облик. Сегодня во время ожидания на лестнице он вдруг догадывается, что все это время нужно отцу, чтобы собраться с духом и встретить сына. У Тео есть «таблетка» от нижнего кодового замка, но нет ключа от засова, который отец задвигает, когда хочет, чтобы его точно не беспокоили. И Тео садится на ступеньки — ждать. И встает каждые полторы минуты, потому что свет выключается автоматически и нужно снова нажимать на кнопку.

Наконец появляется отец, и хотя Тео весь день ожидал этого зрелища и даже мысленно представлял его десятки раз, чтобы подготовиться, и уже много месяцев знает, что найдет его в таком состоянии, — он с трудом подавляет инстинктивное отвращение, тело отшатывается само — от страха или брезгливости, потому что каждый раз все оказывается еще хуже, чем неделю назад, словно человеческое падение беспредельно и дна не существует. За долю секунды Тео замечает все: отцовскую пижаму с подтеками яйца или мочи ниже пояса, щетину, вонь, голые ноги в шлепанцах, нестриженые ногти, глаза с расширенными зрачками, которые пытаются приспособиться к присутствию другого человека.

А потом отец улыбается, но как-то криво, горько. Раньше он притягивал Тео к себе, обнимал, теперь не осмеливается. Он понимает, что от него плохо пахнет.

Потом снова ложится или садится к компьютеру и нечеловеческим усилием выдавливает из себя несколько вопросов. Тео мог бы описать в малейших деталях это медленное усилие мыслительного механизма с его винтиками и шестеренками, он прямо слышит их невыносимое ржавое клацанье. Сколько времени нужно отцу, чтобы придумать вопросы, а потом их выговорить? Сбиваясь с завода, он спрашивает новости о школе, о команде гандбола (Тео уже почти год как оттуда ушел), но не способен сконцентрироваться на ответах. Тео в конце концов раздражается, потому что отец дважды спрашивает одно и то же или явно не слушает ответ. Иногда он пытается его подловить или уличить в отсутствии внимания, просит повторить, что он только что сказал, и отец, начав с нескольких слов, которые его мозг поверхностно зарегистрировал, путается и вязнет в тщетной попытке реконструкции. И тогда Тео волей-неволей улыбается и говорит: «Ничего, не страшно, я тебе в другой раз это расскажу».

Потом он будет разбирать холодильник, сортировать остатки еды. Выкинет то, что протухло или заплесневело, проверит срок годности. Перестелит отцу кровать, откроет окна, чтобы проветрить. Если накопилось грязное белье, запустит стиральную машину. Включит посудомойку. Или сначала зальет тарелки водой, потому что иногда объедки так присохнут, что сразу не отходят.

Потом спустится с отцовской картой и пойдет к банкомату. Попробует для начала снять пятьдесят евро. Если автомат их не выдаст, снова вставит карту и попросит двадцать. Варианта в десять евро в меню нет.

Потом отправится в самый дешевый магазин и что-нибудь купит.

Вернувшись домой, он попробует уговорить отца встать, помыться, одеться. Поднимет электрические жалюзи и пойдет к нему спальню, чтобы поговорить. Попытается вывести на улицу, чтобы тот хоть немного размялся. Несколько раз будет звать его выйти в гостиную, чтобы вместе посмотреть по телевизору фильм или какую-нибудь передачу.

Или ничего этого не сделает.

Может, сегодня ему не хватит сил.

Может, он пустит все на самотек, и будь что будет, и не надо ничего исправлять и налаживать. Может, он просто сядет в темноте и будет болтать ногами на стуле, потому что не знает, что сказать, что сделать, потому что понимает, что ему со всем этим не справиться, у него не хватит сил.

Сколько времени отец не работает, Тео уже не помнит. Два года. Или три. Он знает, что когда-то дал ему слово никому не говорить. Потому что, если мать узнает, что отец сидит без работы, она подаст в суд и лишит права брать сына. Так отец сказал.

Он пообещал ему молчать и поэтому ничего не сказал бабушке, отцовской матери, которая иногда звонит.

Раньше отец очень много работал. Возвращался из офиса поздно, проводил за компьютером все вечера, ночами не спал. А потом его взяли и сократили. Тео навсегда запомнил это слово: «сократили». Он сразу представил себе, как отец, такой маленький, лежит на земле, а рядом — начальник болыпой-болыпой и попирает его сапожищем. На самом деле это означало, что отец теперь не ходит в офис и не имеет доступа к своим папкам и компьютеру. Может, он что-то напутал? Серьезно провинился? Тео был слишком маленький, и отец не стал объяснять ему, что произошло, но ощущение унижения, раздавленности отца осталось.

Несколько месяцев тот искал работу. Он пошел на курсы, чтобы расширить профессиональную квалификацию, снова занялся английским. Он ходил на встречи, у него были собеседования.

А потом мало-помалу контакты отца с внешним миром стали реже. А после все, что еще связывало его с другими и давало надежду хоть когда-нибудь снова вернуться к работе, все, что заставляло выходить из дома, исчезло. Тео не сразу осознал это, потому что в тот период, в отличие от развода, когда родители месяцами изничтожали друг друга через адвокатов, ведя огонь без передышки на глазах у немого и обреченного свидетеля, ребенка, все происходило без надлома, без шумихи. Вначале отец просто стал дольше оставаться дома — и утром, и днем. Тео обожал проводить с ним время. Они отправлялись кататься на машине, отец держал руль одной рукой, так легко, так раскованно, и говорил ему: «Вот нам с тобой здорово вдвоем, ведь правда?» Планировал свозить сына в Лондон или в Берлин, когда снова заведутся деньги. А потом перестал водить машину, потому что кончился бензин. А потом перестал выходить из дома. А потом продал машину. А потом сократил до минимума вставание с кровати или с дивана в гостиной. Теперь отец за сто евро в месяц пересдает соседу место в паркинге, и это главная часть его доходов.

Сколько уже прошло времени, как они перестали гулять, играть в настольные автогонки или в лошадки, сколько уже времени отец не готовил еду, не включал духовку, сколько времени сам не поднимал жалюзи, не стирал, не выносил мусор, — Тео не знает. Сколько уже времени не приходили бабушка, дедушка, дядя и тетя, сколько времени, как отец ест таблетки, весь день дремлет, практически не моется, сколько уже времени, как они, бывает, всю неделю питаются на двадцать евро, — тоже неизвестно.

МАТИС

Ему на эти выходные запрещено видеться с друзьями, потому что мать заметила, что он пил. И стала его методично допрашивать. Их же до конца уроков на улицу не выпускают, — интересно, как это можно напиться прямо в школьных стенах. Что, не было последнего урока? Выходил на улицу без разрешения? Матис за несколько минут скроил на живую нитку целую историю. Просто девчонка одна из класса принесла ром для пропитки торта, и там осталось, ну, они разлили попробовать. Немного сладкий на вкус, пряный, они не заметили и выпили слишком много. Ну у него и мамаша! Кому сказать, что в средней школе еще учат делать торты! Это ж для малышни. Она спрашивала, был ли с ними Тео (по ее убеждению, Тео — корень всех зол). Он ответил твердо — даже сам себе удивился, — что нет. Тео не было в школе.

В конце концов она отстала. В этот раз она ничего не скажет отцу. Но предупредила: если такое хоть раз повторится, если она обнаружит, что он снова употребляет спиртное — в коллеже или вне его, — тут же все доложит отцу.

В приставку играть тоже запрещено. Общаться ни с кем нельзя, потому что она отобрала мобильник. Все равно, когда Тео у отца, они никогда не видятся.

Днем в субботу Матис ходил вместе с матерью покупать новые кроссовки, потому что старые уже малы. После магазина они зашли к старшей сестре — она вместе с подружкой снимает квартиру возле Монпарнасского кладбища — и отнесли ей разные вещи, которые мать для нее купила. У Сони пили чай, потом пешком шли домой. На обратном пути смотрели разные киноафиши и обсуждали, на какие фильмы стоит сходить.

Весь день он чувствует, что мать рассеянна, ему это ужасно не нравится, и почему-то кажется, что огорчена она из-за него. Особая интонация в голосе, которую слышит как будто он один, и еще она как-то так смотрит на него, словно он за одну ночь повзрослел или собрался уехать на край света. Или в чем-то провинился, только не понимает в чем.

Утром в понедельник Тео встретил его у дверей коллежа. За выходные друг все разузнал, придумал план действий, и ему не терпелось поделиться.

Когда учитель господин Шаль собирал деньги, которые родители должны были сдать на Опера Гарнье, Тео сказал, что мать не отпускает его в культпоход из-за терактов. Господин Шаль на секунду запнулся, видно было, что он хочет что-то спросить, но потом махнул рукой.

Матис знает, что это неправда. Дело не в матери. Тео не пойдет, потому что у него нет денег. И это не в первый раз.

ЭЛЕН

Я обнаружила, что у нас нет адреса его отца: обычно он указывается в документах, которые ученики заполняют в начале года. Даже номера телефона не было — предупредить в случае какого-нибудь ЧП. Я решила вызвать мать мальчика — без особого повода. Я пригласила ее в школу не через Тео и не по системе связи с родителями на сайте коллежа, а послала краткое сообщение со своего мобильного телефона, попросила связаться со мной как можно скорее. Она отзвонилась в тот же день, в голосе слышалось беспокойство. Записку от медсестры Тео ей не передавал, поэтому она и не ответила. Не знаю уж отчего, но эта женщина с первой минуты вызвала у меня антипатию. Она сказала, что Тео до следующей пятницы у отца, а она свободна и может прийти в любой вечер после шести, когда мне удобно. Я пригласила ее на завтра.

Я увидела, как ее хрупкая фигурка в бежевом плаще пересекает школьный двор, на ней не было ни шарфика, ни украшений, она явно спешила. Цвет одежды, походка, манера носить сумочку — все говорило о том, что ей очень хочется не выделяться, соответствовать правилам, выглядеть как надо. Я встретила ее на крыльце, и мы вместе поднялись в кабинет для практических занятий. Она была совершенно не такой, как я себе представляла.

Я начала говорить про Тео. Сказала, что он кажется мне очень, очень усталым. Что ему все труднее сидеть на уроках. Он несколько раз спускался в медкабинет, на последней контрольной не смог ответить ни на один вопрос. Она сначала будто бы не хотела меня понять: отметки же у сына нормальные, так в чем проблема?

Я сказала:

— Проблема, госпожа Любин, в том, что ваш сын нездоров, с ним что-то не в порядке. Речь не об умственных способностях, а об общем состоянии, о том, что ему все труднее сконцентрироваться.

Она несколько секунд смотрела на меня. Пыталась оценить, насколько я опасна, наверняка прикидывала, можно ли осадить меня сразу: вы преподаватель, это вас не касается.

Она заговорила негромко и твердо: в профессиональном общении такой тон обычно довольно эффективен.

— С сыном все в порядке. У него переходный возраст и проблемы с засыпанием, потому что наверняка слишком много времени сидит в гаджетах, теперь вся молодежь такая.

Я так легко не отступаю:

— Рановато для двенадцати лет.

— Через несколько дней будет тринадцать.

— Вы знаете, какую жизнь он ведет у отца? Соблюдает ли режим?

Она набрала воздуха в легкие и потом ответила:

— Муж оставил меня шесть лет назад, мы больше не контактируем.

— Даже по поводу Тео?

— Да. Он большой мальчик. Живет по очереди то у одного, то у другого.

— И ему такая жизнь подходит?

— Это была просьба бывшего мужа, чтобы сократить алименты, кстати, он их вообще теперь не платит.

Я чувствую, как во мне закипает слепой гнев по отношению к этой женщине, как меня охватывает что-то темное, яростное, неуправляемое. За ее хрупкой внешностью чувствовался железный костяк, мне хотелось вытащить ее из зоны комфорта, пробить оборону.

— Вы не разрешаете Тео принимать участие в культпоходах класса. Жаль, конечно, потому что совместные мероприятия — важная часть сплочения школьного коллектива.

Она удивилась так сильно, что вряд ли это могло быть наигранным.

— Вы хотите сказать, он не ходит с классом в культпоходы?

— Вот именно. Ни разу не ходил. — Мне хотелось пойти дальше, выбить у нее почву из-под ног. — Если проблема в деньгах, можно обратиться в канцелярию за компенсацией…

Она повысила голос, чтобы прервать меня:

— Деньги не проблема, госпожа Дестре. Но когда он у отца, расходы должен нести отец.

Несколько секунд в воздухе висело эхо сказанных слов.

— И еще завуч удивляется, что вы никогда не посещаете родительские собрания.

— Я не хожу на них, потому что там есть риск столкнуться с бывшим мужем… Я… Для меня это было бы очень тяжело.

— Вашего мужа мы тоже ни разу не видели, я даже не уверена, что он в курсе этих собраний, ведь вы не потрудились дать нам его координаты.

Она на секунду опешила. Она пыталась понять.

— Бумаги заполнял Тео. В начале года, когда он сказал мне подписать листы персональных данных, я действительно обратила внимание, что не вписан адрес отца, но он сказал, что потом добавит.

Я почувствовала, что она дрогнула. Сомнение заставило систему обороны дать трещину.

Мне захотелось добить ее, в голову лезли какие-то язвительные замечания, которые я едва сдерживала — много лет со мной не случалось ничего подобного.

Эта женщина не защищала своего ребенка, и это выводило меня из себя.

— Ваш муж проявлял склонность к агрессии?

— Нет, совсем нет. Почему вы задаете мне этот вопрос?

Я вышла за красные флажки — линия осталась уже далеко позади.

— Знаете, мадам Любин, когда детей обнаруживают в яме или вынимают из петли, вопросы задавать поздно.

Она смотрела на меня так, словно в меня бес вселился. Оглянулась в поисках поддержки или свидетелей. Но в этом кабинете для практических занятий, белом, отделанном кафелем, мы были одни посреди защитных ковриков и микроскопов, в воздухе витал запах хлорки, немного напоминая больницу. У дальней стенки над раковиной четко, как метроном, капал кран.

И тут без всякого предупреждения она закрыла лицо руками и расплакалась. Я оторопела и стала неуклюже сдавать назад:

— Послушайте, несколько наших преподавателей отмечают, что с Тео что-то не так. Он ведет себя скрытно, уклончиво. Он может сорваться.

Она все плакала и что-то искала у себя в сумочке, она несколько раз повторила: «Не понимаю, я не понимаю», — в ней не было ни заносчивости, ни позерства. Я заметила, что у нее на шее плохо растушеван тональный крем, на щеках из-под косметики проступают красные пятна. Воротничок блузки казался потертым, а руки — слишком старыми для ее возраста. Этой женщине досталось от жизни. Разбилось все, о чем она мечтала, и она старалась хотя бы держать лицо.

Вдруг мне стало стыдно, что я вызвала ее и вот так мучаю. Без достаточных оснований.

Мне надо было как-то закрыть тему, снять напряжение, придать нашей встрече видимость нормы. Под конец я протянула ей бумажный носовой платок.

— Мне кажется, стоит сводить Тео к терапевту. Проверить, что у него со здоровьем, нет ли там каких-то… сбоев. Его нездоровый вид внушает беспокойство. Так считает и медсестра.

Она взяла себя в руки так же быстро, как до этого расклеилась. Пообещала завтра же пойти с Тео к врачу и отдельно расспросить его насчет культпоходов.

Мы расстались внизу у лестницы. Я смотрела, как она шагает по школьному двору. Потом она в последний раз оглянулась, словно проверяя, не иду ли я за ней следом.

Я достала из сумки телефон, чтобы позвонить Фредерику.

Он тут же снял трубку, и я сказала: я напортачила. Очень сильно напортачила.

ТЕО

Он вошел в спортзал последним. Ученики сидели кружком на поролоновом мате, мадам Вертело, стоя у двери, поджидала опаздывающих и, как обычно, проверяла физкультурную форму.

Под формой мадам Вертело понимает полную спортивную экипировку: тренировочный верх и низ, настоящая спортивная обувь — не прогулочные кеды или какие-нибудь кроссовки со стразами. Несколько недель назад Тео уже заработал наказание — пришлось пятьдесят раз написать: «Я обязан приносить спортивную форму на занятия по физкультуре по вторникам в 14:00».

Сегодня, когда он хотел пройти, она выставила руку и перегородила ему путь:

— Почему не в тренировочных брюках?

Он объяснил, что на этой неделе живет у отца и что, выходя от матери, все обыскал, но не нашел эти брюки.

— А у отца что, нет для тебя треников?

Он мотнул головой, но она так просто отпускать его не собиралась:

— Он что, не в состоянии купить тебе спортивную форму?

Да, отец не в состоянии купить спортивную форму. Отца вот-вот выселят, он не выходит из дома и передвигается мелкими шажками, как зомби.

Вот взять бы и выложить ей это и получить мимолетное ощущение, что заработал очко. Но он знает, что она дико упертая и любит, чтобы последнее слово оставалось за ней. К тому же она вполне может воспринять его всерьез.

Мадам Вертело продолжает занудствовать. Как ей надоело, ну сколько можно, ученики делают что хотят, являются на урок в чем вздумается, как у себя дома, в домино они пришли играть, что ли? Он что вообще себе вообразил?

Она по-прежнему перегораживает ему проход и в конце концов выносит приговор:

— Бери брюки из ящика с забытыми вещами и надевай.

Это приказ, но Тео не двигается с места. — Живо!

Она прекрасно знает, что в этом ящике всего одна пара треников, они киснут там уже лет десять. И к тому же они розовые и крошечные.

Тео в последний раз пытается возразить, потом достает брюки и показывает ей, чтобы она сама убедилась, он держит их кончиками пальцев и надеется, что она отстанет.

— Вот давай и натягивай. И бегом четыре раза вокруг зала.

Тео бурчит, что они воняют.

— А будешь знать, как забывать форму.

И нечего им потакать. И вообще, пока он не наденет эти треники и не пробежит свои четыре круга, никакой урок не начнется.

Тео уходит в раздевалку, через несколько минут возвращается. Розовые треники едва налезли, доходят до середины щиколотки. Он ждет, что его встретят хмыканьем и смешочками, но никто не веселится. Матис несколько раз повторяет: «Вы что, так нельзя». Мадам Вертело приказывает ему замолчать, а то и его накажут.

Класс прекратил разговоры. Никогда еще в спортзале не было так тихо.

Тео снимается с места. Потихоньку, мелкими перебежками он проходит четыре положенных круга — в мертвой тишине.

Он чувствует, как волна жара заливает щеки. Он не помнит, чтобы когда-то ему было так стыдно.

Интересно, видно им оттуда, что на резинках брюк написано «Барби»?

По окончании четвертого круга не слышно ни единого смешка, ни комментария.

Он останавливается перед ней, она дает отмашку присоединиться к тем, кто сидит по-турецки на матах.

Она говорит: «Вот и отлично».

Тео устраивается возле Матиса. Когда Матис поднимает голову, чтобы улыбнуться ему, он видит, что у Тео из носа идет кровь. Сильно идет! Вскоре вся майка залита красным, заляпаны тренировочные брюки и мат на полу. Девочки взвизгивают. Тео продолжает сидеть неподвижно. Матис предлагает отвести его в медкабинет, но мадам Вертело говорит, чтоб шла Роза.

Под взглядами перепуганных одноклассников Тео выходит из спортзала, запрокинув голову назад и зажимая нос бумажной салфеткой.

После того как они ушли, мадам Вертело еще десять минут оттирает кровь.

Вечером, вернувшись домой, Тео застает отца сидящим в кухне. Тот вытащил печенье и джем, налил в кастрюлю молока и насыпал в чашки какао.

Для человека в его состоянии это такая масса усилий и действий, что Тео по-настоящему впечатлен. Попытка удержаться на краю катастрофы, которую он несколько раз замечал у отца, что-то вроде последней черты или невидимой сетки, за которую тот цепляется. Пока что она помогает им избежать худшего.

Тео сел с другой стороны стола, напротив. У него по-прежнему в носу скатанный ватный тампон, который затыкает ноздрю: медсестра поменяла ему ватку прямо перед выходом из коллежа. Отец как будто бы ничего не заметил.

Поскольку висит тишина, Тео говорит, что сегодня часть дня провел в медкабинете. Помолчав минуту и не дождавшись никакой реакции, добавляет, что был наказан за отсутствие спортивных брюк. Рассказывает про розовые треники и про четыре круга бегом на глазах у всех.

У отца начинают блестеть глаза, на шее и на лбу выступают красные пятна, руки подрагивают.

Тео хочется, чтобы отец встал и хрястнул как следует кулаком по столу. Чтобы все опрокинул и заорал: «Ну гадина, сейчас я ей покажу!» Чтобы сгреб куртку и выскочил из квартиры, хлопнув дверью. Но вместо этого у отца по щекам ползут слезы, а руки так и остаются лежать на коленях.

Тео не может видеть, как отец плачет.

Шум в его голове вдруг становится громче и пронзительнее, достигает предельной частоты. И тогда ему хочется крикнуть отцу, что тот грязный и некрасивый, наговорить гадостей.

Тео закрывает глаза и набирает в легкие воздух, чтобы снять спазм в горле — он отлично научился подавлять рыдания, — а потом протягивает отцу кусок бумажного полотенца, который валяется на столе.

— Да не страшно это, папа, пустяки.

ЭЛЕН

Во вторник в конце дня мне в коридоре попались девчонки из пятого Б, шли навстречу. Лица у них были серьезные, выражение прямо драматическое. Они о чем-то шушукались с заговорщицким видом, но эмоции настолько захлестывали, что долго на шепоте им было не удержаться. Среди обрывков разговора я несколько раз расслышала имя Тео. Я подошла ближе. Когда мы поравнялись, они замолчали. Эмма и Солина посмотрели на Розу Жа-кен — она тут была главной. Только она имела право посвятить меня в то, что их так занимало: либо Роза расскажет, либо никто.

Я спросила, куда они идут, — зачин для разговора не самый ловкий, но ничего лучше я не придумала.

Они только что вышли с занятий по физкультуре и идут на урок к Фредерику.

Я вместе с ними двинулась в сторону крыла В, по пути ломая голову, как бы их разговорить, но особо стараться не пришлось: девочки настолько кипели негодованием, что их самих прорвало. Для начала Роза с вызовом сообщила, что Тео Любин ходил к медсестре.

— Потому что на физкультуре такое было! — единым духом выпалила она.

Потом выждала несколько секунд, смакуя произведенный эффект, и снова заговорила:

— Он сначала бегал на глазах у всех, а потом кровь пошла из носа. Очень сильно. Прямо все вокруг залило, мадам Дестре!

Дальнейшее я уже не слушала. Сказала спасибо и быстро отошла. Я заставила себя не бежать, но как только оказалась вне их зоны видимости, ускорила шаг.

Я постучалась и вошла. Занавески были задернуты, в медкабинете царил полумрак.

Я увидела, что Тео лежит на одной из коек для учеников; мне показалось, что он спит.

Медсестра задвинула ширму возле кровати и знаком позвала меня в кабинет — маленькое смежное помещение, дверь которого она оставила открытой. Всю беседу мы вели шепотом. Она рассказала, что с трудом смогла остановить кровотечение, даже думала вызвать его мать. Нет, он не падал, не делал резких движений. Это началось, когда он просто бегал по спортивному залу. Вроде бы даже не быстро, без особых усилий. Больше он ничего не сказал. Давление низкое, общая слабость. У нее были все основания осмотреть его еще раз, и она его осмотрела. Искала причину. Но не нашла ничего. Никаких следов травм. Только с прошлого раза он еще потерял в весе.

Я спросила, можно ли мне к нему. Она разрешила подойти к кровати, на которой он лежал. Он почувствовал мое приближение и открыл глаза. Лицо ничего не выражало.

Я спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что лучше. Я спросила, надо ли предупредить родителей, он чуть приподнялся и сказал: не стоит, мать будет беспокоиться из-за пустяков, дневные занятия почти закончились, он пропустил музыку, но это был последний урок на сегодня. Долежит до перемены, пойдет домой и отдохнет.

Я осталась сидеть возле него в тишине. Он не залез под одеяло, а лег поверх, словно не хотел ничего запачкать или смять. Футболка чуть задралась, я увидела полоску кожи возле талии — кожа была белой, детской, мальчишеской, душераздирающе нежной, такой тонкой, что казалась прозрачной. И тут я заметила на нем эти жуткие треники Барби, заляпанные кровью.

— Это что, твои брюки?

— Нет, это из спортзала, я свои забыл.

Сразу перед этим мне удалось поймать его взгляд, но он тут же отвел глаза. Завернул одеяло и прикрыл ноги.

— Это мадам Вертело сказала тебе надеть треники?

Он замялся, потом кивнул.

— И бегать на глазах у всех?

Он не ответил.

— Одному?

Лицо исказилось немой болью, и он закрыл глаза. Я сказала медсестре спасибо и вышла из кабинета. Перемена закончилась, пора было проводить последний урок. Третий С наверняка уже несколько минут ждет меня в классе.

Но я не раздумывая направилась в спортзал, где еще должна была находиться Элиана Вертело.

Ее ученики небольшими группами стояли около спортивных снарядов. Сама она была возле асимметричных брусьев и объясняла задание, показывая руками, как должны двигаться ноги, — я подумала, что издали это выглядит довольно комичным.

Я быстрым шагом пересекла зал. Едва подойдя к ней, я стала орать просто как фурия, слова очередями так и летели изо рта. Мне не было дела до ее перепуганного лица и дрожащих губ, не было дела до детей, быстро скучившихся вокруг нас, теперь ничто не могло меня остановить (и в последовавшие часы ничто из того, что я сказала, не вспоминалось, в памяти возникал только звук моей яростной тирады. Но со вчерашнего дня слова и образы всплывают, и с ними — стыд). Похоже, я выложила все полностью, ничего не упустив, все известные мне ругательства. А я, вообще-то, на словарный запас не жалуюсь. Под конец Элиана Вертело влепила мне пощечину. Тут я расслышала: «Ой, сейчас подерутся!» — и увидела учеников, страстно ждущих небывалого зрелища, которое мы им вот-вот предоставим. Ажиотаж нарастал, некоторые уже рванули в раздевалку за мобильниками.

Внезапно реальность вновь вступила в свои права. Все случившееся не приснилось мне и не померещилось: я только что сорвала урок Элианы Вертело и обругала ее при детях последними словами.

СЕСИЛЬ

Несколько недель назад я зашла в кабинет Уильяма. Не за чем-то конкретно. Каждое утро, когда все уходят, я обследую квартиру. Подбираю вещи, раскладываю по местам, поливаю цветы, проверяю, всели в порядке, все ли как положено. Я думаю, так поступают все неработающие женщины — ежедневно проходят свой маршрут, это способ очертить свою территорию, почувствовать, где проходит граница между миром внутренним, домашним, и внешним. И в то утро я, как обычно, совершала свой обход.

Я никогда не задерживаюсь надолго в кабинете Уильяма из-за застарелого запаха табака. Обычно я только раздвигаю там шторы и открываю окно, а потом в конце дня захожу снова и все закрываю. Уильям проводит у себя в кабинете большую часть вечера, и до этого дня я думала, что он читает прессу или что-то делает по работе. Но в то утро, едва войдя в кабинет, я обратила внимание на комок смятой бумаги в мусорной корзине. Не знаю почему. В мусорной корзине Уильяма часто валяются бумажки, так что у меня не было никаких причин наклоняться и подбирать эту, а потом разглаживать ее и читать. Однако именно так я сделала.

Текст был написан его рукой, на бланке компании. Над абзацами явно работали, в нескольких местах — правили, одни слова были заменены другими, и стрелка показывала, что фразу из середины надо переставить в конец. Это был черновик, но текст совсем не походил на доклады, которые Уильям писал по работе. И тогда я прочла его от начала до конца. На самом деле я несколько минут стояла столбом и все читала и перечитывала эти строки, пышущие ненавистью и агрессией, какой-то невероятной злобой; я не могла поверить, что Уильям способен писать такие вещи, это было невозможно, немыслимо. Зачем он переписал такую мерзость. Я попыталась включить его компьютер, я все цеплялась за мысль, что найду там этот текст в той или иной форме и что по неясной мне причине муж списал оттуда речи какого-то безумца. Но доступ к компьютеру был защищен паролем. Я вышла из кабинета с бумагой в руке, меня едва держали ноги. Я сходила к себе в комнату за ноутбуком и села на диван. Все движения я выполняла не думая, словно какая-то часть меня взяла на себя управление, а другая, наоборот, не желала докапываться до истины, чтобы и дальше жить в неведении. В строке поиска в гугле я ввела первые четыре фразы из текста Уильяма и нажала «enter». Появился текст полностью. Он был отформатирован, и все исправления, присутствовавшие в черновике, внесены. Текст был опубликован за подписью Вилмор75. Мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что передо мной блог, который Уильям создал под псевдонимом и куда он регулярно выкладывает свои реакции, соображения, комментарии по поводу всего на свете.

Затем я ввела в строку поисковика этот псевдоним и получила десятки комментариев, десятки постов Вилмора на информационных сайтах и дискуссионных форумах. Комментарии были злобные, агрессивные, полные ненависти, непристойных деталей и ругательств, передергивания и провокаций, и они, похоже, снискали ему своеобразную славу в социальных сетях. Я просидела несколько часов за экраном как в ступоре, лихорадочно кликая страницу за страницей, несмотря на подступающую тошноту. Когда я закрыла ноутбук, у меня ныл затылок. На самом деле у меня все ныло.

Теперь я в состоянии описать эту сцену, то есть могу рассказать, как я обнаружила существование двойника Уильяма. Но сначала несколько дней для меня было невозможно вообще ни о чем говорить, потому что я не могла произнести некоторые слова.

Да, невозможно было представить, что «дрочила», «поблядушка», «срань поганая», «сука», «макака», «черножопый» и так далее могут быть написаны моим мужем, иначе говоря человеком, с которым я живу больше двадцати лет, наряду с другими словами с явно расистским, антисемитским, гомофобным и женоненавистническим смыслом. И все же эта мутная, болезненная, вывернутая наизнанку, но по-своему ловко написанная проза принадлежала ему. Мне понадобилось время, чтобы принять факт, что именно Уильям три с лишним года подряд вел этот блог и комментировал в таких выражениях политические события, новости прессы, а также многочисленные сенсации, которые ежедневно выбрасывает интернет. Мне понадобилось время, чтобы передать содержание этих фраз без экивоков, в лоб, то есть чтобы произнести их своими губами в присутствии доктора Фельсенберга хотя бы в качестве образчиков, для иллюстрации.

Я не могла поверить, что Уильям способен думать и постить такие гадости. И одновременно я словно бы всегда это знала.

Кстати, странная штука: какое вдруг наступает умиротворение, когда всплывает то, чего ты не хотела видеть, но все равно знала, что оно есть, спрятано глубоко-глубоко… Какое облегчение чувствуешь, когда подтверждается худшее.

ТЕО

Вдруг его начинает мутить сильнее. Голова падает на руки, — Тео знает, что нельзя ее опускать, надо смотреть вдаль, зафиксироваться на какой-нибудь точке на горизонте, но он весь скрючен, прижат к шкафу, ему вообще не пошевелиться. В их тайнике под спуском в столовую нет никакой дали, не за что зацепиться взглядом. Когда он поднимает глаза, качка усиливается. Он дышит медленно и размеренно — главное, чтобы не вырвало. В этот конкретный момент не важно, что его могут обнаружить, не страшно, что на обратном пути он застрянет под шкафом. Хочется только, чтобы все перестало вертеться. И чтобы разжались тиски, которые сдавливают ему череп.

Утром он взял у отца старую бутылку мартини, где оставалось около трети. Горлышко засахарилось, он едва смог открыть пробку. В метро сунул нос в рюкзак и понюхал. У мартини был приятный приторный запах, и он подумал, что легко сможет выпить больше, чем в предыдущий раз.

Чтобы натощак ощутить опьянение сразу и интенсивней, он почти не ел в столовой. Он здесь один, потому что Матис на уроке латыни. Он дождался, пока все ученики разошлись по классам или кружкам. А потом двинулся к лестнице, проверил, что никто не видит, и залез в тайник. Вдруг оглушительный гам заполняет коридоры. Смех, выкрики — и помимо этого словно какое-то подспудное течение, которое различает он один, воспринимающий звуки с необычной остротой: пересекающиеся потоки учеников, шарканье подошв по линолеуму, шорох соприкасающейся одежды, движение воздуха, сопровождающее эту ежечасную миграцию, весь этот балет, который он не видит, но считывает каждое движение. В голову ударяет волна жара. Надо еще немного продержаться до выхода, чтобы не стошнило, и когда он будет в состоянии лечь на пол — проползти под шкафом. В данную секунду он на это не способен.

Коридоры пустеют, гомон мало-помалу спадает. Он опаздывает на английский. Сейчас Матис уже точно начнет беспокоиться. Он не сказал ему, что пойдет в тайник.

И вдруг пронзает мысль: никто не знает, что он здесь.

В наступившей тишине он засыпает.

Когда Тео просыпается, он вообще не понимает, который час. Мобильник не включается — разрядился.

Он мог проспать десять минут, а мог и два часа. А вдруг уже вечер? А вдруг коллеж заперли?

Он прислушивается. Издалека доносится громкий голос из какого-то класса. Тео с облегчением переводит дух.

Теперь он может лечь на пол и ему не будет казаться, что голова сейчас откатится в сторону. В этом положении он продолжает тихонько дышать, борясь с тошнотой. Он переворачивается на спину, ухитряется найти нужный угол и начинает протискиваться под днищем. Тут счет идет на миллиметры, главное — не запаниковать, когда ты весь под тяжелым шкафом, потому что зазора уже практически нет.

Он сумел выбраться. При ходьбе его качает, ему трудно прямо ставить ноги — такое странное ощущение, что при каждом шаге проседает пол. Приходится идти вперед, придерживаясь за стенку.

Он смотрит на школьные часы — урок английского скоро закончится.

Матис сразу же выйдет и наверняка станет его искать.

Он входит в туалет, и разом накатывает тошнота. Он толкает дверь кабинки. Какой-то металлический шар застрял под языком, никак не сглотнуть. Гортань у него сжимается, желудок сводит спазмом, и он блюет в унитаз коричневой жидкостью. Второй, еще более мощный поток рвоты чуть не опрокидывает его навзничь.

Звенит звонок.

Он едва успевает умыться и прополоскать рот. Снова гул перемены заполняет коридоры.

Он цепляется за раковину, чтобы не упасть, снова начинается головокружение.

Он слышит все ближе голоса и смех.

Он снова входит в кабинку туалета — никого не хочет видеть.

Он опирается спиной и сползает по стенке на пол, пока не оказывается в полусидячем положении, так он все-таки почти вертикально и недалеко от унитаза.

Когда снова наступает тишина, он слышит голос Матиса.

Матис близко. Матис ищет его. Он зовет.

ЭЛЕН

Нас вызвал директор — нас, то есть преподавателей, которые работают с пятым В, — чтобы обсудить случившееся. Господин Немур мог просто вызвать меня и Элиану Вертело, но поскольку конфликт случился из-за Тео Любина, по поводу которого я уже раз к нему обращалась, он решил собрать всех.

Прежде всего, он хотел бы заявить перед лицом всех собравшихся педагогов, что мой поступок не укладывается ни в какие рамки. В таком коллеже, как наш, подобные эксцессы недопустимы. Элиана Вертело, которая сначала хотела накатать на меня жалобу в районное управление образования и даже в муниципальную полицию, все же сменила гнев на милость. Она требовала от меня извинений, которые я ей принесла перед всем собравшимся коллективом. Надо было видеть ее победную ухмылочку. Но я, хотя это и никоим образом не оправдывает моего поведения, все же попросила ее озвучить меру наказания, которую она назначила Тео. Допустимо ли унижать тринадцатилетнего парня, заставляя его бегать на глазах у всех товарищей в ярко-розовых трениках с надписью «Барби», которые вдобавок ему малы? Элиана Вертело вообще не видела, в чем тут проблема. Точнее, не видела, что уж тут такого унизительного… По ее мнению, постоянная несобранность Тео — это чистой воды провокация. По ее собственному выражению, ее он вообще ни в грош не ставит. Фредерик взял слово и поддержал меня — твердым, спокойным голосом человека, в авторитете которого никто не сомневается: возможно, для несобранности есть и другие объяснения, которые стоит изучить. Тем более что Тео в последнее время выглядит усталым, даже каким-то поникшим, и нередко отсиживается в медпункте.

Под конец Элиана Вертело заявила, что не нравится ей этот Любин и даже смотреть ей на него неприятно. Директор, явно обескураженный такой аргументацией, заметил, что от нее и не требуется любить учеников, а только преподавать свой предмет и демонстрировать ровное и справедливое отношение ко всем. Остальные не вмешивались. Когда господин Немур спросил их мнение, все хором стали говорить, что ничего особенного не замечали, разве что Тео Любин вообще держится очень замкнуто и его трудно чем-то заинтересовать. Ничего больше. Эрик Гибер сообщил, что Тео прогулял последний урок английского, хотя с утра был в коллеже. Кстати, если присмотреться, то пропуски уроков в середине дня случались у Тео не раз, и всегда без уважительной причины. Круг опроса преподавателей замкнулся на Фредерике, который рассказал, что однажды Тео на его глазах плакал, — в тот день они с классом слушали отрывки из «Волшебной флейты». Под конец директор вслух зачитал заключение медсестры. И призвал весь преподавательский коллектив в любом случае оставаться начеку.

Когда директор спросил, встречался ли кто-то из нас с его родителями, у меня заколотилось сердце. И я, не думая, ответила, как все: нет.

И тогда я почувствовала на себе изумленный взгляд Фредерика. Его губы шевельнулись, но молчаливый вопрос обращался только ко мне: «Элен, почему ты не скажешь правду?»

Директор взял листки с личными данными и заметил, что адрес отца не указан ни на одном документе в папке. Он попросил Надин Стокье, завуча по воспитательной работе, по возможности получить полные координаты обоих родителей.

На этом собрание закончилось, больше сказать было нечего.

На выходе из кабинета директора Фредерик догнал меня. Несколько секунд шел рядом и молчал. А потом положил руки мне на плечи (внезапный тактильный контакт, электрический разряд, тут же поглощенный телом), заставляя остановиться и выслушать его.

— Почему ты не сказала, что встречалась с его матерью?

Я не знаю почему. Может, потому, что каждый, кто сидел за этим столом, или даже любой человек вне коллежа, первый встречный на улице, в метро, возле моего дома, уже несколько недель как стал мне врагом. Что-то внутри меня, какая-то смесь ужаса и ярости, много лет спавшая под наркозом, который я сама кое-как дозировала, теперь проснулась.

Я никогда не ощущала это так четко и объемно: едва сдерживаемая клокочущая ярость не дает мне заснуть.

Да, я не призналась, что вызывала в школу его мать, хотя это очень скоро может дойти до директора, и он обвинит меня во лжи и сделает закономерный вывод, что я чересчур вмешиваюсь в это дело. Так оно и есть.

Фредерик озабочен. Он опасается жалобы со стороны матери. С его точки зрения, я вызвала ее безосновательно и совершенно напрасно напугала. Мне хочется, чтобы он обнял меня. На несколько минут прильнуть к нему, переложить на него часть своего веса. Опереться. Вдохнуть его запах, почувствовать, как отдыхают мышцы спины, расправляются плечи. Нет, конечно, ненадолго.

Я вышла из коллежа, совершенно не хотелось идти домой. Я брела куда глаза глядят, куда ноги несут, то там, то сям переходя улицы, лишь бы не останавливаться. Гнев снова вышел на свободу, он пульсировал под кожей в каждой частице тела. Пока я не выдохлась, я была не способна повернуть назад.

Я пришла домой поздно и одетая рухнула на кровать.

СЕСИЛЬ

Недавно Матис застал меня врасплох, я была в кухне и не слышала, как он вернулся. Он подошел сзади.

— Мама, ты что, сама с собой разговариваешь? Я растерялась.

— Нет, милый, я говорю с соседкой снизу, она здесь, только тебе не видно.

Он на секунду поверил было, потом засмеялся. У Матиса чувство юмора в отца, то есть, я хочу сказать, как тогда, когда у того было чувство юмора. Он стал открывать шкафы, искать себе что-то на полдник, но как будто и сам не знал, что ищет.

Чуть позже, походив вокруг да около, он спросил меня, можно ли пригласить Тео, чтоб он переночевал у нас в следующие выходные. Я не знала, что ответить. В субботу вечером мы с Уильямом приглашены на ужин к друзьям, и мне не хочется оставлять их вдвоем в доме. Я сказала, что подумаю и обсужу с отцом. Я часто говорю: «Надо поговорить с твоим отцом», но сегодня эта фраза звучит особенно бессмысленно. Что может понять тринадцатилетний мальчик из этой глупой фразы, какой вывод сделать? Что я покорная жена и полагаюсь на мудрость супруга? Что мужское начало главенствует над женским? Что у нас в семье все решает Уильям? Что я прикрываюсь его реальным или фиктивным авторитетом, чтобы не брать ответственность за собственные решения? Что мы с его отцом едины во всех взглядах? Я чувствовала себя полной дурой.

Кто живет или жил в браке, да и в любом союзе, тот знает, что чужая душа — потемки. Я тоже это знаю. Да, да, да, какая-то часть нашего спутника нам решительно неподвластна, потому что другой человек — это загадочное существо со своими секретами, со своей хрупкой и сокровенной душой, он хранит в себе ребячество и тайные раны, пытается обуздать свои темные порывы и неясные желания, другой человек, как и всякий другой, должен найти себя, провести своеобразную оптимизацию своей личности, другой человек — незнакомец, который тоже должен возделывать свой потаенный сад, — а как же, я давно все это знаю, не вчера родилась. Читаю книги и женские журналы. Пустые слова, банальности без капли тепла и сочувствия, которые абсолютно не помогают. Потому что нигде я не читала о том, что эта ваша половинка (она же — чужая-душа-потемки), то есть тот самый человек, с которым вы живете, спите, едите, занимаетесь любовью, с которым вроде бы ладите, живете дружно, даже в полной гармонии, оказывается незнакомцем, в котором роятся самые отвратительные мысли и рождаются слова, способные запятнать вас позором. Что делать, если вы обнаружили, что эта неизвестно откуда взявшаяся его часть как будто заключила сделку с дьяволом? Что делать, если вы понимаете, что за декорацией трясина, отхожая яма?

Не надо было мне поднимать скомканный листок. Я знаю. Надо было и дальше жить в слепом неведении, радоваться, как хорошо живу, и не беспокоиться.

И надолго бы меня хватило?

Время невинности ушло безвозвратно. Теперь мне непременно нужно знать. Каждое утро, как только Матис уходит в коллеж, а Уильям — в свой офис, я бросаюсь к компьютеру. Я начинаю с блога, где он публикует тексты периодически, нерегулярно, потом проверяю сайты и форумы, где он, напротив, постит комментарии почти каждый день. Иногда даже по нескольку в день, когда завязывается дискуссия и, возгоняя градус агрессии, он пикируется с другими. В интернете Вилмор75 источает презрение и яд. Чтобы обыграть цензуру, использует витиеватые метафоры и хитрые намеки. Тщательно дозирует слова в зависимости от того, на каком сайте разглагольствует, и, кажется, ни разу не нарывался на неприятности.

Я не знаю человека, который это пишет. Мой муж не такой. Он такие слова не употребляет. Не может мой муж носить в себе те вонючие помои, что брызжут из этих строк. Он очень воспитанный человек. Из культурной, обеспеченной семьи. Мой муж не может каждый вечер выплескивать ушаты грязи и еще в ней кувыркаться. Мой муж вообще не имеет привычки издеваться, освистывать, оплевывать все на свете. У моего мужа есть дела поинтересней. Мой муж — не этот человек, который почти каждый вечер уединяется, чтобы выдавливать гной из своих вонючих нарывов.

Мой муж был обаятелен, умен и красив. Мне нравились его легкий характер и остроумие. Он был прекрасный рассказчик. Яркий и щедрый человек. Он делился со мной кучей всего, рассказывал всякие истории. Муж интересовался жизнью детей и моей жизнью тоже.

Я пытаюсь объяснить доктору Фельсенбергу, почему среди ночи меня охватывает чувство, что меня предали. Да, Уильям предал меня. Уильям скрыл от меня часть себя, которая лезет в драку, сметает все, и пишет вещи прямо противоположные тому, что он думает или заявляет.

Доктор Фельсенберг хочет загнать меня в угол. Он спрашивает, знает ли Уильям все про мою жизнь или есть недомолвки.

Конечно, не знает. Но это же нельзя сравнивать.

— Неужели? — делано удивляется он.

— Речь не о тайных фантазиях и не о сердечных порывах. Я говорю вам про самосвал дерьма, который человек сбрасывает в общественное пространство.

— Но если он скрывает его от вас, то, может быть, стыдится?

— Или считает, что дура и не пойму. До сих пор Уильям особо не стеснялся использовать меня как свою сообщницу.

— В чем же?

— В мелкой подтасовке реальности.

— Какой именно?

— Мне кажется, на ней строятся все браки.

— Например?

Как он меня раздражает своими наводящими вопросами. И тем не менее я отвечаю:

— Ну, все пары соблюдают определенные правила и бытовые нормы, обычно — само собой разумеющиеся. Да? Это что-то вроде немого уговора, связывающего двух людей независимо от продолжительности их совместной жизни. Я же сейчас говорю о таких уловках, о жульничестве, более или менее грубом, которое они выстраивают на пару, никогда не проговаривая вслух. Именно подтасовка реальности с использованием элементов правды.

— Как это?

— Ну, например, дружеский ужин. Муж рассказывает примечательный случай, который произошел с ними или с их родственниками: молниеносная любовь, поразившая обоих с первого взгляда, невероятное стечение обстоятельств, благодаря которому они встретились, или забастовка авиадиспетчеров накануне свадебного путешествия, или ураган 1999 года, как раз когда они впервые поехали на новой машине по Северному шоссе, ну или как они сняли дом на время отпуска, а там даже не было водопровода и вообще никаких удобств, или как их дочка свалилась с горки в парке Ля-Вилетт. Словом, муж рассказывает какой-то эпизод, который они прожили вместе. Ему нравится быть в центре внимания и производить эффект, поэтому он чуть-чуть приукрашивает, дальше — больше, усиливает или добавляет какие-то сенсационные детали, чтобы сделать историю еще забавней, еще удивительней. Преувеличивает. Переиначивает. И при этом знает, что жена его никак не уличит и не опровергнет, он с полным основанием думает, что она будет молчать и покрывать его. То есть станет сообщницей. Что она и делает.

— Неужели?

— А вы разве не так поступаете? Вы что, на публике опровергаете слова жены, когда ей случается приврать?

Доктор Фельсенберг женат, я знаю: он носит обручальное кольцо.

Он улыбается. Я продолжаю наступать:

— Я думаю, такой молчаливый договор действует у всех пар. В той или иной степени. С большим или меньшим количеством мелких подпунктов. И слегка — или от души — приукрашенные героические эпизоды под конец складываются в этакую семейную сагу. Эпическое повествование. А через какое-то время в него начинают верить все.

Доктор Фельсенберг хранит молчание.

Тогда я добавляю такую фразу — не знаю, является ли она итогом сказанного прежде или началом новой мысли, которую мне еще предстоит додумать:

— На самом деле супружеская пара — это сговор соучастников.

Он выжидает несколько минут и только потом подбрасывает мысль:

— Проблема в том, что на этот раз вы не в доле. И что вообще не желаете быть соучастницей. Потому что считаете, что муж вышел за рамки договора. Но в конце концов, в данном случае можно сказать, что ваш муж просто не хотел вас компрометировать. И не искал вашего сообщничества.

— Это правда. Но проблема в том, что я стала свидетелем.

Он решает, что на этих словах мы прервемся.

Я уже знаю эти его уловки, эти «давайте прервемся», и хитрые подходы, и скрытые маневры. Он верно решил, что я сама разберусь на досуге со своими дурацкими метафорами и вытащу из них скрытый смысл. Все образуется само собой.

Да, мы соучастники. Наверняка. Если смотреть на вопрос с этой точки зрения. Мы беспрестанно торгуемся, идем на уступки, компромиссы, защищаем свое потомство, блюдем законы стаи, юлим, когда надо, воем с волками, выкраиваем что-то и для себя. Но до каких пор? До каких пределов можно быть сообщником другого? До каких пор надо следовать за ним, защищать его, покрывать, даже обеспечивать ему алиби?

Вот вопрос, который не задал мне доктор Фельсенберг. Вопрос, который уже был заключен в моих собственных речах. Он твердо знает, что рано или поздно этот вопрос меня накроет.

Да, я люблю своего мужа. Ну, мне так кажется. Но любить его теперешнего так трудно!

Неужели люди способны так меняться? Неужели каждый из нас скрывает что-то постыдное, нена-зываемое, способное однажды проявиться как грязные и совсем не симпатические чернила, внезапно проступающие от тепла свечи? Неужели в каждом из нас таится тихий демон, способный годами вести притворную жизнь?

Я наблюдаю за мужем во время ужина и спрашиваю себя: может, живущий в нем монстр как-то уже проявлял себя раньше: запахом, повадками, отголосками ярости, только я не смогла их расслышать?

А вдруг я сама изменилась? Вдруг я сама превратила мужа в это мрачное, желчное существо?

МАТИС

Игра уже не кажется ему такой забавной.

Сначала так просто мурашки бегали по спине, сердце колотилось и адреналин бурлил во всем теле каждый раз, когда им с Тео удавалось спрятаться. За шкафом их ждало пьянство. И лихорадочное возбуждение, как в детстве, когда мама брала его кататься на карусели и он залезал на маленький вертолетик и летал на нем вверх-вниз, вверх-вниз, пока не закружится голова.

Но теперь ему как-то не хочется, и страшно, что могут увидеть, и что он застрянет под шкафом, что его станет рвать, как рвало Тео, и что мать заметит, что он опять пьяный. Он не осмеливается сказать другу, что ему страшно. Что он больше не хочет. Потому что у Тео только одно на уме: улучить момент и выпить с ним, скрыться с глаз, остаться в одиночестве. Увеличивать дозы, пить быстрее. Когда они познакомились, у них были другие игры, которые они придумывали вдвоем или показывали друг другу, а теперь их сменило это странное состязание, — но Тео в одиночку ведет поединок с самим собой. Матису жаль того времени, когда они обменивались карточками, один за другим читали журналы, пересказывали любимые фильмы или видеоролики. Он уже не понимает, как это началось, как появилось спиртное, может быть, в первый раз его принес Юго. Да, точно, Юго обнаружил у брата бутылку с остатками вина и пронес в рюкзаке в школу. Они пили по очереди и потом хохотали до упаду.

Пьянство было игрой. Сначала. Их подпольной игрой, о которой знали только они.

А теперь Тео ни о чем другом не думает. Только Матис ступит за ограду коллежа, сразу сыплются настойчивые расспросы: достал деньги? удалось выкрасть бутылку? много там осталось?

Две недели назад бабушка подарила Тео двадцать евро одной бумажкой. На эти деньги они заказали брату Юго, Батисту, большую бутылку виски, но он ее все не приносит.

Сегодня мадам Дестре организовала культпоход в Сад растений. Она хочет отвезти их в Большую галерею эволюции, чтобы они поучаствовали в семинаре для детей «Как классифицировать живой мир?».

Утром перед выходом класса из школы она провела перекличку и еще сказала, чтобы каждый ученик записал себе ее номер мобильника на случай, если вдруг кто-то отстанет и потеряется. Они все вместе вышли из коллежа. И отправились пешком до метро.

Тео не пришел. Матис сначала расстроился и заскучал, но в конце концов семинар ему очень понравился. Сначала все знакомились с разными видами животных, потом на основании этих наблюдений определяли их сходства и различия, потом узнали, по каким методам ученые классифицируют виды.

Он хочет стать ветеринаром.

На обратном пути, когда класс шагает к коллежу (разбредаться нельзя ни в коем случае, потому что по возвращении из культпохода учеников надо пересчитать), мадам Дестре задает ему разные вопросы. Она интересуется, почему Тео не участвует в культпоходах.

Он чего-то боится? Кто-то запрещает ему ходить с классом?

Матис очень вежливым тоном говорит, что не знает.

Поскольку она все молчит, он чувствует необходимость что-то добавить: может, у него нет денег.

Он бы сейчас с удовольствием влился в стайку девочек, которые идут позади, но мадам Дестре как-то не намерена его отпускать. У нее есть еще вопросы. Она говорит, что Тео кажется ей грустным, усталым. Несколько минут Матис гадает: может, она их засекла или о чем-то догадывается? Но нет, она просто хочет знать, бывал ли он у Тео дома, видел ли родителей. Матис отвечает по возможности кратко, но чувствует, что мадам Дестре спрашивает не просто так, она беспокоится.

Они подходят к коллежу, она по-прежнему идет рядом с ним, но теперь погружена в свои мысли, и вид у нее такой, будто она ищет разгадку ребуса и все никак не найдет. Он уже готов бухнуть без всяких объяснений: «Тео пьет спиртное так, будто хочет напиться до смерти». Эта фраза уже несколько минут звучит у него в голове — трагично, пафосно и непроизносимо.

Вдруг их догоняет Роза и прямо с ходу спрашивает, дадут ли потом проверочную по теме культпохода. Мадам Дестре вздыхает. Нет, проверочной не будет.

Матис так и молчит. Момент упущен.

А стоило рассказать, что он увидел в тот день, когда отводил Тео к отцу.

Он тогда впервые попал внутрь квартиры. Раньше Тео никогда его к себе не приглашал, и если Матис заходил за ним, то каждый раз ждал внизу у дома.

В тот день Тео пролез под шкаф сам, без него.

И ему стало плохо от рома. Он едва выбрался, и его стало тошнить в туалете коллежа. Там и нашел его Матис, Тео вообще на ногах не стоял. Матис сказал другу держаться за него, потом помог забрать вещи из шкафчика раздевалки и повел вниз по лестнице. Они вместе поехали на метро, по пути несколько раз выходили из вагона, потому что Тео рвало, от метро потихоньку добрались до дома. У подъезда Тео пытался отговорить Матиса подниматься, но самостоятельно идти не мог. Поневоле пришлось сказать другу код, этаж и номер квартиры.

Даже дверь ключом открывал Матис. Квартира была погружена в темноту, шторы задернуты. У него сразу перехватило горло от запаха. Воздух был спертый, зловонный. В доме давно не проветривали.

Тео крикнул:

— Это я, папа. Я с другом.

Мало-помалу глаза Матиса привыкли к темноте, и он начал различать то, что его окружало. Никогда он не видел такого беспорядка. Повсюду на полу валялись вещи, как будто кто-то шел и бросал их по ходу посреди комнаты, словно время остановилось. Стол был весь завален объедками, баночками из-под йогурта, грязными вилками и ложками, грудой тарелок, чашками с присохшими остатками разных напитков. Возле дивана на тарелке скрючились остатки пиццы.

Тео стал убирать то, что валялось, но руки его не слушались, он разбил один стакан и остановился.

Напрасные усилия.

В гостиной появился отец, он был босой и щурился, как от яркого света, хотя комнату освещала только узкая щель между занавесками. На нем были какие-то растянутые трикотажные штаны, Матис не понял, то ли это пижама, то ли треники с лопнувшей резинкой. Он был похож на неандертальца из бабушкиного комикса про этапы эволюции человека.

Матис вежливо, как учила мать, представился и замолчал. Он боялся отца Тео. Тот сел за стол, посмотрел на них, но не заметил, в каком состоянии сын. Мать Матиса со своим радаром сразу бы вычислила.

— Все в порядке, ребята?

Тео повернулся к Матису и сказал, что тот может идти.

Он несколько раз поблагодарил его за то, что зашел, что вообще добрался, но на самом деле ничего подобного не думал. Ему хотелось, чтобы Матис исчез, испарился, а лучше, чтоб вообще не приходил. Ему было стыдно, и Матис ощущал этот стыд так остро, словно стыдиться должен был он сам.

Отец Тео не поднимал глаз и молчал, замерев в странной позе выжидания или капитуляции.

И тут Матис заметил газовую плиту. Одна из конфорок горела на полную мощность, но ни кастрюли, ни сковородки на огне не было. Со своего места он видел голубые язычки пламени.

Перед уходом Матис набрался духу и все-таки рассмотрел отца Тео: ему запомнился странный цвет лица и дрожание рук. Надо запомнить все, не забыть ни одной детали. Но почему эта мысль пришла ему на ум? Может быть, из-за пляшущих напрасно огоньков пламени, которого как будто никто не видел.

Матис встал и сказал:

— У вас газ вон там включен…

Тогда Тео обернулся к отцу и заговорил таким тоном, каким отчитывают ребенка:

— Опять, папа… Ты что, хотел что-то сварить?

Отец Тео не ответил. Его взгляд был погружен во что-то огромное и непостижимое, в уголках губ засохла слюна.

Тео подошел к плите, чтобы выключить газ. Отец извиняющимся тоном сказал:

— Холодно было.

Матис попросил попить, и другу пришлось зажечь свет. Он вернулся к нему и протянул стакан воды, капли с него падали на пол. Взгляд Тео словно устанавливал между ними сговор молчания.

Тео подтолкнул Матиса к выходу. Еще раз сказал спасибо и закрыл дверь. Матис все еще держал в руке стакан и колебался, стоит ли снова звонить в дверь, в конце концов поставил стакан на при-дверный коврик.

И пошел назад к метро.

По дороге он вспомнил, что в детстве, когда гулял с Соней в Венсенском лесу, все время подбирал камни и говорил, что это раненые воробушки. Он осторожно клал их на ладонь, легонько гладил пальцем, иногда даже произносил что-то — подбадривал, утешал. Обещал, что вылечит их, вот только вырастет, говорил, что скоро они смогут летать. И когда камушек согревался у него в ладони и как будто успокаивался, он клал его в карман к другим, тоже недавно спасенным камушкам.

ТЕО

Всегда ли мать была такой: взвинченной, остро реагирующей на все, вспыльчивой, опасной? Он не знает. Теперь он не льнет к ней, сидя у телевизора, не обнимает за шею, желая спокойной ночи, не дает потрепать себя по щеке. Он больше не целует ее. Он вырос и сторонится ее тела.

С тех пор, как она перестала плакать, у нее всегда это напряженное лицо, поджатые губы, настороженный взгляд. Она всегда начеку, готова к обороне, к ответу, к скандалу. Она ничего не упустит. Она редко смеется, но если вдруг случится такое, как на прошлой неделе, когда к ней на ужин пришла подруга, он просто любуется ее лицом, которое вдруг становится добрее и молодеет.

Но главное, он чувствует, что мать продолжает носить в себе сгусток ненависти, он так и не рассосался. Он никуда не делся, и достаточно нескольких слов, чтобы он лопнул и снова потек густой черной кровью. Тео знает, что ненависть — результат нагноившейся раны.

Вернувшись к ней после недели, проведенной у отца, сложив одежду в корзину с грязным бельем и приняв душ, соскоблив с себя все следы врага, он может выйти к ней. И каждый раз именно в этот момент ему хочется приблизиться к матери и тихо во всем признаться. Если б можно было сказать ей, как ему страшно за отца, как мучительно видеть, что безволие гнетет его и не дает подняться с земли. Он знает, что отец с каждым днем все ближе к опасной черте, из-за которой нет возврата. Ему хочется укрыться в материнских объятиях.

С облегчением ощутить привычный запах духов. Но он всегда наталкивается на эту напряженную спину, руки по швам или быстрые, резкие жесты; она его не обнимет, ей и смотреть на него невмоготу, все силы потратила на то, чтобы как-то пустить в свои владения сына, вернувшегося из ненавистной страны. И он опять сдается. Он и в этот раз ничего не скажет.

Ничего. Все устроится. Отцу станет лучше. Он ему поможет.

На следующей неделе он не позволит себе пасть духом. Он не оставит валяться мятые бумажки и стопки тарелок, он протрет стол губкой и выкинет баночки из-под йогуртов. А потом включит компьютер и на специальных сайтах станет искать для отца вакансии, он введет параметры поиска, он позовет отца, чтобы тот посмотрел.

Иногда он спрашивает себя, а надо ли вообще становиться взрослым. Стоит ли игра свеч, как сказала бы бабушка, которая выписывает в столбик аргументы за и против, а потом разделяет их жирной чертой, проведенной по линейке, когда надо принять важное решение. Вот если решать, взрослеть или нет, равноценны ли две колонки?

Алкоголь, в отличие от большинства продуктов, не переваривается. Он напрямую переходит из пищевода в кровеносные сосуды. Только малая часть молекул алкоголя расщепляется ферментами кишечника, то есть дробится на более мелкие фрагменты. Остальное проникает сквозь стенку желудка и тонкий кишечник и сразу разносится кровью. За несколько минут кровь доставляет алкоголь во все части тела. Они это видели на уроке мадам Дестре.

Быстрее всего эффект ощущается в мозгу. Беспокойство и страх снижаются, иногда исчезают совсем. Они сменяются лихорадочным возбуждением, которое может длиться несколько часов.

Но Тео нужно другое.

Он хотел бы достичь той стадии, когда мозг отключается. Напиться до потери сознания. Чтобы прекратился наконец этот пронзительный вой, который слышит он один, который возникает ночью, а иногда — среди бела дня.

Для этого нужно набрать четыре грамма алкоголя в крови. В его возрасте наверняка чуть меньше. Судя по тому, что он прочел в интернете, это зависит еще от того, что ел и как быстро пьешь.

Это называется алкогольной комой.

Ему нравятся эти слова: и как они звучат, и что сулят ему — момент растворения, исчезания, когда ты уже никому ничего не должен.

Но каждый раз, когда он к нему приближался, Тео начинало рвать, и цель оставалась недостигнутой.

ЭЛЕН

Тут у нас в коллеже вчера случилась целая история: похоже, кто-то из учеников повадился лазить за шкаф, которым перегорожен проем под спуском в столовую; вроде бы уборщица нашла там какие-то бумажки или еще что-то, чего неделю назад не было, и со ступенек лестницы оно туда попасть никак не могло. По ее словам, такое случается не в первый раз. Директор тут же отреагировал и распорядился полностью перекрыть доступ. Под шкаф запихали два мешка с цементом. Во-первых, ученики должны быть все время у нас под контролем и, значит, на виду, без всяких тайных закоулков, а во-вторых, вдруг бы кто-то застрял под шкафом, это же опасное дело. Когда мне показали место преступления, проникнуть туда было уже невозможно. Я подумала, каким надо быть тонким и ловким, чтобы пролезть под шкаф, и еще — это как надо было хотеть спрятаться. Во что бы то ни стало.

События такого рода обычно будоражат наш маленький мирок несколько дней подряд, и каждый тут же выступает со своим анализом или гипотезами, кто во что горазд. Надо же чем-то развлекаться.

В тот день Фредерик ждал меня после уроков. Он хотел со мной поговорить. По вторникам у нас занятия заканчиваются одновременно. Он сказал, что я кажусь ему напряженной, усталой. Он не знает, то ли вся эта история так на меня подействовала, то ли что-то другое, связанное с моими навязчивыми мыслями или запустившее их. Он так и сказал: навязчивые мысли. А я достаточно хорошо его знаю: если он употребляет какой-то термин, то полностью осознает его значение.

Несколько лет назад Фредерик обнял меня. Все только что вышли с жуткого, бесконечного педсовета, где мы с ним схлестнулись с остальными преподавателями третьего Е сразу по нескольким вопросам[1]. Я была совершенно измочалена. Надоело смотреть, как при определении профориентации учеников зачастую направляют по заведомо тупиковому пути просто потому, что соответствующий класс еще не заполнен, потому что так проще, потому что ребенок пристроен и нет риска, что родители заявятся в коллеж скандалить. Во время совета я несколько раз брала слово. Я удивлялась, возмущалась, оспаривала решения, я шла в бой, и Фредерик поддерживал меня. По трем ученикам победа осталась за нами, и мы избавили их от решения по остаточному принципу, по лени или от бессилия, которое они сами ни в коем случае не приняли бы. На выходе Фредерик предложил мне выпить вина. Я согласилась. Он давно мне нравился, но я знала, что он женат. Жена страдает какой-то тяжелой болезнью после рождения их второго ребенка. По крайней мере, так несколько завуалированно говорят в учительской, когда его там нет. А он не из тех, кто бросит больную жену.

Мы выпили по несколько бокалов, обмыли свои микроскопические победы. Сначала вспоминали недавнее собрание и передразнивали коллег, потом заговорили о себе.

Поздно вечером на улице, ведущей к метро, Фредерик вдруг прижал меня к себе. И так мы стояли, обнявшись, долго-долго. Я помню, как он гладил мне бедра, ягодицы, волосы. Сквозь тонкую ткань цветастой юбки я чувствовала, как твердеет его плоть — у самого моего живота. Но он не поцеловал меня.

Это могло бы стать началом романа. Слишком рискованного для нас обоих. Так он мне и сказал несколько дней спустя. У него нет права влюбляться.

Подруги, которым я рассказала, все только усмехались. Типичная мужская отговорка. Трусливое бегство женатого мужчины. Наверное, они были бы правы, если бы мы до этого переспали. Но мы не стали любовниками.

Мы остались коллегами: соратниками, единомышленниками. У нас общие взгляды и убеждения, мы отстаиваем одни и те же позиции. Мы едины в борьбе — за неимением лучшего. Ну, хоть что-то.

Фредерик действительно хорошо меня знает, пусть мы и не целовались взасос. Но тут он ошибся. Волноваться надо не из-за меня.

СЕСИЛЬ

С учетом обстоятельств я не сразу решилась пойти с Уильямом на тот ужин. Перспектива сидеть рядом с ним на людях, демонстрировать супружеский союз или то, что от него осталось, поддакивать и ломать комедию пугала. Но я не могла найти приличного повода уклониться. Мы теперь так редко куда-то ходим. Такая ситуация тоже складывалась постепенно. Нас все реже зовут в гости, мы перестали выбираться в кино, не ужинаем вместе в ресторанах. Трудно определить, когда случилось это начало конца нашей социальной жизни. Как во многом другом, я действительно не помню, когда это стало редеть, иссякать, затухать и когда вообще прекратилось. Я как будто выхожу из спячки. Или из общего наркоза. И в голове все время крутится вопрос: как я не замечала этого раньше?

В последнее время, если мы все же ходили в гости, Уильям всегда потом критиканствовал, находил недостатки. Тот много говорит, этот строит из себя неизвестно что, эта живет поверхностно, не думает о главном. И зачастую он бывал прав. Честно говоря, мы редко потом звали людей с ответным визитом» Уильям не любит принимать гостей. Думаю, из опасения, что, если показать наш дом, допустить внутрь, вскроется надувательство. И все поймут, что мы не те, за кого себя выдаем. Вер нее, я. Он опасается, что я выдам — по его недосмотру или по собственной оплошности — свое истинное происхождение. Ведь я из той среды, где люди делают ошибки во французском языке и где вообще допускают погрешности вкуса. И некоторые он наверняка пропустил и не успел исправить. Хотя правила (как раз) диктует он. Он, например, настоятельно порекомендовал мне спустить в подвал некоторые вещи, по его мнению недостойные нашего интерьера. А впрочем, Уильям никогда не любил гостей. Даже вначале. Вечно кочевряжился.

На этот раз за ужином должны были собраться его коллеги, и муж дал мне понять, что ему эта встреча важна. Шарль, хозяин дома, рабо тает в том же концерне, но на другом предприятии. Анаис, его жена, — адвокатесса, специалист по корпоративному праву. Мы с ними пару раз уже встречались, но друзьями нас назвать нельзя. Несколько месяцев назад они переехали и очень хотели продемонстрировать нам новую квартиру. Так что около восьми вечера мы вышли, оставив дома Матиса и Тео. То есть сын в конце концов без труда добился цели: родители все равно уходят; чем сидеть одному, можно позвать товарища.

Анаис и Шарль пригласили еще одну пару, с которой мы не были знакомы.

Мы расселись вокруг низкого столика, стали пить аперитив. Обменялись какими-то новостями, и затем я, как всегда, стала прозрачной. Я привыкла. Плюс-минус детали, сценарий всегда один и тот же. Обычно мне задают пару вопросов, а потом, когда я сообщаю, что не работаю, очередь говорить переходит к другому человеку и никогда не возвращается ко мне. Люди не представляют себе, что домохозяйка может иметь какую-то жизнь, какие-то интересы и увлечения, и еще меньше — иметь что сказать. Они не считают ее способной произнести пару осмысленных фраз на тему окружающего мира и вообще иметь свое мнение. Как будто домохозяйка живет под домашним арестом, а мозг у нее страдает от нехватки кислорода и потому работает в замедленном режиме. Гости быстро, даже с некоторой опаской обнаруживают, что им придется сидеть за одним столом с человеком, живущим вне мира и цивилизации и не способным, помимо чисто практических и домашних тем, участвовать в сколько-нибудь серьезном разговоре. Так я довольно быстро оказываюсь вычеркнутой из общества. Ко мне перестают обращаться и даже на меня смотреть. Чанде всего я принимаюсь изучать рисунок на обоях или цвет стен, выбираю какую-то точку и исчезаю.

В силу разных причин Уильям даже признателен мне за то, что я помалкиваю.

Но в ту субботу в разгар ужина муж стал рассказывать один забавный случай. Уильяму всегда нравилось быть в центре внимания. Он любит, чтобы все за столом стихло, взгляды гостей обратились в его сторону и на лице у каждого отразилось пол ное внимание. Такая форма коллективной лояльности. Я витала где-то в своих мыслях, слушала его краем уха. Речь шла о каком-то коллоквиуме на выезде, где все закончилось банкетом и обильными возлияниями. Он с несколькими мужиками засиделся далеко за полночь за столиком на улице, все были очень навеселе, и тут мимо прошла молодая женщина, которая участвовала в одном заседании. Один из мужиков для смеху как свистнет.

Уильям говорил об этой женщине таким тоном, что я проснулась и вынырнула из привычного внутреннего бултыхания.

— …И тут она, представляете, чуть не описалась со страху! — ехидно заметил он в тот момент, когда я полностью вернулась к беседе.

Все засмеялись. И женщины тоже. Меня всегда удивляло, как это женщины смеются таким странным шуткам.

— Да неужели, — вдруг встряла я, — прямо чуть не описалась? И ты удивлен? — Я не дала ему время ответить. — А хочешь, я объясню причину?

Он посмотрел на гостей так, словно хотел сказать: видите, с кем приходится жить?

— Потому что вас было четверо вдребезги пьяных мужиков на пустой улице, недалеко от безвестного сетевого отеля с кучей незанятых номеров. Ага, Уильям, в этом, собственно, и заключается ряд важных и даже фундаментальных различий между женщинами и мужчинами: у женщин есть все основания в такой ситуации ждать худшего и чуть ли не писаться от страха.

За столом повисло неловкое молчание. Я видела, что Уильям колеблется: то ли спросить, что именно я хотела сказать (с риском, что я опозорюсь перед его друзьями, если, например, от волнения подпущу какое-нибудь просторечие — он этого терпеть не может), или махнуть на мое замечание рукой и продолжать рассказ. Он снисходительным тоном спросил меня:

— О чем ты, милочка?

(Надо ли добавлять, что именно «милочками» Уильям величает женщин, которые смеют возражать ему в социальных сетях или возмущаются его высказываниями? Он, например, пишет: «Милочка, да оглядись вокруг, нормальных мужиков нет, одни пидоры» или «Тебе бы, милочка, сходить в аптеку! Оттрахает ночью дежурный молодой провизор, глядишь, и поумнеешь».)

Я обратилась к Уильяму и к двум остальным мужчинам в компании:

— Вот вы готовы описаться от страха, если встретитесь среди ночи с кучкой явно пьяных девушек?

Молчание на глазах тяжелело.

— А-а-а… Нет! Потому что никогда ни одна, даже вдребезги пьяная женщина не клала вам руку на задницу и не совала ладонь между ног и не орала вдогонку какой-нибудь сальный комплимент. Потому что редко случается, чтобы женщина тащила мужчину в кусты или под мост, и даже в спальне женщина не часто берет партнера силой или сует ему в зад черт знает что. Вот почему. Так что знайте: да, любая нормальная женщина съежится от страха, проходя в три часа ночи мимо четырех пьяных мужиков. И не только съежится, но и постарается не смотреть в их сторону и даже походкой ни в коем случае не выдать ни страха, ни вызова, ни приглашения к действию. Она будет смотреть строго вперед, по возможности не ускорять шаг и выдохнет, только оказавшись одна в лифте!

Уильям в удивлении смотрел на меня. Суровая складка легла у него возле рта, и я подумала, что такое лицо наверняка бывает у Вилмора, когда он стучит по клавишам.

— Милочка, что за чушь! Ты вообще не выходишь из дому одна, тем более ночью.

— Вот и начну, пока не поздно. Благодарю вас за прекрасный ужин, хотя беседа, честно говоря, показалось мне скучноватой. Да ты бы и сам наверняка сказал мне то же самое, только через два часа в машине, по дороге домой: «Боже, какая скука! Ни одного мало-мальски интересного человека!» — разве не так, милый?

Несколько минут спустя я была на улице и хохотала в полном в одиночестве.

Впервые я нарушила правила. Не действовала заодно с мужем. Признаюсь, я еще и несколько раз проиграла себе эту сцену. Да, да, я знаю, я говорила сама с собой за пределами дома. Я даже фыркала и ухмылялась! В конце концов, куча людей сами с собой разговаривают. Я еще немного прошлась и только потом вызвала такси. И, усаживаясь на заднее сиденье, все продолжала смеяться.

Всю дорогу я воображала, какими словами, с какими подробностями буду пересказывать эту сцену доктору Фельсенбергу.

Глупо, но я так радовалась, что мне будет наконец-то что ему рассказать.

В пол-одиннадцатого я была дома. Так рано меня не ждали.

Я обнаружила обоих на диване за просмотром телевизора — показывали какое-то реалити-шоу. На полу возле ног — бутылка виски, пара банок кока-колы и пластиковые стаканчики. Они не слышали, как ключ повернулся в замке. Я подошла сзади: веселье было в полном разгаре, Тео просто катался по полу — в прямом смысле слова свалился с дивана. Насколько я поняла, одна из героинь передачи говорила что-то такое, что смешило их прямо до колик.

Когда наконец Матис обнаружил мое присутствие, я увидела, как изменилось его лицо, от пьяного гоготания он мгновенно перешел к панике. Они умолкли. Матис стал подбирать стаканчики — заметать следы преступления. Тео сел назад на диван. Он был не в состоянии что-либо делать. Матис казался не таким пьяным, как его приятель. Это меня чуть-чуть успокоило: по шкале бедствий рекорд пока не побит.

Я спросила, кто принес спиртное. Тео без колебаний ответил, что он.

Он стоял передо мной даже с какой-то гордостью, словно прикрывая Матиса, как будто хотел принять удар на себя, а Матис по-прежнему суетливо изображал уборку.

Я спросила, где он купил эту бутылку. На какие деньги. Сколько они выпили. Знают ли его родители, что он в двенадцать с половиной лет пьет спиртное? Я никогда не разговаривала с ребенком так сурово. Он больше ничего не отвечал. Мне хотелось дать ему пощечину и выставить за дверь без всяких церемоний. Или снова вызвать такси и отвезти его домой, но, если честно, я побоялась, что его вырвет в машине. Он едва стоял на ногах.

Матис попытался было объяснить ситуацию, потому что все получилось случайно и совершенно против их воли, так что они прямо-таки внезапно оказались перед бутылкой виски, которая, можно сказать, сама вломилась к ним в квартиру (или что-то в этом духе), но тут я завопила:

— А ну марш в кровать!

Второй раз говорить не пришлось.

Сын поддерживал друга, когда они шли по коридору. Потом мальчики скрылись из виду.

Я села на их место. Одетая в купальник молодая женщина с немыслимым бюстом и выдающейся боевой раскраской лица говорила прямо в камеру. Вслушиваться не хотелось, но вдруг она владеет какой-то еще не ведомой мне истиной! И я узнала, что она «сейчас та-а-ак сильно сожмет ягодицы, о-о!», после чего девица принялась стонать и кудахтать, а я выключила телевизор.

Я взяла пустой стаканчик, плеснула себе хорошую порцию виски и выпила залпом. И снова захотелось смеяться.

ТЕО

Он не испугался, когда она вечером заявилась в дом. Он только подумал, что рано: опять помешает дойти до конца. Он не трусил и тогда, когда она задавала все эти вопросы, подробности выпытывала — вот уж настоящий полицейский допрос.

Он умеет молчать. Ему наплевать, что мать Матиса разоралась и послала их спать, как маленьких.

Испугался он назавтра, когда она явилась в спальню в девять утра и заявила, что отведет его домой. Она знает, что эту неделю он у отца, как раз и поговорит с ним. Скажет ему пару вещей. Родители вообще должны предупреждать друг друга о возможной опасности. А тут серьезное дело, Тео должен ее понять. К сожалению, он ее вынуждает. Но на лице у нее никакого сожаления не было. Она выглядела как человек, который наконец нашел чем заняться от скуки. Она сказала ему принять душ и одеться, пока готовится завтрак.

Сидя перед чашкой шоколада, Тео заявил, что отец в воскресенье утром работает и она его не застанет дома. Но она на эту удочку не попалась.

— Дай его номер, я с ним договорюсь.

— Мобильного у него нет, а стационарный не работает.

— Тогда пойдем.

Голода он не чувствовал. Внутри все как будто скрутило узлом. Все органы, которые они рисовали на биологии, перепутались и сцепились в один болезненный шар.

Она не передумает, нечего и надеяться.

Она заставила его допить горячий шоколад: на улице сильно похолодало, и она не хотела, чтобы он шел домой на пустой желудок. Она старалась говорить добрым голосом, но ее слова звучали фальшиво.

Он знает, что мать Матиса его не любит.

Он тоже ее не любит. У нее такие странные выражения, словно взяты из старых книжек. И вообще она говорит так, словно французский для нее — иностранный, словно она долго зубрила и повторяла с чужого голоса.

Он все же впихнул в себя горячий шоколад. Сидевший напротив Матис смотрел растерянно. Он ломал голову, как бы помешать матери отвести Тео домой, но ни единой мысли не приходило.

Она дала сигнал к отправлению и полезла в гардероб за курткой Тео. (У Матиса дома порядок. Каждая вещь имеет свое место и должна лежать именно там.) Протягивая ему куртку, она удивилась, что он так легко одет. Она не разрешила Матису пойти с ними.

Она знает, что его отец живет где-то у площади Италии, она посмотрела схему метро и составила маршрут. Когда они выйдут из станции, Тео придется показать ей дорогу к дому.

Они вошли в лифт, чтобы спуститься на первый этаж. В лифте, чтобы не видеть свое отражение в зеркале и не встретиться взглядом с этой женщиной, он стал перевязывать шнурки.

Она идет рядом с ним решительным, быстрым шагом.

Тео слышит, как колотится сердце — в желудке, в том месте, которое первым теплеет и расслабляется от алкоголя.

Ее нельзя пускать за порог его дома. Ей нельзя входить в квартиру отца и тем более с ним разговаривать.

Если она переступит порог, все рухнет к черту. Любым способом надо ее удержать, отвести. Не дать приблизиться.

Они идут к метро. Он приноровляется к ее шагу. Она чувствует, что они движутся в одном темпе. На секунду снижает бдительность, и Тео использует этот краткий миг, чтобы рвануть с места.

Он бежит до потери дыхания по бульвару Гренель, бежит не оглядываясь, первая станция впереди — «Камбронн», линия 6, он на всякий случай пробегает мимо, вдруг она догоняет, еще быстрее мчится к следующей станции.

«Севр» — «Лекурб» — пересадочная станция. Он забирается по лестнице, перешагивая через четыре ступеньки, попадает на линию надземного метро. Он смеется. В последнюю секунду перед закрытием дверей прыгает в отходящий состав.

Вырвался.

А тетка так и стоит, небось, столбом. Даже ойкнуть не успела.

ЭЛЕН

Вчера я объявила в классе, что после каникул будем говорить про размножение, и тут же выскочила Роза:

— Мадам Дестре, а вот у вас есть дети?

Я ответила, что нет, и продолжила урок. Обычно, когда меня об этом спрашивают, я как-то отшучиваюсь. А тут вот не смогла.

Да уж, ударов мне досталось немало, но я так и не выдала тайну. Мне тридцать восемь лет, и у меня нет детей. Нечего предъявить — ни фотографии продемонстрировать, ни имя-возраст сообщить, ни смешных историй или детских словечек, чтоб было что пересказывать. Я прячу глубоко внутри, втайне от всех, мальчика, которого у меня не будет никогда. В моем исполосованном чреве гнездится целая куча детей: с прозрачной кожицей, крошечными белыми зубками и шелковым пухом на голове. И когда мне задают вопрос — а это случается каждый раз, когда я знакомлюсь с кем-то (особенно если это женщина), сразу после вопроса о профессии (или непосредственно перед ним) меня обязательно спрашивают, есть ли у меня дети, — я каждый раз сдаюсь и сама черчу белым мелом по земле невидимую черту, которая делит мир на две части: женщины с детьми и женщины без детей, и мне хочется сказать: «Нет у меня детей! Но посмотри, сколько их, нерожденных, у меня в животе! Смотри, как они приплясывают в ритм моим шагам и как хотят, чтобы я их все время тискала, смотри, как много во мне накопилось любви, хоть меняй на золотые слитки, сколько энергии я не растратила и ей еще надо найти применение, смотри, какое во мне горит любопытство — наивное, неукротимое! Смотри, сколько во мне самой еще детского — от невозможности стать матерью или благодаря ей».

Давным-давно один мужчина бросил меня, потому что я не могла иметь детей. Теперь у него есть дети, и он каждый вечер засиживается в офисе и приходит домой как можно позже, чтобы меньше их видеть.

Просыпаясь по ночам, я часто задаю себе один и тот же вопрос. Почему я ничего не сказала? Почему я терпела это кружение колеса фортуны и никому не жаловалась, не звала на помощь, почему позволяла отцу снова и снова устраивать игры по станциям, викторины, сюрпризы и пинки, почему я на него не заявила? Ну же, Элен, соберись, это вопрос из области истории или скорее психологии, почему ты помалкивала? Не знаешь? Какая досада! А ведь выигрыш, Элен, мог быть в два раза больше.

Но на самом деле я знаю.

Я знаю, что дети укрывают, оберегают своих родителей и что обет молчания иногда приводит к гибели.

Сегодня мне известно то, чего не знают другие. И я не должна закрывать фгаза.

Иногда я говорю себе: неужели взрослеть нужно только ради этого? Чтобы возместить испорченное, то, чем обделили в самом начале. И сдержать обеты, данные ребенком, которым ты был.

Я не послушалась советов Фредерика. Я продолжаю наблюдать за Тео в коллеже. Я стою у окна, и как только ученики выходят во двор, я ищу его силуэт. Если удается распознать его в толпе других детей, напоминавших железную стружку на магнитном поле с их странными притяжениями и отталкиваниями, всю перемену я слежу за тем, как он двигается или уклоняется от контакта, — в поисках разгадки.

Под каким-то предлогом я посмотрела у завуча по воспитательной работе сведения, которые ученики давали в начале года. Я нашла там адрес его матери.

Я несколько раз туда ходила. Не знаю, чего я пыталась добиться. Может быть, хотела как бы случайно встретить Тео вне стен коллежа, чтобы он мог со мной поговорить. Я бродила возле его дома, сужая круги, однажды вечером даже простояла несколько минут на другой стороне улицы, глядя на зажженные окна.

Вчера я проходила мимо его подъезда, и кто-то как раз набрал код и вошел внутрь. И я проследовала за ним. Как-то само собой я оказалась внутри. Сразу перед почтовыми ящиками и доской объявлений висел список: фамилия и этаж. Не раздумывая, я поднялась по лестнице до четвертого этажа. Подошла ближе, сердце стучало так, что трудно было дышать. В квартире все было тихо, я не могла уловить ни малейшего шума. Вдруг дверь открылась, и я нос к носу столкнулась с матерью Тео. (Наверное, правильнее сказать, что это она столкнулась со мной нос к носу.) Кажется, мы встретились взглядом — на сотую тысячной секунды, и я кубарем скатилась по лестнице. Надо было придумать какой-то предлог или повод, чтобы оправдать свое присутствие, сделать вид, что иду к друзьям, живущим в этом же доме — надо же, какое совпадение! — или что перепутала дверь, но было слишком поздно. Я оказалась на улице и удирала со всех ног.

ТЕО

В воскресенье, когда он вернулся домой, отец лежал в спальне, шторы были задернуты. Тео осторожно, на цыпочках, шел вперед, пока глаза не привыкли к темноте. Подойдя к кровати, он увидел, что отец не спит. Тот словно чего-то ждал, руки безвольно лежали поверх одеяла, туловище опиралось на подушки, он не отрываясь смотрел в какую-то точку в стене, видимую ему одному. Потом несколько секунд смотрел на Тео, словно не сразу узнавая сына, потом еще несколько секунд пытался выбрать соответствующее поведение. На какое-то мгновение лицо озарила искра радости, но радости мимолетной — а ведь когда-то он весь сиял, встречая Тео после начальной школы, — а потом отец спрятал руки под одеяло. Он спросил у Тео: «Что, весело было? — и несколько раз повторил вопрос. Он спрашивал не из вежливости, а серьезно, ему нужно было знать ответ.

Тео сказал, что все прошло хорошо. Повисло недолгое молчание, и Тео успел подумать, что вдруг мать Матиса за ним проследила. А что, если она быстро найдет его адрес и заявится сюда без предупреждения.

Весь последующий час он вслушивался в звук проходящего лифта и застывал, когда раздавались голоса на лестничной клетке.

Потом он провел полдня за уборкой и мытьем посуды — на случай, если кто придет. Какая-то интуиция подсказывала ему, что это сейчас самая важная задача — привести в порядок квартиру отца.

Не такое уж сложное дело. Просто надо превратить каторгу в игру, это отец научил его такой хитрости, когда еще умел шутить и больше четырех минут держать вертикальное положение. Чтобы самая скучная обязанность превратилась в квест или в поиски сокровищ, достаточно поставить перед собой цель, сложную задачу или выдумать историю.

На этот раз Тео нафантазировал такое: он участвует в популярной телепередаче, в прямом эфире идет репортаж. На него направлены десятки камер, размещенных во всех комнатах, камеры транслируют этапы Большой уборки. Когда он набирает воду в таз, миллион телезрителей неотрывно следит за каждым его жестом. Потому что он самый молодой кандидат на победу за всю историю игры, явный любимчик телезрителей. Сегодняшнее испытание особенно тяжелое и неблагодарное, но оно открывает путь к победе. После ему, как и всем остальным, по окончании Большой уборки будут выставлять баллы, оценивая скорость и результативность. А он и в том, и в другом случае лучше всех.

Воображаемый голос за кадром тут же стал комментировать его движения, отмечая их удивительную ловкость и безошибочность. Потом еще: во время врезок с прямой речью участников он расскажет на камеру о том, что чувствовал во время испытания, как сомневался в себе и даже почти падал духом, но главное все-таки воля к победе, а с ней он не расставался никогда. Если повезет, он скоро будет на обложках всех журналов с телепрограммой.

Отец не вставал с воскресенья. Уже три дня он дремлет, лежа в кровати, дверь приоткрыта, но шторы он не раздвигает никогда. Встает, только чтобы доползти до туалета: Тео слышит шарканье тапок по паркету, потом звук сливающейся в унитаз воды. Он не принимает душ и практически ничего не ест. Тео приносит ему воду в графине и делает бутербродики, к которым тот едва притрагивается.

Тео мог бы предупредить бабушку, но не знает ее номера. Она все равно никогда не приходит. В последний раз, еще много лет назад, она вдребезги разругалась с отцом. А уходя, посмотрела на Тео с таким будто бы удивленным видом и сказала:

— Ну вылитая мать.

На буфете в кухне лежит пластиковый пакет с логотипом соседней аптеки, там лекарства, которые отец принимает каждый день. Ночью Тео достает из пакета коробочки и читает инструкции.

На уроке биологии мадам Дестре рассказывала про молекулы, которые воздействуют на мозг. Объясняла, как действует допинг на спортсменов и почему это запрещено. Потом она говорила про лекарства, которые могут изменить настроение человека, помочь ему меньше нервничать или грустить, а иногда даже вернуть рассудок людям, которые говорят или делают глупости. Но это опасные лекарства, их выписывает только психиатр или терапевт.

И при этом у отца Тео куча лекарств, коробка на коробке, хотя он давно уже не выходит из квартиры. Похоже, он несколько месяцев копил эти запасы.

Может, Тео сходить к мадам Дестре поговорить об отце?

Когда она рисует мелом на доске схемы или объясняет, что происходит в организме, Тео иногда кажется, что она обращается прямо к нему. Вдруг она знает. И умеет хранить тайну.

СЕСИЛЬ

Теперь мне страшно. Боюсь, что с нами что-то случится. Воображаю всякие ужасы, ничего не могу поделать. Придумываю катастрофы, цепочки трагических событий, роковые совпадения. Каждый день, ложась в кровать, внезапно думаю: а вдруг не проснусь. Какая-то тяжесть давит слева в груди и не дает дышать. Или я чувствую тупую боль внизу живота и боюсь, что во мне растут дефектные клетки и развивается один из тех скоротечных видов рака, который вскоре выйдет наружу.

Мои дети еще слишком юны, чтобы лишиться матери. Вот о чем я думаю, закрывая глаза.

Доктор Фельсенберг называет это болезненными домыслами.

Которые, по его мнению, свидетельствуют о застарелом чувстве вины.

Очень тяжело. Меня затягивает в какую-то воронку, и нет сил сопротивляться. Болезненные домыслы возникают в любой момент — то картинками, то словами, но если начать их описывать, утрачивают рельефность, накал, теряют всю убедительность и предстают в своем истинном виде: мыслительные конструкции, рожденные тревогой и абстрактными, далекими опасностями. Зато дышать мне трудно прямо сейчас.

Вдруг резко похолодало, несколько ночей подряд минус. Грузовики с песком утюжат город перед рассветом, борются с гололедом. Я сначала подумала, что холод все как-то оздоровит, убьет всякие личинки, бактерии, червяков, начисто изведет всю эту невидимую погань, которая нас окружает. А потом холод сам стал какой-то скрытной, коварной угрозой, отдельным пугалом в моих гнусных страшилках.

Я ничего не говорила Уильяму о Матисе. Наверное, потому что уверена: это все из-за меня. Может быть, вообще все в целом — из-за меня. Я — бракованная деталь в прочном буржуазном механизме, ровно тикавшем с незапамятных времен. Я — песчинка, которая стопорит машину, капля воды, по недосмотру попавшая в бензобак, паршивая овца под личиной домохозяйки. Я прикидываюсь не собой — вот исток катастрофы. У меня была мечта: уютный благополучный дом, которым бы все восхищались. И дети с ясными глазами, растущие в любви и достатке. Тихая жизнь, посвященная их воспитанию и благополучию мужа. Я не просила ничего сверх того и шла строго по выбранному пути. Я думала, этого хватит. Сидеть тише воды, вытирать пыль и готовить полдник. Не надо заблуждаться: я пришла туда, куда стремилась. И все же я сбилась с дороги. Да, возможно, раньше я была чайкой, завязшей в разлитой нефти, но сегодня я до странности похожа на ворону из одной бабушкиной сказки, крикливую птицу с черным оперением, которая возмечтала стать белой голубицей. Далыие-то басня продолжается так: птица сначала вся вываливается в тальке, потом в муке, но обман действует недолго и в конце концов раскрывается. И тогда она с головой ныряет в ведро с белилами. И вязнет там насмерть. Я и есть та черная птица, которая хотела стать белой и отреклась от своей стаи. Думала, всех перехитрю. Думала, смогу подражать пению горлиц. Но я тоже больше не могу летать, а нынешняя ситуация такова, что и трепыхаться бесполезно.

Не могу даже заговорить с Уильямом. Просто не могу.

Чем дольше я просматриваю его посты в интернете, эти нестираемые следы, прочные оттиски, которые когда-нибудь подтвердят его чудовищность и уродство, тем меньше у меня получается с ним говорить. Мой муж стал чужим человеком.

Я хотела бы забыть прочитанное. Не знать про трясину, которая нас окружает и вот-вот поглотит гостиную и диван. Больше не включать компьютер. Но я не могу.

И каждый божий день надстраиваю новую ложь, гораздо большую, чем все те, что превратили нас с Уильямом в пошлейших жуликов, так и не выведенных на чистую воду. Я помалкиваю и продолжаю сражаться с пылью, и аккуратно выставлять колесико стиральной машины, включать миксер и утюг, перестилать постели и протирать оконные стекла так, чтобы не было ни пылинки, даже на ярком солнце.

Кто настоящий Уильям? Тот, кто, прикрываясь чужим именем, разбрасывает свои желчные тексты, или тот, кто не скрывает лица и носит темно-серые чуть приталенные костюмы? Тот, кто копается в нечистотах, или тот, кто носит белоснежные рубашки, заботливо отглаженные супругой?

Надо сказать мужу, что я знаю.

Может, тогда эти две части соединятся в одну? И я смогу уловить связь между этими двумя ипостасями? Может, тогда я пойму то, что от меня ускользает?

Иногда я думаю об этом комке бумаги в мусорной корзине. Я спрашиваю себя, а вдруг Уильям подспудно надеялся и даже хотел, чтобы его двойник был обнаружен, прижат к стенке и ошельмован и чтобы кто-то отправил его в камеру с наручниками на запястьях.

Мне надо что-то придумать с Матисом. Я не хочу, чтобы он водился с этим Тео. Да, я говорю «водился», как говорила моя мать, и это факт. Я не хочу, чтоб они вместе ходили из коллежа и чтоб вместе сидели на уроках. Я уверена: этот мальчик плохо, дурно влияет на сына, не говоря о том, что он его спаивает.

На сайте есть обратная связь с коллежем, и я попросила о встрече с мадам Дестре, их классным руководителем.

Я поговорю с ней. Я ей объясню.

Ну а если понадобится, в конце учебного года переведем Матиса в другую школу.

ТЕО

Ты не говори матери, что Сильви ушла, не говори, что папа без работы, не говори, что бабушка Франсуаза ругалась, не говори, что раковина течет, не говори, что я продал машину, не говори, что свитер никак не найти, а ты скажи своей матери: мы пока не решили, ты скажи, что мне скоро придут деньги и я оплачу школьное питание, только не говори, что мы сидим дома и не гуляем, ты скажи матери, что не смогли записаться к врачу, не говори ей, что мы…

Иногда он закрывает глаза и видит прежние лица — те, что были на фотографии, где они все вместе и улыбаются. У матери длинные волосы, она повернулась к отцу, а тот смотрит в объектив, на нем поло с короткими рукавами, он обнимает ее за талию. Раньше эта фотография его подбадривала и утешала. Теперь он знает: фотографии — такой же обман, как все остальное.

МАТИС

Если б можно было вернуться назад, когда он был маленьким, сидел и часами сцеплял пластиковые детальки, и не было других забот — только собирай себе домики, машинки, самолетики и всяких трансформеров с суперсилами. Он помнит это время, и кажется, было-то оно не так давно — рукой достать, а оно уже не вернется — то время, когда он играл с Соней в «Угадайку» или искал кротов на ковре в гостиной. Все тогда казалось проще. Может, потому что за пределами квартиры и садика мир был абстрактным: огромная территория взрослых, которая его не касалась.

Доступ под лестницу столовой перекрыли, им теперь негде прятаться. Матис, непонятно почему, даже ощутил какое-то облегчение, но Тео сразу стал лихорадочно искать другое укромное место. Юго сказал, что на бульваре Инвалидов около прогулочной зоны есть сад, куда легко можно залезть вечером, после закрытия для посетителей.

Сегодня утром они стояли у коллежа и ждали, пока прозвенит первый звонок, и тут к ним с заговорщицким видом подошел Юго. Будь Матис постарше и посильнее, он бы сразу сказал «отвали», не дав тому и рта раскрыть, но он давно понял, что с его хилым видом лучше не высовываться. Естественно, Юго так и не принес уже оплаченную Тео бутылку. Зато у него была отличная новость: в эту субботу его брат Батист организует гулянку. Решили собраться небольшой компанией где-нибудь на улице, принесут бухло. Он осклабился и несколько раз повторил: «Вотужремся!»

Встречу назначили в сквере Сантьяго-де-Чили ровно в восемь вечера. Батист покажет, как незаметно перелезть заграждение. Уже внутри тоже надо быть начеку и иногда прятаться, потому что бывает, что сторож по вечерам обходит сад. А замерзнут — не страшно, согреются джином. И Матис с сегодняшнего утра все время об этом думает.

Ему совершенно не хочется идти. Да и все равно не получится. После того, что случилось, когда родители в тот раз ужинали в гостях, мать уж точно не выпустит его из дома.

Была б его воля, он бы отказался от приглашения. Батист со своими дружками взяли и заграбастали деньги Тео, купили на них себе лишнюю бутылку, а теперь, видите ли, изображают королевскую щедрость. Не нравится ему это. Таким верить нельзя.

Ему хочется, чтобы Тео отказался туда идти. Но друг согласился и даже уже придумал план: он скажет, что ночует у Матиса. Ни малейшего риска, что отец позвонит и проверит. Остальное вообще не важно. Все время будет в его распоряжении, ходи куда хочешь: целый вечер свободы. Когда Матис забеспокоился и спросил, а где он по правде заночует, Тео ответил: будет видно.

Матису хочется держаться от всего этого подальше, остаться дома и ничего не знать. Но он не может оставить Тео с ними одного.

Придется думать, как туда попасть. Придется врать. Найти железный довод, чтобы мать отпустила его несмотря на «все, что случилось» — так она теперь об этом говорит, понижая голос до шепота.

Отцу она не сказала. Есть о чем подумать.

Врать на самом деле нетрудно, если и правда нужно. Вот недавно, например, когда она вернулась домой чуть ли не через десять минут после того, как вышла, влетела прямо в ярости, потому что Тео удрал от нее под линией надземного метро, — так Матис поклялся, что не знает адреса лучшего друга: не был у него дома — ни у отца, ни у матери, и как идти к нему — тоже не знает.

На следующей неделе они с матерью спустились в подвал за какой-то коробкой, вроде бы у нее там лежали старые вещи. Внизу она стала с ним говорить. Сказала, что хочет, чтобы он больше не водился с Тео и чтобы не сидел с ним на уроках. Она надеется, что он будет держаться в стороне от такого друга и ближе общаться с другими одноклассниками. А уж чтобы Тео появился у них в доме или чтобы Матис сам пошел к нему — и речи быть не может.

Он никогда не слышал у нее такого твердого, безапелляционного тона. Какие тут возражения — это был приказ, мать требовала подчинения.

В последнее время она какая-то странная. Не замечает, что сама с собой разговаривает. У нее теперь не бывает грустно-задумчивого лица, которое так его расстраивало, и такого тоскливого взгляда, который иногда проскальзывал раньше, нет, она теперь такая деловая, прямо работы невпроворот. Он тут недавно на улице видел ее издали: идет, что-то бормочет сама себе — ну прямо как сумасшедшая.

ЭЛЕН

В четверг вечером Тео остался в классе после моего урока. Подождал, пока все остальные выйдут. Это был последний урок, я только что закончила тему про деятельность мозга и функционирование нервной системы, на которую обычно отвожу два-три занятия. Я видела, что он тянет время: нарочно копается, собирая вещи. Матис ушел раньше, у него по четвергам, кажется, занятия сольфеджио или игра на фортепиано, он никогда не задерживается.

Когда мы остались одни, Тео подошел ко мне; он держался прямо: куртка застегнута, подбородок поднят, рюкзак на плече. Я подумала: ему надо мне что-то сказать. Я затаила дыхание. Главное — не давить, не форсировать, не торопить события. Я улыбнулась ему и сделала вид, что навожу порядок на столе, раскладываю бумаги. После небольшой паузы он спросил меня:

— А можно умереть, если принять неправильные лекарства?

Сердце прямо заколотилось: я не имела права на ошибку.

— Ты хочешь сказать: если примешь лекарство, которое выписали не тебе?

— Нет, не то.

— А что тогда?

— Ну… вот кто-то принимает лекарства, а они не помогают. Вы сказали, некоторые лекарства действуют на мозг. На настроение людей. Но мне кажется, иногда ничего не помогает. И люди лежат все время в постели. И не едят, и не встают, и так и лежат целый день.

Он сказал это все очень быстро. Мне надо было расшифровать и задать правильные вопросы.

— Да, действительно, Тео, иногда так бывает. Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

Он поднял глаза и взглянул на меня. Он был настолько напряжен, что я видела, как расширяются его зрачки.

И в этот момент в моем классе без стука появился директор. Я в изумлении повернулась к нему и не успела еще открыть рта, как он приказал Тео идти домой, причем таким тоном, в котором ясно слышалось: «Нечего тебе тут делать». Тео бросил на меня последний взгляд, мрачный, обвиняющий, словно я — банковская служащая, которая незаметно нажала под окошком кнопку вызова охраны. И вышел, не оглядываясь.

Я пошла за господином Немуром к нему в кабинет.

Спокойным голосом, но немного нарочито твердо, театрально он изложил мне ситуацию.

Мать Тео Любина позвонила ему и пожаловалась. Мало того что я без причины вызывала ее в школу, теперь я, по ее словам, слоняюсь возле их дома. Даже в подъезд забралась. Естественно, она пересказала наш разговор, который состоялся пару недель назад, и охарактеризовала мои высказывания как несправедливые и обвиняющие. Директор попросил ее вспомнить дословно, что я говорила, и она сделала это без труда, судя по подробному отчету, который он сунул мне под нос.

Мало того что я нарушила регламент учебного заведения и вышла за рамки своих полномочий, так еще не сообщила об этой беседе во время собрания педсостава, посвященного работе именно с этим учеником. Собрания, которое было организовано — надо ли вам напоминать? — в результате первой оплошности, также допущенной с моей стороны. Почему же я ничего не сказала? Это профессиональное упущение. И серьезное. Мое поведение наносит урон надлежащему исполнению государственной образовательной услуги и подрывает авторитет организации, которая эту услугу оказывает. Мать Тео потребовала, чтобы сына перевели в другой класс. Директор пообещал ей вызвать меня для объяснений и после этого принять решение.

Он ждал от меня реакции. Доводов. Оправданий. Да что мне вообще понадобилось на этой лестничной клетке? Мне нечего было сказать в свою защиту, и я молчала. К счастью, он не хочет применять санкции. Он сам преподаватель с двадцатилетним стажем. Он знает, какому давлению мы подвергаемся, какой стресс испытываем, какая на нас лежит ответственность. Нам надо проявлять солидарность. Сплоченность. Из уважения к работе, которую я в течение многих лет вела в стенах этого коллежа, он не будет объявлять мне ни выговора, ни порицания. Но он просит меня трезво оценить ситуацию и взять у врача справку для освобождения от работы по состоянию здоровья. По крайней мере на месяц. Пока тут все успокоится. Это условие — непременное и не обсуждается.

Я забрала все вещи из личного шкафчика и покинула коллеж с тревожным предчувствием, что больше туда не вернусь.

Музыка из «Колеса фортуны» все крутилась у меня в голове… «Выбираю букву А, предлагаю Л, добавляю К. — Я так близко от цели, мне надо подумать, чтобы понять, найти правильный ответ… — Э, нет, дорогая Элен, все не так просто, кем это вы себя возомнили? Неужели вы думаете, что сможете в одиночку повернуть колесо вспять?»

Я не стала прослушивать сообщения коллег, которые весь день один за другим записывались на мой автоответчик.

Не перезвонила Фредерику, который много раз пытался со мной связаться.

Я стою у окна и разглядываю прохожих: они кутаются в пальто, засовывают руки глубоко в карманы или надевают перчатки, втягивают шеи и ускоряют шаг, ежась от сырости, которая проникает сквозь тонкие преграды. Вот среди них женщина: думает, сколько времени печь закрытый пирог с луком, а вот другая — только что решилась уйти от мужа, а третья мысленно прикидывает, на сколько хватит бесплатных талонов на еду, а эта девушка думает: зря купила такие тонкие колготки, надо было брать потолще, а вон той сейчас сказали, что принимают на работу — как раз туда, куда она несколько раз подавала резюме и где проходила собеседование, а вон старик: стоит и не помнит, как здесь оказался.

СЕСИЛЬ

Плюс разговоров с самой собой — возможность хохмить. Я знаю отличные хохмы — брат научил, когда мы были маленькие. Просто катались со смеху.

Тут я недавно ради смеха стала говорить сама с собой с английским акцентом, это было очень весело — надо сказать, я его здорово изображаю. С ума сойти, как это снижает трагизм ситуации. Ну почти как если бы меня подбадривала Джейн Бир-кин. Но это была, конечно, я, и никто другой, и говорила я сама с собой, да-да, вслух, сидя дома в гостиной. И кстати, обсудила почти все насущные темы. Я рассказала об этом доктору Фельсенбергу. Он захотел узнать, кого именно или что именно я от себя отодвигаю или отстраняю с помощью английского акцента.

Отец давно умер, Тьерри в конце концов ушел из дому. С тех пор мать живет одна в маленькой квартирке на первом этаже корпуса В. Мэрия выделила ей двухкомнатную взамен четырехкомнатной, в которой мы все когда-то жили, так что теперь квартплата меньше и мама может жить нормально. Она не из тех, кто жалуется.

Я тут недавно ей звонила — без какой-либо задней мысли, просто взяла телефон и набрала номер. Она удивилась: я звоню нечасто. Я сказала, что хотела ее услышать, вообще узнать, как она поживает, тут настала небольшая пауза, и потом она спросила, все ли у меня в порядке. Я сказала, что да, и повисла новая пауза. Мать никогда не задает мне прямых или конкретных вопросов, я живу в мире, который кажется ей слишком далеким от нее. Я знаю, что Соня время от времени ее навещает. Мать подает чай с печеньками, разложив их веером по тарелке. А потом складывает в коробочку, чтобы дочь могла забрать домой. Я сказала, что в следующий раз приду с Матисом. После новой паузы мать сказала: «Ладно, буду ждать», словно в жизни и нет ничего между минутой, когда дают обещание, и минутой, когда его выполняют.

Мадам Дестре не ответила на мою просьбу о встрече. По-моему, это вообще уже ни в какие ворота. Вроде бы классный руководитель пятого В — и не отвечает, когда надо просто поговорить с родителем индивидуально, вне этих их бесконечных родительских собраний, которые они проводят два раза в год. Я несколько раз заходила на сайт коллежа, снова и снова отправляла ей запрос и потом в конце концов позвонила. Мне сообщили, что она болеет, но долго ли будет отсутствовать, не сказали. Надеюсь все же встретиться с ней, когда выйдет.

Внешне ничто не изменилось. Уильям никогда не поминал тот ужин у его друзей. Для него все это наверняка выглядит незначительным инцидентом. Ну, вспылила под настроение. Наверное, он как-то отшутился и налил себе еще вина. Не уверена, что Уильям заметил, что я его сторонюсь. Мы уже много недель не спим вместе, но такое у нас бывало. Он, верно, думает, что я сейчас переживаю одну из тех непонятных фаз, которыми размечена жизнь женщины. Гормон взыграл, а что еще? Он вообще рассматривает женщин под этим углом, судя по текстам Вилмора.

На самом деле я перестала ломать голову.

Я перестала включать компьютер после того, как обнаружила, что у мужа есть еще и аккаунт в «Твиттере», который позволяет ему гораздо жестче, но по-прежнему скрытно комментировать все что вздумается и никогда не расплачиваться за свои слова. Забавный мир, где можно анонимно извергать ушатами непристойности и экстремистские призывы и никто тебя не поймает за руку.

В тот вечер после ужина Уильям присел ко мне на диван. Он обнял меня за плечи, и я почувствовала, что вся напряглась, его ладонь жгла мне кожу сквозь трикотаж кофточки. Он сказал, что ему еще надо поработать — к сожалению, важный отчет к завтрашнему дню, для руководителя департамента.

Я несколько секунд смотрела на него, сначала молча, а после спросила:

— Ты точно ничего не хочешь мне сказать?

Он так хмыкнул, как делает обычно, чтобы скрыть смущение, он чувствовал, что вопрос не случаен, что он выходит за рамки привычного обмена репликами, к которым теперь сводится наше общение, — Уильям совсем не глуп. Он смерил меня вопросительным взглядом, он ждал продолжения. Я снова спросила:

— Ты действительно не хочешь мне ничего сказать… о себе, о том, что ты делаешь?

Дальше я двинуться не смогла. Не хватило духу. Но я уверена, что в этот момент он понял.

Он заколебался.

На десятую долю секунды.

Я увидела это, потому что хоть и не знакома с Вилмором, зато Уильяма знаю прекрасно: чуть дрогнуло веко, пальцы сомкнулись, легкий смешочек — так он обычно уходит от разговора.

Потом он коснулся моей щеки, быстро, украдкой — жест из нашей прежней, давней-давней жизни, до детей, до компьютеров, до мобильных телефонов, до Всемирной паутины.

Он встал. И, уже повернувшись ко мне спиной, обронил:

— Надумала неизвестно что.

Уильям закрылся в своем кабинете. По телевизору шел документальный фильм о производстве пиццы, рассказывали про пищевые добавки и модификаторы вкуса, которыми маскировали посредственное качество ингредиентов начинки, и такое мошенничество вскрылось только после долгого расследования, которое велось в полной тайне, со страшным риском и под тревожную музыку. Настоящий детектив. На самом деле мне было вообще плевать на сюжет, но я досмотрела до конца. В предыдущее воскресенье показывали расследование про кокосовые орехи. С каких это пор в прайм-тайм показывают по телевизору документальные фильмы про котиков или рубленые бифштексы?

Я несколько минут разговаривала сама с собой — хотелось это обсудить. Мой голос теперь не просто подбадривает меня — он высказывает мнения!

Из-за двери сообщила Уильяму, что иду спать. Убрала пару вещей, которые остались в кухне, и задернула шторы в гостиной.

Затем я проделала все, что предшествует отходу ко сну (снятие косметики, цветочный лосьон, ночной крем, крем для рук), — нечто вроде ритуала, который выполняют все женщины определенного возраста.

Я легла на кровать, вытянулась. Погасила свет. И тут в уме возникла фраза, так ясно, словно я произнесла ее вслух: «Выпустите меня отсюда».

МАТИС

В тот вечер он дождался, пока отец заперся в кабинете и мать осталась в гостиной одна. Он хорошо приготовился. Набрал воздух в легкие.

— Знаешь, мы в субботу идем с господином Ша-лем в филармонию.

Она удивлена — этого он ожидал.

— Да? А когда это назначили? Разве вы туда не ходили?

— Нет, мы ходили в Опера Гарнье. Ты что, забыла? Это же было на бумажке, которую ты недавно подписывала, ты даже деньги дала.

— Да где бумажка-то?

— Вернул господину Шалю: он собирает разрешения от родителей.

Она на секунду останавливается. (В последние пару дней она все сортирует вещи. Складывает и складывает, словно их из квартиры выселяют.) Матис чувствует, как куча мурашек копошится и урчит у него в животе, и молит Бога, чтоб мать не услышала.

Она как будто озадачена. Но у него готовы ответы на любые вопросы.

— В субботу вечером?

— Ну да, потому что коллеж смог достать льготные билеты: там какая-то группа пенсионеров отказалась в последний момент. Господин Шаль сказал, что это прекрасная возможность, хотя места и не очень близко от сцены.

— Всем классом идете?

— Нет, только те, кто ходит на музыку.

— И что за программа?

— Большой парижский оркестр. Генри Пёрселл и Густав Малер.

Он продумал все детали: как поедут, как вернутся, какие преподаватели будут сопровождать. Его мать такая наивная, что поверит, что школьников поведут в филармонию в субботу вечером. Туда взрослым не попасть.

Врать очень легко. Он ради удовольствия даже готов прибавить лишние детали. И говорит голосом такого мальчика-паиньки:

— Нас мадам Дестре должна была вести, но на самом деле пойдет другой учитель, потому что она заболела.

Странно, но это пояснение словно успокаивает мать и подкрепляет истинность его слов.

Она говорит, что заберет его после концерта, чтобы он не возвращался один. Он умоляет ее не приходить: это же позор, что он, маленький, что ли, все будут смеяться; господин Шаль сказал, что сам разведет по домам тех, кто живет недалеко от коллежа, чтобы не беспокоить родителей, у которых есть планы на вечер.

Она в конце концов сдается, и ему кажется, что она уже думает о чем-то другом, или нет сил допытываться… Уже несколько дней она выглядит так, словно ведет какую-то тайную жизнь, очень бурную и утомительную.

Чуть позже, когда он как раз собирался гасить свет, она заходит в его комнату.

И спрашивает в лоб, без всякой подготовки:

А скажи, Матис, ты мне не врешь?

Он ни секунды не колеблется.

— Нет, мамочка, честное слово!

ТЕО

Мороз укрыл город папиросной бумагой. Припудрил тончайшим белым порошком лужайки эспланады. Скамейки пусты, ветер прогнал прохожих.

Они встретились ровно в восемь вечера.

Батист сказал им стоять наготове за углом, в нескольких метрах от входа в сквер, возле знака «проезд запрещен».

Все стали ждать его сигнала.

Потом один за другим одинаково ловко и бесшумно перепрыгнули заграждение и спрятались в кустах. Первая передышка — удостовериться, что никто не видел.

Несколько минут спустя они стали продвигаться дальше, в глубь сада. Цепочкой, след в след, Батист — впереди.

За деревьями обнаружился небольшой просвет, поляна. На земле еще угадывался контур песочницы, теперь засыпанной землей. Батист сказал им сесть в этом месте в кружок и чуть на расстоянии друг от друга, чтобы можно было играть.

Батист с друзьями принесли несколько двухлитровых бутылок из-под фанты со смесью джина и газировки. Половина на половину. Он предлагает выпить по первой, для разогрева, и раздает каждому по пластиковому стаканчику.

Очень сладко и очень бьет по мозгам. Тео выпивает стаканчик залпом — слезы выступили на глазах, но он не поперхнулся.

Он ждет, пока волна тепла разойдется по телу, согреет плечи и спустится вниз по хребту.

Квентин ржет: Тео такой маленький, а пьет до дна.

Батист дает им несколько советов: чтобы не замерзнуть, не надо сидеть долго на одном месте. Каждый время от времени должен вставать и прыгать, и хлопать в ладоши, чтобы согреться.

Тео ничего не говорит. Он прислушивается к себе, подстерегает ощущение тепла, которое все не приходит, посматривает на других. Матис бледен и, похоже, испуган. Может, потому, что соврал матери. Юго сидит возле брата и сосредоточенно ждет его указаний. Пока старшие обсуждают дальнейшую программу, Тео наливает себе еще стаканчик пойла и выпивает так же быстро, как в первый раз. Никто ничего не говорит.

Теперь Батист объясняет правила игры. Он задает каждому вопрос, а потом тащит карту. Например: красная масть или черная? Пики, крести, черви или бубны? Если угадал — пьет он. Если ошибся — пьешь сам. Потом наступает черед следующего, и все идет по новой. Ну и дальше по часовой стрелке.

Все кивают. Все согласны. Они привыкли, что он заводила и все решает сам.

Царит сосредоточенное молчание.

Но тут вступает Тео:

— А можно мне тоже задавать вопросы?

Он не оспаривает старшинство Батиста или его право распоряжаться, он не сказал «хочу», он сказал «а можно мне». Он — дитя режима раздела имущества, дитя озлобления, бесчисленных претензий и выплаты алиментов: он знает правила дипломатии.

Все взгляды обращаются к Батисту, тот улыбается: забавный какой мальчишка.

Квентин ржет.

Батист несколько секунд оценивающе смотрит на Тео. Прикидывает, соперник или нет. Ни малейшего признака бунта. Одни детские хотелки.

— Кому? Тебе? Ты, что ли, будешь задавать вопросы? Ты соображаешь, что, по моим правилам, если ведешь игру, рискуешь выпить в пять раз больше остальных?

— Да, я знаю, я посчитал.

— Сечешь, значит, в математике, да? А не слабо тебе будет?

Все опять переглядываются: вроде смешно, но и до вызова — рукой подать. Батист не знает, стоит ли ловить мальчишку на слове. Тео все это понимает, но ему неважно, что они думают.

Батист в последний раз оглядывает дружков и потом говорит:

— Ну, валяй.

Он подвигает бутылки к Тео. Они разных цветов — оранжевая, зеленая, желтая, в зависимости от напитков, с которыми смешан алкоголь. Тео расставляет их перед собой. На бутылках сладкие подтеки, пластик немного липкий.

Батист заканчивает объяснения. Тео должен задавать разные вопросы: фигура или цифра? Старше или младше (предыдущей карты)? Внутри или снаружи (интервала между двумя последними картами)? Каждому типу вопроса соответствует количество глотков — от одного до четырех.

Пока Батист в последний раз тасует карты, Квентин и Клеман пихаются локтями.

Тео берет у него колоду, задает первый вопрос. Проигрывает. Пьет.

Снова задает вопрос. Опять проигрыш. Пьет. Пронзительная нота начинает удаляться.

Он соблюдает все правила игры, и ласковая волна бежит по хребту, и все тело расслабляется и становится легче, его поддерживает или окутывает что-то вроде легкой сладкой ваты.

Он знает, когда ему пить и когда протягивать бутылку партнеру. При каждом поединке собутыльники хихикают. Но он чувствует, как у него внутри что-то растет и вырывается из плена какая-то волна или прибой. Ему не страшно. Он чувствует, как мускулы один за другим расслабляются, напряжение уходит — из ног, рук, ступней, пальцев, и даже сердце бьется как будто все медленнее и медленнее. Все такое тягучее. Вязкое.

Он видит бескрайнюю белую скатерть, которая танцует и хлопает на ветру. Снова светит солнце. Ему кажется, это бельевая веревка у бабушки за старым каменным домом.

Он снова слышит всплески смеха, но это не они смеются, это просто нота звучит выше, пронзительней, радостней.

МАТИС

Тео выложил две карты лицом вверх: десятку треф и даму бубен, потом повернулся к Квентину и спросил:

— Внутри или снаружи?

Рядом кружились крошечные снежинки, но казалось, ни одна из них не достигала земли. Прежде чем ответить, Квентин прикрыл глаза.

— Внутри.

Тео открыл карту, которую прятал в ладони. Валет пик.

Тео взял бутылку, отпил положенные четыре глотка. И вдруг упал — резко, навзничь. И глухо стукнулся о землю.

Все переглянулись, Квентин и Клеман заржали, но Батист сказал им:

— Заткнулись.

Они разогнули ему ноги, тело его лежало на ковре из опавших листьев, а ноги — на бетоне. Батист несколько раз потряс его, повторяя: «Эй, эй, не дури», но Тео лежал без движения. Матис никогда не видел, чтобы человек лежал вот так, как поломанная кукла.

Тишина вокруг стояла нереальная: словно весь город послушался Батиста, прекратил суетиться и затих.

Матис мог поклясться, что слышал биение своего сердца — оно стучало, как метроном на уроке у господина Шаля, отмеряя по одной каждую секунду ужаса. Запах земли и гниющих листьев брал за горло.

Они снова переглянулись, Юго заскулил от страха.

Батист скомандовал:

— Валим отсюда.

Он сгреб брата за шиворот, поднял, поставил лицом к лицу и больно сжал плечи. И, глядя прямо в глаза, сказал:

— Никто сюда не приходил, ясно?

Он обернулся к Матису и жестко повторил:

— Нас здесь не было, понял?

Матис кивнул. Холод пронизывал сквозь одежду.

Меньше чем за минуту они собрали всё: карты, сигареты, бутылки — и скрылись.

Матис остается сидеть возле друга. Тот словно спит глубоким сном. Он пригибается к его лицу, ему кажется, что слышно дыхание.

Он тормошит его несколько раз, но Тео не реагирует.

Матис начинает плакать.

Если позвонить матери, придется сказать, что он не был в филармонии. Он солгал и предал ее доверие. Она с ума сойдет. И главное, предупредит родителей Тео. А если кто-то пойдет к его отцу, Тео ему этого всю жизнь не простит.

Темные обрывочные мысли, которые он не может распутать, кружатся в голове со страшной скоростью, и валится лавина угроз, которые он не может выстроить по ранжиру.

Он весь дрожит, и зубы начинают клацать, как в тот день, когда он слишком долго плавал в бассейне.

Пора возвращаться. Надо идти домой.

Он окликает Тео по имени. Еще и еще. Он дергает его, умоляет встать.

Он делает последнюю попытку, теперь его голос почти не слышен.

Он накрывает лежащее тело своим пуховиком. Потом уходит из сквера.

Он идет по улице Ламотт-Пике, потом по улице Гренель, снова смотрит на часы, бежит бегом.

Через несколько минут он у своего дома. Набирает код входной двери и попадает в холл. Ждет несколько минут, чтобы выровнялось дыхание. Вставляет ключ в замок и сразу слышит шаги матери, которая ждет его в гостиной. Она раскрывает руки, чтобы обнять его.

Она говорит: «Ты весь замерз».

Он прижимается к ней, она гладит его по волосам, она говорит: «Не бойся, все наладится, все будет хорошо». Она не спрашивает ни о концерте, ни о чем — наверное, думает, что он слишком устал и расскажет завтра.

Войдя к себе в комнату, Матис открывает шкаф, где обычно висит его одежда.

Шкаф пуст.

Он несколько раз заглядывает внутрь.

Под одеялом он пытается сомкнуть глаза. Но обрывки увиденного заполняют голову, они множатся и дробятся, словно в невидимом калейдоскопе. Цвета становятся все резче, и вдруг осколки образов соединяются и образуют целостные картинки. Четкие и ясные.

Это схемы из урока мадам Дестре. Они стоят перед ним во весь рост, даже когда он открывает глаза: сердце, качающее кровь, замедляет свой ритм, потом легкие коченеют и замерзают, покрываются слоем инея, и вдруг ему на руки хлещет темная кровь.

Он садится на кровати. Немое рыдание рвет ему грудь.

И тогда он вспоминает, что в день, когда все ходили в зоосад, мадам Дестре дала им свой номер телефона и сказала, чтобы каждый ученик записал его.

ЭЛЕН

Была почти полночь, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Я почти решила не подходить, но все же сняла трубку.

Слышно было, как кто-то дышал — быстро, почти загнанно. Я чуть не нажала отбой, но мне показалось, что на том конце человек едва сдерживает слезы. Я стала молча ждать.

Через несколько секунд — детский голос. Он звонил тайком, в каждом слове слышалась дрожь и подступающие рыдания.

— Здравствуйте, мадам Дестре, это Матис Гийом. Я хотел вам сказать: Тео лежит без сознания в сквере Сантьяго-де-Чили. Совсем один. На земле. В дальнем углу. Он много выпил.

Я попросила его повторить важную информацию: сколько выпил, как давно.

Натянула джинсы, схватила куртку и выбежала.

Из такси вызвала спасательную службу. Повторила то, что сказал Матис, слово в слово.

Машина остановилась точно у входа в сквер. Я кинулась перелезать заграждение. Я уже пробиралась вперед в темноте, когда меня окликнул таксист:

— Женщина, вот, возьмите!

Ветер вздувал термоодеяло, и казалось, оно светится — само по себе.

Примечания

1

Классы во Франции считаются в порядке, противоположном российскому. То есть последний, старший класс называется выпускным, предпоследний — первым и т. д. Со второго класса начинается специализация (гуманитарная, техническая, математическая), и в соответствии с этим учителя после третьего класса должны оценить склонности ученика и направить его в новый коллектив или отчислить.

Content

де Виган Дельфин Преданность

Преданность: Дельфина де Виган

ЭЛЕН

ТЕО

ЭЛЕН

ТЕО

ЭЛЕН

СЕСИЛЬ

МАТИС

ТЕО

ЭЛЕН

СЕСИЛЬ

ТЕО

МАТИС

ЭЛЕН

ТЕО

ЭЛЕН

СЕСИЛЬ

ТЕО

ЭЛЕН

СЕСИЛЬ

МАТИС

ТЕО

ЭЛЕН

СЕСИЛЬ

ТЕО

ЭЛЕН

ТЕО

СЕСИЛЬ

ТЕО

МАТИС

ЭЛЕН

СЕСИЛЬ

МАТИС

ТЕО

МАТИС

ЭЛЕН

Примечания